Этажерка. Альманах мастерской рассказа
Выпуск 2

Авторы: Никонова Ольга Михайловна, Айдагулова Алина Ивановна, Архипова Марина Вадимовна, Браун Олеся Николаевна, Ворох Андрей Станиславович, Гущина Ирина Александровна, Дорошенко Ирина Леонидовна, Еланцева Елена Витальевна, Комлева Маргарита Васильевна, Косоурихина Ирина Вадимовна, Левина Ольга Германовна, Малькова Светлана Анатольевна, Павлов Леонид Николаевич

Составитель Елена Витальевна Еланцева

Дизайнер обложки Леонид Николаевич Павлов

© Ольга Михайловна Никонова, 2025

© Алина Ивановна Айдагулова, 2025

© Марина Вадимовна Архипова, 2025

© Олеся Николаевна Браун, 2025

© Андрей Станиславович Ворох, 2025

© Ирина Александровна Гущина, 2025

© Ирина Леонидовна Дорошенко, 2025

© Елена Витальевна Еланцева, 2025

© Маргарита Васильевна Комлева, 2025

© Ирина Вадимовна Косоурихина, 2025

© Ольга Германовна Левина, 2025

© Светлана Анатольевна Малькова, 2025

© Леонид Николаевич Павлов, 2025

© Елена Витальевна Еланцева, составитель, 2025

© Леонид Николаевич Павлов, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-5972-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Нынешний, 2025 год – юбилейный для Мастерской рассказа «Этажерка». А сборник, который вы держите в руках, – второй для нас. Первый альманах вышел два года назад, и, конечно, тираж давно уже разошелся. Прочитаны рассказы, улеглись восторги. Но все это время наши авторы писали в «Этажерке» новые рассказы! Творческая река не пересыхает, и каждую неделю три группы собираются в Мастерской и пишут этюды, а из этюдов потом вырастают новые, очень разные рассказы. Мы собираемся в «Этажерке», говорим о жизни, о человеческих судьбах, характерах, о счастье и несчастье. Участники вспоминают прошлое и рассказывают о тех, кто был когда-то рядом с ними. Вместе мы пишем этюды и размышляем о радостном и печальном, об утратах и обретениях. Ведь нет ничего интереснее, повторю я вслед за своим учителем, писателем Борисом Тимофеевичем Евсеевым, чем рассказать другому, рассказать читателю, миру – себя. Найти способ, чтобы художественно рассказать свой мир, свой взгляд на него.«Этажерка» живет пятый год, за это время мы собрали два альманаха, в декабре провели Первые чтения, куда пришли около полусотни слушателей. С одной из групп мы два года исследовали, как менялся и расширялся русский рассказ, – на длинном курсе «Путь рассказа и мой путь в рассказе». Две другие группы в этом году занимаются на новом курсе «Повесть о жизни». Дважды в год у нас проходит интенсив для начинающих – «Слово живое». Есть и немало другого – годовой курс для продолжающих «Художественность рассказа», полугодовой курс «Лирическая русская проза», трехмесячный вводный курс «Что такое рассказ и как его написать» и два цикла «Великие русские рассказчики». В июне и июле мы читаем современные рассказы – говорим об их героях, атмосфере, сюжетах, приемах. И, самое главное, на каждом заанятии мы в «Этажерке» пишем этюды! очень благодарна нашим этажерцам за их любовь к русскому рассказу – удивительному красивому жанру, очень свободному, вольному, меняющемуся! Всегда чудо, всегда наслаждение – когда автор приносит на занятие новый, только что написанный рассказ. Мы с радостью и волнением представляем наш новый сборник читателю. В этот раз сборник получился ощутимо толще, рассказов в нем – больше, и сами они – объемнее. Рассказы очень разные – по тональности и мотивам, по сюжетам и стилю, по ритму и образам. Но мы очень надеемся, что все они будут приняты читателем с искренним вниманием и интересом. И если нам удастся пробудить в ком-то желание как следует прочитать (или, быть может, перечитать) после нашего альманаха и больших русских мастеров рассказа – Юрия Казакова, Юрия Коваля, Константина Паустовского, Андрея Платонова, Юрия Трифонова, – значит, наша цель достигнута. Огромную благодарность я хочу отдельно выразить участнице «Этажерки», – Елене Еланцевой, которая в ней с самого первого дня. Без нее альманах бы не состоялся. Елена взяла на себя организацию всего процесса, внимательно работала с авторами, словом, была нашим настоящим творческим менеджером! Одним словом, идет у нас очень живая творческая жизнь – в июле мы собираемся на общих летних ежегодных встречах, на которые к нам едут из разных городов, ближних и дальних. Что ж, пожелаем нашему сборнику удачного плавания и внимательного прочтения.

Писатель, ведущий Мастерской рассказа «Этажерка» Ольга Никонова

Айдагулова Алина (США)

Родилась в Улан-Удэ, выросла в Тольятти. Окончила Институт журналистики и литературного творчества в г. Москве. С 2013 г. жила в Саудовской Аравии, в этом году переехала в США. Замужем, две дочери. В «Этажерке» с первого года ее существования.

Для меня «Этажерка» много значит не только как сообщество близких по духу людей, но и как место, где я могу прикасаться к русской литературе: читать, размышлять, обсуждать и еще писать. Как часть моей идентичности, которую мне важно подпитывать, проживая много лет не в России.

Лишние подробности

Солнце влепило луч в окно на углу дома Садовая, пять. Луч расползся по стеклу и вошел в комнату разреженный. С подоконника метнулся узкой полосой вниз, на пол, преодолел шероховатость ковра и лег на диван-кровать. Саня проснулась от солнца. Ощупала одеяло: пуховое в белом пододеяльнике, хрустит. И когда успела заснуть? Всю ночь маялась на неудобном диване, проваливаясь в середину, а откатиться к стене, к бордовому ковру на другую выпуклую половину не могла – одеяло-то одно и потом, тогда бы пришлось отлепиться от… Впрочем, Саня выспалась. Она еще чуть полежала под одеялом, стараясь длить прошедшую ночь, осмотрела комнату. Когда пришли вчера, было не до того, да и темно, а теперь утренний свет все обозначил: занавески, сервант с хрустальным внутри, телевизор, ковер на полу – близнец своего настенного брата, уж его-то Саня за ночь изучила, кресло сбоку с перемешанной одеждой Сани и его: среди джинсов, футболок и худи сияло что-то кружевное Санино. На полу валялись белые носочки – Саня потянулась к ним, надела. Спала она в его большой футболке – голой было непривычно. В ванной она долго смотрела на свое отражение в туалетном зеркале: в этой футболке румяная и растрепанная, как незнакомая!

Саня вчера и представить не могла, что так все обернется! Она прибежала к нему сразу после лекций, негромко постучала в дверь, вошла. В тесном кабинете, почти всегда накуренном, привычно скинула сумку в угол и села его ждать. Он работал в их институте до ночи, приходя туда после другой работы, о которой Саня знала только то, что она у него есть. В тот вечер он был привычно отрешен, сосредоточен, смотрел в экран, стучал по клавишам, на его лицо падал синий свет. «Холодный!» – думала Саня, внутри у нее все горело. Потом она ходила по опустевшим темным коридорам института с кружкой – к кулеру и обратно, ставила перед ним на стол чай, он легким кивком принимал. Да и с Саней, с ее собачьи-преданной любовью тоже не спорил: пришла, сидит, не против.

А Сане этого хватало!

В тот вечер они пошли не в метро, а по бульварам. Он все молчал, курил. Саня подкидывала носком ботинка листья. Вдруг пришли на вокзал, и Саня поняла – они едут к нему! Он взял ее с собой, как много раз в шутку обещал. В электричке слушали плеер, поделив наушники, мелькали огни домов, разрывающих тьму пригорода. Саня пылала, как солнце.

На станции взяли такси. Долго рулили по улицам, фары шарили по мокрому асфальту. Остановились во дворе уже ночью. Он захлопнул за ней дверцу такси, повернулся и впервые за весь вечер, глядя в глаза, спросил: «Что ты обычно ешь на завтрак?»

И Саня поняла: все точно будет. Пусть не навсегда и, вероятно, ненадолго, но сегодня – да!

Они зашли в ночной ларек двора. Там синий больничный свет подробно освещал прилавок, пышную продавщицу в переднике с нелепыми рюшами поверх свитера с горлом. Казалось, продавщица все про них знает и смотрит насмешливо и нагло. А Саня трепещет, с усилием всматривается в витрину и, сколько ни старается, не может в ней ничего увидеть. Взяли два йогурта. Пока он забирал сдачу, а продавщица что-то ему говорила, смеясь, Саня вышла на улицу. Как хорошо светят фонари: желтым, мягким, спокойным.

В пятом классе Сане выписали очки. Впервые их надев, она изумилась: как все подробно! На кофточке мамы можно все петли сосчитать и разглядеть мельчайшее пятно от кофе. Мама улыбалась: «Саня, теперь тебе хорошо? Все видно?» Саня сняла очки, кивнула и закрыла футляр с серой тряпочкой для линз. Все равно она ходила без очков – щурилась, всматривалась. Надевала очки только для мамы перед входной дверью дома. «Саня, ну кого ты обманываешь? В очках же ничего стыдного!» – мама думала, Саня стеснялась. Но это было не оно. Саня не хотела видеть подробно: угловато, четко, определенно. Ей хорошо было там, где все плыло: аквариумные фонари, изгибы, чистые цветовые пятна. Там все видоизменялось и в любой момент могло стать всем. Вот и сейчас она смотрела на фонари, на квадратики светящихся окон многоэтажки, за которыми происходила обычная жизнь. «Несчастные! – думала Саня. – А у меня тут такое!»

– Пошли? – он вышел из ларька с пакетом. Саня взяла его под руку, за пышный рукав куртки, впервые так смело прижалась всем плечом и щекой к мокрой ткани. Пошли.

Он жил на первом. В подъезде не горел свет, она держала пакет, светила ему фонариком от телефона. Он копался в рюкзаке. Саня смеялась, он шикал: «Тише ты! Услышат!» Но Саня не могла думать о ком-то, так счастливо было все: она с ним здесь, они вместе, и дверь сейчас откроется, а там целая ночь, наполняющая до краев квартиру.

После подъездной темноты в квартире было светло без света. В окно спальни, напротив прихожей, заглядывал фонарь, наклонившись. Но лишние подробности все же попали в прожектор не выключенного Саней фонарика: обувная полка, чьи-то ботинки. Чьи они? У него нога намного меньше… да и с ключами возился, открывал замок, как чужой… Саня выключила фонарик – мучиться и увязывать – это не сейчас. Это еще потом, через целую ночь.

Они толпились в коридоре, разуваясь. Саня волновалась, что вот сейчас должно начаться, но никак. Он взял ее пуховик и по-домашнему повесил на крючок, кинул на пол тапки.

– Я так, – отрешилась от них Саня в белых носочках (в ночи они светились синим). Она глянула на домашние красные тапочки в клетку: «Такие обычные?» – хотелось спросить их. – Не люблю!

– Ну смотри! – сказал он и пошел внутрь комнаты.

Сане стало страшно – вдруг ничего не будет? Вдруг она зайдет, сядет на табуретку сбоку, пока он займется чем-то своим, а все это пылающее так и останется в ней неразделенным? Саня не решалась двинуться. Он вышел к ней сам, обнял. Саня покачнулась, тяжелая, как мраморная, покачнулась еще раз и провалилась в темную ночь целиком.

Этой ночью она не могла заснуть. Пришлось бы отделиться от него во сне, она не могла так неразумно истратить это время. Когда он заснул, мерно задышал, чуть поскрипывая сомкнутыми зубами (такого движения, как и беззащитного, почти детского выражения лица днем у него никогда не бывало), она боялась сменить положение, чтобы он не отнял руку, увесисто лежащую у нее на спине. Сначала изучила его лицо – заметила веснушки, иголочки светлых ресниц, – но не пристально, чтобы не разбудить. Изгиб шеи, плеча. Счастье ощущалось весом с кота, незримо лежащего у них где-то в ногах. Нога жутко затекла, и Саня терпела, пока могла, но, наконец, решилась. Приподняла его тяжелую руку, вытянула ногу из-под него, перевернулась на другой бок, руку уложила сверху, замерла – не проснулся. Незримый кот сбежал, но лег неподалеку, его присутствие Саня ощущала.

На этой стороне ее принялся занимать настенный ковер. Он показывал ей то оленей, скрестивших рога, то цветы на лужайке. Саня отыскивала еще что-то, но ковер ей больше показать не мог – он был геометричен. Тогда Саня обратилась к стене, на ней бледно цвели цветы, сбиваясь к стыкам обойных листов. Там цветы наползали друг на друга, теснились. Стена пару раз окатывалась золотым светом ночных фар. Тикали часы. Они действовали сообразно дыханию Сани и его мерному сну, только раз напугав и вдруг выдав в двенадцать неожиданную смесь курантов с боем – Саня перестала дышать и прослушала оглушительный водопад до конца. Часы пришли в себя и затикали тише прежнего. «Все живое, я живая, – думала Саня, видя движение воздуха в спальне. – Вот как бывает». И мир за окном был большим и неважным.

Она нашла его на кухне. Разложив ноутбук, он смотрел в экран – нога на ногу, локти на коленях, подпирают подбородок – обычная его поза при работе. «А ты думала, будет как-то иначе?» – Саня почувствовала озноб и как, вся разомлевшая, счастливая, она вдруг снова начинает каменеть.

– Привет, – голос Сане не поддался, она прокашлялась и повторила: – Привет!

Он кинул быстрый взгляд на Саню, просканировал на ней свою футболку, что-то отметил себе, кивнул:

– Проснулась?

Саня села за угол стола напротив него, напротив окна с тюлевой занавеской. Увидела йогурт, стоящий перед ним, перед ней, вот подготовился! Ждал! Такая крошечная забота ее умилила. – А ложку где взять? – Саня спросила так робко, что разозлилась. Все не так! Все не так!

Он подскочил, как на пружине, резко дернул шкафчик, там горой лежали некрасивые вилки и ложки – зачем так много? Саня выбрала две симпатичные, украдкой протерев их краем футболки, положила себе и ему. Он снова утонул в экране. Саня вернула его вопросом:

– А чай пить будем?

Он посмотрел на нее с раздражением.

– Я обычно беру кофе по дороге, но если ты хочешь… – вздохнул. Отставил ноутбук на подоконник, повернулся к ней спиной. Он был в джинсах, без футболки, Саня засмотрелась на его голую спину, мысленно провела пальцем вдоль ровного позвоночника, по плечу и шее. Он, будто почувствовав движение, дернул плечом и нервно почесал лопатку. Защелкал выключатель газовой плиты, пыхнула конфорка, струйки голубого пламени охватили дно серебристого чайника, как лапками. Саня смотрела на чайник и огонь как на возлюбленных – почему разные материи могут быть сейчас вместе, а они уже нет? Он хлопал дверцей посудного шкафа, искал чашку.

«О! Только не эту с бурыми цветами!» – думала Саня. Именно ее он поставил перед ней, на каемке коричневое – протереть бы содой! Кинул чайный пакетик. Почему все не так?

Вчера, когда он ее обнял, все было так, во всех подробностях, которые потом Саня множество раз реконструировала в голове: вот он ее за руку ведет в комнату, вот она садится к нему на колени, опускает голову, а он гладит ей щеку, улыбается, и время медленно разворачивается перед ними. Все так, будто прописано заранее. Откуда она знала, что так нужно обнять, так повернуть голову, так ответить на поцелуй? Часы тикают в глубине спальни: «Так! Так! Так!»

Чайник обреченно засвистел – сначала протяжно, тихо, но набрать мощь не успел, щелкнул выключатель. Он плеснул в кружку Сане кипяток. Она посмотрела снизу вверх на его лицо: «Как все теперь будет?» Лицо оставалось непроницаемым, и страшная догадка испугала ее: «Так же?»

Саня обняла ладонями кружку – подушечки пальцев жгло, было больно. «Терпи, терпи, не чувствуй!»

Он смотрел в окно. Потом в экран, машинально открыл йогурт, ел.

Саня тоже сняла крышечку, оттянула пленку, заставила себя попробовать, но есть не хотелось и, копнув два раза в мисочке, отставила йогурт.

– Я поеду домой, – сказала после паузы. Ну зачем? – Я тебя провожу.

Стали собираться. Саня отыскала мятые джинсы, надела свою футболку, серую сложила ровно на кресле. Выходя из комнаты, тронула настенный ковер, он мягко погладил ей руку в ответ.

На станции стояли напротив друг друга. Дул ветер, последние листья облетали с деревьев, шел снег, первый за эту осень. Снег менял все вокруг.

Он посмотрел на Саню:

– Ну, доедешь?

Она ухмыльнулась в ответ:

– Так далеко?

Он стоял на расстоянии вытянутой руки. Две снежинки упали на воротник его куртки. Саня хотела протянуть руку, чтобы смахнуть или схватить их, – ей показалось это ужасно важным. Будто, успей она это сделать, то будет хороший знак. Саня протянула руку, он качнулся в сторону, чуть заметно, и Саня махнула рукой, будто так и задумывала. Снежинки превратились в капли.

Мой отец – ворон

Мой отец походил на ворона. Он прилетал чаще по ночам: худой, стремительный, высокий. Целовал меня, спящего, касаясь холодным носом щеки, отчего я сразу просыпался, но продолжал лежать, будто сплю. Отец хлопал по карманам черного кожаного плаща – там звенели мелочь и ключи – и, снимая плащ, уходил в желтый прорез коридора.

Этот плащ всегда пугал меня в прихожей, когда я, проснувшись окончательно, бежал к туалету. Я старался идти по дуге и смотрел на бледные стены обоев напротив, нашаривая холодную ручку двери. Но плащ был огромен. Негнущийся, он отбрасывал от тусклой лампочки зловещую тень, так, что на стене, на бледных обойных цветах вырастала жуткая гора. В те ночи я долго не мог уснуть, и когда, наконец, мне это удавалось, снилось неясное, темное, огромное.

Папа был редким гостем. Я помню его сидящим на кухне в облаке сигаретного дыма, в черной водолазке. Распахнутая форточка за его спиной – как запасной выход. Будто только мама вспылит, он вылетит и растворится в ночном небе. Как и мне хотелось так уметь!

Он появлялся по неведомому нам календарю. И хозяйничал в нашей квартире, как у себя, нарушая все правила: наполнял кухню дымом, включал иностранные песни, несмотря на соседей и ночь. Пах он улицей и дождем.

Мама отца любила, но не удерживала, не упрекала, а лишь была страшно счастлива в дни его налетов.

Я отца боялся, как плаща, как кошмаров, что приходили ко мне после его быстрого поцелуя. Я боялся, что однажды он придет и останется жить, и непременно дожидался хлопка двери, застежки замка, щеколды форточного шпингалета – вот он ушел, совсем точно. Насовсем, на сегодня. За этими звуками следовал еще один – шум воды в душе, а в нем – неясное, то ли плач, то ли смех мамы, но думать об этом было слишком тревожно, и я, уставший, наконец проваливался в сон.

А в остальном наша жизнь была обычной. Мама отводила меня в школу, домой из нее я шел сам. В школе, как ни странно, часто напоминали об отце: устраивали праздник пап. «Ну, а твой отец придет?» – учительница поднимала свои крошечные, за толстыми линзами круглых очков, глаза. Она целый месяц нам рассказывала, какие веселые конкурсы придумала к этому дню: отжимание на счет или кто лучше вычистит картошку. Учительница знала, что я вру. Я разглядывал цветы на ее коричневой блузе, совсем как наши обойные, со скучными пуговицами они наводили тоску. Я невнятно отвечал: «Он не может, очень занят».

У меня горели уши, и я мечтал, чтобы папа нагрянул и сделал что-то бандитское или геройское, поражающее всех, как гром. Я представлял, как папа влетает, выбивая огромное школьное окно, не спеша идет по рядам класса, с плеч его осыпаются осколки. Он находит глазами меня, и мы киваем друг другу так, будто давно о чем-то условились, будто у нас есть тайный план и нужно срочно его исполнить. Папа говорит низким голосом: «Добрый день, Вера Васильевна. Прошу прощения за внезапный визит, – папа очень вежлив, – мне нужно забрать Тимофея Воронина, вы не будете против?» Глаза Веры Васильевны становятся огромными, так уж старается она папе угодить. Она торопливо отвечает, нервно поправляя кофточку у ворота: «Что Вы! Что Вы! Конечно, забирайте. Мы понимаем – у вас важные дела! И за окно не волнуйтесь. Я вызову плотника – он все починит». Папа без лишних разговоров, времени у нас в обрез, закидывает мой рюкзак на плечо, мы идем к распахнутому окну. Одновременно становимся на подоконник – папа обхватывает меня, и мы выходим в прохладный серый день…

Иногда пап просили прийти в школу вечером после уроков помогать с декорациями к спектаклю, и Вера Васильевна снова спрашивала, как там у моего отца с работой на этот раз. Она назойливо теребила шариковую ручку двумя пальцами – это раздражало. Я театрально вздыхал и обреченно выдавливал: «Папа занят! Простите, но в среду вечером снова никак». И с декорациями к спектаклю шел помогать усатый плотник дядя Вова в свое неурочное от работы в школе время. Он был коренастым мужичком с ровным рядком пшеничных усов и папой нашей хорошистки Леночки Власовой. У Леночки всегда были заплетены две тугие косы с голубыми лентами. Говорили, эти ленты ей завязывал дядя Вова сам – мать от них ушла много лет назад. Мне сложно было поверить, как он так выучился делать это своими широченными руками.

А еще Вера Васильевна любила называть всех по отчеству в момент сильного гнева. Губы у нее белели и сжимались, она цедила, отделяя каждое слово: «Тимофей. Артемьевич. Немедленно. Сядьте!» Я садился и смотрел в унылое школьное окно. Там тянулась сизая осень – все небо было залеплено тяжелыми тучами. Вороны устраивали гам на облысевшей березе. «Где там мой отец?» – я смотрел на острые кончики елок леса за дорогой. И внутри меня сжимался ком, в такие моменты я страстно хотел отца увидеть.

Так случилось – я поселил его в лесу за школой. Мне представлялось, как он сидит и слушает свои песни на магнитофоне, вокруг туман и мокрая трава, он курит. Оттуда отец меня не пугал. Он улыбался самыми уголками губ, вроде ухмылки. Оттуда он видит меня повсюду. Как я стою на сцене и забываю дурацкий стих, и пауза тянется бесконечно долго, как я не дал сдачи Говрюеву, а заплакал и ушел, и об этом узнали все пацаны нашей школы, как поскользнулся и не донес до дома десяток яиц, те, что мама велела мне быстренько купить в магазине внизу. Он видит меня, но особенно зорко смотрит во время моих неудач. Он молча курит и ухмыляется – и я никак не могу понять, что это значит.

Единственная моя прогулка с отцом была в тот самый лес. Однажды он приехал днем. Я учил стихотворение перед зеркалом трюмо в коридоре, как советовала мама. На деле же положил раскрытый учебник на полку страницами вниз, припал к зеркалу и рассматривал свой глаз: ресницы на нижнем веке, волоски бровей… На зеркале запотевал овал – я бесцельно водил по нему пальцем. Услышав трель звонка, я чуть не закричал, кинулся к глазку. Спешно оттянул задвижку замка и отступил назад. Дверь распахнулась, будто порывом ветра он шагнул внутрь. «У Тимы санки есть?» – без приветствия, с порога громогласно спросил маму – внутрь всех наших комнат сразу. Я съежился, испытывая это странное чувство, когда обо мне говорят, как будто меня нет. Пришлось украдкой глянуть в зеркало и убедиться: я все еще здесь – в полосатой футболке со значком, волосы торчат в разные стороны, как перья. Визит отца был столь нереальным, что привычное отражение скорее удивило.

За мной все еще держались наши обойные, хоть и слегка поникшие, цветы. На зеркале постепенно таял запотевший островок.

– В подвале! Еще не доставали с лета, – мама вытирала руки полотенцем, выглядывая из кухни. Она будто и не удивилась совсем. Я же не мог пошевелиться.

– Собирайтесь. Ключ от подвала взял, жду вас внизу – дверь захлопнулась.

Я еще толком не осознал, что случилось, как мама велела надеть болоньевые штаны – быстро! Я их терпеть не мог, но не спорил. В голове бессмысленно болталось четверостишие: «Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною походкой из-за ставней вышел Ворон…» – так и не прилепленное ни к какому целому стихотворению.

До леса папа нес санки одной рукой. Мама поправляла платок, завязанный наспех, неровно – он постоянно сползал ей на лицо. От быстрого шага отца мы утомились. Показался лес. Отец перешел дорогу, не глядя по сторонам. Машины тормозили, разбрызгивая грязь. Мы следовали за отцом, а все вокруг проплывало мимо – незнакомое и новое. Даже школа стояла, как пришвартованный корабль со зловещими окнами.

К лесу тропа была не утоптана – снег валил всю ночь, и таранить путь к деревьям нам пришлось самим. Отец поднял санки над головой и шел первый – за ним оставался рыхлый след.

За отцом шла мама, я последним. И это все было так буднично и странно.

В лесу папа поставил санки, приказал сесть. Я сел – он повез. Плащ хлопал его по ботинкам, когда отец разгонялся и бежал, и от подошв с глубокими протекторами отваливались ровные кусочки снега. Мама бежала легкой рысцой рядом с нами, все поправляя платок. Она что-то говорила и смеялась. Деревья мелькали. Было так хорошо, что хотелось плакать и умереть. Или застыть, как жук. Есть у меня коллекция жуков – мама покупала с журналами, жук вплавлен в прозрачную смолу, и ни раскусить, ни распилить его нельзя. Так он там лежит в полном спокойствии. Так и я лежал в санках. Сосны проплывали то медленно, то быстро, каждая охапка их высоких веток была укрыта снежной шапкой, а у отца шапки не было, только шарф и перчатки черные. Счастье длилось не знаю сколько. Мы прошли весь лес насквозь, показалась река. Я никогда не видел ее такой – от берега до берега, одна большая льдина, по верху которой, точно сахарная пудра, искрилась дымка снега.

Отец оставил нас наверху, сошел по крутому спуску вниз. Со спрятанными в карманы руками и втянутой в плечи головой, силуэт отца был птичьим на белом фоне. Походив внизу, он вернулся и повел нас вдоль обрыва до укатанного места. Там поставил санки, и я снова послушно сел. «Держись, Тима, крепко», – он тронул мои руки своими большими, проверил, хорошо ли я взялся, и столкнул. Я полетел. Живот затрепыхал, дыхание перехватило. Я ухнул в яму и чуть было не выпал из санок, но удержался и полетел ниже. Санки ткнулись носом в лед реки, но чудом выправились и выкатились на гладкое. Проехав по ровному льду, санки встали. Я откинулся вбок и лег на снег. Мама с отцом кричали сверху – у меня не было сил отвечать и даже шевелиться. Так счастлив был я, так тяжело и весомо было это чувство. Я представил себя жуком в ледяном ящичке – прозрачном, не тающем – вот бы лежать так вечно.

Я видел родителей – отец докурил и бросил сигарету в снег. Он поправил полы плаща и сел на них у края горы. Отец сгреб маму, они покатились. Издалека долетал мамин смех. Они не проехали дальше первой ямы, завалились в сугроб. В снегу они какое-то время не двигались – теперь этот миг мне хотелось поймать и спрятать в ледяной, не тающий ящичек.

Но вот они поднялись. Мама стянула перчатку и отряхивала ею отца. Папа вынимал снег из-за ворота маминой шубы.

«Ну что, Тима, стоишь? – мама подошла ко мне, ее щеки пылали, изо рта шел пар. – Пойди наверх, еще скатись!» Я повез санки к горе. Но тащиться вверх одному не хотелось. Я сел на санки и смотрел. Река была абсолютно белой. Я пошебуршил ногой, расчистил кусочек льда. В мутно-зеленой глубине застыли пузыри воздуха, иголка сосны, несколько листьев. Мне хотелось быть впаянным в этот лед. И проспать до весны, а к лету оттаять и поехать с бабушкой в санаторий.

«Ти-ма! Ти-ма!» – мама махала мне издали, я подхватил веревку от санок. Санки бежали легко, как послушная собачонка. Мы вместе дошли до середины реки – здесь не было никого. Поднялась легкая метель. Белое заслонило лед и небо. Показалось, что мы уже там, в ледяном ящичке – втроем, навсегда.

Домой мы вернулись, когда стемнело. Отец на ужин не остался, покурил на кухне, вышел в прихожую. Я был готов сказать ему: «Останься», но видел, что он уже уходил, и не сказал.

Прошло лето и еще одно. Школьный год тянется ужасно долго – я устаю смотреть на лес за окнами класса. Образ отца, живущего там, в лесу – бледнеет, я реже думаю о нем, сидящем на поляне с магнитофоном.

Зимний день на реке, как я его ни берегу, постепенно тает в моих воспоминаниях.

После прогулки в лесу отец появился лишь раз – ночью. Я тогда заболел гриппом и не проснулся, только помню его холодный поцелуй сквозь сон. Больше отец никогда не приезжал.

Снежинка

В подворотне нас ждет маньяк, Хочет нас посадить на крючок.

Красавицы уже лишились своих чар, Машины в парк, и все гангстеры спят.

Мы звали его Снежинка. В наш класс он приходил к концу урока и некоторое время смотрел, как мы домучиваем натюрморт: глиняную вазу с сухоцветами, драпированную бордовую ткань со складками. Эти складки на заднем фоне, на столе между вазой и парафиновыми муляжными яблоками со следами чьих-то зубов мы особенно не любили. Именно за правдоподобие складок, света и тени ставили приличную оценку по живописи. Нам всем хотелось приличную, и мы мешали бордовую гуашь с коричневым и серым, прописывая внутри, с белым и розовым, обозначая снаружи. Стрелки на часах плавно ползли, монотонно гудела лампа под высоким потолком. И хоть конец занятия не обозначался ни звонком, ни щелчком стрелки часов, – ровно в пять кто-то первый хлопал крышкой мольберта – конец! Вслед за ним раздавались другие хлопки – класс оживал. Снять с кнопок мокрые работы, разложить на полу, оттащить упирающийся мольберт в угол и идти выливать грязную воду. В узкий, как тамбур поезда, коридор набивалась толпа. Очередь тянулась к умывальнику. За раковиной росла гора мокрых ведерок – как для песочницы, неразличимых по цвету из-за густого налета бурой краски.

Еще одно мучение – закрывать гуашь. Хорошо акварель – хлоп и все, а тут на каждую баночку накрутить крышку, все переставить в коробку и мыть руки потом под холодной водой. Горячей никогда не было.

К этому времени Снежинка исчезал, буквально таял, но если мне приходилось выйти минут за десять до конца занятия, я встречала его под аркой между коридором и классом. Снежинка был болезненно застенчив, и это забавляло наших девчонок.

В нашем классе было три невозможных: Аня, Сабина и Ксюша. Они строили всех! А мне отравили жизнь тем, что прозвали Мышью. Правда, к концу истории эта кличка сползла с меня и перешла к отличнице в сером свитере. Даже наш молодой учитель Сергей Владимирович был перед ними бессилен.

Больше всех в группе доставалось Сереже. Он был чем-то вроде героя – забирая внимание этих троих на себя, Сережа спасал меня и других. Правда, героизм его состоял в том, что он был не по возрасту доверчив и наивен.

Самым ужасным для меня было столкнуться с кем-то из девочек по пути на остановку.

Аня угловатым лицом напоминала хорька, имела привычку щурить глаза, тогда ее сущность грызуна проступала ярче:

– Все говорят, быть богатой плохо! – мы пересекаем бульвар, Аня щурится, заглядывая мне в лицо, я смотрю на ботинки. Я ничего не говорю, но Аня продолжает:

– А что плохого? Вот, посмотри, какая курточка! Какие штаны! – Аня щиплет ткань на своей серой куртке, оттягивает черные брюки.

Самой богатой из них была Сабина. У Сабины были большие фундучные глаза и утиный нос, который был не только ужасающе длинным, но еще и приплюснутым, и даже чуть раздвоенным в конце. Она носила распущенные волосы ниже плеч, на ровный пробор. Волосы у нее были гладкие и тяжелые, как в рекламе «Пантин Про Ви», и, глядя на эти волосы, я верила, что Сабина сказочно богата. Но если с богатством таких волос дается такой нос – нет, спасибо. Сабину было легко взбесить, пририсовав к ее имени палочку. Тогда вместо сабли – лифт. Из Сабины – Кабина. Мы, серые кардиналы класса, никогда не упускали возможности побесить ее и рисовали палочки на всех подписанных ею мольбертах.

Третья была из обычной семьи, но компенсировала свою заурядность по части богатства лихостью – именно она затевала и проворачивала все самые ужасные делишки. Именно Ксюша закинула мармеладного мишку Харибо Сереже в волосы. Мишка впился насмерть, и Сергей Владимирович его выстригал. Именно Ксюша придумала «есть печеньки» – тайный код, который означал толкнуть машину нашего учителя в перерыве или конце занятия и скрыться при первых завываниях сигнализации. Именно она на пленэре встала на табуреточку и написала синей краской прямо на дорожном знаке: «За просмотр десять рублей». Прокатала все ластики Сережи в прессе для гравюр, сложила плоские ошметки обратно в пенал. Она с хирургической точностью надрезала резаком дерматин Сережиного стула, пока он уходил менять воду, и подкладывала кнопки. Гвоздики из стула торчали, а шапочек не было видно.

Именно Ксюша выдергивала у меня наушник:

– Ну-ка! Что слушают мыши?

– Тише, тише! – говорила она Сабине и Ане, замерев с идиотским лицом. – Там нежнятина!

– Кто, кто там? – тянула другой наушник Аня.

Мой голос не подчинялся, предательски дрожал, я еле слышно блеяла:

– Это Милен Фармер!!!

– Милен Фармер! – громыхала на весь класс Сабина, оглоушивая меня «непонятно за что стыдом» и «Тю-тю-тю!» – перепевала кусок услышанной песни, кривляясь.

Они-то втроем мечтали выйти замуж за Лагутенко.

Того мальчика Снежинкой тоже назвала она, Ксюша:

– Ой, смотрите, какой Снежинка! – Снежинка залился краской, и весь наш класс рассмеялся.

Эта его способность краснеть была удивительной. Снежинка краснел от прямого взгляда, от обычного приветствия, от любой фразы, обращенной к нему, от дуновения ветерка. Имя его я так и не узнала.

Над ним насмехались аккуратно и по-доброму – все же он был старше, из вечерников и немного «не отсюда». Был он высокий, худой, на длинной шее кадык, который дрожал, когда Снежинка собирался говорить.

Мне он нравился. Не так чтобы сильно, как Лагутенко девочкам, но слегка, своей «нездешностью».

И чтобы Снежинка меня заметил, я стала ходить мимо него с ведром, будто иду сменить воду. И проходя, каждый раз смотрела ему в глаза и говорила: «Привет!» Снежинка заливался красным, кадык начинал дрожать, он шалело улыбался, вскидывая светлые брови, и шептал:

«Привет» – голос тоже не всегда слушался Снежинку.

Я думала, если такой взрослый и высокий может краснеть от моего взгляда, значит, я не пустое место. Мое «Привет» всегда звучало убедительно.

Стало тоскливо в те дни, когда Снежинка не приходил или приходил, но мне не удавалось незаметно от девочек выйти из класса. Теперь я бежала в художку с надеждой на встречу, будто закрутила лихой роман, как в кино, и если день не удавался, я направляла силу всех своих надежд на новый день.

Я стала часто думать о Снежинке. Милен Фармер продолжала нежно петь о любви. Натюрморт сменился гипсовым ухом, потом другим натюрмортом с драпировкой зеленого и гипсовым листом позади бутылок. Еще нас стали водить в темный класс с партами, где по слайдам рассказывали историю искусств. Сережа продолжал страдать от выходок Ксюши и Ко, а со мной что-то случилось. Однажды я уходила оплатить художку к директору, вернулась, а Ксюша объявляет: «Предлагаю похлопать Мыши, которая так самоотверженно оплатила себе учебу! Браво!» – класс заржал. Раньше бы я сквозь землю провалилась, а сейчас лишь уши покраснели.

Однажды Снежинка догнал меня в коридоре. Я уже давно поняла, что он меня заметил и теперь, заглядывая в класс, всегда искал глазами. Я отвечала ему коротким прямым взглядом, как маяк в ночи, он улыбался и краснел.

Он сказал:

– Привет, – это было странно. Выходя из класса, мы уже здоровались, и наша норма приветствий была исчерпана на сегодня.

– Привет.

– Как… – Снежинка поискал, что там у него из слов имеется, – ты в целом?

Я переложила ведерко из руки в руку, пожала плечами:

– В целом нормально.

Впервые Снежинка заговорил со мной сам. Теперь он мучился, стараясь задавить смущение. Вдруг в коридор вышла Сабина, я отвернулась и шмыгнула прочь, проклиная медлительность Снежинки и длинный нос Сабины.

Теперь между мной и Снежинкой повисла недосказанность. Я решила некоторое время соблюдать осторожность и мимо него не ходить. И не смотрела на него на случай, если Сабина что-то заподозрила и разболтала. Возможно, девочки выжидают, чтобы подтвердить свои догадки и «оттоптаться» вволю. Снежинка заглядывал в класс, я чувствовала взгляд на себе, но головы не поднимала, внутри же меня все призывало: «Я зде-е-е-есь! Где стынет свет и покой!» – Кипелов вторил в плеере. Я боялась, что Снежинка устанет и больше не придет, но он все приходил.

Однажды я выжидала после урока, чтобы Аня, которая ездила с той же остановки, точно ушла. Наш класс уже вывалил на улицу, привычно завыла сигнализация машины Сергея Владимировича, он зло прошагал мимо, ища в кармане джинсов ключи от машины. На его ровных скулах побелели желваки. За дверью слышались смех разбегающейся толпы, обрывочные звуки задушенной сигнализации. Я перетыкала кнопки заевшего плеера – диск вытащить, дунуть, поставить и – о, чудо, Милен Фармер снова здесь.

– Привет, Ася! – я обернулась. Имя-то мое он откуда узнал?

– Я хотел спросить еще тогда… – Снежинка решил без отступлений и снова споткнулся и подвис, пока я ликовала: «Не забыл! Не забыл!», стараясь не подать вида. – Мне надо сдать портрет, я подумал, может, ты мне по… – он снова подвис и после паузы закончил: – поможешь?

– Я портреты писать не умею. Мы только ухо прошли. На следующей неделе начнем нос.

– Я имею в виду, – Снежинка стал просто багровым, – ты посидишь, а я порисую.

Это было невероятное предложение! Одно на всю жизнь! Никогда еще моих портретов не писали!

– Ты когда хочешь? – я придала голосу равнодушный деловой тон.

– Могу прийти за час до твоих уроков в четверг.

– Нет! В мой день не надо! Я приеду в среду, подходит?

Снежинка сходил к директору, буквально проскользнув в щелочку двери всем худым телом, и подтвердил, что в среду в три аудитория свободна.

В «не наш день» художка выглядела необычно. Свет в окна падал иначе, золотым – в наши дни так не светит. Мы сели в проходной аудитории. В той, где занимается обычно мой класс, шел урок другой группы. Они сидели так тихо, что если бы я не заглянула и не увидела их своими глазами, то подумала бы, что аудитория пуста.

Снежинка посадил меня напротив окна, где «хороший свет». Сам сел напротив. Его длинная голова была выше мольберта, и я могла наблюдать, как он наклоняется и смотрит на холст, примеряя композицию. Он взял небольшой формат, квадрат альбомного листа. Сначала наши взгляды спотыкались друг о друга, как у пары, впервые танцующей вместе. Потом Снежинка, устав краснеть, сказал:

– Давай ты будешь смотреть сюда, – и повел карандаш вбок.

Мой взгляд неохотно отполз. С одной стороны, это было облегчением, с другой – мне теперь только боком видно, как Снежинка работал. А это было интересно – с его лица слетела вся застенчивость, он наклонил голову, свел брови, уверенно шуршал карандашом, то и дело бросая короткие точные взгляды на меня. Это были отдельные взгляды на подбородок, шею, ухо – хотелось почесаться. Угол стены, куда пришлось уткнуть взгляд, был весь изучен: гипсовая голова мужчины с кудряшками, кажется, греческого бога, старый натюрморт другого класса: хохломская плошка, кувшин, гроздь пластикового винограда. Серая стена с каплями краски и самое интересное, что случилось там за полчаса, – перемена света, когда солнце выплыло из-за тучи. Свет в комнате налился еще больше золотым, в нем засверкали пылинки, точно блестки в шаре.

Снежинка отпустил меня передохнуть. Сам взял сигарету и вышел на крыльцо. Я походила по длинному пустому коридору туда-сюда. Все же было странно находиться здесь без Ксюши, Сабины, Ани и Сережи. Так тихо и пусто.

Снежинка вернулся порывом ветра с улицы:

– Пойдем. Начну подмалевок, пока свет не ушел.

И мы сидели еще час, а может, и два. Мне было скучно, трепетно и страшно. Хотелось, чтобы я получилась красиво. От жесткой спинки стула сводило шею, Снежинка разрешал мне наклониться и покрутить головой.

– Сегодня не закончим, – говорил мне он, быстро смешивая краску и кладя мазки на холст, кисть издавала шлепающий звук. – Подбородок выше.

Я поднимала подбородок, и взгляд мой бродил по стене: пятно синего, пятно желтого, по кудрям греческого мужчины, по унылому натюрморту. Очень хотелось винограда.

Когда сеанс был закончен, я выдохнула и подпрыгнула:

– Можно посмотреть?

Снежинка покраснел. Он вытирал тряпкой кисти и снова превратился в себя обычного:

– Ну только знаешь, это еще не совсем ты. Здесь ты похожа скорее на бабушку.

Я взглянула на портрет и зависла. На первый взгляд это была правда не я: тень на впалой щеке делала лицо старше, но если вглядеться: мой нос, мое ухо, мой зеленый костюм, моя серая прядь у лица. Портрет был разрознен, все в нем было отдельно, только пятно щеки выходило к живому смотрящему глазу и спускалось к улыбке, остальное лежало через пустоты белого холста. И все же это была я.

Не зная, что сказать, я что-то промычала, голос отказал. Хотелось скорее уйти.

Случилось невероятное – Сабина бросила художку! Видимо, решила, что она слишком богата, чтобы учиться. В отвязном трио образовалась пробоина – класс выжидал.

Однажды в перерыве Ксюша позвала меня с ней в ларек за чипсами. С паприкой остались последние, уступила Ксюше. Себе взяла с беконом, хоть я их и не очень. После перерыва Ксюша подсела с мольбертом рядом:

– Эй, Мышь, хочешь Лагутенко послушать?

Я взяла проводок ее наушника и до того, как вставить себе в ухо, твердо и уверенно сказала:

– Только не зови меня больше Мышь!

Ксюша кивнула, не отрывая взгляда от своего черно-белого карандашного носа на листе. «Утекай!» – пел Лагутенко. С тех пор я с Ксюшей. Аня тоже вроде с нами, но мы с ней не очень. И толкать машину Сергея Владимировича перестали, а вот Сереже достается – уж очень он смешно вопил, когда новый набор ластиков мы прокатали в прессе! Появилась традиция ходить большой группой к остановке и вместе ехать до кинотеатра «Космос», потом придумали выходить на остановку раньше, идти по бульвару и петь «Танцы Минус».

Снежинку я больше не видела. Пару раз он, кажется, заходил, но я сидела спиной, была занята, мы слушали Лагутенко и рисовали губы.

Однажды Аня со своей хорьковой ухмылкой подошла ко мне:

– А я видела твой портрет.

– Где? – встрепенулась я. Аню я больше не боялась. – Покажи!

На выходе из аудитории лежала стопка материалов на палитры: испорченные эскизы, брошенные работы. Аня приподняла стопку с середины, пролистнула, роняя несколько досочек вниз, и вдруг – хоп! В приподнятом клине – портрет. Зеленый костюм – его я больше не ношу, серая прядь, живой глаз, улыбка – разрозненные нос, ухо, пятно щеки. Все беззащитное, оголенное, вывернутое наизнанку мое! Внутри похолодело, будто обожгло, хотелось схватить и спрятать, а потом, может, сжечь. Аня смотрела цепко, внимательно, сощурившись. Я повела плечами: «Ну и что?» – и, не задерживая взгляда на портрете, а глянув вскользь, непроницаемо и равнодушно, прошла мимо.

И видела, видела спиной вытянутое лицо Ани. Лагутенко кошачьим голосом пел: «Утекай!»

Усатый пион

1.

Вытянувшись вдоль стены, Таня укрылась одеялом с головой. Жарко. Пусть! Будет лежать так, пока не заснет, и страшное пройдет мимо.

Страшное выглядывало снаружи внутрь комнаты через окно. Таня вжала живот в матрас, почувствовала ребром пружину. Левая нога затекла, и ее закололо от пятки вверх. Пусть страшное думает – это ворох одеял, здесь никого нет, не шевелись! Сон не идет, а ведь только он может подхватить плотик Таниного матраса и, легонько покачивая, унести в далекое и простое бесстрашное.

Шум в коридоре. Таня втянула воздух, нужно быть тихой. Страшное чутко слышит – ни звука! Под одеялом трудно дышать, стена заморозила кончики пальцев, они предательски высунулись. В коридоре шорох, звуки, шаги, все громче, свет, щелчок, откинутое одеяло – на Таню рвануло сквозняком и ярким светом. Рябые частицы слетаются во что-то:

– Мама? – та стоит в плаще, держит ключи, наклоняется:

– Котик, я снова задержалась, прости, – сжатое пространство медленно распадается. Мама кладет руку на лоб, целует, от нее пахнет улицей и больницей. – Ты не плакала? Да ты вся горишь!

Таня смотрит на маму счастливо – она снова спаслась! У мамы мягкий овал лица, светлые кудри, серый шарф, который вдруг сливается с цветом ее глаз. Мама здесь. Синие руки с узловатыми пальцами бесшумно разжали жестяной подоконник, тень отпала от окна. Страшное пошло восвояси на своих огромных трехэтажных ногах. Оставило до поры до времени рассматривать комнату Тани.

Но страшное умеет ждать.

Мама задерживалась часто, и Таня училась с этим быть. Пока светло, дома спокойно: домашка, книги, шумный двор за окном. Но как темнеет, Таня чувствует – подходит. Включала во всей квартире свет, мама замечала с утра за завтраком: «Свет, Танюша, надо выключать. Ты спишь, а счетчик крутит».

Таня стала экономить свет. Оставляла три световых острова на равном удалении по квартире: читальная лампа на мамином столике – выхватывает из темного полдивана, окно с тополем и штору, торшер у кровати Тани – воздушный купол со складочками кругло светит на Танины книжки – и верхний желтый свет в туалете, он льется монотонно и скучно. Тьма плещется у границы световых островов, не в силах захлестнуть и растворить их. По углам тьма сгущается, скатываясь в мохнатые шары, угрожающе зыркает. Если нужно в туалет, Таня терпит. Когда не остается сил, Таня на цыпочках перебегает темное в зале, будто по мокрому, в углы не смотрит. На кухню заходит редко. Там темное обволакивает шумовки, кран от раковины, посуду, угрожающе сверкает. Холодильник тихо дрожит в углу, и боязно оттягивать его намагниченную дверцу, окунаться в клин холодного света. Холодильник вздрагивает вдруг, и Таня бежит, хлопнув дверцей от испуга. Глотнув кухонной темноты, бежит до спальни, не выдыхая, задевая стулья и дверь в зал. От грохота страх разрастается и несется за Таней огромной тенью. У Тани колотится сердце.

Но Танино страшное ждет ее здесь, в окне спальни. Он смотрит внутрь с улицы. Таня не решается повернуть к нему голову. Половина комнаты с окном отмирает и не живет. Таня ложится в кровать лицом к стене, накрывает себя с головой. Но видит его, отвернувшись, укрывшись, спрятавшись, даже с закрытыми глазами она видит его: огромный нос, поджатые губы, удивленный взгляд, бледная кожа. Лицо и шея у него длинные, щеки впалые, подвижный острый кадык, на нем кепка, выцветший синий пиджак из льна, мятые брюки, синяки под глазами. От шебуршит рукой в кармане брюк – будто ищет ключи. Такой будничный и странный, и если бы не его рост – стоит прямо в палисаднике у подъезда, его можно было бы принять за соседа.

Таня отлично помнит, как он появился.

2.

Прошлым летом мы поехали с мамой в Санчелеево. Мама хотела вывезти меня «на воздух», а тетя давно звала на дачу с ночевой.

Мне не хотелось! Вставать рано утром и ехать на электричке в глупой панаме «к черту на куличики»?.. Мама обещала парк. Мама обещала вдвоем. И книгу мне обещала почитать, «хоть я уже и не маленькая». Но парк пришлось отложить, а книжку взять с собой в электричку.

Дальняя тетя была вдовой, но ходила не в черном. «До посинения» любила свою дачу – жила там «безвылазно». Она хорошо относилась к маме. Несколько лет назад мама помогла ее зятю в чем-то по медицинской части, и после этого он стал «почти здоров».

Тетя Ирина, так ее зовут, встретила на станции. Я сразу узнала ее по рыжим волосам. Теперь она стриглась коротко, а раньше носила длинные волосы, завязывая их в умопомрачительно высокую дульку. В нашей маленькой квартире, расхаживая с дулькой и на каблуках, тетя Ира доставала до потолка.

Она стояла на перроне, широко расставив ноги и щурясь, всматривалась сверху вниз в волну, сошедшую с электрички только что. Толпа обтекала ее, как ручей – большое дерево. Увидев нас, она вскинула руку:

– Таня, Марина! Я здесь! – и заулыбалась так, что я подумала: «Все будет еще хуже, чем я представляла».

– Ну, наконец-то доехали! – она быстро подошла, ловко оттеснив с дороги сухонького старичка, я испугалась, что он упадет и разобьется, точно глиняный.

Тетя взяла у мамы сумку:

– Давай, Марин, помогу, – мама не успела ничего ответить, а та уже несла сумку как свою. Я сжала лямки рюкзака, но тетка мой рюкзак не тронула и даже не глянула на меня, а сразу заговорила с мамой. Она повела нас по тропе с высокой травой вдоль унылой рощи. Мы шли за ней с пустыми руками, как маленькие.

Меня тревожило, что мы уменьшились: «Все здесь будет по «тети-Ириному», – с досадой думала я. Хотелось домой, туда, где мы с мамой своих обычных размеров.

– Марин, ты слышишь, как пахнет? – тетя остановилась, прикрыла глаза, шумно втянула воздух. Она закинула голову вверх, там мельтешила листва и качались верхушки деревьев. Мы тоже из вежливости встали, мама глянула на меня коротко и хитро, я потупилась, сдерживая смешок. Глядя на тетю снизу вверх, я подумала, какой она великан, и мне стало нас с мамой жалко. Как легко и глупо мы попались!

Она мне никогда не нравилась. Она вся была ненастоящая и предлагала запахи «слышать». Поддельно смеялась, говорила странным голосом, в некоторые моменты переходя на визг – это совсем не шло ее огромности. Смеясь, она визжала и хрюкала: «хви! хви! хви!» и потом еще долго вся шла волнами от груди к животу, успокаиваясь. Она постоянно говорила про свое, про дочку и зятя, хвалилась ими: «Моя Женя-то, моя Женя-се, а наш Денисочка», маму не слушала, и называла ее по имени Марин, без моей любимой последней «а» «ма-мА Ма-ри-нА»: «Ты, Марин, не поверишь, – говорила маме тетя. – Марин, и знаешь, что он выдумал?» И через слово вставляла «грит»: «Он мне грит, ты баклажанов семена где взяла, я ему грю, так это ж наш Денисочка привез, он грит, даже не знает, где взял, но семена, Марин, отличные! Хви-хви-хви». Кажется, мама тоже жалела, что поехала, лицо у нее было не очень, она кивала и отвечала тете машинально (угу, угу, да) а сама смотрела так, будто думала о другом. Ну вот, честно лучше бы в парк!

Еще до дачи не дошли, а она уже про огород все рассказала и про соседей своих дачных. Что-то у нее там с соседом через два участка было. Она про него все намеками говорила, подмигивая маме, кивая на меня, мол, эта заснет, я тебе все, Марин, расскажу. Их дачный массив за зиму обворовали. Где-то окно разбили, где-то дверь. Но дом тети не тронули, и она все гадала: то ли счастливый случай, то ли умысел какой, то ли «Толя с небес оберегает» – тетя посмотрела на небо, снова встала. И мы с мамой послушно подняли головы, как тетя Ира. Через три верхушки проплывало курчавое облако. Забавно, но мне почему-то и вправду оно напомнило дядю Толю: пышноусого, с красным носом и будто заплаканными глазами и веселым детским вихром выше лба.

Мы проводили облако молча, и тетя продолжила про хлипенькую дверь и типовые домики у всего массива. Наконец мы пришли.

За калиткой с диким виноградом была тропинка. Под яблоней – площадка с овальным пластиковым столом. Тут же крыльцо и вход в маленький, почти игрушечный дом. Я подумала: «Ну ладно мы! Мы с мамой вон какие маленькие, но тетя Ира-то как здесь поместится?» Тетя Ира вынула ключ и покопалась им в замке, распахнула дверь и, наклонившись, вошла.

Внутри пахло сыростью, картошкой из подпола. Вечером тетя, стоя в подполе по шею, подавала мне кастрюлю с картошкой – внизу темно и сумрачно, оттуда веяло холодом. Тетя выбралась по ступеням и хлопнула квадратной дверцей, которая тут же стала просто полом с крашеными досками. Такой вот фокус.

На темной кухне с одним окном дикий виноград оплел всю стену снаружи, и свет сквозь него лил жидкий, зеленый. Мы разобрали сумку с дачной едой: печенье, сыр, свертки с колбасой, сосиски.

Тетя показала комнату, где мы будем спать. Она была странная. Там стояли два старых дивана вдоль двух свободных стен. Из окна спальни, не заплетенного никаким вьюном, открывался простор: тетин огород и часть соседского участка. Все кирпичные стены спальни были обтянуты тканью в коричневый грубый цветок, вроде пиона. Цветы с лепестком и стеблем повторялись на всех четырех стенах от пола до потолка много-много раз.

Ткань держалась на деревянных рейках сверху и снизу.

– Это Толя, царствие ему небесное, прибил! – взвизгнула тетя, когда я провела рукой по выпуклому цветку на ткани. От неожиданности я отдернула руку, и пион вдруг стал похож на грустное лицо дяди Толи с усами.

Здесь пахло влажностью сильнее, и у меня забегали мурашки, только я представила остывший ночью чужой дом с загадочным подполом, влажные простыни с тяжелым, почти мокрым одеялом и эти усатые пионы. Радовало, что мы с мамой здесь будем спать вместе – третьего дивана, к счастью, не было.

Мы переоделись из городского в дачное и стали вовсе не похожи на себя прежних: маме дали соломенную шляпу с вырванным, точно откусанным краем, если бы ей еще палку с узелком – она бы стала похожа на путника дальней дороги из книги про Рэми. Мне выдали фиолетовые сланцы размера на три больше, я в них ходила, высоко поднимая ноги. И повели с экскурсией по огороду, видимо, здесь так принято. Тетя шла впереди и поясняла про все:

– Здесь морковка! – зеленые веники хвостов посажены ровно прямоугольно, мы вежливо киваем, идем дальше.

– А тут капуста, – размашистые листья с крупными бусинами капель уже начали заворачиваться в середине в тугой кулак. Тетя прищурилась, наклонилась к листу, сняла зеленую гусеницу, до этого мне неприметную, и раздавила двумя пальцами на наших глазах.

– А тууут, – тетя открыла той же рукой дверь в стеклянное, – моя теплица! – дыхнуло жарой и влажностью, как в бане. Мама восхитилась баклажанами, что выросли из семян «от Денисочки», и помидорами, огурцами:

– Ну, Ирина, ты просто волшебница.

Тетя улыбнулась кокетливо:

– Теплица-то еще с Толиных времен, а вот полив капельный мы с Денисочкой сделали. Он мне тут все-все помогает после того, как Толя «ушел».

Мне так и представился дядя Толя с лопатой, как он копает ровный прямоугольник земли под морковь, отирает кепкой лоб – да вдруг хвать кепкой об пол: «Надоело!» – разворачивается и уходит не оглядываясь.

Дядю Толю я видела несколько раз, на семейных днях рождениях. Я запомнила его лучше тети. Он со мной играл. Тетя говорила тосты, в крупных бусах с бокалом в руках, пьянела, перебивала всех, а дядя Толя смотрел на нее влюбленно и кротко. Но если он хотел добавить слово, тетя обрывала: «Молчи, Анатолий!» – и он умолкал. Мы с ним играли в хоккей через стол – стаканами, дули трубочкой салфетки, свернутые в шар, – это он придумал. Мне нравилось, что он не там, со взрослыми, а со мной. Он даже как-то успокаивал меня, когда я разбила бокал. Мама была занята, а он помог собрать осколки, забинтовал мне палец и долго подбадривал: «И раненный в жопу Чапаев плывет» – мы с ним смеялись. Но все же дядю Толю отпускали ко мне ненадолго – тетя, утомившись от речей, вдруг вспоминала о нем, звала, и дядя тут же, извиняясь, уходил. Мне было грустно узнать, что он умер вдруг во сне, и странно, что тетя это называла «ушел».

Вот, наконец, показали стоящее: вдоль забора у тети Иры росла малина – крупная, просто огромная. Только зря тетя Ира сказала, что унавоживала землю весной из компостной кучи, а потом свиным и куриным навозом и еще добавила непонятное, от чего мама вдруг покраснела.

Мне разрешили есть малину сколько захочу. Я съела много с куста и собрала ведерко с собой на завтра. Мама разложила шезлонг рядом с кустами и легла, раскрыв книгу:

– Ну что, котик, читаем?

Мне стало очень хорошо. Тетя ушла полоть морковь – неподалеку торчал ее цветастый дачный халат, она напевала. Я набрала полную ладонь малины, села на край шезлонга и слушала маму – читала она всегда очень здорово! Не отрываясь от книги, мама по одной брала ягоды из моей ладони. Я подумала – может, и не зря мы сюда приехали.

Потом мы ходили на речку. Я, ободрав руки о кусты малины, теперь не могла плавать – в зеленой воде царапины щипали. И вечером, под летним душем, продолжали зудеть. Успокоились только теперь. Тетя заварила чай с мелиссой и смородиной. Нам с мамой понравилось ужасно! Тетя Ира сказала, даст траву для чая с собой и пионов завтра срежет в дорогу – пионы качались на кусту и, мокрые, кивали: «Срежет-срежет».

Солнце село, и сумерки были приятны. Застрекотали сверчки, закружили мотыльки над уличным фонарем, они нежно пыхали в лампочку с еле слышным туком, их тени рябили на площадке под ногами. Тетя Ирина устала рассказывать про все, сидела тихо на пластиковом стуле. Мы с мамой сидели рядышком, на крыльце, завернувшись одним пледом в клеточку. Я представляла, как мы ляжем вместе на проваленный дачный диван. Дома мама говорит, что я «взрослая девица», и к себе спать не пускает.

Среди вечерне-дачных звуков вдруг раздался посторонний. Звонил мамин телефон. Я ненавижу этот звук! Мама быстро встала и ушла в дом, бросив мне край своего пледа. После таких внезапных звонков мама часто ехала работать. «Ничего не попишешь, котик, я врач!» Я прислушивалась к коротким фразам маминых глухих ответов и пыталась угадать: «Оно?» И сожалела, что тетина дача так близко к городу, – сюда добивает связь! Мама вернулась, и я сразу прочитала по ее лицу: «оно».

– Ира, проверь электрички. Сейчас можно уехать?

Тетка всколыхнулась:

– Марин, что, так прямо срочно? Там они что грят-то тебе? – убежала за блокнотом с расписанием, расправляя халат после долгого сидения.

Мама подошла ко мне:

– Котик, так выходит, мне нужно уехать. Ты останешься.

– Ты с ума сошла? – мои глаза против воли налились слезами: мне-то что здесь делать?

Я ее совсем не знаю!

Тетя Ирина вышла на крыльцо, раскрывая блокнот с газетной вклейкой. Мы продолжили говорить с мамой глазами: я на маму вопросительно, она мне – умоляюще. Я старалась не плакать.

– Вот расписание, я очки дома забыла, Марин, смотри, что там на вечер. Сейчас скока?

Двадцать семнадцать?

– В пятнадцать минут ушла одна. Следующая в двадцать один десять. Успею? – мама подняла глаза на тетю Иру.

– Ну, Марин, так-то успеешь, если выйти минут через десять. Дак ты как пойдешь? Роща неосвещенная, я обычно в темень не хожу. Там, грят…

– Ничего, – мама оборвала тетю Иру, – поеду на девятичасовой, там операция нужна, без меня не справятся, – мама посмотрела на меня: – Ира, я Танюшу оставлю? Мне некогда завозить ее домой…

– Конеееечно! – потянула тетя Ира, положив свою тяжеленную руку мне на плечо. – Пусть Танечка остается.

Я дернула плечом, пошла в дом. Мама за мной не последовала, торопилась уехать.

Тетя Ира вернулась в комнату, закрыв за мамой калитку:

– Ой, горе-то, горе…

Я зажмурилась, но неожиданно ее слова разрешили мне плакать, и я, опустив лицо в подушку, разревелась. Когда мама уезжала так вдруг, это каждый раз было горем. Влажный запах подушки добавлял горести, он лишь напоминал: я здесь совсем одна! С теткой! На этой противной даче!

Не помню, что тетя Ира говорила, она потом вышла выключать полив в огороде. На подоконнике у дивана осталась кружка остывшего чая с мелиссой. Мама позвонила тете Ире часа через два, сказала, что добралась до больницы, начинают операцию, за мной приедет завтра днем.

Мне вспомнилось, как часто мама уезжала посреди праздников, прогулок, наших с ней ужинов, все время оставляя меня ради работы. «Котик, я врач». Как пустел без нее дом, исчезал праздник, как наваливалась тоска, все становилось серым.

За окном стемнело. Внезапно вспомнилось обидное: как маму вызвонили в конце моего дня рождения. Она не знала, как со мной быть, растерялась, хотела звать соседку, а дядя Толя, они последние еще не ушли, вдруг сказал маме: «Не волнуйся, Марина, мы останемся» – и снял пальто. «Это может быть долго». Дядя Толя хмыкнул в усы, не глядя на тетю Иру: «Мы посидим, сколько нужно».

Когда мама ушла, тетя села в кресло, вытянула ноги, скинула каблуки – зачем ей такой высокой носить их у нас дома, было непонятно, – вынула острые шпильки, распустила дульку. Рыжий хвост повис на плече, как змея, извиваясь. Дядя Толя потер руки: «Ну что! Мы самые счастливые – сейчас будем открывать подарки! Ирочка, иди завари нам с Танюшей чаю! Там же еще остался на кухне торт?» Мы сели с дядей Толей на палас. Вдруг исчезла вся его пугливость перед тетей, он стал уверенный и спокойный. Мы открыли подарки, достали куклу, которая вопила: «Ма-ма» при наклоне, очень смешно кукла в руках дяди Толи верещала, а он ее качал. Наконец, развернули книгу «Без семьи» про путешествие Реми. Мы выпили чаю с тортом, посадив куклу рядом – тетя Ира накрыла и ушла убирать тарелки с праздника на кухню. Укладывая меня спать, дядя Толя читал. Читал он очень здорово, по ролям, а тетя спала в кресле, и выражение лица ее было не понять. И я подумала, как было бы хорошо, если бы дядя Толя просто остался, а тетя как-то растворилась. Получилось вот совсем наоборот.

– Пойду закрою, Танюша, дверь, будем ложиться, – сказала тетя Ира, хотя я уже лежала, гладя ребристый пион на стене. Но теперь надо было лечь по-настоящему, в пижаме и под одеяло. Я переоделась, стыдливо отвернувшись к окну, и прыгнула под одеяло. Я думала, окочурюсь, пока согрею собой эту постель. Тетка тоже переоделась и металась по комнате в чем-то белом, бесформенном, будто привидение, я старалась не смотреть. Потом она щелкнула выключателем, и с погасшим в комнате светом подсветилось окно – ночь в нем стала светлая. Луна колыхалась где-то над крышей, и дачный дом попадал в ее льющийся свет. Крякнул и заскрипел в углу теткин диван, пока она устраивалась удобнее:

– Денисочка скоро купит кровать, – подала тетя голос из глубины комнаты, – давно уж обещал. Он грит, сколько вы, Ирина Александровна, будете мучаться? Куплю вам комфортную в Икее с ортопедическим матрацем. Я ему грю, прям-таки с ортопедическим? Он мне грит, да! Только с ортопедическим. Он, грит, вы сколько спину гнете на этой своей даче? Уж комфорт-то для спины точно заслужили! То и правда, – тетка замолчала. – Заслужила. Тогда я точно этот диван выкину. Он хоть и мамочкин, но уже отслужил…

Тетка говорила еще. У меня закрывались глаза. Я вдруг оказалась внутри огромной чаши пиона, пустой и белой. Я карабкалась вверх по широкому лепестку и скатывалась по стенке на дно, чувствуя, как что-то завихряется в животе… На дне чашки ощущалась огромность цветка, а я маленькая, просто крошечная, и ничего с этим поделать нельзя. И некуда деться.

Утром сначала не поняла, где я. Тяжелое одеяло сбилось у горла и давило. Откинула его и сразу вспомнила стены, комнату, дачу, маму. Тетка храпела безбожно! Она подложила ладонь под смятую щеку, рот у нее сполз набок и открылся. Грудь в тонкой ночнушке вываливалась из выреза, было неловко смотреть. Мне хотелось писать. Уже светало. В доме туалета не было, а как открывать дачную дверь, я не знала, да и идти одной в конец участка было страшно.

Я ждала. В окне стояло пустое небо – с моего дивана вбок я видела только его. Я долго смотрела в окно. Там ничего не менялось, только небо вбирало свет и белело, наливаясь. Я хотела почитать, но не могла сосредоточиться – в туалет хотелось сильнее.

Небо уже стало ярким, когда я решилась и пошла к тетке:

– Тетя Ира, – я качнула ее плечо, – тетя Ира! – она открыла удивленно глаза, будто тоже не понимала, где она, но быстро вспомнила, подобрала губы, села. Диван жалобно крякнул:

– Как спала, Танюша? – она возилась с тапками, пытаясь попасть в них ступней.

– Ничего. Теть Ир, я в туалет хочу. Откроете мне дверь? – тетя Ира, победив тапочки, оттолкнулась от кровати, встала и пошла через кухню к двери.

– Конеечно! Время-то сколько, на кухне гляну. Ах ты Боже мой, уже семь?! – я так и не поняла, это рано или поздно для тети. Она натянула входную ручку на себя и, открывая нижний замок, рассказывала:

– А я-то все никак не засыпала сегодня. Мне показалось, прошел в окне кто, – замок не поддавался, – и я всю ночь, всю ночь туда смотрела! – раздался щелчок, тетя Ира распахнула передо мной дверь. У меня похолодел затылок:

– Зачем смотрели в окно? – открылся утренний сад.

– Ну, думаю, вдруг увижу его, как он вокруг дома ходит, лазейку ищет. Если сунется, огрею чем. Тут же еще и дите со мной, тебя охраняла. Ходят тут у нас всякие, что я Марине скажу, если что?

Я шагнула на улицу, пахло свежо и сладко. Трава, пионы, деревья стояли влажные, как умытые, один дикий виноград был сухой, как будто чувствовал, что он не совсем растение, не совсем живое.

– Кто он? – допытывала я тетю Иру в изумлении, забыв, что торопилась в туалет.

– А я почем знаю? Показалось, будто в кепке такой, чуть сгорбленный, так шмыг! – тетя поднесла локти к телу, наклонилась, показывая, – сорочка просвечивала так, что тетя стояла почти голая. – Ой! Да может, и показалось! – опомнилась она и махнула: – Не бери в голову, Танюша! Но я потом, представляешь, еще несколько часов смотрела не мигая, вот те крест, больше не пришел! – и тетя Ира перекрестила широкие плечи и грудь.

Я бежала по дорожке к туалету потрясенная. Я спала, а кто-то ходил мимо окна под боком! Что бы я делала, если бы увидела его случайно утром? Каждый пышный куст теперь пугал, будто «он» мог сидеть там. В темном туалете я смотрела в щелочку меж досок, держа ручку двери так, что если кто дернет снаружи, не открыть, и все торопилась выйти на свет – мне казалось, этот некто висит за моей спиной под темным потолком неясно как или что он же снаружи ходит вокруг и вот сейчас мелькнет в просвете досок. Или что – вот уж полная глупость – сидит внизу в яме летнего туалета и может выскочить вдруг… Мне мама рассказывала, как питон в Австралии из унитаза дяденьку укусил.

Он занял все мои мысли.

День тянулся точно неделя. Я думала, не доживу. Мне было тоскливо и страшно. Я собралась уже в час и сидела на пластиковом стуле за столом, на нем лежали срезанные пионы. Тетка убеждала, что не надо резать цветы «так рано», но мне казалось, она просто жадничает: набрала полный пакет «гостинцев», туда же сложила наше недоеденное печенье, а сосиски себе оставила.

Когда мама позвонила в два и сказала, что выезжает, я уже была как изваяние. С теткой совсем расхотелось быть хорошей. В голове крутился непонятный мужик. Какой он? Прошел крадучись или уверенно ступая по камням под окном спальни? Заглянул в окно, увидел нас спящих, особенно меня ближе к окну рассмотрел? И зачем тетка смотрела в окно не мигая? Я бы ни за что так не смогла! Накрылась бы с головой и притворилась, что меня нет.

Мама приехала уставшая. Глаза темно ввалились и рот будто обведен темным карандашом, но сказала, что операция прошла хорошо. Мама сказала, что чуть не проспала остановку, нет, заходить не будет:

– Там обратная электричка через тридцать минут, пошли, Танюша.

Калитка вдруг тихо отворилась, вошел он: кепка, синий льняной пиджак, вытянутое лицо с крупным носом. Тетя Ира всплеснула руками, по-девичьи смутилась:

– Георгий Соломонович! Марина, познакомься, – тетка протянула руку к маме, будто Георгий Соломонович стоял на ее ладони и мама его должна была рассмотреть получше. – Это наш сосед, ты помнишь, я про него тебе говорила?

Мама сдержанно кивнула.

– Добрый день! – тот скользнул по маме влажным блестящим взглядом, голос у него был густой, протянул руку: – Наслышан-наслышан о вас! Как поживаете?

Мама быстро отняла руку:

– Все хорошо, спасибо. Правда, мы уже уходим, – меня вдруг напугало, что Георгий Соломонович может нас задержать и электричка уедет. Я дернула маму за руку: – Пошли.

– Уходите? – Георгий Соломонович снял кепку, потер лысину, положил кепку на место. – Очень жаль, очень жаль… – и он на маму как-то посмотрел… С ног до головы пожирающе.

Мама отвернулась к тете:

– Спасибо за все!

Тетя Ира вдруг закокетничала, разрумянилась, поправила платок на плечах, прядь у лба:

– Ой ну что ты, Марин! Одно удовольствие было, одно удовольствие. Танечка только очень грустила, но вы приезжайте еще!

«Ни за что!» – ответила я про себя.

Мы шли к калитке, поэтому сосед отступил вглубь дикого винограда, чтобы нас пропустить, и взгляд у него был тихий и темный. И в этот самый миг, когда на долю секунды наши глаза встретились и его взгляд стал еще маслянее, он точно в трафарет попал в образ того страшного, что проходил мимо дачного окна, пока я спала.

– Какой неприятный! – мы шли по тропе, мама несла цветы и сумку.

– Угу! – согласилась я, прижимаясь к маминой руке, до слез пахнущей так вкусно. Не отпуская руки, точно оберег, с которым я смелее, обернулась на дачу тети Иры. Георгий Соломонович стоял у калитки и, глядя нам вслед, шарил в кармане брюк, будто искал ключи. А дом утопал в диком винограде, как пойманный пленник, которому уже не выбраться.

Архипова Марина
(Ярославль)

Родилась в Тутаеве. В 1979 году окончила экономический факультет ЯрГУ имени П. Г. Демидова.

Пишу о семье, родных людях. Вспоминаю старый Ярославль – город детства и юности.

Желуди

Вдоль дороги растут старые березы и клены. Улица сплошь устлана сухими желтыми листьями. Ветер гоняет их из стороны в сторону, собирает в огромные шуршащие кучи и вновь разметывает. Внизу улица Чайковского. Директор перед началом урока поставила мне пластинку на проигрыватель – «Времена года». Надо же, как удивительно – и улица Чайковского, и музыка его… Листья танцуют, кружатся и порхают, то ускоряя свое падение, то замедляя.

Я лежу поперек подоконника, болтаю ногами. Разглядываю редкие машины. Сверху, под крышей, воет незлобно ветер. Окно маленькое, глубокое, на подоконнике можно даже спать. Тишина. Идет урок. Мне надо сидеть тихо. По трем скрипучим ступенькам поднимаюсь в кабинет директора. Зовут директора странно и сказочно – Августа Моисеевна. Седые волосы убраны в красивую прическу, очки с толстыми стеклами. «Вы были у окулиста? Астигматизм? Как у меня… Не переживай, детка, к этой штуке можно приноровиться и прекрасно жить».

Возле двери кабинета стоит старая корзина. В ней постелена теплая директорская кофта и лежит Муська с котятами. Она добрая, всегда с удовольствием бегала за бумажкой на ниточке. Протягиваю палец к котенку. Он самый разноцветный из трех. Крохотный, с ладонь директора. Сладко зевает и потягивается. Муська поворачивает ко мне голову и шипит. Да ну тебя, не нужны мне твои котята!

Кубарем скатываюсь со ступеней. Где мама? Классы внизу, на втором этаже. Эта лестница тоже скрипит в тишине, как ни старайся. Приоткрываю тихонько дверь. Возле доски стоят Нонна Ивановна и незнакомая женщина. Они вместе пишут и переговариваются. За следующей дверью – мама. Скорей закрыть, чтобы не заметила! В третьем классе урок ведет директор. Она стала выше и красивей, чем была в своем кабинете, и говорит, как артистка. Доска далеко от двери, поэтому можно не волноваться.

За последней партой сидит седой мужчина. У него даже усы седые. И очень смешно окрашены желтым прямо над верхней губой. Он манит меня пальцем. В класс заходить нельзя. Но ведь зовут же? Опускаюсь на четвереньки и ползу к нему. «Ты чья?» – спрашивает он шепотом. «Лидии Дмитриевны», – шепчу в ответ. Он подхватывает меня на руки и выходит из класса. В коридоре висят пальто. Он роется в кармане, достает огромную конфету и пачку папирос «Беломор». Такие курит безногий фронтовик из соседнего дома. Конфета так хороша, что я смущаюсь. Не праздник же сегодня… «Красивая у тебя мама. Объясняет хорошо. Все понимаю. А ты учись вовремя. Не дело на старости лет по школам шастать». Вздыхает и идет к выходу. Звенит звонок. Я бегом поднимаюсь по лестнице на этаж, с которого мне нельзя уходить.

Следующего урока у мамы нет, «окно». Мы спускаемся по скрипучей лестнице с третьего этажа, огибаем дом. «Остановись. Посмотри, в каком необычном здании я работаю. Это кирха. Ее немцы построили». Здание странное. С высокими окнами. Их два ряда. Нижние – высокие, как в сказочном дворце, сверху обычные. «А этажей три. Пол второго этажа разделяет окно надвое», – грустно говорит мама. Через дорогу начинается детский парк. Редкие прохожие.

Дорожки, скамейки. Мама садится на ближайшую и открывает свои записи. «Иди, собирай желуди, не мешай».

Деревья старые, с черными стволами. Ветви раскиданы широко в стороны. Желтые листья повсюду, и внизу, и вверху. Загребаю листья ногами, ощущаю их запах. Запах осени. Роюсь в листьях. «Ты чего?» Как тень возле меня возникает мальчишка. «В кленовых листьях желуди ищещь? Смотри сюда, дуб вот. Листья, видишь, как от кленовых отличаются? И ствол другой. Вот здесь ищи. Малявка. Да не лежи ты на куче. Не слышишь?» Я прислушиваюсь. Вокруг меня все шуршит. Листья с легким шелестом летят сверху. Шурх – ложатся на меня и рядом. «Мыши в куче. Да не подпрыгивай ты! Больно ты им нужна.

Они тоже желуди собирают на зиму. Ты сколько нашла? Три? Подставляй карман, насыплю. У меня много». Шмыгает носом и насыпает мне полные карманы желудей. «А ты знаешь, какие у клена семена? Смотри, как они кружатся, если их кверху подкинуть. Как пропеллеры. На самолетах которые. Ничего не знаешь. Беги, зовут тебя».

Мама встала со скамейки. Показывает мне рукой вдаль. В конце аллеи идет бабушка. У нее кончилась смена на фабрике «Североход», и мы вместе пойдем домой. Маме надо возвращаться на работу. Люблю ходить с бабушкой! Сейчас выйдем на Свободу. Будем разглядывать дома, разговаривать. Покажу ей желуди. Бабушка покупает мне мороженое. «Не кусай, лижи. А то опять, не приведи Господи, горло заболит». Белое мороженое подтаивает, стекает капельками по бокам. Слизываю их, жмурюсь от журчащей во мне радости.

«Привет, малявка!» – нас обгоняет мой давешний знакомый. Одна рука у него в кармане, пальтишко застегнуто криво на пуговицы, так, что одна пола длинней другой. Кепка со сломанным козырьком. Рваный старый портфель. Мальчишка шмыгает носом и вытирает его рукавом. «Хочешь мороженого?» – на глазах изумленной бабушки протягиваю ему стаканчик. «Мой приятель, – поясняю ошеломленной бабушке. – Желуди с ним вместе сейчас собирали».

Морская раковина

Привычно ополаскиваю морскую раковину с полочки в ванной. Тяжелая. Не такая красивая, как остальные, но точно самая большая из всех. И самая старая. Внутри нее по-прежнему шумит море.

Умер дед. Бабушка собиралась переезжать жить к тете Свете, своей дочке, в Черкасово. Они последний год вдвоем с дедом и жили-то у нее. Ярославская квартира стояла пустая. А здесь уж все, надо решать окончательно. Приходили один за одним. Вся семья. Бабушка говорила каждому: «Возьми себе что-нибудь на память». Зачем? Мы и так будем помнить их всегда. Стержень, который скреплял нас вместе все годы. Бабушка переживала: «Не на помойку же все… возьмите. На память. Давайте сделаем так. Каждый возьмет свои подарки. То, что подарил нам когда-то. А дальше посмотрим».

Я листала дедову Семейную книгу. Фотографии, записи, вырезки из газет. Огромная, в развернутом виде с трудом помещается на кухонном столе. Дед постоянно что-то в ней дополнял, переделывал, подклеивал.

«Смотри, еще одну страницу сегодня оформил. Про всех наших фронтовиков. Вот Гена Пупов, погоди, кто он тебе? Двоюродный дядя, получается. Фотография Зои Морозовой нужна, фронтовая. Посмотри дома. Ничего вроде получилось?» Дед пытливо смотрит из-под толстых стекол очков. Заскорузлые пальцы гладят листы, переворачивают их.

На первом развороте фотографии дедушкиных родителей, его брата и сестры. Скупые сведения о них. На втором – семья бабушки. Я помню и прадеда Александра Сергеевича, и его жену, Варвару Григорьевну. Мне повезло родиться, когда все были молодыми. Чем дальше, тем гуще фотографий на страницах. И вот уже появляемся мы, внуки. В разное время, в разных событиях. В конце Семейной книги – вырезки из газет о членах семьи. Их так много, что книга распухла, лопнул переплет. Дед перевязывает ее крест на крест лентой. Эта книга – лучшая память о деде. Но она переходит к моему папе, это не обсуждается. Как и все дедовы документы и награды. Папа ведет наш семейный архив.

Даша тоже перебирает бумаги. «Можно, я возьму это?» Стопка папок на завязочках. Надписи – Молотов, Сталин, Бухарин, Троцкий… Внутри вырезки из газет и журналов.

«Даша, зачем хоть это тебе?» Смотрят недоуменно. Странные фантазии в двенадцать лет.

«А еще вот эту бабушкину тетрадь. Бабушка Лена, это Вы песни записывали?»

«Да ты и песен-то таких поди не слышала…»

«Мне надо. И еще возьму книгу Каверина „Два капитана“. Я читала ее недавно. „Бороться и искать, найти и не сдаваться“. Здорово, что деду Ивану она тоже нравилась. Книга старая, сколько ж деду тогда лет было? И подпись дедушкина есть. Мне она нужна. На память».

Мы с сестрой в замешательстве. Нельзя обижать бабушку.

Сложно это. Взять что-нибудь на память из дома, который перестает быть. Уходит в никуда. Как будто кончается эпоха.

Как же хорошо было нам всем здесь, в этой небольшой квартире на Дзержинского! Дом как будто находится на перекрестке всех наших дорог. Его видно, когда едешь мимо. И остановка рядом. Пересечение двух проспектов: Ленинградского и Дзержинского. Каждый день после работы все заходили их проведать. На секундочку. Спросить о здоровье и рассказать свои новости. Заодно узнать о других наших семьях.

«Вадим, гриб только что слила, тебе налить? Любишь ведь».

«Борис, семечек сегодня мать нажарила, теплые еще, давай в карман насыплю пригоршню».

«Юра, „Роман-газету“ я прочитал, забирай».

А какие у нас были застолья на праздник… Понятно, когда жили еще на Свободе, там был простор, места было вдоволь. Но и здесь как-то все умещались. Раздвигали складной стол в комнате, приносили кухонный. Стулья, много табуреток с балкона.

А помните, как мы отмечали золотую свадьбу бабушки и деда?

Июль. Дни рождения у них тоже были в июле. Собираются все. Приезжает семья дяди Володи из Эстонии. Тесно, но никто об этом не думает, главное – мы все вместе.

Стенгазета, ее делали дедовы дети. Писали тексты, подбирали фотографии. Оформлял папа. Переписывал шуточные поздравления тушью на большом листе ватмана красивым почерком. Вдруг – шлеп – с конца пера срывается капелька. «Ох…» – вырывается у меня. «Отойди», – одними губами говорит мама. Через четверть часа на месте кляксы красуется замысловатый вензель. Папа улыбается – «никогда не сдавайся раньше времени». Памятная медаль. Большая ромашка с разноцветными лепестками. От каждого внука свой лепесток с поздравлениями и добрыми словами.

Простое угощение. Кстати, самая вкусная картошка с тушенкой была у бабушки. И печенье, которое она выдавливала через мясорубку. Салаты приносили каждый из дома. Старались придумать новенькое, чтобы удивить остальных. Баллоны с соленьями. Компоты. В последний момент дед критически оглядывал стол. У него все должно быть под контролем. «Вроде ничего получилось».

Тосты и разговоры. Смех. Детей из-за стола никогда не прогоняли. Не было ничего, что надо было скрывать от детских ушей.

«Петь будем? Я песенник принес. С чего начнем?»

«Работа наша такая, забота наша простая…» – запевает густым басом дядя Боря.

«А давайте папину!»

«Ты, моряк, красивый сам собою. Тебе от роду двадцать лет…»

«Ты не плачь, не плачь, моя Маруся», – дед наклоняется к бабушке и обнимает ее за плечи. Бабушка шутливо его отталкивает. «Это потому, что она Аленушка», – подмигивает он мне тихонько.

«Дедушка, ты моряком на войне был?» – громко с другого конца стола спрашивает Антошка.

Все затихают. О войне дед говорить не любит.

«В морской пехоте».

«Расскажи про войну».

Дед молчит. Водит пальцами по скатерти. Вроде как собирает невидимые крошки.

«Дедушка! Пожалуйста…» – канючат внуки.

«Да неинтересно это. Вот случай был… Однажды, еще под Старой Руссой, меняли мы дислокацию. Рота остановилась на привал, а я решил обсмотреться. Выполз из рощицы на опушку. И только стал голову поднимать – вжик – пуля сорвала с моей головы пилотку. Я сразу упал и ползком, ползком к своим. В бой пришлось нам тогда вступить».

«Папа, а ведь ты участвовал в рукопашных? Страшно было?»

«Страшно. Очень. Это уже под Моздоком. И не раз. Запомнился бой на кукурузном поле. Идем стеной друг на друга. Все орут нечеловеческими голосами. И с нашей, и с их стороны. Глаза немца прямо передо мной. Круглые, белые от ненависти и страха. Близко, руку протянуть. Я зажмурился.

Стал колоть прямо перед собой. Ничего не соображал. Ни о чем не думал. Страшно. Давайте выпьем за мир. Не дай бог чтобы…» «Бабушкину теперь».

«…одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра».

Бабушка не поет, сидит пригорюнившись. Всегда так эту песню слушает.

Дед тоже не поет. Оперся головой на руку. Смахивает что-то со щеки мизинцем. «Ничегоничего, Лида. Тополь цветет. Пух в глаза лезет. Ничего».

Напевшись вволю, идем на улицу, гулять. Ходим по дорожке вдоль проспекта. Нас толпа.

Наши мужчины выделяются. Высокие, как на подбор. Все в деда.

«Фотографироваться вставайте!» – командует дядя Володя. «Сначала родители с детьми. Теперь со снохами и зятем. Сейчас все вместе. Вставайте-вставайте, куда разбрелись. Ой, а с внуками-то забыли! Обязательно надо дедушку с бабушкой со всеми внуками сфотографировать. У меня пленка кончилась. Вадим, есть еще кадры у тебя? Давай еще раз папу с мамой вдвоем».

И вновь домой – пить чай с бабушкиными пирогами, с вареньем и конфетами, с любимым дедушкиным большим пряником. Надо еще перемыть всю посуду и расставить ее по местам. У раковины орудует тетя Ира. Мужчины протирают все насухо полотенцами. Мальчишки носят тарелки, салатники и чашки в комнату. Мы с сестрой убираем все на нижние полки серванта. До следующего праздника.

«Мама, я скатерти забираю в стирку. И полотенца. А уж пол зайду завтра вымою. Не трогайте до меня», – говорит тетя Оля.

Как же хорошо было нам здесь всем вместе! Как хорошо…

Выхожу на балкон. Он большой, тянется по длине комнаты и кухни. С одного торца – шкаф. Он набит газетами, коробками с чем-то бумажным. Старые письма, открытки, книги, пухлые альбомы для рисования с надписями – «Это интересно. Почитай».

В папках вырезки деда из газет, отрывных календарей. Каждый день в любую погоду он с утра выходил из дома к газетному киоску на остановке. Там его уже ждал сверток газет. «Иван Иванович, гололед нынче. Уж не ходили бы. Вечером все равно сын Ваш заглянет. А то и я бы забежала. Вы в этом доме живете?» Дед крякает: «Что я, старик? Пойду читать. Чем сегодня страна живет». Улыбается, кивает. Дома прочитывает все, читает бабушке вслух. «А вот это, Елена Александровна, любопытно. Как считаешь? Надо вырезать. Клей дай мне. Ого, про Бухарина статья на весь разворот. Где-то папка у меня лежит, все о нем собрано».

Заношу альбомы в комнату. Их сразу же разбирают. Вдруг мой взгляд цепляется за старую морскую раковину на подоконнике балкона. По большим застольям мужчины выходили на балкон покурить. Стряхивали в нее пепел, бросали окурки. Ракушка вся грязная. В пепле и пыли. Шипы-пальцы отбиты. Но она такая огромная! И тяжелая. Можно удержать только двумя руками. Внутри шумит море. Как тогда…

Дед как инвалид войны каждое лето ездил в санаторий на юг. Поехал и в этот раз. Опять в Феодосию. Феодосию часто вспоминал папа. Он совсем не помнил свои детские годы, они пришлись на войну. Первые его воспоминания как раз связаны с Феодосией, дед преподавал там после войны в школе морских летчиков.

Дед приехал из санатория загорелый, посвежевший. Высокий, поджарый, в расстегнутой рубашке, под которой виден его туго зашнурованный бандаж, он распаковывал чемодан. На войне, в бою под Моздоком, получил тяжелое ранение. Мина разорвалась совсем рядом, осыпала деда осколками. Самый большой разворотил живот. В госпитале осколок достали, дед остался жить. Но время от времени ложился потом в больницу, а вернувшись, разворачивал носовой платок, поддевал ногтем тонюсенький кусочек металла – от той самой мины. Без бандажа дед не мог встать с кровати. А какой он был сильный! Легко подкидывал меня под самый потолок! И Волгу переплывал туда и обратно.

Я кручусь вокруг чемодана, заглядываю в него. Вот засушенные листья с неведомых деревьев. Они пахнут незнакомо и приятно. Вот горсть гладких камушков – если их лизнуть, на языке будет горькая соль. Дед поправляет на носу очки в тонкой оправе, азартно рассказывает. Округляет глаза, помогает себе жестами и интонацией.

«А однажды я заплыл далеко от берега и нырнул. Чувствую, воздуха не хватает. Не достать до дна. Вынырнул, отдышался. Набрался сил и нырнул поглубже. Оттолкнулся ногой от дна, и почувствовал под ступней что-то острое. Необычное. Я опять собрал все свои силы и нырнул в то же место. И зацепил рукой большое и гладкое, с шипами. Вынырнул – надо же! Какая красота попалась!»

Дед держит раковину. Она едва помещается в его ладонях. Розовая. Нежная. С огромными шипами по краю.

«Погоди-ка. Давай к окну подойдем, на солнце. Видишь, как переливается? Перламутр. Чего только нет на свете! А давай я тебе ее к уху поднесу. Слышишь шум? Как будто набежит и отхлынет? Это звук моря. Морской прибой. Раковина лежит на дне моря и запоминает его шум. Чтобы потом дать послушать всем вокруг. Ну да, навроде пластинки».

Раковину поставили на середину круглого стола, туда, где раньше стояла ваза. Можно было встать на цыпочки и разглядывать ее. Качнуть, чтобы она оперлась на другие свои ноги. И вновь рассматривать. Несколько раз за скатерть цеплялись, раковина падала на пол… Я возьму себе на память эту раковину. Никто ведь не возражает?

На стадионе

На развернутой газете лежат большие ломти черного хлеба, мокрая редиска, разрезанный репчатый лук. Перочинным ножичком дядя Боря режет на аккуратные куски селедку, рядом стоит баллон с чем-то темным. «Не квас!» – предупреждают меня. Рядом граненый стакан.

«Маринке взяли чего-нибудь?»

«Конечно! Яблоко. Бегал мыть на колонку, в Кучерском».

Огромное яблоко не умещается у меня в руках, выскальзывает и прыгает под скамейками вниз.

«Чье?»

«Да вон девчонка наверху».

Десятки рук передают яблоко. Оно все в пыли. Дядя Володя вытирает его о штаны и протягивает мне. Зубы оставляют на боку яблока две бороздки.

Мы пришли на стадион, скоро начнется футбольный матч. Стадион вроде бы и не совсем рядом с нашим домом, но во время матчей шум от него долетает до нас. Очень хотелось побывать здесь. Сегодня собрались дядя Боря и дядя Володя со своими друзьями, переглянулись на мою просьбу, кивнули головами. Бабушка сомневалась.

«Да что Вы боитесь, Елена Александровна. Мальчишки уже взрослые. Боря работает, Вова – студент. Присмотрят!»

«Марина, ты адрес помнишь?» Взрослые считают, что это самое важное, что нужно знать для жизни.

«Улица Свободы, дом 93, квартира 10!» – выпаливаю я.

«Ладно, иди».

Стадион полон. Заняты все скамейки. У многих расстелены газеты, лежит хлеб, лук, картошка. Бутылки стоят под скамейками. С них зубами срывают крышку, «бескозырку».

Дядя Володя показывает рукой: «Ворота „Шинника“ справа. Сегодня наш „Шинник“ играет! Ты следи за воротами противника, вон они, видишь? Когда мяч в тех воротах, значит, наша победа».

Мужчины ведут себя странно. Вскакивают с мест, размахивают руками. Обнимаются, стучат друг друга по спинам. Кричат непонятное: «Судью на мыло!», «Мазила!» Яблоко, оказывается, очень вкусно заедать селедкой. И с черным хлебом яблоко тоже вкусно. «О…У…Гол… Ура!» – гудит стадион.

«Марина, ты что не кричишь? Ты разве не за „Шинник“ болеешь?» Я? Болею? А я думала, мы сюда поесть пришли… Ложусь на скамейку наверху. Смотрю на высокое голубое небо, на редкие облака. Они как клочки кудели, которую прядет бабушка Сима. Получается тонкая ниточка… Мне здесь нравится. Все ведут себя как им хочется. В следующий раз надо привести на стадион маму и папу. Дядька с седыми усами вкладывает мне в ладонь бублик: «Скучно тебе?» Он него пахнет неприятно и резко. Он отводит глаза и улыбается: «Прости, выпил чуток. Только здесь себе и позволяю. У меня дома внучка как ты». Глаза закрываются сами собой. Так хорошо мне, так хорошо…

«Здорово! Опять выиграли! Марина, спишь, что ли? Вставай, домой пора».

В возбужденной и радостной толпе мы выходим на улицу. Ноги слегка заплетаются.

«Давай, понесу тебя», – предлагает Леха из соседнего дома.

«Ого, тяжелая». Я пытаюсь вырваться. Держат меня неудобно, как тряпичную куклу.

«Да погоди ты. Не егози. Неизвестно, будут ли тебя по жизни на руках носить. Когда вырастешь, замуж за меня пойдешь?» Смотрю на парня, как хоть звать-то его? Думаю: когда я вырасту, он будет уже стариком. Зачем мне это? Перекидывают меня с одних рук на другие. Только б не уронили.

На углу нашего дома встречаем деда. Он возвращается с работы. Строго окидывает всех взглядом: «На футболе были? Пиво пили?» Дядя Володя делает страшные глаза. Вчера вечером дед случайно задел его портфель, и там загремели пустые бутылки. Ох и ругался же дед… Тихим голосом он долго говорил об ответственности, о студенчестве, о долге медика. Все в доме притихли и ходили на цыпочках.

«Марина, – обращается дед ко мне, – они пили?» «Да».

Смотрю на дядю Володю. Он втянул голову в плечи и стал еще ниже. Будет знать, как обзывать меня Балаклавой.

«Пили. Квас из баллона»

«Еще и ребенка обманывать учите». Дед поворачивает к подъезду. Все оживились, стучат меня по плечам и спине.

«Пойдешь еще с нами на футбол?»

«Пойду. Только селедки побольше в следующий раз возьмите».

Браун Олеся
(Германия)

Преподаватель английского. Родилась в Туле, где в 1998 году окончила педуниверситет имени Льва Толстого. Позже переехала в Москву. Сейчас живу в Лейпциге с мужем и собакой. Начинала писать с саркастических заметок о немцах и Германии – и вот доросла до большей формы. В «Этажерке» занимаюсь третий год.

Сапог

Марина Ивановна, как обычно, задержалась на работе. И хотя уже стемнело, домой она решила пойти через парк. Вышла из института, миновала кованые въездные ворота, пересекла проспект, свернула на парковую аллею, по бокам которой росли старые липы. Уже зажгли фонари, но их тусклый свет терялся среди золотистых шапок листвы на макушках деревьев. С нижних больших веток листья облетели, ветер разметал их по земле, они липли к бордюрам, темнели и жухли от сырости.

Марина Ивановна шла не спеша, загребала листву носками резиновых сапог, подкидывала ее в воздух. Вдруг сапог не удержался, соскочил с ноги, улетел вверх и упал, как показалось Марине Ивановне, в высокую кучу из листьев. Куча жадно поглотила сапог и спрятала в глубине. Марина Ивановна рассмеялась. Представила вытянутые лица коллег, если бы они увидели ее, доцента, кандидата наук, посреди парка и без сапога, как какую-то девчонку. Всплыло лицо мамы, тонкие губы неодобрительно поджаты, на нее не смотрит. – Почему ты шляешься, Марина, одна по парку в такой час, как какая-нибудь… Тут мама бы обязательно запнулась.

Как какая-нибудь шаболда? Марина Ивановна произнесла последнее слово нараспев, растягивая гласные. Она запрыгала на одной ноге к куче, но не устояла, закачалась и опустила ногу в тонком носке на землю. Носок тут же промок.

– Вот черт, – выругалась она, но как-то без злости, без раздражения. Марине Ивановне отчего-то стало весело.

Она наклонилась к куче, пошуровала в ней рукой. Холодные листья облепили ладонь, но сапога там не было.

Почувствовав неожиданный азарт, она уже двумя ладонями размела листву по дорожке.

– Давай-ка, братец, вылезай, – приговаривала она. Добралась до самого дна, но сапога так и не нашла.

– Черт, черт, черт! – снова выругалась она и заковыляла к скамейке. Уселась, сняла мокрый носок, стала растирать холодные пальцы.

Марине Ивановне захотелось выпить. Она вспомнила, как однажды в Риме ходила в Ватикан. И хотя стоял март, погода выдалась на редкость мерзкая, было серо, промозгло от дождя. Она решилась на экскурсию, не торчать же одной в отеле. В Ватикане везде были очереди. Отстояв по полчаса в каждой и отморозив ноги в легких замшевых сапожках, она добежала до ближайшего магазина, где купила маленькую бутылочку граппы. Она ее тогда спасла от неминуемой простуды. И больше без нее не выходила из отеля. Вот и сейчас ей бы не помешала одна маленькая бутылочка.

Пусть и не граппы. Она машинально опустила руку в карман – ну а вдруг? Но там было пусто.

В другом кармане завибрировал телефон. Марина Ивановна знала, кто это. На экране высветилось – «Маман». Марина сбросила звонок. Внизу горела красным цифра 16. Шестнадцать неотвеченных! И одно сообщение. Можно было не открывать, она знала, что в нем. «Марина, позвони мне немедленно!» И три восклицательных знака. Мама не опускалась до оскорблений в переписке – все ее раздражение передавала пунктуация. Три знака означали, что она уже приняла сердечные капли и буквально набирает скорую, держась за сердце.

Подразумевалось, что слова были не нужны и что Марина как по-настоящему любящая дочь и так должна была все понимать – и материнские переживания, и ее одиночество, особенно сейчас, после смерти отца, когда Марина почти не заходила к ней, звонила редко, в общем вела себя, как законченная эгоистка, хотя тут просилось другое слово, покрепче, но мама никогда бы не позволила себе такого по отношению к Марине. Все-таки она ее дочь! Восклицательный знак. Марина Ивановна вздохнула. Хотелось курить. Она с тоской посмотрела в сторону проспекта. Там наверняка еще работали ночные ларьки, где можно было раздобыть если не бутылочку граппы, то уж мерзавчик водки точно. И сигарет. Таких тонких дамских сигарет. С ментолом. Марина Ивановна видела похожие у коллеги, сама она никогда не курила, но отчего-то сейчас, сидя в ночи на холодной лавочке, единственное, чего ей хотелось, это медленно затянуться сигаретой. Пальцы на ноге подмерзали. Она снова достала телефон. Пробежалась по списку пропущенных. Хм. Один от Константина Палыча. Ему какого лешего надо? Константин Палыч заведовал в их институте кафедрой английской филологии. Единственный мужчина на весь факультет.

Во времена застоя такого бы назвали импозантным мужчиной. И хотя с тех пор прошло больше тридцати лет, Константин Палыч как будто бы застрял в прошлом веке. Марине Ивановне казалось, что он все годы пролежал в сундуке, обложенный таблетками от моли для лучшей сохранности, и сейчас за какой-то надобностью его просто оттуда достали, отряхнули и явили людям. Он по-прежнему носил костюм-тройку по моде тех лет, а в кармашек пиджака складывал носовой платок. Отглаженный и выстиранный. Осенью ходил в длинном плаще. Зимой – в дубленке и ондатровой шапке. Ездил на старом «жигуленке». Появился он у них в институте, когда маман провожали на пенсию. Прислали по назначению из Москвы. На его место метили многие с кафедры, но, как Марина узнала позже, это маман расстаралась.

– Мой ученик! Один из лучших! – она обходила кабинеты с ним под ручку и представляла коллегам. Нам несказанно повезло, что Костенька, простите, Константин Палыч, согласился на мое предложение. Она вся светилась от радости, что ей было совершенно несвойственно.

– Ну что вы, Азалия Марковна, ну зачем же, ну неудобно, – Костенька краснел, но в свою очередь и сам наливался от гордости.

Через неделю после его назначения Марина зашла к матери, которая несколько дней подряд жаловалась на погоду и низкое давление. Она очень удивилась, обнаружив в гостиной Константина Палыча. Он по-сиротски сидел на краешке дивана в своем неизменном коричневом костюме. Маман, пахнущая «Шанелью», со свежеокрашенными волосами восседала рядом.

– Костенька ко мне по делу заскочил, – объяснила она. – Но раз уж все в сборе, то давайте пить чай!

Она указала Марине на сервант:

– Дорогуша, помогай! Доставай чашки, накрывай на стол.

Она вышла из гостиной, а через несколько минут в комнату вплыл кремовый торт на большом блюде. За тортом сияла маман.

– Вот, купила утром в булочной. А то что же у меня ничего и к чаю нет.

Тогда-то Марина и поняла, к чему маман затеяла этот цирк с тортом и с приглашением в гости. Она решила выдать ее замуж. Марина похолодела внутри – зная ее бульдожью хватку, она была уверена, что отвертеться от этого альянса ей будет непросто. Неужели она и его сюда пригласила ради этого?

Весь вечер маман была сама обходительность – улыбалась и кокетничала.

– Ах, Костенька, если бы я была помоложе, я бы вас ни за что не упустила… И куда только смотрят современные дамы! – подкладывала она ему лучшие куски. – Возьмите еще один, с розочкой. Ну пожалуйста.

Константин Палыч смущался, краснел, что-то бухтел в ответ нечленораздельное, но соглашался и на второй, и даже на третий кусок торта. Маман не принимала отказы.

– Марина, а ты знаешь, что Костенька одним из первых защитился и был самым молодым кандидатом наук! – Азалия Марковна строго посмотрела на дочь и сделала едва заметное движение бровями. Этот взгляд и движение подразумевали, что Марина должна перестать отсиживаться и отмалчиваться. Для кого тут мать вообще-то старается?

– Неужели? – Марина изобразила лицом интерес. – А в каком году это было, Константин Палыч?

Константин Палыч жевал торт. Подождали немного. Азалия Марковна первой нашлась.

– Сразу после окончания аспирантуры, Мариночка. Ах, до сих пор помню твою защиту, Костенька! Блестяще все прошло, просто блестяще! – она погладила его по руке, слегка сжала запястье.

Марина Ивановна никак не могла вспомнить, когда мать называла ее Мариночкой в последний раз. Возможно, это было в детстве. Когда-то очень давно. В тот вечер, сидя напротив нее за столом, ей было странно видеть мать и одновременно слышать ее. Та женщина, которая щебетала с Костенькой, которая подливала ему в чашку чай, гладила по руке, заглядывая в глаза, эта женщина, должно быть, переоделась ее матерью, и после того как все закончится, она пойдет в ванную, смоет с лица грим, снимет парик, переоденется и поедет к себе. А ее мать, возможно, все это время сидит в соседней комнате не шевелясь. Пальцы на ногах леденели. Она снова растерла их, но это мало помогло. Эх, была не была. Она набрала Константина Палыча. Трубку долго не брали. Наверное, спросонья не может найти телефон, подумала Марина. Она уже хотела нажать отбой, как услышала на другом конце хрипло-удивленное: Это вы?

Марина прыснула в трубку. Она представила, как он подслеповато щурится на экран и, наконец-то разобрав ее имя, все еще не может до конца поверить в то, что звонит она. Марина знала, что нравится ему. И дело было совсем не в науськиваниях маман. Женщина всегда знает, когда она интересна мужчине. Константин Палыч ухаживал отчаянно. Он доставал билеты на редкие театральные премьеры и всегда угадывал с постановкой. Тут без помощи маман не обошлось, была уверена Марина. Ей было жаль отказывать ему, но и обнадеживать совершенно не хотелось. Тогда он перестал покупать билеты и предложил публиковаться в научных изданиях. С его-то связями!

– Мариночка, вас ждет колоссальный успех! – уверял ее он, нежно заглядывая в глаза. Она отвечала – нет.

Он ждал ее после работы. Привозил яблоки из деревни от родни. Звонил на домашний, если вдруг она брала больничный, рвался приехать, помочь, захватить лекарств, но слышал только: нет, спасибо, вы очень добры, но, право, не стоит беспокоиться.

«Ну что вы, конечно, стоит. И беспокоиться, и приезжать, и привозить, – слышала она невысказанные слова Константина Палыча. – Вы же понимаете…» Она понимала.

– Простите, – Марина все еще с трудом сдерживала смех. – Да, это я.

– С вами что-то случилось? Где вы? Что с вами? – бормотал Константин Палыч. Когда он волновался, то говорил неразборчиво, голос его дрожал. Марину всегда раздражала эта его манера.

– Со мной все в порядке, – сказала она резко, чеканя каждое слово. Ей снова было жалко его, такого одинокого, такого несчастного в своей безответной любви, такого растерянного. Но еще больше ей было жаль себя – от того, что не смогла сразу сказать нет, честно и прямо. Дать знать, что у него нет никаких шансов и никогда не будет. Вместо этого отделывалась какими-то дурацкими извинениями, подбирала слова, боялась обидеть.

– А почему же вы..? – Костин голос звучал растерянно.

– Вы простите меня. Константин Палыч, я просто увидела пропущенный от вас. Подумала, мало ли что… Извините еще раз.

– Ах вот как, – тихо протянул он. – Ну что ж… Если ничего не случилось…

– Да-да, все хорошо. Спокойной ночи, Константин Палыч! Простите ради бога.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.