Сергей Зуб
Кожевники. Смерть ведьмы.

Пролог. Ночной звонок.

Есть такие звонки, после которых жизнь становится другой.

Сначала кажется – ну что такого? Обычная ночь. Кто-то ошибся номером. Пьяный друг вспомнил о тебе через десять лет. Спам, да мало ли.

Но бывают звонки, после которых воздух меняется.

Он становится тяжелее, как будто зажимает тебе горло, медленно, но крепко. Как будто в комнате появляется кто-то ещё, невидимый, и садится в угол, молча следит, пока ты дышишь.

Телефон зазвонил в 2:13.

Алексей не сразу понял, где он. Полусонный, лежал, отвернувшись к стене. Под подушкой – рабочий мобильник на беззвучном, личный валялся на кухне, и сейчас он орал, как будто ему было больно.

– Да твою ж… – пробормотал Алексей, натягивая одеяло на голову.

Но звонок не прекращался.

Снова и снова.

Ритмично, как будто кто-то стучал костяшками пальцев по гробовой крышке.

Он встал, зацепил край стола бедром, пошёл по квартире, не включая свет.

Когда поднял трубку, на экране увидел старый, забытый контакт: КОЖЕВНИКИ.

Запись в телефоне осталась со времён, когда он ещё ездил туда летом.

Деревня, из которой все либо умерли, либо пропали.

Та самая. Кожевники.

– Да? – голос у него хриплый, как у курильщика, хотя он не курил уже три года.

– Это ты, Лёшенька?

Голос был старческий, шершавый. Как будто когтем по стеклу.

Он узнал эту старую ведьму сразу – соседка бабки Дарьи.

Оказывается, она ещё жива.

Впрочем, в таких деревнях умирают неохотно.

– Бабка твоя при смерти, – сказала старуха спокойно, без лишних слов. – Ты у неё один остался. Больше некому.

В груди – тишина.

Не страх, не тоска, даже не жалость. Просто холодное, ватное «надо ехать».

Конечно, при смерти. Бабка. Дарья Тимофеевна.

Дарья-ведьма, как её называли все там, в Кожевниках.

Алексей вспомнил, как в детстве сидел у печки, а бабка варила что-то в чугунке, подкидывая туда засушенных ящериц.

В избе пахло сушёной мятой, полынью, воск капал на стол, образуя жёлтые слёзы.

Приходили к ней лечиться, снимали порчу, заговаривали болезни.

Кто-то уходил здоровым. Кто-то – другим. Совсем другим.

Мать шептала ему, когда думала, что он спит:

– С ней осторожно, Лёшенька. Она не такая, как все. Она из тех.

Потом мать умерла. Тридцать пять лет, сердце. Отец ушёл ещё раньше, и его вспоминать не хотелось. Осталась только бабка Дарья. Но Алексей порвал с ней связь.

Уехал в город, заблокировал её номер, запретил себе думать про Кожевники.

Деревню надо забыть, как старую болезнь.

До этой ночи.

– Ты же приедешь? – спросила старуха.

И у него не было вариантов. Варианты закончились, как заканчивается дорога в болото.

– Приеду, – сказал он.

Собрался быстро. Паспорт, телефон, деньги. Чёрная ветровка, футболка, пара джинсов. Похороны не требуют костюма. Пока засовывал вещи в рюкзак, вспомнил, как бабка однажды сказала:

«Когда в роду ведьма – кто-то должен принять».

Он тогда не понял. Или сделал вид, что не понял.

Такси до автовокзала. Водитель молчал. Город был серый, как недомытая посуда. Окна домов горели жёлтым светом, как глаза животных в темноте. Алексей смотрел в окно и чувствовал, как внутри шевелится что-то чужое. Не желудок, не нервы.

Именно что ползёт. Как будто по внутренностям скребётся маленькая тварь, ещё не проснувшаяся полностью.

На автовокзале купил билет до райцентра. Автобус старый, пахло мокрыми куртками и гнилыми сиденьями. Пассажиры спали, мотались серые занавески. За окном тянулось поле, как чёрное полотно.

Иногда в отражении окна ему казалось, что он видит чужие глаза. Но когда оборачивался – никого.

На промежуточной остановке купил пирожок. Откусил – во рту оказалась чёрная нитка. Тонкая, длинная, как волос. Он выплюнул её в салфетку. И смотрел, как она вьётся, как будто ещё живая.

Дальше – попутка.

Водитель был морщинистый, лицо у него было, как старая икона, затёртая до неузнаваемости. Молчал всю дорогу, только под конец сказал:

– Не всё заберёшь. Что-то останется.

И уехал, подняв пыль. Дорога становилась хуже. Поле заросло полынью и мёртвым кустарником. Трава стояла до пояса, чёрная, с клочьями паутины. Ворон было слишком много для такого времени года. Они сидели на проводах, не каркали, только смотрели. Когда проезжали мимо, ни одна не взлетела.

Кожевники начались с покосившейся таблички.

Название стерлось, как будто его соскребли ногтем. Тишина здесь была не как в городе. Она не давала дышать. Она врастала в уши, в лёгкие, под ногти.

Алексей вышел из машины и пошёл пешком.

Деревня была как после ядерной зимы.

Старые дома, крыши провалились, окна заколочены. В заборах дыры, как чёрные рты. Из подвалов тянуло холодом, как из могил. Казалось, что там кто-то шевелится, просто ждёт момента. Вокруг домов валялись тряпки, как будто их сдернули с кого-то живого. На колодце висел мёртвый ворон, подвешенный за лапу. Собаки не лаяли. Вообще не было ни одной собаки.

Прошёл мимо брошенной церкви.

Без крыши. Окна черные, как выбитые глаза. У алтаря росло дерево – костлявое, серое. Кора на нём потрескалась, как кожа у мертвеца. Казалось, что деревня не просто вымерла, а что её специально оставили гнить.

Как если бы кто-то пообещал вернуться за ней потом, когда она дойдёт до нужной кондиции. Под ногами хлюпала глина. Вода в ней была чёрная, с радужными разводами, как мазут.

Алексей шёл и чувствовал, как холод проникает под кожу, в суставы.

Пахло гарью, как будто где-то совсем недавно сожгли не то, что дом – сожгли сам воздух. Вокруг не было людей. Но он чувствовал взгляды. Из-за углов, из-под пола, из тех самых подвалов, где копошится что-то мелкое.

Телефон в кармане зазвонил.

Он достал мобильный. На экране высветилось: Бабушка Дарья. Номер старый. Тот самый, который давно отключили. Он сам был рядом, когда её мобильник разрядился и окончательно умер. Он выключил телефон, но экран продолжал светиться сквозь ткань куртки. Алексей смотрел на этот свет и знал, что там написано.

Даже без звука.

«Ты едешь не за мной. Ты едешь за собой».

Он убрал телефон обратно в карман. И пошёл дальше. Потому что назад дороги не было. А иногда страшно не то, что ты идёшь вперёд.

Страшно то, что тебя уже ждут.

Часть 1. Дорога назад.

Возвращаться в Кожевники – это не как ехать в деревню. Это как сползать вниз, туда, где темнее. Не в прошлое, нет. В какое-то место под прошлым, в подвал памяти, где пахнет землёй, старой кровью и гнилым воском.

Дорога начиналась обычно. Автобус до райцентра. Люди, воняющие перегаром и старыми куртками, мотались на сидениях, как куклы без нитей. Автобус скрипел, как будто жаловался. За окнами всё было серое. Поля, деревья, небо – будто через грязное стекло.

Потом попутка. Водитель – сморщенный, как сушёное яблоко. Молчал всю дорогу. Лишь перед самой деревней сказал:

– Не всё заберёшь. Что-то останется.

И уехал, подняв пыль.

Алексей пошёл пешком. Чем ближе к деревне, тем гуще становился воздух. Связь пропала за километр до Кожевников. Телефон стал бесполезной пластиковой костью в кармане.

На дороге валялись вороньи перья, связанные черными нитками. Заборы у домов были исписаны странными метками – косые кресты, глаза, полумесяцы. Некоторые доски были обвиты старыми волосами. Он вспомнил, как в детстве бабка говорила: «Если на заборе волосы – туда не ходи. Там уже не для людей».

Перед самым въездом в деревню он увидел старуху. Она стояла у края дороги, босиком, пальцы в грязи. Глаза – как две дырки, чёрные. Казалось, что глаз у неё нет вовсе, просто пустота.

– Ты опоздал, – сказала она. – Она уже тебя отдала.

Алексей замер, но потом шагнул дальше. Когда обернулся – старухи не было. И следов в грязи тоже не было.

Деревня встретила его молчанием. Дома были покосившиеся, крыши провалены, заборы обросли мхом. В некоторых окнах был свет. Но свет не жёлтый, как от лампы, а синий, холодный, как будто там не электричество, а что-то другое.

Он подошёл к бабкиному дому. Дверь была открыта. Изба дышала сыростью и травами. Половицы под ногами скрипели, будто жаловались. На лавке лежали старые тряпичные куклы – у всех были завязаны глаза.

На стенах висели засушенные пучки трав. В углу стоял чугунок, в котором что-то побулькивало само по себе, хотя под ним давно не было огня.

Алексей зашёл в комнату. Бабка лежала на кровати. Глаза прищурены, губы шевелятся. Она шептала что-то на старом диалекте, на каком говорят только в Кожевниках, да и то не все.

– Не закопай то, что нельзя. Что нужно – возьми. Что нельзя – оставь, – сказала она.

Её кожа была тонкая, как папиросная бумага, пальцы цеплялись за одеяло, как паучьи лапки.

В углу стояло зеркало, завешенное белой тряпкой. Но тряпка сползла, и он случайно увидел своё отражение. Отражение не двигалось. Оно смотрело на него и улыбалось, хотя он не улыбался.

Он остался в доме. Ждал утра. Ночью слышал, как кто-то ходит за стеной. Но за стеной был только мёртвый сад.

В окно смотрела кошка. У неё не было глаз. Пустые глазницы – чёрные, блестящие, как мокрые угли.

Утром пришла Агриппина. Другая ведьма. Старуха, которая всегда водила похороны.

– Тело нужно готовить, – сказала она.

– Она ещё жива.

– Это неважно. Тут не просто смерть. Тут замена.

На кладбище копали могилу. Земля была твёрдая, как бетон. Хотя сентябрь.

Алексей вспомнил, как в детстве видел, как бабка ночью закапывала что-то за огородом. Тогда ему казалось, что это куклы. Или что-то похуже.

Слухи в деревне ходили старые. В роду Дарьи всегда умирали не просто так. Ведьму нельзя просто закопать. Нужно правильно.

Он нашёл в комоде связку ниток, куклу из воска. Кукла была похожа на него. До мелочей. Даже шрам на брови.

Он вспомнил, как в детстве бабка колола ему палец. Капля крови упала в чашу. «Чтобы запомнить, чей ты», – сказала тогда бабка.

Фельдшер отказался ехать.

– У вас там своя медицина, – сказал он по телефону. – Я туда не поеду.

Часы в доме шли назад. Телефон разрядился, хотя был полон.

Соседи принесли еду. Старики, которых он не помнил, хотя они уверяли, что знали его с детства. Еда пахла сыростью, как будто её вытащили из подвала.

В ванной он нашёл у себя под кожей нитку. Тонкую, чёрную. Тянул её медленно. Она шла глубоко, но боли не было. Только холод.

Ночью ему приснилась бабка. Она сидела в углу.

– Ты уже не внук, – сказала она. – Ты уже носишь.

Проснулся, а окно было завешено тряпкой. Сквозь ткань видел, как за окном ходят люди. Хотя в деревне почти никто не остался.

Он понял: бабка не просто умирает. Она переходит. А переход требует того, кто останется на этом берегу.

И он, похоже, был выбран.

Утром в доме пахло трупным воском.

Это не тот запах, что у свечей – сладковатый, тёплый. Этот был плотный, как жирная пыль. Он заползал в нос, оседал в лёгких и почему-то оставлял во рту вкус железа.

Алексей проснулся с чётким ощущением, что спал не один.

Хоть и знал: изба старая, звуки гуляют. Но он помнил, что кто-то сидел рядом всю ночь. Не шумел. Просто был.

Он вышел на крыльцо – и снова это… тишина. Она не была пустой. Она была насыщенной. Будто деревня дышала, но не через рот, а через землю. И дышала вовнутрь.

На заборе у соседей сидела сорока. Глаза у неё были не как у птицы. Человеческие. Веки. Белки. Она смотрела на него, как будто знала, что он сделает дальше.

Когда он подошёл ближе, птица вздрогнула и упала, как мешок.

Просто… как будто выключили изнутри. Ни взмаха крыла. Ни звука.

На крыльце лежал мешок. Старый, из мешковины, завязанный бечёвкой. Кто-то оставил ночью.

Он не хотел его трогать, но разуму не прикажешь. Развязал.

Внутри – перья, детская обувь, пучок волос, связанный красной ниткой. И сломанные очки.

Он узнал эти очки.

Такие были у его матери.

Он не стал ничего говорить. Положил всё назад, завязал, отнёс мешок в сарай.

Там пахло мышами, сыростью, и ещё чем-то… старым, как смерть.

На стене висел детский рисунок. Его собственный.

Он вспомнил: рисовал его в девять лет.

Но… тогда он точно сжигал его в печи. Помнил даже, как картон покрылся пузырями от огня. А здесь он был целый. Изображение было смазано. В центре – дом. Рядом – бабка. А в углу, чёрными мазками – что-то с рогами. Вечером к нему пришла Агриппина.

– Надо готовить тело, – сказала она.

– Она жива, – возразил Алексей.

Старуха усмехнулась, скрипнув зубами.

– То, что ты видишь – это уже не она. То, что было внутри, уже начало переход.

На следующий день он пошёл на кладбище.

Кладбище за деревней будто выросло. Старые могилы вспучились, камни потрескались, кресты были перекошены, как рты у мертвецов. На одном кресте кто-то вырезал: «НЕ ВСЕХ ЗАБРАЛИ». Он не стал спрашивать, кто это сделал.

Могила Дарьи уже была выкопана. Он не знал кем. Земля в ней была чёрная-чёрная. Как будто копали не в земле, а в теле чего-то живого.

Ночью он снова не спал. Бабка шептала сквозь сон. Те же слова, снова и снова:

– Нельзя закопать то, что дышит… Нельзя…

Он встал, зажёг свечу. В доме было холодно, будто открыли погреб.

Из-под пола доносились звуки – будто кто-то царапал доски снизу, как мышь, но медленнее. С расчетом. С паузами. Он пошёл к сундуку. Открыл его.

Там лежали:

– Ткань с засохшей кровью

– Коробочка с ногтями

– Нитка, смоченная в чем-то жирном

– Книга. Старая. Обтянутая кожей.

Он открыл её. Страницы были исписаны мелкими чернилами. Чернила – коричневые. Не как чернила. Пахли ржавчиной. На одной из страниц он увидел своё имя. Полностью. С датой рождения. И – рядом – другая дата. Будущая.

Утром Дарья уже не дышала. Но глаза были открыты. И зрачки… были разные. Один свой. А второй – нечеловеческий. Вертикальный, как у змеи. Он хотел их закрыть, но веки не двигались. Как будто они уже не принадлежали телу.

Агриппина пришла без приглашения. В руках у неё был мешочек с пеплом. Она начала посыпать тело.

– Что это? – спросил он.

– Обряд. Чтобы не встала.

– А она может?

Старуха не ответила. Только кивнула на зеркало.

– Завесь. Если увидит себя – не уйдёт.

Он закрыл зеркало. Но даже сквозь ткань чувствовал, что оно смотрит. Оно было не отражающим, а поглощающим. Как глотка.

На третий день пошёл дождь. Чёрный. Вода была мутной, и в ней плавали белые комочки. Сосед сказал:

– Знаки. Она не хочет.

– Кто не хочет?

– Та, что под Дарьей.

Он не понял. И не стал переспрашивать.

Когда он остался один, дверь сама открылась. Не хлопнула – а медленно, с противным скрипом, словно кто-то изнутри деревяшек тянул её за сухожилье.

С порога потянуло сыростью. Но не обычной – болотной, тяжелой, густой, как влажная вата. Из-за двери заползал туман. Не белый, как бывает утром, а серый с чёрными прожилками, как испорченный жир.

Туман полз по полу, цеплялся за ножки стула, обвивал кровать, тянулся к сундуку. Он двигался не как пар – он двигался как живое. Скользил в щели, вздыхал в углы.

Алексей стоял, не двигаясь, а из тумана кто-то шептал. Голоса были тонкими, как волоски, но слышны отчётливо.

– Идём.

Не один голос. Много. Он не хотел идти. Ноги пошли сами. Туман втянул его за порог, как рука в рукав. На дворе не было ни неба, ни земли – только эта кислая вата, шевелящаяся, как дохлая кожа на ветру. Он пошёл. К могиле.

Там, в чёрной земле, что-то шевелилось.

Часть 2. Порог.

Алексей стоял у края могилы. Черная земля, свежевскопанная, была холодна и влажна, будто насквозь пропитана чем-то чужим, непостижимым. Воздух вокруг словно сжался – стало трудно дышать, словно воздух пытался проскользнуть сквозь щели души и остаться там навсегда.

Он огляделся – кругом только тени. Крест на могиле был не деревянным, а странно темным, почти как окаменевший череп. На кресте, вырезанном кривыми пальцами, было начертано: «НЕ ВСЕХ ЗАБРАЛИ».

– Ты пришёл, – пронзительно прошептал кто-то сзади.

Алексей резко обернулся. За его спиной стояла Агриппина – старуха в черном платке, с глазами, блестевшими как угли, с легкой усмешкой на губах, которая не сулила ничего хорошего.

– Ты знаешь, зачем, – сказала она. – Иначе ты бы не стоял здесь, у порога.

– Я хочу понять… что происходит, – выдавил он, стараясь заглушить дрожь в голосе. – Почему она не может уйти? Почему всё так?

– Потому что её тело не просто труп, – голос Агриппины звучал холодно и жестко. – Это тюрьма. Переход – опасное дело. Если его не провести, душа застрянет и станет кошмаром для живых.

– Как же провести? – спросил Алексей, ощутив, как под ногами дрожит земля.

– Смотри внимательно, – старуха кивнула на круг из сухих трав и свечей, который уже подготовили старухи из деревни. – Сейчас начнётся ритуал. И ты будешь частью этого.

Сзади послышались шорохи – ещё несколько старых женщин в темных одеждах появились из-за деревьев. Их лица были изрезаны глубокими морщинами, глаза – полны мудрости и чего-то ужасного. Они молча разложили вокруг могилы пучки трав, связали их красными нитями, словно ставили ловушки для чего-то невидимого.

Алексей почувствовал, как туман медленно опускается на землю. Он был не обычным – серым, с черными прожилками, будто в нём плавали тени погибших. Туман стелился по земле, цеплялся за ноги и медленно поднимался к их лицам.

– Тише, – прошептала Агриппина. – Ритуал начнётся.

Она подняла руки и, словно старинный колдун, затянула древнюю песню на языке, который не понимал никто из живущих. Голоса старух слились в хороводе пения – мелодия была тягучей, как смола, и заставляла кровь стыть в венах.

Вдруг земля у могилы зашевелилась. Тонкие корни, как длинные чёрные змеи, начали пробиваться сквозь влажную землю, обвивая крест и свечи. Воздух наполнился тяжелым запахом гнили и сырости.

– Они приходят, – произнесла Агриппина. – Те, кто ещё не покинул этот мир.

Алексей почувствовал, как к нему приближается что-то невидимое, и на мгновение мир вокруг будто замер.

Вдруг один из огней погас, и в этот момент над кладбищем пронеслось жуткое шипение, от которого по коже побежали мурашки.

– Смотри, – сказала Агриппина, – если её душа увидит себя в зеркале, она не уйдёт. Поэтому зеркало закрыто. Но оно смотрит на нас.

Алексей взглянул на зеркало в углу дома, которое видел утром – завешенное белой тряпкой, но даже так оно казалось живым, поглощающим свет.

Ритуал длился часами. Старухи пели и кружились вокруг могилы, обсыпая тело пеплом, зажигая свечи и читая заклинания, которые заставляли ветер взвыть и листья шуршать так, словно сама природа сопротивлялась.

Когда ритуал закончился, туман рассеялся, и стало ясно – не все могли уйти в мир иной. Некоторые остались навечно в тени.

Алексей стоял у могилы, глядя на землю, которую только что закрыли. Воздух казался плотным, словно в легких сжимался ком. Тишина вокруг не давала вздохнуть. Вдруг из тени, где собирались старухи, раздался тихий вздох.

– Смотри, – сказала Агриппина, шагнув к нему, – она была здесь, но теперь… там. – Она ткнула в могилу тростью.

Алексей опустился на колени, его руки дрожали. Он почувствовал, как земля под ладонями будто шевелится, как живое существо, готовое разорвать его в клочья.

– Ты чувствуешь? – прошептала старуха. – Она не просто умерла. Она пытается вырваться. И ты, сынок, – ты ключ.

– Почему я? – срывающимся голосом спросил он. – Что я должен сделать?

Агриппина наклонилась и положила на его ладонь маленький мешочек с пеплом.

– Это – пепел обряда. Чтобы она не встала. Чтобы не забрала тебя с собой.

Алексей сжал мешочек, холод пронизывал пальцы.

– А если не сделать?

– Тогда она придёт за тобой в ночи. И не оставит ни души, ни тела.

Вокруг начали кружиться старухи, поднимая свои голоса в безумном хоре. Их глаза сверкали безумной решимостью, лица были страшны и прекрасны одновременно – как ритуальные маски, сделанные из боли и времени.

– Посмотри туда! – крикнула Агриппина, указывая на зеркало в доме. – Оно – врата.

Алексей оглянулся. Сквозь тряпку, которая закрывала зеркало, он увидел не своё отражение, а темную пустоту, как будто кто-то или что-то смотрело на него из глубин, желая затянуть в бездну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.