Голоса внутри. Жизнь до и после
Лана Стэйсек

Редактор Маргарита Пальшина

Корректор Виктория Лакбильд

Дизайнер обложки Георгий Бесов

Благодарности:

Модель на обложке: Влада Бородавка

© Лана Стэйсек, 2025

© Георгий Бесов, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-6747-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Знакомьтесь с автором

Лана Стэйсек – автор книги «Голоса внутри. Семейная хроника» – первой, но именно с неё всё началось. Что задумывалось как одна мемуарная история, быстро превратилось в серию – потому что память не приходит сразу. Она накатывает волнами, с характером и часто – с чёрным юмором.

Книга была написана на русском – языке её детства, её хаоса и её лучших «ответочек». Но когда пришло время делиться этой историей с миром, рядом оказалась дочь – Влада. Не просто помогла, а стала личным критиком, моделью для обложки и экспертом по воспоминаниям, которые мама, как водится, видела по-своему.

Она не просилась. Но когда тебе приносят триста страниц семейных тайн, полуразобранных диалогов и эмоционально заминированных зон – не отвертишься. Пришлось нырять: вычитывать, спорить, ворошить прошлое и ловить нюансы. Иногда – с любовью. Иногда – с тяжёлым вздохом, но справились.

Родом из Украины, с 2006 года Лана живёт в США. Воспитала двоих детей, запустила бизнес (My Grill Cleaner) и как-то умудрилась научиться управлять домом, компанией и теперь уже книгой – без инструкции. Она писала не ради славы и не в погоне за трендами, а чтобы удержать то, что женщины в её семье теряли снова и снова – голос, личность, историю. До того, как молчание превращается в забвение. А забвение – в деменцию.

Её тексты – честные, острые и местами смешные в том самом стиле «если не смеяться – кричать». Для тех, кто это прошёл. И устал делать вид, что нет.

Посвящается моему мужу,

Роберту Уильяму Стэйсеку (Robert W Stasek): моему человеку и моей опоре.

Тому, кто не сбежал, даже когда я была на максималках.

Ты видел меня целиком – ещё до того, как я сама поняла, кто я.

И остался. Добровольно. Представляешь?

Перед вступлением.
С порога – по-честному

Я не писала первую книгу ради издания. Не мечтала «стать автором». Я просто больше не могла молчать. Нужно было выложить то, что жгло. Зафиксировать. Довести до конца то, что во мне зрело – упёрто, беспокойно, без украшений. Это был внутренний долг. Не перед кем-то. Перед собой.

Я не мониторила рейтинги. Не писала «для аудитории». Не рассчитывала на аплодисменты. В таких вещах надежды только мешают – они отвлекают от сути. А суть была одна: сказать вслух. О том, что обычно проглатывается. Или прячется. Или вежливо упаковывается в обтекаемое. А мне больше не хотелось быть вежливой.

Что случилось потом – оказалось неожиданным. Первыми откликнулись те, кто знал меня годами, и, казалось, знал вдоль и поперёк. Они были в приятном шоке: от того, что я вообще решилась на мемуары, и особенно – от того, как я это сделала. Прямо. Жёстко. Без умолчаний. Без попыток понравиться. Без привычного «а вдруг кто-то обидится».

А потом пришли незнакомые. Но по-настоящему близкие. Люди, у которых мой голос отозвался внутри. Кто-то писал про мурашки. Кто-то – про слёзы. Кто-то просто молча пересылал книгу дальше. Эти отклики были редкими, но точными. Настоящими. Без игры. Без фальши. И в какой-то момент я поняла: всё, что действительно стоит делать, – делается ради таких моментов. Ради этих людей. Ради попадания в суть, а не в тренды.

Поэтому эту вторую книгу я начинаю не с благодарностей. А с напоминания. Себе – в первую очередь. И, может быть, тем, кто давно хочет, но всё ещё боится сказать свою правду.

Если ты создаёшь – текст, картину, музыку, любое живое высказывание – ты надеешься, что тебя услышат. Что поймут. Что поддержат. Особенно в начале. Особенно когда ещё не зарубцевалась ранка. Новички в этом наивны. Им кажется, что если ты выкладываешь душу, то тебя встретят с открытым сердцем. Нет. Это иллюзия. И чем раньше ты от неё избавишься – тем чище будет путь.

Правда в том, что 98% пройдут мимо. Кто-то забудет через минуту. Кто-то покрутит у виска. Кто-то укусит – не потому что ты плох, а потому что им больно. И они метят болью. Потому что по-другому не умеют.

Но есть 2%. Немного. Зато по-настоящему. Эти люди услышат. Увидят. Поймут. Не сразу, может быть. Но глубоко. Без шума. Без лайков. Без лишних слов. Ради них – всё. Всё остальное – фон.

Не трать силы на остальных. Не жди. Не объясняй. Не унижайся. Ты им ничего не должен. Ни слов. Ни оправданий. Ни поводов для одобрения. А тех, кто пришёл укусить – троллей, критиканов, вечно обиженных циников – вычёркивай. Быстро. Навсегда. Без церемоний. Без диалогов. Мусор – вон.

Состояние творца – это не броня. Это кожа без защиты. И если не уметь различать, кто перед тобой – обнимет или укусит – тебя сожрут. А потом скажут спасибо. Нет уж. Фильтруй. Ограничивай доступ. Закрывай двери, где пахнет гнилью. Работай для своих. Для этих двух процентов. Для тех, кто по-настоящему слышит.

Ты выкладываешь в мир своё. Настоящее. Живое. Не ради лайков. Не ради «успеха». А чтобы дышать. Чтобы быть. И что ты получаешь в ответ? Два процента. Остальные – пройдут мимо. Или бросят камень. Это не трагедия. Это статистика.

Работай для своих. Только для них. Они редкие. Они важные. Они – твоя среда обитания. Остальные – не твои. Не бойся их. Не жди от них ничего. Не трать на них ни мыслей, ни слов, ни сил. Пусть проходят. Пусть шипят. Пусть обижаются. Это не к тебе.

Критиканы, тролли, злопыхатели – это просто шум. Фон. Помехи в эфире. Их цель – отвлечь. Осадить. Поставить тебя в рамку и упрекнуть, если не влез. Не поддавайся. Удаляй их. Из жизни. Из поля. Из внутреннего доступа. Сразу. Без церемоний. Без желания перевоспитать. Ты – не всенародное шоу. Ты – огонь. Ты – смысл. Ты – голос, который нужен не всем, а тем, кому он действительно нужен.

Я люблю перечитывать письма к Луцилию. Сенека – мой. Говорит в лоб. Без шелухи. Один из его посылов: «Если ты многим нравишься – подумай, не стал ли ты слишком удобным». И ещё: «Всё у нас, Луцилий, чужое. Одно лишь время – наше». Моё время – для тех, кто слышит. Кто не требует сглаживаний. Кто не боится правды.

Остальные – пусть мимо. Пусть с камнем. Пусть с обидами.

Я – не для них.

Я – для своих.

И я – не замолчу.

Вступление.
Голоса внутри. Жизнь до и после

Сначала это название пришло просто. Как черта. Между прошлым и настоящим. Между Украиной и Америкой. До и после переезда. Казалось, вот он – главный разлом. Но потом я поняла: у меня вся жизнь из таких разломов. Из внутренних границ, после которых не вернёшься. И не хочется.

До брака – и после. До Роберта – и после.

До – это когда сжимаешь зубы, чтобы не сойти с ума рядом с тем, кто вроде рядом, но рядом с ним – тебя нет. Когда ты как пациент в собственной жизни, а брак – как психбольница без права на досрочное. Не то чтобы всё плохо. Просто тебя в этом «всё» – нет.

После – это когда просыпаешься, и не надо ни притворяться, ни защищаться. Просто дышишь. Просто есть. Без тревоги. Без вечного «на всякий случай». После Роберта – это про нормальность, которую раньше считала сказкой. Про то, что рядом человек, а не угроза.

До – это не то чтобы я не любила животных. Я просто не знала, что они могут быть рядом. Для них не было ни места, ни времени, ни даже мысли. Как будто родные души – это только про людей. А потом – щёлк. И ты понимаешь: пушистое, молчаливое, мурчащее может быть ближе, чем кто угодно.

После – это восемь хвостов в доме. И ни один не случайный. Каждая душа – будто всегда была со мной. Просто раньше я их не слышала. После – это когда дом начинает дышать. У него появляется ритм, тепло, звучание. И он держит тебя в этом мире – лапами, глазами, тишиной.

До – это страх. Боль. Глухота к себе. Такое полузамёрзшее состояние, когда чувствуешь, что что-то важное потеряно, но не знаешь – что.

После – это когда ты начинаешь понимать: душа вечна. Род – это не строка в паспорте. Это живая линия, которая дышит через тебя. И ты – не обрыв. Не случайность. Ты – продолжение. Ты – голос тех, кто был до. И уже в ответе за то, что будет после.

Мои бабушки. Тёти. Женщины, у которых забрали «до». Не телом – памятью. Как будто кто-то вырезал из них прошлое и оставил пустое, беспомощное «после». Они теряли лица, песни, дома, имена. Забывали самих себя. Их «до» стёрли – войнами, потерями, страхом. А «после» стало выживанием без смысла.

Я часто думаю: пусть в следующей жизни у них будет не борьба, не выживание, не забвение. А одно сплошное дежавю. Светлое. Тёплое. До слёз знакомое. Пусть всё, чего им не хватило, – вернётся. Я не знаю, как это работает. Но я этого хочу. До костей. До мурашек. До внутреннего зарока.

Поэтому – «Голоса внутри. Жизнь до и после». Потому что я хочу помнить. Не потерять. Не потому что в моём роду были те, кто уходил в туман. А потому что это – моя форма сопротивления. Моя форма любви. Моя форма памяти.

Главы здесь не будут связаны. Их можно читать с конца, с середины, или вообще не читать. Это не роман. Это – память. А память не ходит строем. Она приходит, когда ей вздумается. Иногда – с болью. Иногда – как подарок. Иногда – с прокурорским криком внутри. А иногда – с выстраданной, точной, глубокой тишиной.

После предисловия.
Не коуч, не психолог – но говорю оттуда, где болит

Я не конкурирую с коучами и психологами. Не стремлюсь к их статусам, дипломам, схемам. У меня нет таблиц, чек-листов, марафонов. Я не учу. Я делюсь. Я не говорю, как правильно. Я рассказываю, как было у меня. Когда всё летело в тартарары. Когда я теряла себя. Когда не нашлось никого, кто подставил бы плечо, – и пришлось опираться на собственный хребет.

Кто-то говорит про границы, ментальную гигиену, любовь к себе. Я не против. Но я прожила всё это не на ретритах. Без теорий. Без наставников. Я просто выживала. Это моя единственная квалификация. Когда я пишу, я не играю в просветлённую. Я пишу с пола. Изнутри. Из той самой точки, где больно, страшно, одиноко и злость кипит. Там живут настоящие женщины. А не фильтры и аватары.

Меня не надо слушать как эксперта. Я не сверху. Я рядом. Я из тех, кто знает, как это – молчать в ванной, чтобы не разреветься. Держаться на работе, когда внутри дрожит. Делать вид, что сильная, когда хочется одного – чтобы обняли. Без «ты не перегибаешь?», без советов, без анализа. Просто были. Просто дышали рядом. Как человек, а не контролёр.

Я не обещаю счастья. Я обещаю правду. Без фильтров. Без приличий. Без оправданий. Вот как у меня было. Откликнется – бери. Нет – проходи мимо. Я никого не тяну. Я просто говорю. Потому что жива. И не хочу молчать.

Вот в этом моя сила. Не в умах. В выживании. В том, что теперь могу смотреть на всё это без жалости – с ясностью. Если ты узнаёшь в этом себя – значит, пишу не зря.

И да, я слышала этот голос: «Тебе легко говорить. Ты там, а мы здесь». Слышала – не раз. Только «там» и «здесь» – это не география. Это состояние головы и внутреннего курса. Можно жить в мегаполисе и тонуть. А можно быть в селе – и каждый день выбираться. Я пишу не из «там». Я пишу изнутри. Из боли. Из усталости. Из бессонных ночей. Из одиночества и попыток не сломаться. Я не потому пишу, что всё получилось. Я пишу потому, что продолжаю идти. Каждый день.

Так что давай без «тебе легко». Мне – не легко. Мне – честно. А честность, как известно, не требует виз и геолокации.

Соня. Без фарша, без гимна. Но с уважением

Когда в школе заставляли читать «Преступление и наказание», у меня было одно желание – сжечь этот том к чёртовой матери. Ну не шло. Всё это бормотание, метания, нищета, страдания. Я сидела, грызла карандаш и думала: да ну, нафиг. Может, была тупая. Не исключаю. Но точно не одна такая.

Меня больше цепляли математика, физика, химия. Там был порядок. Логика. Формулы. Внятный «икс». А литература казалась зыбкой, сопливой, чужой. У меня внутри ещё не было той боли, чтобы её услышать. Я до неё не доросла.

Теперь знаю: у каждой из нас есть свой возраст для классики. Не по паспорту. По внутренней готовности. Когда ты вдруг понимаешь: вот зачем Раскольников носился со своей идеей. Вот почему Соня не сбежала. Не потому что слабая. А потому что сильная. Так, как эта жизнь даже не умеет признавать.

Для меня это случилось в сорок пять. Я перечитала – и всё осело. Не в голове. В – животе. Я почувствовала эту тьму. Эту женскую тишину, громче любого крика. Силу без кулаков, но с корнями. Не жалость. Не «бедную девочку». А женщину. С выжженной душой. С верой не из ума, а из глубины. С любовью, которая несёт, как поток. И она – не утонула.

Раньше я думала, что Соня – жертва. Теперь я знаю: она – выжившая. Без лозунгов. Без драмы. Без Инстаграма¹. Просто женщина, которая держалась. Не вымогала любви. Не тянула на себя одеяло. Но если ты к ней приближался – тебе становилось легче. Даже если ты, как Раскольников, тонул в собственной тьме.

Софья Семёновна Мармеладова. Не страдалица. Не ангелочек. Женщина. Несгибаемая. С любовью, которую не показывают в сериалах. С верой, которую не проповедуют. С тишиной, от которой мороз по коже.

Да, таких потом называют «добрыми». А я говорю: несгибаемые. Потому что доброта – это не улыбка. Это выбор: не озлобиться, даже когда было за что. Оставаться собой. Не ломаться. Не становиться тем, что тебя ломало.

Я раньше спрашивала – почему она терпит? Почему не сжигает всё к чертям? А теперь знаю: иногда сила – это остаться. Не ради кого-то. Ради себя. Чтобы не стать такой же, как этот мир.

Соня – это женщины, которых не видно. Которые варят суп, растят детей, утирают слёзы, тянут на себе все долги, переносят грубость. Без флага. Без постов. Без «я особенная». А на их плечах держится всё. Семьи. Жизни. Иногда – целые города.

Если ты узнала себя – не гордись. Остановись. Потому что даже у Сони был кто-то, кто понял: она – не мебель с добрым взглядом. Она – человек. С правом на отдых. На тишину. На заботу. А если у тебя такого человека нет – будь им для себя сама. Тихая – не значит слабая. Уставшая – не значит сломанная. Соня – не символ страдания. Она – доказательство: выжить можно и без крика. Главное – не предать себя.

А теперь – про блёстки вместо правды

Не каждая женщина приходит к своей силе сама. Особенно сегодня, когда вместо честности продают марафоны. Когда выгорание называют «блоком», боль – «кармой», а усталость – твоей виной, потому что ты «не излучаешь».

На тренинге тебе говорят: «Ты – богиня. Ты – свет». А потом ты приходишь домой – и снова тащишь. И молчишь, когда хочется кричать. И теперь внутри не только усталость, но и вина: ты – не та. У всех энергия. А у тебя – ком в горле.

А ещё хуже – когда ты уже сама выучила лексику: «Ты нарушаешь мои границы!» – и с этой фразой лезешь в чужую жизнь. С советами. С диагнозами. С этим «я просто хочу помочь». Говоришь: «Меня не трогай!» – и тут же: «А почему ты не родила?», «А зачем ты с ним живёшь?», «А чего ты такая уставшая?»

Это не границы. Это контроль под видом заботы.

Если не хочешь, чтобы к тебе лезли – начни с себя. Не лезь. Не «помогай», когда не просили. Не оценивай. Граница – это не только «со мной нельзя». Это ещё и «я тоже не имею права».

«А я бы на твоём месте…» – нет, не была бы

Ты не знаешь моего места. Не знаешь, с какими мыслями я встаю. Сколько всего я проглотила, чтобы не сломаться самой и не сломать другого человека. Сколько не сказала. Так что не тебе решать, как мне «надо было».

Легко судить, когда своё спрятано под ковёр. Легко махать чужими ошибками, когда у самой всё шатается. Хочешь помочь – начни с молчания. Или просто спроси: «Тебе нужен совет? Или просто нужно, чтобы тебя не трогали?»

Вот с этого начинается настоящая женская поддержка. Не с блёсток. Не с гимнов. Она растёт из уважения. К чужому пути. К чужому «не могу». К чужому «ещё держусь».

Потому что если мы не научимся слышать друг друга – всё зря. Все книги. Вся боль. Все исповеди. Всё зря, если мы продолжаем лезть туда, куда не звали, и молчать там, где надо держать за руку.

Если мы не передадим то, что прожили, чтобы кто-то не наступил на те же грабли, – то зачем мы это вообще проживали?

А я не хочу зря. Я хочу, чтобы хотя бы одна душа прочитала, замерла и подумала: «Я не одинока. И я ещё могу. Пока жива – могу».

Глава 1. Когда море
тебя не держит

«Чайки разбиваются о скалы, когда их море предаёт»². Не потому что не умеют летать – а потому что верили: вода под ними. А она вдруг исчезла. Предательство не всегда про людей. Иногда – про стихию, в которую ты вложила доверие. Про то, что должно было быть твоей опорой. И когда оно вдруг перестаёт держать – ты падаешь. Не потому что слабая. А потому что не ждала удара с той стороны, где должно было быть спокойно. Моё море – это не география. Моё море – это те, на кого я надеялась. А потом поняла: зря.

Мне было восемь. Мы поехали на речку – обычный летний день, жара, взрослые с пивом и разговорами, дети в воде, потому что «куда вы денетесь, не утонете ж». Это был Донец – ласковый, вроде бы знакомый, с зелёными берегами и мутной, тёплой водой. Но под этой тишиной жили воронки. В Донце часто бывают водовороты – незаметные, коварные, особенно там, где русло резко уходит вниз. Я была с братом. Мне восемь, ему шесть. Я уже немного умела плавать – отец когда-то учил. Он – нет. Мы играли на мелководье, брызгались, смеялись. И вдруг – обрыв. Под ногами провал. Вода потянула вниз. Меня вжало, закрутило, перевернуло. Я на автомате оттолкнула брата – чтоб его не затянуло. А сама – осталась. В воронке. Первое было не страх – шок. Как будто мир выключился. А потом – паника. Я не понимала, где вверх. Вода лезла в нос, в рот, тело металось, но не слушалось. Казалось, я кричу – но внутри, под водой, никто не услышит. Время сжалось. Я не думала, что умру – я чувствовала, что исчезаю. Не трагично, не громко – просто стираюсь, как будто меня вот-вот не станет. И никто этого не заметит.

Я пыталась грести, но не могла. Меня мотало, крутило. Я заорала. Со всей силы: «Помогите!» Повернула голову – берег. Родители. Сидят. Смеются. Говорят о чём-то. Я снова кричу. Они не смотрят. Никто не бежит. Никто не встаёт. Никто не видит. Паника пришла не от воды – от равнодушия. От осознания, что я исчезаю – и никто даже не заметит. Я была уверена: увидят. Услышат. Я смотрела туда, как на маяк. А в ответ – пустота. Они были заняты.

Меня вытащил чужой мужчина. Сильный, грубый, мокрый. Он кричал: «Чей ребёнок?!» – так, что берег замолчал. А мои – равнодушно: «Ну не утонула ж». А потом ещё и влетело. За то, что полезла. За то, что напугала. За то, что мешаю. Вот тогда во мне что-то щёлкнуло. Я поняла: моё море – это не вода. Это люди. И когда твои люди тебя не видят, когда ты зовёшь – а никто не идёт, это и есть предательство. Не со зла. Просто не заметили. Но сути это не меняет.

Ты как чайка. Разбиваешься не потому, что не умеешь летать. А потому что думала: под тобой море. А его нет. После этого мне долго снилось, что я под водой. Что я там живу. Дышу без воздуха. И эти сны были спокойные, как будто я наконец там, где никто не тронет. Где не надо кричать, чтобы услышали. Где нет чужого смеха с берега. Только я. И вода.

Только позже, уже взрослой, я поняла: эти сны были не про смерть, а про выживание. Психика искала способ вернуть себе контроль. Я не выныривала. Я училась жить там. Там, где меня однажды не спасли. Может, я просто решила: не спасли – значит, научусь сама. Без криков. Без чужих рук. Без вопроса «чей ребёнок». Теперь я – не ребёнок. И теперь это моё море.

Может, поэтому мне не страшно говорить про боль. Я из неё вышла. Не вся. Но живая. А однажды я дала прочитать одну из глав знакомой. Она мельком в ней упоминается, и я подумала, что ей будет важно. Она сказала: «Да, всё верно, всё правда, всё по фактам. Но как-то грустно. Всё слишком негативно». Я спросила: «А где именно грустно?» Она отвечает: «Вот, где ты рассказываешь, как жена моего брата ушла из жизни. Это очень тяжело. Мы до сих пор не можем спокойно об этом говорить…»

А я стою и думаю: при чём тут «негатив»? Это не негатив. Это – факт. Это – смерть. Это не настроение. Это не стиль подачи. Это не «плохо». Это – произошло. Кто-то не справился. Кто-то не подошёл. Кто-то не заметил. И теперь её нет. Не потому что она «перестала чувствовать радость». А потому что она не захотела больше быть. И смерть – это не форма драмы. Это точка. И я не называю это негативом. Я называю это правдой. И имею право её помнить. И рассказать о ней.

Если честно, я думаю, за словами «нам тяжело, нам грустно» прячется другое. Прячется вина. Та самая, что прорывается сквозь вежливые лица, когда понимаешь: она была рядом. Вот здесь. И никто не заметил. Ни муж. Ни мать. Ни невестка. И да – даже её маленькая дочь не смогла удержать. Не потому что виновата. А потому что взрослые вокруг были глухие. Потому что никто не услышал, когда надо было услышать. И вот теперь, когда уже ничего не исправить, проще сказать: «текст слишком тяжёлый», чем признать: «мы не увидели». Мы не спасли. Мы не были рядом. Вот это – по-настоящему грустно.

И, может быть, именно потому, что я это написала, кому-то стало неуютно. Потому что правда не обязана быть удобной. Она не должна нравиться. Она должна быть живой. И если она кого-то задела – значит, ещё не всё умерло.

Потом она добавила: «У меня в жизни всё позитивное». Прекрасно. Пиши. Делись. Пусть читают. Радуются. А у меня – вот так. Я не выдумываю. Я не драматизирую. Я просто не молчу. И если от этой правды кому-то становится грустно – значит, что-то внутри у него ещё дышит.

Если вы родитель – прочтите это внимательно. Потому что дети помнят не только праздники. Они помнят, как тонут. Как зовут – а никто не идёт. Как смотрят на берег – а там никто не смотрит в ответ. Вы можете забыть этот день, эту речку, эту жару. А они – нет. Для вас это «ну, не утонула ж». А для них – первый урок: на своих не всегда можно рассчитывать. Дети не требуют, чтобы вы были идеальны. Им нужно одно – знать: если что, вы заметите. Услышите. Подниметесь. Придёте. Не потому что обязаны. А потому что связь – это действия. В момент, когда надо.

Может, поэтому я так чётко различаю: быть одной и быть одинокой – не одно и то же. Я не боюсь оставаться одной. Мне не скучно с собой. Я умею молчать, дышать, варить кофе и держать ритм. Быть одной – это мой выбор. Это когда ты сама закрываешь дверь, чтобы услышать себя. Это сила. Пространство. Контроль. Но одиночество – это не про тишину. Это про то, что тебя не видно. Не слышно. Это когда ты рядом – а до тебя никому нет дела. Когда ты говоришь – а не слышат. Когда ты как под водой: рта не видно, звука нет, воздуха нет.

Я прожила это в предыдущем браке. Документально, по бумажкам – вместе. В реальности – мимо. Общение – мимо. Тепло – мимо. Смысл – мимо. И сны тогда вернулись. Про дыхание под водой. Потому что даже иллюзорное спокойствие там казалось реальнее, чем быть рядом – и не чувствовать связи.

С Робертом – по-другому. Я выбралась. Не потому что он спас. Я сама себя вытащила. А он просто не мешал. Не давил. Не требовал благодарности за нормальность. Он был рядом. Спокойно. Мягко. По-человечески.

Я по-прежнему люблю быть одна. Но теперь я знаю: если крикну – меня услышат. А ещё я больше не боюсь утонуть. Не потому что стала сильнее. А потому что рядом – человек, который видит. Даже когда я молчу. А это – важнее любых спасательных кругов.

Глава 2. Я была волком,
потому что дома была добычей

Почему мы становимся теми, кто ранит? Не в ответ, не защищаясь, а первыми. Хищно. Холодно. Я хочу понять это в себе – без сантиментов и без оправданий. В детстве я булила других детей. Не по случайности. Не потому что «так получилось». Я делала это осознанно, точно, с холодной злостью. Сейчас за это слово можно схлопотать репутацию чудовища, токсичной, хищницы. А тогда – это называлось «пошутила», «повеселились», «ну чего ты, не обижайся». Мы смеялись ей в лицо, пока она молчала. И я была в этом впереди всех.

Я не родилась жестокой. Я родилась девочкой, которая очень хотела любви и покоя. Но вместо любви был постоянный моральный пресс. Ты не так смотришь, не так ешь, не так говоришь. Ты слишком шумная, слишком умная, слишком живая. Мать могла уничтожить взглядом. Словом. Молчанием. Особенно молчанием. Молчание в доме – это когда тебя будто нет. Когда ты вроде бы живая, но тебя никто не слышит. Я долго не понимала, откуда во мне столько ярости. А потом поняла: я была злой на весь мир, потому что дома меня не принимали.

Когда я это делала, то чувствовала себя хорошо. Да, именно хорошо. Не от чужой боли, а от ощущения контроля. От того, что я, наконец, могу установить правила. Сказать: «Вот ты – сейчас не в силах». Потому что дома всё было наоборот. Мать – сильная, жёсткая, жила по принципу: «Сильнее значит правее». Она не допускала слабости. А я была с обострённым чувством справедливости. Слишком чувствительной к фальши, к двойным стандартам, к тому, что нельзя было назвать своими словами. И, конечно, я не вписывалась. Я возмущалась, задавала неудобные вопросы, злилась. А злость в семье не поощрялась: «Не выдумывай», «Всё нормально», «Ты опять начинаешь».

Я носила в себе всё это напряжение – злость, несправедливость, проглоченные слова. А потом попадала в место, где правила были мягче, взрослые – дальше, а иерархию можно было выстроить самой. Таким местом был пионерский лагерь – советский аналог детского летнего «побега»: государственная территория детства, где все плавали, маршировали, пели песни и делали вид, что жизнь простая.

Лагерь становился моей сценой. Моим бунтом. Моей территорией. Там я могла стать кем-то. Не по чужим правилам – по своим. Среди детей я могла быть сильной. Не тихой – яркой. Не странной – уважаемой. И если кто-то выглядел слабым, неуклюжим, «не таким» – я срывала на нём своё внутреннее напряжение. Не потому что хотела ранить. А потому что не знала, как иначе выразить свой протест.

Пионерский лагерь в Мирной Долине, Ворошиловградская область, 1986-й год. Мне – тринадцать, старовата по лагерным меркам, но я рвалась туда. Потому что дома был другой лагерь. С родителями. А там – свобода. Бассейн, походы, дискотеки, еда, в которой даже котлеты были вкусными. Я бы жила там всё лето.

В апреле 1986-го взорвался реактор в Чернобыле. Город Припять эвакуировали на следующий день. Потом начали вывозить детей – из Киева, из Ирпеня, со всей Киевской области. Разбрасывали по пионерским лагерям по всей Украине. Наш лагерь в Мирной Долине тоже принял, как мог. Нам, детям, об этом говорили вскользь. Просто начали приезжать новые. С медкарточками, с фамилиями, которые мы раньше не слышали. Ирпень, Припять – я впервые тогда узнала, что такие города вообще есть.

Они были как мы. Не испуганные, не особенные. Обычные дети, которым повезло оказаться летом не в эпицентре, а в бассейне, на дискотеке, в походе за кукурузой. Мы не знали, что там за дым. Не знали, что у кого-то уже разрушается щитовидка. Мы просто жили это лето.

А я – жила им всем телом. Потому что для меня этот лагерь был не просто лагерем. Это было спасение. Глоток воздуха. Выход из дома, где каждое утро начиналось с напряжения и страха, что ты опять всё сделаешь не так. Здесь я могла быть собой. Могла смеяться, бегать, плавать, проваливаться в ночь с песнями под гитару. Я мечтала остаться там навсегда. Серьёзно. Остаться. Хоть кем. Хоть полы мыть, хоть картошку чистить, хоть помогать вожатым. Я готова была на всё – только бы не возвращаться туда, где моё дыхание считали «слишком шумным».

Я просила маму оставить меня на два потока. Это было всё, что я могла выпросить. Два месяца. Подарок, выклянченный с боем. Мама могла достать что угодно – и путёвку, и справку, и согласие начальства. У неё связи, у неё голос. Но на третий месяц она меня бы не оставила. Ей нужно было, чтобы я вернулась. Чтоб была при ней. Чтоб не забыла, кто здесь главный. И я это чувствовала. Поэтому каждый раз, когда я ехала в лагерь, у меня внутри просыпалась надежда. А когда уезжала – сжимался живот.

Я мечтала, что может быть, если я буду хорошей, весёлой, спортивной – меня кто-то заметит. И оставит. Придумает мне работу. Или скажет: оставайся, будешь помощницей вожатой. Я бы мыла полы, я бы ночевала в подсобке, я бы делала всё – лишь бы не возвращаться в дом, где каждое слово – как пощёчина.

Лагерь стал моим первым осознанным бегством. Первым местом, где я поняла: можно жить иначе. Не под гнётом. Не в страхе. Не в вечном ощущении, что ты – лишняя. В лагере – я была кем-то. Там я могла быть главной. Не умницей, не правильной – просто сильной. И если кто-то в отряде выглядел слабым, нелепым, не таким – я цеплялась. Потому что так можно было сбросить с себя то, что я не могла вынести. Переложить своё унижение на чужие плечи. Это не красиво. Это не благородно. Но это правда.

Брат, наоборот, всё время ныл, что хочет домой. Мне было стыдно его встречать даже в столовке. Я – туда, к свободе, к воздуху. Он – назад, к родителям.

Так вот именно в этот поток, среди новых детей, которых привезли из Киева и Припяти, была она – девочка, которую я травила. Только не из «чернобыльских». Местная. Обычная. Никакой трагедией прикрыться не могла. Просто не такая. Какая-то высокая, худая, с большим носом – не вписывалась в мою детскую логику красоты. Меня в ней всё раздражало. Настолько, что я сама не замечала, как начинала смеяться, поддевать, провоцировать. И другие девчонки подключались. Как стая. Я была заводилой, а она – удобной мишенью. Не потому что что-то сделала. А потому что не могла дать отпор. А мне тогда нужен был именно тот, кто не даст отпор.

Если кто-то читает это и думает: «Фу, какая жестокая девочка была» – думайте. Я хотя бы признаю это. Я хотя бы помню. А большинство закатали свои грязные моменты в бетон памяти. Только это не значит, что их не было. Бумеранг приходит точно. Просто вы не понимаете, почему в вашей взрослой жизни всё ломается. Отношения, нервы, уверенность. А потом – здоровье. Сначала бессонница, потом гормоны, потом сердце или желудок. У кого-то – щитовидка, у кого-то – панические атаки. У кого-то – нищета, как будто сама судьба всё время вытирает о вас ноги. А у кого-то – вечная жажда быть нужным, спасать, заслуживать. Это не мистика. Это то, что не прожито. А то, что не прожито – не умирает. Оно прячется. Замирает. Ждёт. А потом вылезает, когда вы думаете, что уже всё под контролем. Вылезает в виде «непонятной злости», «почему меня никто не любит», «почему мне всё время тяжело». Потому что ты тогда не дал себе прожить. Не признал, не выплакал, не назвал. Ты просто свернул это в комок и пошёл дальше. А оно – осталось внутри. И теперь гниёт. И делает больно. Сначала – другим. Потом – тебе. Всегда в этом порядке.

Теперь я прекрасно понимаю: всё, что мне досталось потом от жизни – это не просто «невезение» или «так сложилось». Это бумеранг. Это те самые камни, которые я сама когда-то швырнула в других, думая, что они улетят бесследно. Не улетели. Жизнь вернула. Только больнее, глубже, взрослее. Сначала – холодом матери. Потом – отношениями, где меня ломали и выжимали. Я знала, что значит быть той, на кого выливают чужое бессилие. Потому что сама это делала – раньше. Просто в детской форме. Но боль от формы не зависит.

Я не горжусь этим. Но и не прячусь. Я не отмываю свою биографию под чистую. Я говорю: да, я это делала. И я это поняла. И именно поэтому – не повторяю.

Если ты читаешь это и тебе стыдно за что-то своё – признайся. Не мне. Себе. Страх признаться – это продолжение того самого насилия. Спрятал, запер, отрезал – и ходишь с этим, как с грузом, не понимая, почему падаешь под чужими словами или не выдерживаешь одиночества. Правда не убивает. Она освобождает.

Мы все сделали что-то, за что нам стыдно. Только одни делают вид, что нет. А другие – вытаскивают на свет. И становятся сильнее.

Я выбрала второе. Я разорвала эту цепочку. Не сразу. Не легко. Но я её вижу. И когда ты видишь цепочку – ты можешь перестать быть её звеном.

Глава 3. Без нытья,
без поблажек,
без «мне не повезло»

Почему нам вдруг начинает казаться, что мы такие умные и начитанные? Что теперь-то мы точно понимаем, что с нами делали, кто в чём виноват и как всё это работает? Травмы, родовые сценарии, психология, мамы, бабушки, бессознательное. Красивая схема. Только за ней – моё детство. Я как будто пересматриваю его как старый фильм, но уже с новым звуком. Тогда – просто боль, обида, одиночество. Сейчас – видно: всё это было не просто так. Это была система. Я в неё попала не по своей воле. Просто родилась в ней. В этой семье. Стала частью цепочки женщин, где каждая тащит своё, и никто не спрашивает, хочешь ли ты тоже нести.

Я была подростком, когда поняла: я не хочу быть такой, как моя мать. Не потому что я её ненавидела. А потому что мне было больно. Она была – но как будто мимо. Физически рядом, а по-настоящему – далеко. Как будто между нами было стекло: ты видишь человека, но прикоснуться не можешь. Я смотрела на неё и понимала – я, её дочь, остаюсь одна. С тревогой, с обидами, с вопросами. И тогда, внутри себя, я пообещала: когда у меня будет дочка, я сделаю по-другому.

Я не знала как, но точно знала – не так.

А потом жизнь сделала кульбит: я родила ребёнка в семнадцать лет. Рано. Неподготовленно. Неосознанно. И первое время я вообще не чувствовала себя матерью. Он был – маленький человек, живущий со мной. Его надо было кормить, купать, одевать. Как будто я взяла ответственность, но душа ещё не догнала тело. Я не была плохой – я была потерянной. Я не знала, что такое быть с ребёнком по-настоящему. Потому что со мной так не были.

А потом появилась Влада. И вместе с ней – память о той подростковой клятве. Вот она, моя дочка. Та, ради которой я хотела всё изменить. Я начала делать, как умела. Я не стала добренькой. Я не была мамочкой, излучающей бесконечное терпение. Я могла орать. Могла злиться. Я тоже уставала. Но я была с ней. Заплетала косички. Шила одежду. Вела за руку. Провожала туда, куда сама когда-то ходила одна. Это и было моё материнство. Грубое, упрямое, но настоящее.

Теперь я понимаю: моя мама не выбирала быть далёкой – она просто никогда не училась быть близкой. Со своей матерью она жила только до семи лет. Потом случился пожар, и её отправили к тётке. И выросла она уже там. К своей родной матери приезжала редко, эпизодами, почти как в гости, к чужой. А откуда взяться искусству любить? Кто должен был её этому научить – теплу, прикосновению, безопасности? Любовь – это не инстинкт. Её надо прожить, чтобы потом передать. Она не прожила. И не могла передать. Вместо любви она принесла то, что знала: отстранённость, выживание, молчание. Вот что её вырастило. И вот что она несла дальше. Не потому что хотела, а потому что больше ничего в руках не было.

Иногда я думаю: если бы тогда не случился пожар? Если бы она осталась с родителями, если бы её мама была рядом – настоящая, тёплая, включённая? Стала бы моя мама другой? И стала бы я другой? Была бы я – я? Или была бы кем-то ещё: мягче, доверчивей, проще? В такие моменты приходит странный ответ: наверное, нет. Не хотела бы. Потому что, возможно, именно из этой нехватки и вырос мой характер. Моя злость. Моё «я так не хочу». Моя сила. Я несу другое – потому что когда-то что-то внутри меня встало и отказалось продолжать старую тишину.

Она не передала любовь – она передала тишину. А я выбрала не делать из неё язык общения. Потому что в каждой цепочке может быть та, кто скажет: «Стоп. Хватит». Та, кто почувствовала, где именно болит. Кто увидела, чего ей не дали – и решила не повторять. Даже если не знает, как по-другому. Даже если страшно, непривычно, больно. Я – та. Я учусь. Я пробую. Я ломаю этот круг. Я не отдам это дальше.

Из боли можно вылезти. Из оправданий – нет.

И да, это было трудно. Я не была идеальной. Я путалась, срывалась, закрывалась. Но я не замёрзла. Не ушла в холод. Я осталась живой. Училась быть рядом. Не всегда нежной – но настоящей. Это не подвиг. Это просто другой путь. И это уже совсем другая история.

Я никогда не обвиняла свою мать за то, какой она была. Ни в подростковом возрасте, ни позже. Злилась – да. Обижалась – конечно. Но обвинять – нет. Обвинение требует отдачи: ты виноват, ты должен. А я рано поняла – она не может. У неё просто нет того, чего я от неё ждала.

Я знала, что не хочу быть такой. Не хочу жить сквозь стекло, не хочу говорить между строк, не хочу быть матерью по инструкции. Но я не упрекала. Потому что за каждым её «не дала» стояло другое – «не получила».

А потом, уже взрослая, когда прожила своё, я вдруг увидела это с другой стороны. Если бы всё в детстве было мягко и гладко – я бы не стала собой. Не было бы внутреннего огня. Не было бы этой жажды – понять, пробиться и вырваться. Я бы, может, и не пыталась ничего менять. Не пошла бы искать. Не стала бы задавать себе вопросы. А я пошла. Я вцепилась в жизнь зубами. Не из-за амбиций – из-за боли. Хотелось по-другому. Хотелось доказать, что можно иначе.

У меня не было мании достижений. Но у меня была сила. Упрямая, необъяснимая. Сила двигаться, начинать с нуля, рисковать, заявлять: «А я, вообще-то, на свою „пенсию“ выхожу в 50». Да, «пенсия» – но не на даче с рассадой и не с кошкой на коленях. А чтобы не вставать по чужому будильнику, не объяснять, зачем тебе выходной, и не зависеть от настроения начальства. Чтобы самой решать, когда работать, сколько, с кем и по каким правилам. Потому что, когда ты выживал в детстве – ты потом не боишься жить по-своему. У тебя уже есть прививка от страха.

Да, я стала такой именно благодаря всему, что тогда казалось несправедливым. Благодаря холодному молчанию. Благодаря тому, что слишком рано поняла: рассчитывать можно только на себя. И именно это знание потом дало мне то, чего больше всего не хватало в детстве – свободу.

Я сейчас говорю не о ней. Я говорю о себе. О том, кем я стала. О том, как боль может превратиться в топливо. Как обида может перерасти в силу. И как в самой тёмной точке детства может лежать ответ на главный вопрос: «А что сделало меня мной?»

Я не стала одной из тех, кто, как только что-то не получается, сразу начинает искать виноватого. Знакомый типаж: как только жизнь не выдала конфетку, начинается парад обвинений: «Это всё мать недолюбила», «Начальник – урод», «Страна не та», «Соседи сглазили», «Президент испортил гороскоп». Все виноваты, кроме самого человека. Прям хоровод проклятий.

А я – нет. Я не из этого клуба. Мне бы даже, может, иногда и хотелось туда вступить – удобно же. Но я туда не влезла. Потому что у меня с детства был встроенный фильтр: либо ты берёшь свою жизнь в руки, либо продолжаешь ныть и ждать, пока кто-то тебе принесёт счастье на блюде. А у меня блюд не было. И счастья на подносе тоже никто не предлагал.

Да, у меня было жёсткое детство. Да, много несправедливости. Но именно это меня и научило: если не ты – то никто. Если не сейчас – то никогда. И если начнёшь раздавать чувство вины, как новогодние мандарины, то очень быстро останешься и без сил, и без шансов.

Я не стала одной из тех, кто при каждой неудаче ищет, кого бы обвинить. У меня это даже не привычка – это инстинкт. Если провал – значит, надо разобраться, что я не так сделала. Где недожала. Где промолчала. Где пошла по кругу. А не хвататься за первое попавшееся: «Это всё потому, что мне в детстве не разрешали брать второй кусок пирога».

Вход без билета.
Выход – только через мозг

Я не умею жить в режиме «виноваты все, кроме меня». А вот мой сын – к сожалению, умеет. Он как раз из этого клуба. Почётный член. Стаж с юности. Там, где я сжимаю зубы и думаю, как вытащить себя за волосы из ситуации, он первым делом озирается: кто на этот раз? Родители? Государство? Соседи, видимо, опять не так смотрели. Мир – он к нему несправедливый. Вселенная не выдала нужную карту. Мать – не та. Отец – здесь вообще бардак. Всё внешнее. Всегда.

И вот тут я ничего не могу. Потому что этот клуб – он добровольный. Никто туда не заталкивает. И никто, кроме самого человека, не может подать заявление об уходе. Хочешь быть жертвой – будешь. Сколько угодно.

Я-то думала, что если сама вытащила себя из болота, то и дети как-то впитают эту способность. Но вот парадокс: иногда дети не берут сильное. Иногда они хватают слабое. Не потому что хотят, а потому что проще. А сильное – это же всегда выбор. И усилие. И боль. И честность с собой. А жертва – она мягкая, уютная. Там всегда есть виноватые, а значит, есть на кого обидеться.

Мне больно это видеть. Потому что я его люблю. Потому что я не хотела, чтобы он жил так – с пальцем, вечно указывающим на кого-то другого. Но я не могу за него прожить. И не могу заставить выйти из этого клуба. Только он сам. Если захочет. Если устанет. Если поймёт, что жизнь – это не про справедливость, а про движение.

А пока – я просто рядом. Не чтобы вытирать слёзы. А чтобы он знал: дверь открыта. Но пройти через неё всё равно придётся самому.

Я никогда не строила себе удобный нарратив: «у меня не получилось, потому что мне не дали». Мать была холодной – да. Но я не пошла от этого к оправданию, что поэтому у меня с мужиками не ладится. Меня не поддерживали – но я не сказала себе: «ну вот, значит, и бизнеса не будет». У меня никто ничего не забрал. И никто ничего не дал. Я просто не позволила себе сдаться. Потому что знала: как только я начну искать виноватого – всё. Я уже проиграла.

Было бы удобно. Вот честно. Жить с мыслью: «я хорошая, просто меня не поняли». Построить уютную клетку из обвинений. Накрыться жалостью, как пледом. Перекладывать вину – и ждать, что когда-нибудь её вернут в виде любви. Удобно – но не моё. Не моя клетка. Не мой плед. Не мой путь.

Так что – да, спасибо, и матери, и обстоятельствам, и холодной кухне, где я сидела одна. Это всё не сделало меня жертвой. Это сделало меня той, кто умеет встать, выпрямиться и сказать: «Да, было. И что? Я здесь. Я иду дальше».

Глава 4. Афган. Вьетнам.
Одна и та же тишина

Мой первый Афган

Мне было тринадцать. 1986-й год. Именно тогда я впервые поняла, что такое Афган. Не из книжек, не с экрана – а вживую. Через бетонную стену и тонкую дверь напротив. Мы жили на девятом этаже. В соседней квартире – мать и два сына. Младшего, Володю, я знала. Он был старше меня на пару лет, но мы почти не общались. В лифте короткое «привет», и всё. Он уже считался взрослым, а у нас, подростков, было негласное правило: взрослые – отдельно, дети – сами по себе.

У Володи был брат – Виктор. Его забрали в армию. В Афганистан. Это тогда звучало как приговор. Даже мы, дети, уже знали: туда отправляют восемнадцатилетних пацанов, а возвращаются – если возвращаются – либо в гробу, либо изуродованные. И не только телом.

Война в Афганистане началась в 1979 году. Тогда по телевизору говорили: «интернациональная помощь братскому народу». Красивые слова – а по факту это была чужая, грязная, не нужная нам война. Туда гнали пацанов, как в топку. Им было по восемнадцать. Их никто не спрашивал – просто отправляли. А потом – либо цинк, либо тишина. А если и возвращались, то с ними возвращалось то, что уже не лечится. Ни врачами, ни временем.

Виктор вернулся. Без ноги. Красивый, высокий, лицо, как из кино, а взгляд – чужой. Протез у него был деревянный, тяжёлый, как что-то из другого времени. Он надевал его, выходил во двор – и шёл, как будто сквозь бетон. Этот протез не был частью его тела. Он топал им, как будто отмахивался. Как будто с каждой тяжёлой поступью говорил: «я здесь, но я не с вами». Он был живой, но не внутри.

А дома – мать-алкоголичка. Пила без тормозов, водила кого попало. В однушке – трое, но каждый жил отдельно, по своей линии. Виктор жил в тишине. Не спрашивал, не жаловался, не объяснял. Просто ходил. Дышал. Молчал. Как выживший, которого позабыли.

Слово «Афган» тогда не кричали. Оно само кричало. Его никто не произносил – но все знали, что оно значит. Даже мы, дети, чувствовали: за этим словом – смерть. Или то, что хуже. Медленная смерть в теле, которое не знает, что с ним делать.

Однажды я возвращалась из школы. У подъезда – толпа, все смотрели наверх. Я подняла глаза и не поверила: Виктор висел на балконе девятого этажа. Одна нога. Белые от напряжения руки. Внизу – гул голосов, кто-то звал, кто-то метался. А он просто висел. И молчал. Это не была попытка умереть. Это был немой крик: «Я не справляюсь». Только без слов. Только телом. Только этой невыносимой картинкой.

Потом сказали – срыв. Нервы. А я уже тогда подумала: а как они вообще должны были выдержать? Ему чуть за двадцать. Он только начал жить. Его бросили в ад. Вернули без ноги. Без будущего. Без возможности дышать спокойно. Кто-нибудь спросил, как он теперь будет спать? Что он чувствует, когда за окном взрываются петарды? Куда ему деть эту боль, которая не проходит ни днём, ни ночью?

Я, ребёнок, уже тогда знала: алкоголика можно положить в больницу. А таких, как Виктор, – некуда. Их никто не хотел видеть. Их боль – неудобна. Их тишина – слишком громкая. Государство отмахнулось: «Долг выполнен? Молодец. Свободен». Психологи? Реабилитация? Системная поддержка? Не смешите. Мужик должен терпеть. Мужик молчит. А потом – прыгает с балкона.

Потом умерла их мать. Утонула в ванне, пьяная. Володя нашёл. Мы с мамой сидели на кухне. И вдруг – этот крик. Ненормальный. Животный. Я выскочила в подъезд – Володя бился, метался, кричал, как зверь. Не словами. А всем телом. Тогда я впервые услышала, как звучит отчаяние. Не «помогите», не «за что» – а просто чистый звук, в котором нет надежды.

Что стало потом – не знаю. Виктор исчез. Володя – тоже. Как будто их вытерли. Ни слов, ни следов. Только память – как кадр, который не сотрёшь. Этот балкон. Этот шаг. Эта нога, стучащая по асфальту, будто взывая к жизни. Эти руки, вцепившиеся в реальность, как будто она могла ответить. Виктор был мой первый Афган. Не в телевизоре. А за стенкой. За тонкой бетонной стенкой. Он больше не говорил – он писал. Себя. Боль. Молчание.

Потом я где-то услышала, что в городе якобы был Союз ветеранов Афгана. Может, и был. Только если и существовал – то для галочки. Для отчёта. Для видимости. В лучшем случае – табличка на подвале и два чёрно-белых портрета на стене. Никакой поддержки. Никакой настоящей помощи. Таких, как Виктор, не вытаскивали. Не лечили. Не слышали. Их просто списывали. Без шума. Без слов. Чтобы не мешали остальным делать вид, что всё в порядке.

Эти союзы создавались не для них. А для системы. Чтобы отчитаться. Чтобы показать: «Мы помним». Чтобы кто-то прошёл в колонне на 9-е Мая. Не для боли – для парада. Не для живых – для картинки.

Мой Вьетнам

Таких, как Виктор, в картинку не вставишь. Они – неформат. Слишком реальные. Но я помню. Я слышала, как он шёл. И мне этого хватило, чтобы понять: война – это не где-то. Это рядом.

Спустя годы я встретила его снова. Только уже не в Украине – тогда это ещё был Советский Союз. И не под именем Виктор.

Эта история случилась в Америке. Я тогда уже работала в автосалоне. Среди клиентов был один, которого все старались избегать. Молчаливый. Угрюмый. Не покупает. Просто приходит, смотрит. И – тишина. Опасный, казалось бы. Но главное – не говорил. Вообще.

Его звали Джордж. Он был ветераном Вьетнама.

И вот тут всё сложилось. Мой Афган – вот он. Только другой язык. Другая форма. Тот же взгляд. Та же боль, которую некуда деть. У Джорджа действительно не было языка. Ему его отрезали. Вьетнам. Плен. Шрам шёл поперёк лица. Трубка в горле. Издавал звуки, но по сути – только писал. Блокнот, ручка, короткие фразы: «да», «нет», «другое», «не надо». Всё – по делу. Ни лишнего, ни жалости.

Лицо у него было перекошенное, как у сломанной куклы. Дышал тяжело. Иногда приходила жена – говорила за него. Но чаще – молчание. Просто присутствие. Угрюмое, усталое, непрошенное. Как будто он не жил, а дожидался конца. И в этом его молчании я узнала то, что уже когда-то слышала. Не ушами – внутри. Это была та же тишина. Только теперь – на другом языке.

Кто-то спросит: «Откуда ты всё это знаешь?» Тогда не было интернета, не пробивали биографии. Но было время. Было доверие. Было желание быть рядом, а не отвернуться. Он не рассказывал – он показывал. Он писал. Он был – весь в тишине. Вьетнам вырезал ему голос, но не душу.

Через пару лет он купил. Две машины. Наличными. Без кредитов. Его жена сказала: у них всё есть. Пенсия. Сбережения. Медицинская помощь. Государство позаботилось. Не оставили. Не выкинули. Да, Америка тоже не сразу очнулась. Когда солдаты возвращались из Вьетнама, их встречали как палачей. Их гнобили. Не понимали. Но потом – начали исправлять. Министерство ветеранов. Помощь. Программы. Да, не всех спасли. Но кого-то – успели подхватить.

И Джордж – один из них. Без языка, но с тем, что не дало ему сгнить у вокзала. Он мог бы. В другой стране – точно бы. Но здесь у него была система. Живой, не отрезанный от жизни. И это, как ни крути, уже разница.

Все они возвращаются сломанными. Афган, Вьетнам, хоть Наполеоновские войны – не важно. Только одни возвращаются в страну, где им подставляют плечо. А другие – в страну, где говорят: «Молчи и терпи». И они молчат. А мы потом: «Что за нервный?» Нет. Не нервный. Просто выживший.

Обломки, которые никто не собирал

И до сих пор мне стыдно за страну, которая их предала. Которая бросала пацанов в ад, а возвращала – как ненужный груз. Без ноги. Без смысла. Без помощи. Без шанса. И главное – без попытки понять.

Их не учили жить после войны. Не объясняли, что с ними происходит. Их просто вбросили обратно – в мир, где всё якобы по-прежнему. А они уже не были прежними. Их война не закончилась в день дембеля. Она только начиналась.

Кто-то шёл в криминал – не от злости, а потому что туда хотя бы брали. Кто-то спивался. Кто-то жил как призрак. Кто-то прыгал с балкона. Кто-то умирал от инсульта в сорок. Они были как обломки. Разбросанные по подъездам, по подвалам, по квартирам. И никто их не собирал.

За чей долг они так платили? За чьё молчание висели с девятого этажа?

Я не забыла. И не хочу. Потому что если забыть Виктора – значит, всё это было зря. И его жизнь, и его боль, и та тишина, в которой он, с одной ногой, цеплялся за балкон. Без слов. Но громко.

Глава 5. За стенкой чай с любовницей

Есть такие моменты, когда жизнь вдруг показывает, кто в доме кто. Не громко. Не в лицо. Просто буднично – как будто всё в порядке. Но ты вдруг понимаешь: что-то важное треснуло. И уже не склеится.

В тот август я жила на Стекольном в городе Лисичанске – обычный спальный район, как во многих городах. Панельки, двор с сушилками, запах пыли и жареного лука из открытых окон. Жара стояла такая, что воздух казался жидким. Я была на сносях, готовилась к родам, а за стенкой сосед принимал гостей. Женщину. Не жену. Просто «на чай».

Юля и Тарас – семья за стенкой. Их сын был на год младше моего Вадима. Тогда мы были просто соседи. Потом Юля стала крёстной Ладушки. Но это потом. А тогда – типичная лестничная клетка, где все всё про всех знают, но делают вид, что не знают ничего.

Однажды утром мне показалось – всё, пора. Не первый ребёнок, но за восемь лет, видимо, успела всё забыть. Почти как в первый раз: тревожно, волнительно, и кажется – точно началось. Я постучала к соседям: «Тарас, вези!» Он даже не стал уточнять – повёлся сразу, как будто сам уже чемодан держал наготове. Отвёз меня в роддом, героически. А я потом ещё неделю там гуляла – живот круглый, ребёнка нет, и каждый день ждёшь, что вот-вот. А на самом деле – организм просто раскачивался. Готовился.

В те годы в роддоме держали долго. Не как сейчас – родила и иди домой, хоть на маршрутку с пакетом. Тогда – неделя минимум, а то и две. С капельницами, процедурами, строгими тётками в белом и ощущением, что ты в казарме, а не на пороге чуда. Но никто не возмущался – все так рожали. Очередь на жизнь, только через дисциплину и крик санитарки.

Настоящее началось 30 августа 1998-го года в пять утра. Кололи что-то – и через двадцать минут она появилась. Лада. Показали – и я в слёзы. Акушерка перепугалась: «Что такое?!» А я реву потому что, прости меня, дочь, но ты показалась мне страшненькой. Не той куклой, о которой я мечтала. Вадим родился как рекламная открытка – пухлый, розовый, с глазами, как у кота из мультика. А эта крошка – мокрый воробей. Гормоны, ожидания, усталость – и я разревелась. Ну, бывает. Потом всё пошло как по маслу: и красивая, и характер – огонь.

Имя я выбрала раньше. Услышала как-то, как в поликлинике мама зовёт девочку: «Ладушка». И сразу поняла – моё. Когда Богдан поехал оформлять свидетельство, вернулся с лицом, будто налоговую не прошёл: «Говорят, имени Лада нет в списке». Ну, у нас же страна, где чиновник лучше знает, как тебе ребёнка назвать. Так что официально – Владислава (Влада). А по жизни – Ладушка. Хоть Лукреция бы там была написана, главное – как зовёшь с любовью.

Когда выписали, приехали все. Родня, соседи, друзья. Дом – как вокзал. Цветы, торты, разговоры, смех. Все понимали: праздник. Новый человек дома. Кроме одного. Папаши. Его не было. Он «работал». Участковый, который боялся денег, решений и, по сути, жизни. Бегал с напарником, выжидал, где перепадёт случайная сотня. А в день, когда должен был просто быть рядом – исчез.

Этого я ему не простила. Не потому что шарики, лента и фото на память. А потому что это был его первый ребёнок. Его! И когда мужчина не приходит в такой день – это не про занятость. Это про выбор. Я возмущалась, как могла – не истерила, но внутри кипело: ну, как это вообще?! Все здесь. А он – нет.

В такие моменты становится ясно: предательство – это не всегда про измену. Иногда это просто отсутствие. Там, где тебя должны были увидеть. Там, где твоё место – и пусто.

Крестили Ладу через семь месяцев. Крёстный – мой брат. Кумой – Юля. Всё было почти по-семейному. Только вот в этой «семье» были дыры.

Тарас тогда возил кого-то из начальства стекольного завода – то ли директора, то ли зама. А завод был не абы какой. Не тот, что «Пролетарий», а второй – наш. С тридцатых годов стеклили полстраны: окна, хрусталь, узоры, стеклоблоки. В лучшие годы выпускали почти треть всего оконного стекла по Украине. Гордость. Символ. Пока не развалили. Как всё остальное – сожрали, растащили. Было – и нет.

А Тарас, пользуясь машиной и мнимой значимостью, привёл одну. Домой. Не втихаря. Не в мотель. Домой. «На чай». Красивая, вежливая, с маникюром и духами. Работала где-то рядом с начальством – ходила важная, с папками. Юля сначала не заметила. Или не захотела. У неё в глазах всегда была такая деревенская тишина, мягкость. Она из глубинки, мама привезла её в Лисичанск ещё маленькой. Семью она видела, как картинку, не как борьбу. Дом – муж – ребёнок – порядок. А если что не так – лучше не знать.

Потом она сама сказала мне: «Сидела с нами. Я чай ставила. А потом узнала, кем она была».

Почему Тарас это делал? Да потому что мог. Потому что чувствовал власть. Машина, связи, мнимое уважение. У таких всё держится на внешнем: кого он возит, кто с ним рядом, сколько денег в кармане. А ещё – потому что знал: Юля не выгонит. Не устроит сцену. Не хлопнет дверью. Не уйдёт. Значит – можно. Такие, как Тарас, чувствуют, когда можно переступить. И делают это между делом. Привести любовницу «на чай» – это не про страсть. Это про власть. Про «я здесь главный, и мне ничего не будет».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ

Вернуться

2

«Скажи, а чайки тоже умирают, когда их море предаёт?» Первоначальное авторство фразы, широко разошедшейся в сети, приписывают Румянцевой Майе Александровне (27.12.1928 – 21.03.1980 г.г.). Стихотворение «Чайка».

Вернуться