Владимир Лазовик
Считалочка от Алой до Яги

Глава 1. Неотвеченный

Стеклянный улей опенспейса гудел ровно и безжизненно, как трансформаторная будка. Этот гул складывался из десятков звуков: мерного бормотания системных блоков, тихого шелеста вентиляции, далекого стрекота принтера и, конечно, почти неслышного, но вездесущего кликанья мышей. Безжалостный белый свет люминесцентных ламп заливал ряды одинаковых столов, отражаясь от глянцевых мониторов и пластиковых перегородок. В воздухе висел неподвижный, выхолощенный запах остывшего кофе, бумаги и едва уловимой озоновой нотки от работающей техники.

Екатерина Алая сидела за своим столом, вжавшись в эргономичное кресло, и ее спина была идеально прямой. Она была частью этого механизма, его безупречной деталью. Ее мир состоял из цифр, которые плясали на двадцатисемидюймовом мониторе. Годовая отчетность, сводки, акты сверки – все это имело свою строгую, непоколебимую логику. Дебет всегда должен был сойтись с кредитом. Формула всегда давала единственно верный результат. В этом мире не было места для сомнений, эмоций или двусмысленности.

На фоне серо-белой офисной палитры Катя была ярким, почти инородным пятном. Ее длинные, густые волосы, спадавшие ниже лопаток, были окрашены в насыщенный, вызывающий красный цвет. Не рыжий, не медный, а именно алый, как кровь или переспелая рябина. Этот цвет был ее маленьким бунтом, единственной вольностью, которую она себе позволяла в выверенном до миллиметра мире бухгалтерии. Пряди обрамляли бледное лицо с тонкими чертами: острые скулы, прямой нос и внимательные, чуть прищуренные серые глаза, которые сейчас были прикованы к таблице Excel. На ней была строгая белая блузка с наглухо застегнутым воротничком и темные брюки. Никаких украшений, кроме тонких серебряных часов на запястье.

Ее пальцы, с короткими ногтями без лака, порхали над клавиатурой. Щелк-щелк-щелк. Enter. Новая строка. Новые цифры.

– Кать, кофе будешь? – раздался рядом голос Лены, пухлой и добродушной сотрудницы из соседнего отдела. Она держала в руках свою любимую кружку с глупым котом. – Я за свежим пошла. Этот уже пить невозможно.

Катя не отрывала взгляда от экрана. На мгновение ее брови сошлись на переносице. Цифра не сходилась. Проклятая копейка, затерявшаяся где-то в недрах сотен строк.

– Позже, Лен, спасибо, – ее голос прозвучал сухо и отстраненно. – Нужно этот НДС добить, иначе главбух нам всем головы открутит.

Лена вздохнула, понимающе хмыкнула и пошаркала в сторону офисной кухни. Катя снова погрузилась в свою цифровую вселенную. Она щелкнула мышкой, открывая новый документ, сравнивая данные. Вот она. Ошибка. Неправильно разнесенный счет-фактура. Легкая, почти хищная улыбка тронула уголки ее губ. Найти ошибку было сродни маленькой победе, доказательству, что ее мир все еще подчиняется порядку.

В этот момент на краю стола, рядом с аккуратной стопкой документов и фирменной ручкой, завибрировал ее личный телефон. Экран загорелся, высветив одно слово: «Бабушка».

Катя бросила на него мимолетный, раздраженный взгляд. Не вовремя. Совсем не вовремя. Она мысленно представила себе скрипучий, чуть глуховатый голос, который начнет расспрашивать про здоровье, про еду, про то, тепло ли она одета, и обязательно упрекнет, что давно не звонила. Она любила бабушку, правда, но эти разговоры всегда выбивали ее из колеи, возвращали в то вязкое, иррациональное прошлое, от которого она так старательно сбежала в этот логичный, бетонный город.

Она смахнула вызов одним движением пальца. «Потом перезвоню, – решила она про себя. – Когда закончу».

Телефон погас. Вибрация прекратилась. Катя снова повернулась к монитору, где ее ждали понятные и предсказуемые цифры.

Последний отчет был сохранен. Щелчок кнопки «Завершение работы» прозвучал в опустевшем офисе как тихий вздох облегчения. Монитор погас, превратившись в черное зеркало, в котором на мгновение отразилось усталое лицо Кати и огненная вспышка ее волос. Она методично сложила бумаги в стопку, защелкнула крышку ноутбука и убрала его в тяжелую сумку. Движения были отточенными, доведенными до автоматизма. Порядок на столе – порядок в голове.

Она прошла по гулкому коридору, где половина ламп уже была выключена, создавая длинные, вытянутые тени. Ее каблуки отчетливо цокали по керамограниту. В лифте пахло дешевым парфюмом и чем-то пыльным. Нажав кнопку первого этажа, она прислонилась к холодной металлической стене и закрыла глаза. Просто еще один день. Еще одна маленькая часть жизни, обмененная на стабильность и зарплату.

На улице ее встретил влажный, прохладный вечер. Город выдохнул дневной зной, и теперь воздух был наполнен запахами мокрого асфальта, выхлопных газов и близкой грозы. Небо над высотками было темно-лиловым. Катя достала телефон, открыла приложение такси. Белая иконка машины ползла по карте, приближаясь. Три минуты. Она поежилась, плотнее запахивая легкий тренч, и отошла подальше от гудящей дороги.

Машина подъехала бесшумно, мигнув фарами. Катя нырнула на заднее сиденье, назвала адрес и откинулась на спинку. Хлопок двери отсек ее от уличного шума. В салоне играло негромкое радио, водитель молчал. Мимо проносились смазанные огни витрин, фонарей, фар. Капли начинающегося дождя забарабанили по крыше, заставляя мир за окном расплываться в акварельные пятна.

Наконец-то. Можно выдохнуть. Она достала телефон, собираясь включить музыку, и увидела уведомления. Один пропущенный вызов. И несколько сообщений в мессенджере. Палец привычно скользнул по экрану.

Тетя Света (2)

Палец замер над чатом. Тетя Света писала редко, только по делу. Катя открыла переписку.

18:47

Катюш, я звонила с бабушкиного. Ты не взяла.

Холодок пробежал по спине. Простое, констатирующее сообщение, но от него веяло бедой. Она прокрутила экран вверх, к следующему, непрочитанному.

18:48

Баба Клава умерла.

Слова не имели веса. Просто буквы на светящемся экране. Черные символы на белом фоне. Катя моргнула, прочитала еще раз. И еще. У-м-е-р-л-а. Мозг отказывался соединять эти шесть букв в единое, осмысленное понятие. Это была ошибка. Глупая шутка. Неправильно набранный текст.

Но в груди уже начало разрастаться что-то ледяное и тяжелое. Дыхание перехватило. Радио в машине вдруг стало невыносимо громким, слова дурацкой поп-песни впивались в мозг иглами. Мир за окном окончательно потерял резкость, превратившись в калейдоскоп цветных всполохов. Катя смотрела на экран телефона, и ее пальцы, только что так уверенно летавшие над клавиатурой, онемели.

Вспыхнуло воспоминание, яркое и болезненное: экран ее телефона днем, вибрирующий, и высветившееся слово «Бабушка». И ее собственное движение – легкий, почти небрежный свайп, сбрасывающий вызов. «Потом перезвоню».

Эта мысль ударила ее под дых, выбив остатки воздуха. Не просто умерла. Умерла, когда звонила ей. А она не взяла. Она была слишком занята. Она добивала НДС.

– Девушка, мы приехали, – голос водителя прорвался сквозь густой туман, окутавший ее сознание.

Катя подняла голову. Она не помнила, как они ехали. Не помнила ни одного поворота. Вот ее дом, ее подъезд. Она молча протянула водителю деньги, даже не взглянув на счетчик. Вышла из машины. Ноги были ватными, непослушными. Холодные капли дождя падали на лицо, но она их не чувствовала.

Поднялась на свой этаж. Руки дрожали так, что она не сразу смогла вставить ключ в замочную скважину. Металл скрежетнул о металл. Щелчок. Дверь открылась в темную, молчаливую прихожую. Катя вошла внутрь и замерла, не включая свет. Она стояла в полной темноте, прижимая к груди сумку, и в оглушительной тишине собственной квартиры единственным звуком было бешеное, колотящееся о ребра сердце. А перед глазами все так же стояли три слова, написанные на светящемся экране.

Баба Клава умерла.

Тишина в квартире была абсолютной, плотной, как черный бархат. Она давила на уши, заставляя гудеть в висках. Катя не двигалась, стоя на пороге своего собственного дома, который вдруг стал чужим и враждебным. Сумка с ноутбуком соскользнула с плеча и глухо ударилась о пол. Она не заметила.

Ее взгляд был прикован к телефону, который она все еще сжимала в руке. Экран погас, но она знала, что сообщение все еще там, в памяти устройства, как клеймо. Дрожащим пальцем она снова разблокировала его, но не стала перечитывать чат с тетей. Вместо этого она открыла журнал вызовов.

Вот он. Сегодняшний пропущенный. Бабушка. 16:12.

Сердце сделало болезненный кульбит. Она провела пальцем вверх, прокручивая историю.

Бабушка. Пропущенный. Три дня назад.

Бабушка. Пропущенный. Неделю назад.

Бабушка. Пропущенный. Две недели назад.

Бабушка. Пропущенный.

Пропущенный.

Пропущенный.

Список тянулся, как обвинительный акт. Десятки пропущенных вызовов за последний месяц. И Катя помнила каждый из них. Не детали, нет, а свое собственное раздражение. Вот этот звонок застал ее на совещании, и она с досадой выключила звук, бросив на телефон испепеляющий взгляд. Этот – когда она выбирала авокадо в супермаркете, пытаясь найти идеально спелый, и фыркнула: «Господи, ну что опять?». А этот – когда она просто лежала на диване и смотрела сериал, и ей было лень вставать и разговаривать. Лень.

Она помнила, как видела на экране родное, чуть смешное слово «Бабушка», и в голове мгновенно возникал образ – скрипучий голос, бесконечные вопросы, наивные советы, жалобы на болячки. И она, Катя, современная, занятая, успешная, просто не имела на это времени. Не имела ресурса. Она отодвигала эти звонки, как отодвигала на край стола ненужную бумагу. «Перезвоню», – лгала она самой себе снова и снова.

И теперь, глядя на этот длинный, безмолвный список, она с ужасающей ясностью осознала: каждый из этих пропущенных – это был голос живого человека. Человека, который ее любил. Любил так, как не любил никто другой – безусловно, трепетно, всепрощающе. Бабушка была еще жива. Она дышала. Ее сердце билось. Она сидела там, в своей старой деревенской избе, и набирала номер единственной внучки. Хотела просто услышать ее голос. А внучка в это время покупала авокадо.

Слово вырвалось изнутри, беззвучное, но обжигающее гортань, как раскаленный уголь.

Мразь.

Оно было адресовано не кому-то. Себе. Только себе. За каждый сброшенный вызов. За каждую мысль «не сейчас». За каждую ложь «перезвоню».

Первая слеза скатилась по щеке медленно, горячей дорожкой. За ней вторая. Третья. А потом плотину прорвало. Из груди вырвался сухой, удушающий всхлип, похожий на кашель. Катя сползла по стене на пол, в темноту прихожей. Ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Это была не просто скорбь. Это было нечто большее, черное и ядовитое. Это было чувство вины, острое, как нож, вонзившийся под ребра и медленно поворачивающийся.

Она могла. Она могла поговорить с ней. Услышать ее голос в последний раз. Сказать, что любит. Просто сказать «Привет, бабуль, как ты?». Но она этого не сделала. Она променяла последние мгновения жизни самого близкого человека на отчеты, сериалы, на свою пустую, выверенную, правильную жизнь.

Горечь заливала горло, едкая, как кислота. Она царапала изнутри, заставляя сгибаться пополам. Слезы текли по лицу, смешиваясь с косметикой, капали на белую блузку, на колени. Катя обхватила себя руками, раскачиваясь взад-вперед в холодной темноте своей квартиры. Боль была почти физической, такой всепоглощающей, что казалось, будто ее тело сейчас просто разорвется на части. И не было никого, кто мог бы ее утешить. Она сама себя лишила этого права тем самым движением пальца по экрану телефона.

В этой темноте, на холодном полу, под аккомпанемент собственных рыданий, Екатерина Алая поняла, что та, прежняя Катя, умерла вместе с бабушкой. А та, что осталась, была просто пустой оболочкой, набитой до краев жгучим, невыносимым стыдом.

Ночь не принесла забвения. Она была длинной, рваной, наполненной вязким, тяжелым сном без сновидений, который не давал отдыха. Катя проснулась не от будильника, а от серого, безрадостного света, просачивающегося сквозь жалюзи. Она лежала на том же месте, на холодном полу в прихожей, скрючившись, с прижатыми к груди коленями. Тело затекло и болело, в голове стоял туман, а веки казались налитыми свинцом и склеенными.

Она поднялась, держась за стену. В зеркале на нее смотрело чудовище. Лицо было опухшим, пятнистым, глаза – красными, щелевидными. Ее огненные волосы, ее гордость, спутались и тускло свисали паклей. Она была похожа на утопленницу.

Телефон лежал рядом, на полу. Нужно было позвонить. Маме. Она наверняка уже знает. Эта мысль заставила Катю снова содрогнуться. Знает. Все знают.

Она набрала номер. Гудки были длинными, мучительными. Наконец, на том конце ответили.

– Катюша? – голос матери был тихим, сломленным.

– Мам… – это все, что смогла выдавить из себя Катя. Горло сдавило спазмом.

– Света сказала… ты знаешь, – это был не вопрос.

Катя молча кивнула в пустоту. Тетя Света. Мамина сестра. Она жила в той же деревне, в доме напротив бабушкиного. Конечно, она узнала первой. Она была там. А Катя была здесь, в своем стеклянном офисе, убивая время на цифры.

– Как? – прошептала она.

– Во сне, Катюш. Тихо. Врач сказал – сердце. Она не мучилась.

Не мучилась. А Катя мучилась. И будет мучиться.

– Похороны послезавтра. Ты… приедешь? – в голосе матери проскользнула нотка надежды и страха.

– Приеду, – твердо сказала Катя, сама удивляясь силе своего голоса.

– Света нашла ее утром. Хотела молока занести…

Да какая разница, кто нашел! Какая теперь разница, кто узнал первым, вторым, третьим? Важно лишь то, что она, Катя, узнала последней. Она была вычеркнута из этого круга, она сама себя вычеркнула своими сброшенными звонками.

Разговор был коротким, опустошающим. Положив трубку, Катя на автомате написала сообщение своему начальнику: «Срочные семейные обстоятельства. Умерла бабушка. Нужно несколько дней». Ответ пришел почти мгновенно: «Соболезную. Бери, сколько нужно». Формально. Правильно. Как в ее отчетах.

Она прошла в комнату, открыла ноутбук. Экран осветил ее измученное лицо. Пальцы сами набрали сайт РЖД. Пункт назначения: Зартемьенск. Название, которое она не писала уже лет десять. Оно прозвучало в голове как эхо из далекого детства – пыльная дорога, запах сена, скрип колодца. Городок, затерянный где-то на стыке цивилизации и бескрайней тайги, там, где Уральские горы уже выдыхались, уступая место сибирским равнинам. Оттуда до бабушкиной деревни еще три часа на дребезжащем автобусе.

Ближайший поезд – сегодня, поздно вечером. Плацкарт. Верхняя полка. Катя без раздумий нажала «купить». Ввела паспортные данные. Номер карты. Щелчок мыши. Электронный билет упал на почту. Все. Пути назад нет.

Она подошла к шкафу и распахнула дверцы. На нее смотрел ее привычный мир: ряды идеально выглаженных блузок, строгие брюки, пара платьев для выхода. Все это было чужим, неуместным. Костюм для другой жизни. Она начала вытаскивать вещи почти наугад. Черный кашемировый свитер. Простые синие джинсы, которые она носила только по выходным. Теплые носки. Старые, разношенные ботинки, которые она давно собиралась выбросить.

Руки двигались механически, складывая вещи в чемодан на колесиках. Мыслей не было, только гулкая пустота. Она открыла ящик комода, ища белье, и наткнулась на небольшую резную шкатулку. Бабушкин подарок на шестнадцатилетие. Внутри, на выцветшем бархате, лежало несколько старых украшений и… он. Гребень. Старый, пожелтевший от времени, из гладкой, прохладной кости, с частыми зубцами и вырезанной на ручке птицей. Она не помнила, когда видела его в последний раз. Бабушка всегда говорила, что он «памятный».

Катя взяла гребень в руку. Он был тяжелее, чем казался. Она повертела его, провела пальцем по резной птице. Волна воспоминаний накрыла ее с головой – теплые, морщинистые руки, заплетающие ей в детстве косы, тихая колыбельная, которую бабушка напевала, расчесывая ей волосы именно этим гребнем.

Она швырнула его в чемодан, словно он обжег ей пальцы. Захватила косметичку с самым необходимым, паспорт, кошелек. Защелкнула замки чемодана. Он стоял посреди комнаты, маленький, черный, готовый к путешествию в прошлое, которое она так хотела забыть.

Чемодан с глухим стуком встал на пол такси. Катя села на заднее сиденье, и дверь захлопнулась, отрезая ее от моросящего городского вечера. Водитель коротко кивнул, и машина плавно тронулась с места. Катя прижалась лбом к холодному, влажному стеклу, и город поплыл мимо, превращаясь в прощальный калейдоскоп.

Это был ее город. Город, который она выбрала, в который вцепилась зубами, который покорила. Теперь он прощался с ней, но в его прощании не было ни капли сожаления. Дворники с монотонным скрипом скребли по лобовому стеклу, стирая слезы дождя, а мокрый асфальт превратился в бесконечное черное зеркало, в котором дрожали и расплывались тысячи огней.

Мимо проносились неоновые вывески баров и ресторанов, их ядовитые цвета – розовый, зеленый, синий – отражались в лужах, создавая на асфальте призрачные, маслянистые пятна. Эти огни, которые раньше казались ей символом кипучей жизни и возможностей, теперь выглядели как вульгарные, кричащие язвы на теле равнодушного монстра. Вот промелькнула витрина кофейни, где она так любила завтракать по субботам. За стеклом сидели люди, смеялись, пили свой латте, жили свои маленькие, беззаботные жизни, и Кате показалось, что она смотрит немое кино о чужой планете.

Она подняла взгляд выше. Стеклянные колоссы бизнес-центров, ее рабочие ульи, упирались в низкое, свинцовое небо. Днем они были символом ее успеха, ее достижений. Сейчас, в ночной тьме, они казались холодными, безжизненными надгробиями. Лишь редкие окна горели светом – такие же, как она, трудоголики, приносили себя в жертву божеству дедлайна. Эта мысль больше не вызывала в ней чувства солидарности, только тупую, ноющую боль.

Такси свернуло на набережную. Река лежала черной, маслянистой лентой, а на другом берегу светился огнями жилой комплекс, похожий на гигантскую пчелиную соту. Тысячи теплых прямоугольников чужих жизней. В этих окнах сейчас ужинали семьи, дети делали уроки, влюбленные смотрели фильмы. Целая вселенная, до которой ей не было никакого дела, как и ей не было дела до нее. Этот город, который она считала своим домом, стал ее идеальной клеткой. Красивой, сверкающей, полной удобств и развлечений, но все же клеткой, которая надежно отгородила ее от скрипучего голоса в телефонной трубке, от запаха печки и вкуса парного молока.

Она не прощалась. Она просто смотрела, как декорации ее жизни сворачиваются одна за другой. Мост, по которому она бегала по утрам. Парк, где гуляла с друзьями. Улица с ее любимым книжным магазином. Все это теряло смысл, осыпалось, как старая штукатурка, обнажая под собой пустоту. Город не замечал ее отъезда. Он продолжал гудеть, светить, дышать миллионами жизней, и ее крошечная трагедия была для него лишь пылинкой, уносимой ветром.

Машина остановилась у массивного здания вокзала. Его громадный фасад с колоннами и часами подсвечивался прожекторами, напоминая античный храм, посвященный божеству дорог и расставаний. Катя расплатилась, вышла из машины и в последний раз обернулась. Позади нее оставался город огней, город амбиций, город одиночества. Ее город. Который она больше никогда не сможет назвать своим.

Вокзал встретил ее гулким эхом и запахом холодного металла. Огромное табло над головой бесстрастно перещелкивало буквы, выстраивая названия городов и номера поездов, судьбы сотен незнакомых людей. Катя двигалась сквозь толпу как призрак, не замечая ничьих лиц, не слыша ничьих голосов. Ее маленький черный чемоданчик на колесиках глухо тарахтел позади, единственный спутник в этом оглушительном одиночестве.

Она прошла на перрон. Холодный ветер ударил в лицо, принеся с собой запах креозота и влажного бетона. Длинный, как гигантская стальная змея, состав уже стоял у платформы. Его темные окна смотрели в ночную мглу немигающими глазами. Катя нашла свой вагон – номер 7. У входа стояла проводница, женщина неопределенного возраста с усталым, ничего не выражающим лицом, укутанная в форменную синюю куртку.

– Ваш билет, – ее голос был ровным и механическим, как у диктора, объявляющего станции.

Катя протянула телефон со штрихкодом. Проводница поднесла к нему сканер, который пискнул коротко и безразлично.

– Паспорт.

Она послушно достала документ. Женщина мельком взглянула на фотографию, потом на бледное лицо Кати.

– Вагон семь, место тридцать восемь. Верхнее. Белье у вас, – она оторвала посадочный талон. Этот сухой, резкий звук разрываемой бумаги прозвучал как точка невозврата.

Катя поднялась по высоким, стертым металлическим ступенькам. И сразу же окунулась в специфическую, ни с чем не сравнимую атмосферу плацкартного вагона. Воздух был теплым, спертым, пропитанным неистребимым запахом пыльного белья, заваренного в титане чая, влажной одежды и чего-то еще, неуловимо-человеческого. Длинный, узкий коридор тускло освещали желтоватые лампы под потолком. Из полуоткрытых купе доносилось сонное сопение, приглушенный кашель, шелест разворачиваемой еды.

Она прошла по проходу, лавируя между чужими сумками и вытянутыми в проход ногами. Вот ее отсек. На нижней полке уже расположился грузный мужчина, который, отвернувшись к стене, издавал тихий, прерывистый храп. Напротив сидела женщина и молча смотрела в окно.

Катя, стараясь не шуметь, с трудом закинула свой тяжелый чемодан на третью, багажную полку. Затем достала из пакета матрас в полосатом чехле, подушку и запечатанный комплект постельного белья. Движения были медленными, ватными. Она расстелила жесткую простыню, взбила плоскую подушку.

Забравшись на свою верхнюю полку, она села, прислонившись спиной к стене. Отсюда, сверху, вагон казался длинным, тесным склепом, полным спящих тел. Катя посмотрела в окно. На перроне все еще суетились люди, но их движения казались замедленными, нереальными.

Внезапно вагон едва заметно дрогнул. Затем еще раз, сильнее. Послышался протяжный металлический скрежет. Пейзаж за окном медленно, почти неохотно поплыл назад. Поезд тронулся.

Огни вокзала стали удаляться, превращаясь в размытые желтые пятна. Поезд набирал ход. Колеса застучали по стыкам рельсов, выбивая мерный, убаюкивающий ритм. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Этот звук был единственным, что имело сейчас значение. Он уносил ее прочь. Дальше от города. Дальше от офиса. Дальше от прошлого.

Катя откинулась на подушку, закрывая глаза. Она ехала домой, чтобы похоронить бабушку. Она ехала в свое горе. И даже не догадывалась, что этот вагон, ставший для нее временным убежищем, не увозил ее от кошмара. Он и был кошмаром, который только начинал свое движение сквозь ночь.

Глава 2. Стук колес

Сон не приходил. Катя лежала на своей верхней полке, глядя в низкий, обшитый серым пластиком потолок вагона. Тело гудело от усталости, но мозг, перевозбужденный горем и чувством вины, отказывался отключаться. Он снова и снова прокручивал один и тот же момент: высветившееся на экране слово «Бабушка» и ее собственное, легкое, роковое движение пальцем.

Снизу доносился прерывистый храп мужчины. Ритмично поскрипывали какие-то детали вагона. И над всем этим, как пульс, как метроном, отмеряющий путь в никуда, властвовал неумолимый стук колес. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Этот звук проникал под кожу, в кости, в самую душу.

Не в силах больше смотреть в потолок, Катя повернулась на бок и прижалась к окну. Город уже исчез. Последние огни промышленных зон и одинокие фонари на окраинах остались позади. Их сменили темные, приземистые силуэты пригородных поселков, которые быстро утонули в темноте. А потом началась она. Бесконечная, черная стена леса. Тайга. Деревья стояли так плотно, что казались единым, живым организмом, вдыхающим ночную мглу. Не было видно ни огонька, ни проблеска, лишь непроглядная, первобытная тьма, которая жадно поглощала тусклый свет, идущий из окна вагона.

Кате стало душно. Стены этого маленького пространства на полке начали давить, потолок опускаться. Ей нужен был воздух, движение. Она осторожно, стараясь не издать ни звука, сползла со своего места. Холодный пол неприятно ожег ступни.

В коридоре было пусто и тихо, лишь тускло светили аварийные лампочки. Вагон мерно покачивался, и Катя, держась за поручни, прошла к окну в конце прохода. Она стояла, глядя в черную бездну за стеклом, когда услышала тихий шорох у своих ног.

На полу, на сгибе у стены, сидела маленькая девочка лет шести. Она была в смешной пижаме с динозаврами и, прикусив язык от усердия, пыталась приладить крошечный пластмассовый меч к руке игрушечного рыцаря. Увидев Катю, она не испугалась, а просто подняла на нее свои огромные, серьезные серые глаза.

– Он не хочет воевать, – пожаловалась она тихим, ясным голоском.

Катя невольно улыбнулась. Это была первая улыбка за последние сутки, и она почувствовала, как на мгновение треснула ледяная корка, сковавшая ее лицо.

– Может, он устал? – так же тихо ответила она, присаживаясь на корточки.

– Может, – согласилась девочка. – Меня Сашка зовут. А вас?

– Катя.

– А почему вы не спите, тетя Катя?

В этот момент из ближайшего отсека высунулась пожилая женщина в платке, ее лицо было добрым и измятым сном.

– Сашенька, я же просила тебя сидеть тихо! Не мешай людям. Извините, пожалуйста, – обратилась она к Кате. – Непоседа моя.

– Ничего страшного, – сказала Катя, поднимаясь.

– Едем к родителям, – вздохнула бабушка, в ее голосе слышалась усталость долгой дороги. – Из самого Питера трясемся. Они у нее в командировках вечно, а нас вот по бабушкам отправляют.

Сашка, услышав это, тут же вставила:

– Бабушка, а мы скоро приедем?

– Скоро, моя хорошая, скоро. Спи давай.

– Я не хочу спать, – упрямо надула губы девочка и снова повернулась к Кате, доверительно прошептав: – Я смотрю на лес. Он бежит за нами и никак не может догнать.

Эта простая детская фраза почему-то заставила Катю поежиться. Она посмотрела в окно, на мелькающие черные стволы. Лес и правда будто бы бежал за поездом.

– Спокойной ночи, Сашка, – сказала Катя и, кивнув бабушке, пошла обратно к своему месту.

Она снова забралась на свою полку. Краткий разговор с ребенком оставил странное послевкусие. Это было как короткий глоток свежего воздуха в душной комнате. Но слова девочки о бегущем лесе не выходили из головы. Катя закрыла глаза, и под мерный стук колес перед ее внутренним взором снова и снова вставала бесконечная, темная, бегущая за поездом стена деревьев.

Ее место на верхней полке больше не казалось убежищем. Оно стало камерой пыток, где единственным истязанием были ее собственные мысли. Образ маленькой Сашки и ее бабушки, их тихий разговор, их общая усталость от долгой дороги – все это, как ключ, повернутый в старом, ржавом замке, открыло дверь в прошлое, которую Катя так старательно держала запертой.

Волна воспоминаний нахлынула, теплая и болезненная одновременно. Ей снова шесть лет. Маленькая, курносая, с двумя тугими косичками. Она лежит в своей кровати в бабушкином доме, укрытая тяжелым лоскутным одеялом. За окном воет вьюга, рисуя на стеклах причудливые, морозные узоры. В комнате пахнет сушеными травами и теплым деревом от растопленной печки. Бабушка Клава сидит рядом на скрипучем стуле, ее руки, пахнущие хлебом и мятой, гладят Катю по волосам. И она поет. Негромко, чуть в нос, выводя странную, не совсем детскую мелодию. Это была не просто колыбельная. Это была какая-то старая, дремучая песня, похожая на считалочку, с неправильным, сбивающимся ритмом, который идеально ложился на завывания ветра за окном.

Слова всплыли в памяти Кати сами собой, непрошено, будто они всегда жили там, в самом темном уголке ее сознания, и просто ждали своего часа.

«Изморозь по окнам веет…»

Она прошептала первую строчку почти беззвучно, одними губами. Мелодия родилась сама, тягучая и заунывная. Она помнила ее. Помнила, как бабушка объясняла ей, что это очень старая песня, «чтобы всякая нечисть к дому не липла». Катя тогда смеялась, дергая бабушку за фартук, и не верила ни в какую нечисть.

«…и ничто нас не согреет…»

Катя поежилась, хотя в вагоне было тепло. Слова звучали пророчески. Ее действительно ничто не могло согреть. Ледяной холод вины поселился внутри, и от него не было спасения ни под одеялом, ни в этом теплом, натопленном вагоне.

Она перевернулась на другой бок, пытаясь отогнать наваждение. Но песня не уходила. Она крутилась в голове, как заевшая пластинка, подстраиваясь под мерный стук колес. Тук-тук. Тук-тук.

«…те, кто верит дуракам…»

«Дуракам», – мысленно повторила Катя. Она сама была такой дурой. Верила в свой успех, в карьеру, в то, что всегда успеет, что всегда будет «потом». Она верила в ложь, которую сама себе и придумала.

Последняя строчка пришла с новой волной воспоминаний. Бабушка всегда пела ее тише, почти шепотом, и ее глаза в этот момент становились серьезными и строгими.

«…их всех съест Баба-Яга».

Катя напевала эти слова про себя, и от них по коже пробежал холодок, не связанный ни с горем, ни с виной. Это был другой страх. Первобытный, детский, забытый. Тот самый, который она испытывала тогда, в шесть лет, слушая эту колыбельную и представляя себе страшную старуху, которая бродит по заснеженному лесу за окном.

Она не знала, почему вспомнила эту песню именно сейчас. Возможно, из-за разговора с Сашкой и ее бабушкой. Возможно, из-за чувства вины. А может, из-за этого бесконечного, черного леса, который бежал за окном поезда, не отставая ни на шаг. Она лежала в темноте, на своей верхней полке, и тихо напевала про себя жуткую колыбельную из детства, пытаясь этим успокоить боль, не понимая, что на самом деле делает нечто совершенно иное.

Она перевернулась на спину, и ее взгляд уперся в багажную полку над головой. Что-то было не так. Угол ее чемодана был приоткрыт, и из щели торчал белый, зазубренный краешек. Гребень. Катя была уверена, что застегнула молнию до конца. Она помнила этот резкий щелчок замка. Но вот он, торчит, будто специально поджидая ее взгляда.

Легкая дрожь раздражения прошла по телу. Даже вещи перестали ее слушаться. Она приподнялась, протянула руку и вытащила гребень из плена чемодана. Он лег в ладонь, знакомый и чужой одновременно. Кость была гладкой, отполированной сотнями, если не тысячами прикосновений, но при этом удивительно легкой. Поверхность была испещрена сетью тончайших трещинок, как старый фарфор. Катя провела пальцем по одному из зубцов. Он был острым, а его кончик крошился под легким нажимом, оставляя на подушечке пальца белый, пыльный след, похожий на меловую крошку. Этим гребнем, казалось, можно было рисовать на темной поверхности, как мелком.

Она поднесла его ближе к лицу, рассматривая в тусклом свете аварийной лампочки. Резная птица на рукоятке смотрела на нее пустыми глазницами. От гребня не исходило ни тепла, ни холода, он был абсолютно нейтрален, просто старый, ветхий кусок кости. Просто вещь.

Катя уже собиралась засунуть его под подушку, чтобы не потерялся, когда поезд слегка качнуло на стрелках. Ее взгляд невольно метнулся к окну. На долю секунды, на одно биение сердца, игра света и тени сложилась в кошмарный образ. В черном стекле, на фоне проносящегося леса, отразилось не ее лицо.

Там, за ее плечом, сидела старуха. Не бабушка Клава, с ее добрыми морщинками и мягкой улыбкой. Это было нечто другое. Лицо – высохшее, сморщенное, как печеное яблоко, с глубоко запавшими глазницами, из которых смотрела черная пустота. Безгубый рот был провален внутрь. Длинный, крючковатый нос почти касался острого подбородка. На голове – темный платок, из-под которого выбивались редкие седые космы. Образ был настолько четким, настолько реальным, что Катя почувствовала на затылке ее смрадное, ледяное дыхание.

Она резко вздрогнула, едва не вскрикнув, и обернулась.

Никого.

Позади была лишь стена вагона и темный проход. Она снова посмотрела в окно. Теперь там отражалось только ее собственное, перекошенное от ужаса лицо. Бледная кожа, огромные, испуганные глаза и огненный ореол растрепанных волос. Никакой старухи не было.

Сердце колотилось где-то в горле, бешено, оглушительно. Катя судорожно сглотнула. Галлюцинация. Просто игра света, отражений, наложившаяся на усталость и стресс. Конечно. Что еще это могло быть? Мозг, измученный горем, начал играть с ней злые шутки.

Она сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь успокоиться. Руки мелко дрожали. Она посмотрела на гребень, который все еще сжимала в руке. Старая, безобидная вещь. Катя аккуратно положила его на узкую полочку у стены, рядом с подушкой. Подальше от себя, но так, чтобы он был на виду. Просто чтобы убедиться, что он больше никуда не «убежит» из чемодана. Она снова легла, отвернувшись от окна, и натянула одеяло до самого подбородка. Но чувство, что за ее спиной, в непроглядной тьме за стеклом, кто-то пристально смотрит, не проходило.

Тишину, которую Катя так отчаянно пыталась вернуть, разорвали неровные, шаркающие шаги в проходе. Кто-то шел от тамбура, тяжело опираясь на стены и поручни, и бормотал что-то себе под нос. Шаги остановились прямо напротив ее отсека.

– Да, Ален, да, я… да, я в поезде, – голос был молодым, но уже с характерной пьяной хрипотцой, слова произносились чуть растянуто. – Нормально все, чего ты? Сказал же, еду.

Катя приоткрыла глаза и посмотрела вниз через щель между своей полкой и стеной. В проходе, покачиваясь в такт движению вагона, стоял парень. На вид ему было лет двадцать. Короткая, почти ежиком стрижка открывала затылок с нелепой белой полоской незагоревшей кожи – след от фуражки. На нем были выцветшие армейские штаны и простая черная футболка, из-под которой виднелись острые, худые ключицы. Лицо у парня было простое, курносое, с упрямо сжатыми губами, но сейчас оно было раскрасневшимся от выпитого, а глаза блестели лихорадочным, нездоровым огнем. Он держал телефон у уха, а в другой руке сжимал наполовину пустую пластиковую бутылку с коньяком. Дешевым, судя по этикетке.

– Да не пьяный я! – возмутился он слишком громко, заставляя кого-то в соседнем купе недовольно заворочаться. – Устал просто. Год, Ален, год! Имею я право расслабиться? Я к тебе еду, дуреха. Подарок везу.

Он на мгновение замолчал, слушая ответ, и его лицо смягчилось. Упрямство ушло, сменившись почти детской, тоскливой нежностью.

– Я тоже скучал. Очень. Все, давай, а то связь плохая. Завтра буду. Целую.

Он сбросил вызов и шумно выдохнул, отхлебывая прямо из горла. Затем его взгляд, блуждающий и несфокусированный, наткнулся на Катю, которая смотрела на него сверху. Он неловко ухмыльнулся, пытаясь выглядеть бравым и уверенным в себе, но пьяная слабость делала его взгляд уязвимым.

– С праздничком, – пробормотал он, приподнимая бутылку в качестве тоста. – Дембель. Виталий.

Катя молча кивнула.

– А вы чего не спите? – его язык слегка заплетался. – Дорога дальняя, дорога трудная. Мне вот до моей… еще полдня трястись. Ждет, поди. Год ждала.

Он говорил это больше себе, чем ей, пытаясь убедить самого себя. В его пьяной браваде сквозила отчаянная потребность в том, чтобы все было хорошо, чтобы его действительно ждали, чтобы этот год в сапогах не прошел зря. Он снова качнулся, чуть не упав, и, оперевшись о стену, побрел дальше по вагону, в сторону туалета, оставляя за собой терпкий запах алкоголя и несбывшихся надежд. Катя смотрела ему вслед. Еще одна душа, запертая в этой несущейся сквозь ночь железной коробке.

Не успел Виталий скрыться в конце вагона, как из соседнего отсека, откуда ранее доносилось недовольное ворочанье, показалась крупная фигура. Мужчина двигался с медленной, уверенной грацией большого, сильного животного. Он был высок, под два метра ростом, и даже в узком проходе вагона держался так прямо, что казался еще выше. Широкие плечи почти касались стен.

На вид ему было около пятидесяти. Седина лишь слегка тронула его густые, темные волосы на висках, придавая ему благородства. Лицо было словно высечено из камня: мощная, квадратно очерченная челюсть, прямой, почти греческий нос и высокий лоб. Он был из тех мужчин, которых называют «породистыми» – красивый, статный, с врожденным чувством собственного достоинства. На нем была дорогая, идеально отглаженная рубашка-поло и хорошо сидящие брюки, что резко контрастировало с общей атмосферой плацкарта.

Однако вся эта внушительная внешность была перечеркнута выражением лица. Оно было недовольным, брезгливым, словно он оказался в этом вагоне по какой-то чудовищной ошибке и теперь вынужден терпеть общество низших существ. Тонкие губы были плотно сжаты, а в темных, глубоко посаженных глазах застыло холодное раздражение.

– Никакого уважения, – пробормотал он вполголоса, но так, чтобы его услышали. Голос у него был низкий, с бархатными, рокочущими нотками. – Орут, пьянствуют. Не вагон, а балаган.

Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Катю, скользнул по ее растрепанным волосам, по простой одежде и задержался на ее верхней полке с едва заметным презрением. В его взгляде читалось все: и осуждение пьяного дембеля, и молчаливый упрек всем, кто нарушал его покой. Он не повышал голоса, не вступал в прямую конфронтацию, но от всей его фигуры исходила аура власти и уверенности, что мир должен подстраиваться под него, а не наоборот.

Мужчина прошел дальше по коридору, направляясь к титану с кипятком. Его походка была твердой, не зависящей от качки поезда. Он был как богатырь из старых сказок, сильный и несокрушимый, но богатырь, который попал не в чисто поле на битву со змеем, а в тесный, душный вагон, и это унизительное обстоятельство приводило его в тихое бешенство. Катя проводила его взглядом, чувствуя себя маленькой и незаметной. В этом вагоне, как оказалось, был свой царь, и его величество было очень недовольно.

Тишина, наконец, вернулась. Дембель где-то затих, а недовольный "богатырь" скрылся в своем отсеке. В животе у Кати заурчало – пусто и требовательно. Она не ела со вчерашнего обеда в офисной столовой, и теперь организм настойчиво напоминал о себе.

Она снова потянулась к своему чемодану. На самом дне, под слоем черной траурной одежды, лежал ее «стратегический запас» на случай долгой дороги. Брикет лапши быстрого приготовления в шуршащей упаковке и небольшой пластиковый контейнер. Еда холостяцкой жизни, быстрая, простая и не требующая никаких усилий. Сейчас это казалось единственно верным решением.

Катя сползла со своей полки, сунула ноги в тапочки и, прижимая к себе контейнер и пакет, пошла по длинному коридору. Вагон жил своей ночной жизнью. Кто-то тихо разговаривал за задернутой шторкой, где-то плакал ребенок, а откуда-то доносился запах вареных яиц и копченой курицы – вечный, неистребимый дух российских поездов.

Она дошла до купе проводницы. Титан, похожий на серебряный самовар из будущего, тихо гудел, выпуская струйку пара. Самой женщины не было видно. Катя взяла контейнер, подставила его под массивный кран и с усилием повернула тугой вентиль. Тонкая, обжигающе горячая струя кипятка с шипением ударила в пластиковое дно. Она налила воды до середины, засыпала сухую, хрустящую лапшу, высыпала содержимое пакетиков с приправами и маслом и плотно закрыла крышку.

Прислонившись к стене рядом с титаном, она ждала, пока лапша заварится. Контейнер приятно грел озябшие ладони. В этот момент, стоя в полумраке у горячего титана, Катя остро почувствовала, насколько же этот вагон был срезом целого мира. Всего за несколько минут она увидела столько разных, не пересекающихся вселенных, запертых в одном железном ящике.

Вот пьяненький дембель Виталий, худой, потерянный мальчишка, который заливает коньяком свой страх перед будущим и отчаянно верит, что его год ожидания не был напрасным. Его мир – это тоска по девушке, армейские воспоминания и надежда на простое человеческое счастье.

А вот статный, красивый мужчина, чей мир, очевидно, состоит из дорогих костюмов, важных встреч и полетов бизнес-классом. Он попал сюда по ошибке, и все вокруг – люди, запахи, звуки – оскорбляет его чувство прекрасного. Его реальность – это порядок, статус и презрение ко всему, что не соответствует его высоким стандартам.

Маленькая Сашка с ее игрушечным рыцарем и бегущим за поездом лесом. Ее мир – волшебный, полный динозавров и говорящих деревьев, где самое страшное – это скука, а самое желанное – поскорее увидеть родителей.

И она сама, Катя. Бухгалтер с алыми волосами, бегущая от своего прошлого и одновременно к нему. Ее мир только что рухнул, превратившись в руины из цифр, отчетов и одного непрощенного, пропущенного звонка.

Все они, такие разные, несовместимые, были заперты вместе, в одной стальной трубе, несущейся сквозь непроглядную сибирскую ночь. Каждый со своим горем, своей надеждой, своим раздражением. Просто попутчики. Просто временные соседи. Катя открыла контейнер. Густой пар с запахом куриного бульона ударил в лицо. Она подцепила вилкой скользкую лапшу и начала есть, глядя в темный проход вагона. Какой же разный народ, однако.

Лапша была горячей, соленой и абсолютно безвкусной, но она выполнила свою главную функцию – заполнила пустоту в желудке и немного согрела изнутри. Катя сполоснула контейнер под тонкой струйкой воды в туалете, вытерла его бумажным полотенцем и побрела обратно к своему месту.

Поднявшись на полку, она села, обхватив колени руками. Нужно было попытаться уснуть. Она провела рукой по волосам, чтобы убрать их с лица, и пальцы застряли в густой, спутавшейся массе. За день в офисе, дорогу и бессонную ночь ее алые пряди превратились в один сплошной, непокорный колтун. Ощущение было неприятным, добавляя к общему состоянию разбитости еще и физический дискомфорт.

Нужна расческа. Катя принялась методично обшаривать свою сумку, затем карманы тренча, потом снова сумку. Тщетно. Обычной пластиковой массажной щетки, ее верной спутницы, нигде не было. Похоже, в спешке и панике она просто забыла ее дома. Единственным, что могло ей сейчас помочь, был тот самый старый костяной гребень, одиноко лежавший на полочке у стены.

Она взяла его. Гребень казался чужеродным в ее руке, древним инструментом, не предназначенным для современных окрашенных волос. Но выбора не было. Катя распустила волосы, которые тяжелой, спутанной волной упали ей на плечи, и осторожно, с самого кончика, начала их прочесывать.

Зубцы гребня с трудом входили в пряди, цеплялись за узелки. И с каждым движением, с каждым тихим треском распутывающегося волоса, в ее памяти что-то щелкало. Это было почти физическое ощущение – как будто прикосновение старой кости к ее волосам замыкало какую-то цепь, ведущую прямо в детство. Она снова видела теплые, морщинистые руки бабушки Клавы, которые точно так же, терпеливо и нежно, распутывали ее детские косички. И она слышала ее голос. Тихий, напевный, выводящий ту самую мелодию.

Сначала Катя начала напевать машинально, про себя. Слова и мотив всплывали сами, без всяких усилий.

«Изморозь по окнам веет…»

Она провела гребнем по длинной пряди, и та, наконец, поддалась, рассыпавшись по плечу гладким алым шелком. Стало легче. И она, сама не заметив как, начала напевать вслух. Тихо, почти шепотом, чтобы никто не услышал. Голос был хриплым и неуверенным, но мелодия была той самой.

«…и ничто нас не согреет…»

Стук колес подхватил ритм, стал аккомпанементом. Тук-тук. Тук-тук. В этом действии – расчесывании волос старым гребнем и напевании забытой песни – было что-то гипнотическое, успокаивающее. Боль отступила на задний план, уступая место вязкой, туманной ностальгии.

«…те, кто верит дуракам…»

Гребень шел уже легче, плавно скользя от корней до самых кончиков. Она закрыла глаза, полностью погрузившись в этот маленький ритуал, созданный из скорби, памяти и усталости.

«…их всех съест Баба-Яга».

Последняя строчка прозвучала в наступившей тишине вагона особенно отчетливо. И в то же мгновение, когда звук ее голоса затих, свет в вагоне моргнул. Не просто мигнул, а погас на целую секунду, погрузив все в абсолютную, чернильную тьму, а затем вспыхнул снова, но уже каким-то больным, желтушным светом.

Катя открыла глаза, инстинктивно вздрогнув. Первая мысль была о тоннеле или мосте. Но, выглянув в окно, она увидела, что ничего не изменилось. Поезд по-прежнему мчался по бескрайней, ровной, как стол, темной степи. Никаких переходов, никаких опор. Просто ровное, черное пространство до самого горизонта.

Стук колес тоже изменился. Он стал глуше, тяжелее, будто поезд внезапно сошел с гладких рельсов на неровную, вязкую почву.

Странно.

Катя пожала плечами, списав все на скачок напряжения в старой проводке. Она положила гребень рядом с собой и откинулась на подушку. Но чувство покоя, которое она испытала всего минуту назад, испарилось без следа. Его место заняла новая, холодная, беспричинная тревога.

Глава 3. Огни в степи

Сон был тонким, как лед на первой луже. Он не приносил отдыха, а лишь набрасывал на реальность полупрозрачное, тревожное покрывало. Катя проваливалась в него, но тут же выныривала обратно, разбуженная то резким покачиванием вагона, то собственным прерывистым вздохом. Она лежала, уставившись в темноту, и слушала. Слушала, как изменился звук поезда.

Это был уже не тот мерный, убаюкивающий перестук. Теперь колеса издавали тяжелый, вязкий, утробный звук. Тух-тух. Тух-тух. Будто поезд ехал не по стальным рельсам, а продирался сквозь что-то густое и податливое, как торф или ил. Этот звук давил, нагнетал необъяснимую тоску.

Катя повернула голову к окну, вглядываясь в непроглядную черноту степи. И тогда она увидела его в первый раз.

Это не был свет от фонаря или далекого дома. Это была просто точка. Маленькая, как раскаленный докрасна уголек, она вспыхнула на мгновение где-то далеко в поле, на уровне ее глаз, и тут же исчезла, будто ее сдуло ветром. Катя моргнула. Показалось. Конечно, показалось. Отражение какой-нибудь лампочки внутри вагона, искаженное стеклом. Она закрыла глаза, пытаясь заставить себя расслабиться.

Тух-тух. Тух-тух. Тяжелый, неотвратимый ритм.

Она снова открыла глаза, не в силах сопротивляться желанию смотреть в окно. Пустота. Чернота. И вдруг – снова. На этот раз две точки, рядом друг с другом, как пара крошечных, раскаленных бусин. Они промелькнули мимо с бешеной скоростью поезда и погасли. Они были ниже, чем в первый раз, почти у самой земли.

Сердце пропустило удар. Катя села на своей полке, чувствуя, как по спине пробегает холод. Что это было? Фары? Нет, не тот цвет, не та форма. Сигнальные огни на путях? Но они бы светили постоянно, а не вспыхивали на долю секунды. Животные? Чьи глаза могли светиться таким багровым, неестественным огнем?

Ее рациональный мозг, ее верный, натренированный годами бухгалтерской работы союзник, тут же подбросил объяснение. Усталость. Ты не спала почти двое суток. Ты пережила сильнейший стресс. Твоя психика на пределе. Это просто зрительные галлюцинации, фантомы, порожденные горем и истощением. Это так называемые фосфены. Логично. Разумно. Успокаивающе.

Она почти поверила в это. Почти заставила себя лечь обратно. Но ее взгляд был прикован к стеклу. Она ждала. И через несколько минут ожидания, которые показались вечностью, они появились снова. На этот раз целый рой. Десятки маленьких, пронзительных красных точек вспыхнули в темноте, рассыпанные по степи, как брошенная пригоршня рубинов. Они не двигались, а просто висели в воздухе, провожая поезд своими огненными, немигающими взглядами, прежде чем раствориться в ночи.

Дыхание застряло в горле. Это не были фосфены. Это не было игрой света. Она видела их так же ясно, как свою собственную руку перед лицом. Они были там, снаружи. В этой пустой, безлюдной степи. И они смотрели.

Катя вжалась в стену вагона, отводя взгляд от окна. Она обхватила колени руками, пытаясь унять мелкую, противную дрожь. Спи. Нужно просто уснуть. Это все неправда. Это не может быть правдой. Это просто нервы. Просто невыспанность. Она повторяла это про себя как мантру, как заклинание против того, что видело ее сознание. Но глубоко внутри, под слоями логики и рациональных объяснений, уже прорастал ледяной, первобытный ужас. Ужас от понимания, что мир за окном перестал подчиняться привычным законам, и она – единственная, кто это заметил.

Катя заставила себя отвернуться от окна. Хватит. Не смотреть туда. Сосредоточиться на том, что внутри, на привычном, на реальном. Она обвела взглядом вагон, пытаясь зацепиться за обыденные детали. И тут же поняла, что что-то изменилось не только снаружи.

Свет. Он был другим. Привычный, почти стерильный белый свет люминесцентных ламп исчез. Вместо него вагон заливало тусклое, болезненное желтое сияние. Оно было похоже на свет от старой, пыльной лампочки накаливания, но еще более неприятное, вязкое. Оно искажало цвета, делая серый пластик стен зеленоватым, а красную обивку сидений – грязно-бурой. Лица спящих пассажиров в этом свете казались восковыми, неживыми. Это был свет цвета застарелой мочи, болезненный и тревожный.

И запах. Он тоже изменился. Исчезли привычные нотки пыльного белья и заварки. Теперь в воздухе отчетливо пахло сыростью. Глубокой, подвальной сыростью, как в погребе, где всю весну стояла вода. Пахло влажной землей, прелыми листьями и чем-то еще, неуловимо-грибным, запахом тлена. Катя списала это на то, что поезд въехал в местность, где недавно прошел сильный дождь, и вентиляция затянула внутрь этот влажный воздух. Логично. Всему есть объяснение.

Она уже собиралась снова лечь, когда в проходе снова послышались шаркающие шаги. Слева направо, со стороны ее ног к голове, прошел дембель Виталий. Он двигался так же неуверенно, покачиваясь, но теперь в его движениях была какая-то сонная, механическая плавность. Он прошел мимо, не глядя по сторонам, и скрылся в тамбуре.

А через минуту он снова прошел мимо.

Слева направо.

Катя замерла. Этого не могло быть. Она видела, как он ушел в ту сторону. Она не слышала, чтобы он возвращался. Проход был узким, она бы точно заметила его движение справа налево. Но вот он снова идет. Слева. Направо. Та же походка, та же черная футболка, та же ссутулившаяся спина. Он дошел до конца вагона и опять исчез.

Катя сидела, широко раскрыв глаза, и ее мозг лихорадочно пытался найти объяснение. Он пьян. Он мог пройти обратно, пока она отвернулась. Или просто замечталась. Или задремала на секунду и не заметила. Да. Точно. Она просто устала. Усталость была универсальным ответом на все странности этой ночи.

Но когда через пару минут Виталий прошел мимо в третий раз, все так же слева направо, ее рациональные объяснения рассыпались в пыль. На этот раз он повернул голову, и его взгляд встретился с ее. Глаза у него были пустыми, стеклянными, как у куклы. Он не улыбнулся, не кивнул. Просто посмотрел на нее долгим, немигающим взглядом, полным тупого, безразличного удивления, и проследовал дальше, исчезая в том же конце вагона.

Катя вжала голову в плечи. Это была не галлюцинация. Это было нарушение фундаментальных законов пространства. Человек не мог трижды пройти в одну сторону, не возвращаясь. Это была петля, сбой в программе, ошибка в матрице реальности. И этот сбой происходил прямо здесь, в этом вагоне, залитом больнично-желтым светом и пахнущем сырой могилой. Она посмотрела на других пассажиров. Все спали. Никто ничего не замечал. Этот кошмар, этот тихий, сводящий с ума абсурд, разворачивался только для нее.

Ее взгляд, панически ища спасения, метнулся к окну. Хватит смотреть на этот коридор-петлю, нужно увидеть что-то реальное, что-то снаружи. И она увидела.

На фоне темного, смазанного пейзажа теперь была отчетливо видна ветка. Длинная, корявая, черная, она тянулась параллельно поезду на уровне окна Кати. Она не проносилась мимо вместе с остальными деревьями. Она висела в воздухе, неподвижная относительно вагона, словно кто-то приколотил ее гвоздями к стеклу с той стороны. Ветка была неестественно длинной, без единого листочка, покрытая какими-то наростами, похожими на лишайник или бородавки. Она извивалась, как застывшая в движении змея, и на ней не было ни начала, ни конца. Она просто была здесь, сопровождая поезд в его безумном беге сквозь ночь.

«Прилипла», – отчаянно подумала Катя. «Просто длинная ветка, ее сорвало ветром, и она как-то зацепилась за вагон». Это было абсурдно. Нелепо. Таких длинных, идеально ровных веток не бывает в природе. Но это было единственное объяснение, за которое еще мог уцепиться ее трещавший по швам рассудок. Она смотрела на эту черную, застывшую линию, и ей казалось, что это не ветка, а длинный, костлявый палец, указывающий прямо на нее.

В этот момент в проходе снова раздались шаги. Слева направо. Опять он. Виталий.

На этот раз он остановился прямо напротив ее места и посмотрел на нее. Его лицо было бледным, потным, пьяный румянец исчез. Взгляд больше не был стеклянным – теперь в нем плескался животный, первобытный страх, смешанный с пьяным недоумением.

– Опять вы, – прохрипел он, и его голос дрогнул. – Вы тоже… вы видите?

Катя молча смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Я выйти отсюда не могу, – его голос перешел на сбивчивый шепот. – Понимаете? Не могу!

Он махнул рукой в ту сторону, откуда пришел.

– Там тамбур. Дверь в соседний вагон. Я хотел… хотел в вагон-ресторан. Ну, в магазин ихний, водки еще взять. Я открываю дверь… а там снова этот же тамбур. С другой стороны. Я захожу, прохожу его… и оказываюсь здесь. Снова. В начале коридора.

Он провел дрожащей рукой по своему коротко стриженному затылку.

– Я уже раз пять так прошел. Думал, с ума схожу. Белочка. А потом вас увидел. Вы не спите. Вы тоже видите, да? Эту херню.

Он ткнул пальцем в сторону окна, но смотрел не на ветку, а куда-то в темноту за ней. Его губы дрожали. Бравада дембеля слетела с него, как шелуха, оставив лишь напуганного, растерянного мальчишку, который столкнулся с чем-то, чего не было в армейском уставе. Он больше не был один в своем маленьком персональном аду. Теперь их было двое.

Слова Виталия обрушились на Катю, как ушат ледяной воды. Страх на его лице был подлинным, неподдельным. И это было страшнее всего. Одно дело – твои собственные галлюцинации, твой личный, уютный кошмар. И совсем другое – когда кто-то другой видит то же самое. Это означало, что безумие выползло за пределы ее черепной коробки и стало общей реальностью.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее паники. Ее мозг, привыкший находить логику в хаосе цифр, судорожно выстроил защитную стену из здравого смысла. Она не могла позволить себе поверить ему. Если она поверит, она утонет вместе с ним в этом болоте иррациональности.

Она сделала глубокий вдох, заставляя свой голос звучать ровно и спокойно, как будто она объясняет нерадивому клиенту ошибку в накладной.

– Виталий, – начала она, и само произнесение его имени придало ей уверенности. – Послушайте меня.

Он поднял на нее свой испуганный, затравленный взгляд.

– Вы выпили. Прилично выпили, – она говорила медленно, отчетливо, подбирая самые простые и убедительные слова. – Алкоголь – сильная штука. Он меняет восприятие, играет с мозгом. Вам может казаться все, что угодно. Зацикленные коридоры, странные звуки… это классические симптомы. Ваш мозг просто запутался.

Она сделала паузу, давая словам впитаться. Виталий слушал, приоткрыв рот, как ребенок.

– А я, – продолжала Катя, и в ее голосе появилась нотка исповедальной искренности, – я не спала почти двое суток. У меня умер очень близкий человек. Я нахожусь в состоянии сильнейшего стресса и горя. И мой мозг тоже играет со мной злые шутки. Я вижу то, чего нет. Слышу то, чего нет. Это нормально в такой ситуации.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.