Анастасия Сокол
Всем пробудившимся посвящается. 1. Разгадай загадку

Глава 0. Великая игра современности

«Суть всего – освобождение,

Отпустить все тормоза.

И слабеет притяжение,

Мы чуть ближе к небесам…»

«Вселенная», VERMOL

– То есть ты не считаешь, что наш проект принесёт нам успех? – несколько задиристо отозвался высокий красавец, похожий на неземное существо, одетый в белоснежного цвета костюм нестандартного кроя, форму которого было бы трудно описать.

– Нет, что ты, я такого не говорила. Он очень…

– Ну?

– Очень… ну, ну да, пожалуй – спорный.

– В плане?

– Как ты, Сентенций, даже будучи режиссёром, можешь сыграть столь важную роль в развитии планеты, которая уже заселена существами, что были созданы великим архитектором? Ты жил другую жизнь, когда планета создавалась; следовательно, ты не знаешь её законов. Ты не способен – даже в рамках хорошо разработанного плана – прийти на чужую для себя планету и установить свои плавила. Я понимаю, что ваша задача – открыть портал и спасти жителей духовно, однако не каждый портал держится две тысячи лет, как планируемый вами. Ты подумал об энергии, которая потребуется…?

– Ах, ты сомневаешься в моём плане, – горячо перебил оппонент. – Поверишь ли, новый проект обещает быть грандиозным! – практически дрожал режиссёр от восторга. – При всём многообразии мыслеформ и мыслеобразов, что мне доводилось воплощать в реальность, при всём величии построенных моей командой проектов, ты не веришь мне? Поверь. Оно того стоит. Я не назвал бы, в отличие от других, себя лучшим режиссёром поколения, поскольку в нашей Вселенной есть множество более старших арканов, нежели мой, но, тем не менее, советую вспомнить отзывы арктурианцев о проекте «Солнцелунной долины», к примеру, – там не было ни одного порицающего, хотя в проект во время его начальной задумки никто не верил. Если идеи есть, они должны – нет, они обязаны быть воплощены в реальность – если, разумеется, эти идеи несут пользу конкретному арктурианцу или народу в целом. Мёртвая идея – невоплощённая идея, отложенная в долгий ящик и горестно забытая за ненадобностью.

Девушка призадумалась, а после – молвила:

– А как же мыслеобразы, воздушные замки? Что это, как не идеи в их зачаточном состоянии? Существуют многие проекты, которые остаются на стадии мыслеформ и «чувствуют» себя прекрасно, при этом, заметь, принося пользу окружающим. «Солнцелунная долина» – лишь один из немногих воплощённых проектов, и, пожалуй, не самый грандиозный относительно некоторых, что были оформлены только в малозаметном энергетическом виде.

– Мыслеобразы и мыслеформы никто не отменял. Я не говорил, что их следует изгнать из нашего мира и сбросить в бездну, но тебе никогда не хотелось построить что-либо не только духовно, но и в материальном мире? Создать существ, подобных нам, и обучить их всему, что знаем сами? Научить их строить – в том числе и мыслеобразы, а не только материальные формы? Представь симбиоз мысленного континуума вселенной с чем-то материальным; связь мысленных потоков с материальными объектами и материальные – но не мёртвые, нет; живые тела, которые наполнены духовно. Представь, сколь странно это – живое тело, внутри которого обитает сильный дух, то есть ты или я, который направляет и подсказывает, и предостерегает от опасности, если таковая имеется, и позволяет всему организму развиваться и расти – расти духовно, в первую очередь. И таких существ – сотни, если не тысячи; тысячи младших братьев и сестёр, что родственны нам по духу.

– Ох, Сентенций. Я не хотела тебе напоминать, но…

– Но?

Молодой режиссёр уже знал, к чему ведёт Селена.

– Вспомни, только вспомни планету, родственную планете народа а’кхету.

Режиссёр смутился, потом – слегка побледнел, после – опустил взгляд.

– Ты знаешь, что эта миссия доверена именно мне как режиссёру из-за того несчастного случая. Я ничего сделать не мог, и последствия отразились на мне. То был не совсем я – всё-таки иная жизнь, иное тело, и только душа была моя. Я совсем ничего не помню – помнит, кажется, только великий архитектор. Знаешь… – режиссёр запнулся, опустив голову. Рядом с ним промелькнули едва заметные образы: светло-голубая планета посреди космоса, сотни разбегающихся мирных жителей, но, главное, – всепожирающий огонь, нахлынувший будто из ниоткуда. – Я верю, что новый проект – шанс всё исправить, понимаешь? – продолжил он тихо.

– Слушай, – грустно сказала Селена. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Режиссёр решительно тряхнул головой, отгоняя непрошеные мыслеформы.

– Родственные нам по духу люди поймут наш народ. Воспримут мою миссию.

– По духу, говоришь. Ну, а по крови? Неужели ваша команда собирается взаимодействовать с…

– Это вынужденная мера. Я никогда не рассматривал их как серьёзную угрозу проекту.

– Даже учитывая нашу уже прошедшую тысячелетнюю войну с ними?

– Даже да, – слегка смутился режиссёр.

– Ты же понимаешь, что это – ответственность. Я видела твой сюжет. Такое непросто провернуть, и в одиночку – помнишь, да? – в одиночку ты не справишься, даже если найдёшь себе родственные души в созданном конструкторами и великим архитектором мире. Пожалуйста, Сентенций. Подумай ещё. Воплощаться целиком, всей душой, на незнакомой планете может быть опасно.

– Я смел полагать, что моя позиция ясна, Селена. Я продолжаю проект.

* * *

– Так, это сделал, то сделал, и даже третий пункт в порядке… – неторопливо бормотал певучий мужской голос средней высоты. Обладателя этого голоса можно было застать склонившимся к изящному постаменту, заставленному различными неземными препаратами, склянками, пробирками, колбами и ретортами. Опишем его получше, поскольку прошлое описание для столь важной в этой книге персоны никуда не годится.

Это был мужчина – если его, это неземное существо, можно было назвать мужчиной – средних лет, чьи длинные волосы отливали бронзой, а лицо было благородно и величественно, словно бы мужчина являлся юным Аполлоном, сошедшим на эти земли с небес – впрочем, практически так оно и было. Он обладал бронзовой кожей, что была чуть прикрыта белоснежной тогой, и выглядел так потрясающе ясно, будто само солнце озарило своими лучами окружавшее его пространство. Он, условно говоря, и был Солнцем – то есть ответственно-уполномоченным за Солнце в соответствующей системе. Система благоволила ему – обустройство новой планеты не заняло у вседержителей так много мысленных сил, как ожидалось по прогнозам, и теперь режиссёр, счастливый из-за того, что остался наедине с собой и со своими мыслями, по крупицам собирал нечто совершенно новое – собирал историю для новоявленного мира, которая позволила бы ему выйти на новый уровень духовного развития.

Мир этот был не столь большим, сколь огромны были звезда и планета режиссёра – Арктур и планета народа а’кхету, но, однако, достаточно объёмным, чтобы умещать в себе всё то, что мечтал увидеть живущий на звезде уже десятки лет режиссёр: и зелёные луга, и лес, и поляны, наполненные солнечными лучами, словно объемная нежно-зелёная чаша, и величественные объекты, называемые горами, что вздымаются к облакам, к самым вершинам, и нежно-кристальные озёра, что отливают зеленью на солнце, и моря, и океаны, полные чистой, лазурной воды. Мир был не таков, как неотцветший холёный мир режиссёра. Он был чист и свеж, и притягателен; он был истинно новым.

Режиссёр склонился над миниатюрной копией системы и протянул мыслещупальца к планете, на которой было много воды, которая аккумулировала бы энергию, а суши, по сравнению с ней, – совсем чуть-чуть, так, только на поверхности. Сценарная история для развития этого мира – ответственность режиссёра – была практически написана и уже даже одобрена архитектором.

Он знал, что был одним из лучших среди конструкторов историй. После двухсотлетнего обучения взаимодействовать с мыслеобразами на новой для него планете кое-чему да научишься, вот и наш герой, отучившись в мыслесеминарии, потом в мыслеконсерватории, потом на специальных открытых занятиях для существ, желающих научиться взаимодействовать с энергией, потом на… в общем, он был одним из образованнейших существ своего времени – и, при этом, блестящим конструктором, строителем, оратором, мыслеобразователем и, минуя перечисление ещё десятка других профессий, – конечно же, режиссёром.

Режиссёр обхватил огненную проекцию планеты полупрозрачными световыми мыслещупальцами, формируя лес на одном из континентов. Стоит только засеять эти земли, подождать несколько десятков лет – и материк будет заселён духами леса. Сентенций настолько сосредоточился на этом деле, что не замечал того, что происходит вокруг него, в просторной зале-комнате из белого воздушного материала, сверху донизу заваленной различными колбочками, скляночками, полками с препаратами. А под потолком творились невероятные чудеса: помещались разнообразные модели деревьев и фантастических растений с переплетающимися ветвями, и помещались увеличенные – или реального размера, если считать относительно этой планеты – модели насекомых и маленьких зверьков, сделанные из воздушного материала наподобие твердого латекса, который будет изобретён на Земле много позже.

Мысли режиссёра текли плавно, размеренно, создавая уютную атмосферу для сотворения нового мира. Гармоничные потоки сливались и скручивались, а постоянное вращение мысленных лопастей размешивало мысленные течения, расслаивая их на множество маленьких речушек и ручейков, плавно текущих, не замирающих, а сливающихся в единые потоки, чтобы потом снова расслоиться в вечном течении мысли.

– Слушай, будешь торчать здесь до ночи? – вывел режиссёра из размышлений женский мысленный голос, неожиданно и бесцеремонно ворвавшийся в плавный поток мыслей режиссёра и разбивший его, словно ледокол, разбивающий льдины на море. Режиссёр не любил, когда вмешивались.

– Ну мам. Я работаю.

– Хватит, наработаешься ещё. Иди хоть, погляди, что сотворили эти безобразники к открытию вашего проекта, – ответил голос. Рядом материализовалась проекция его матери – уже немолодой, но не стареющей тысячелетней женщины, окаймленной неземным ореолом вокруг головы.

Режиссёр, ещё немного помоделировав, а после – собрав мысленные потоки воедино, медленно вышел из своего рабочего пространства, направляясь к группе существ, что стояли рядом с огромным постаментом, не закрывающим, однако, солнце.

– Братья мои! Приветствую вас, – еле заметно склонил голову режиссёр перед всеми присутствующими, что являлось стандартной процедурой приветствия для их мира.

– Здравствуй, Сентенций, – мысленно отозвался кто-то из вышеупомянутых «братьев». – Погляди-погляди, ты как раз вовремя, – с этими словами мысленно говоривший обвёл рукой всё великолепие, представшее перед нашими героями.

А посмотреть было на что: неземная установка уже была готова к запуску, и шарообразные кабины пилотов, которые должны были мысленно управлять этой махиной, отсвечивали белоснежно-лазурным цветом под лучами палящего солнца. В середине композиции красовался шпиль, который выбивался на ландшафте среди низеньких кустиков и деревьев, словно грандиозная пика, вздымаясь вверх чуть ли не до самых звёзд, что были видны даже днём, поскольку атмосфера была разреженной. Окольцовывали композицию титанические концентрические круги, которые – так же, как и кабины пилотов, – отливали белым светом, заполонившим всё пространство вокруг. Арктурианцы помещались чуть поодаль, совершенно теряясь на фоне установки, которая не могла не вызывать восхищения, обожания своим величественным видом. Крошечные фигурки неземных существ, хотя и были одеты преимущественно в белые костюмы, всё-таки уступали этому всеневероятному коллайдеру по заметности и цветовой значимости. Вокруг установки были поля, поля, поля, потом – луга, луга, леса и – где-то там, совсем вдалеке – помещалась призрачная проекция воздушной, плавающей в дымке городской полосы, что парила над землёй, будто коса.

Режиссёр перевёл дух.

Он много раз видел всё это, но каждый раз, неизменно, эта панорама вызывала у него одни и те же чувства, которые захватывали и захлёстывали его с головой: восхищение проделанной работой, любовь к выбранному делу и, конечно, гордость. Гордость за себя, за других существ, что участвовали в проекте, и за род в целом.

Режиссёра можно было назвать истинным патриотом, пожалуй. Но патриотом не в том узком и непривлекательном смысле, в каком обыкновенно трактуется это сложное в плане оттенков значений слово, а патриотом духовным – радеющим за дух рода, за его целостную интеграцию с общими потоками космоса. Не смейтесь; некоторым людям не понять, наверное, всей той полной картины, которую бедным человеческим языком пытается описать автор. Только тот, кто раскрыл свой духовный потенциал в полной мере и дорос до создания чётких, конкретных, а не расплывчатых мыслеобразов, как режиссёр и его коллеги, мог вдохнуть полной грудью на поприще создания мысленной информации, которая помогала воплощать проекты в реальность. Давайте подождём запутавшегося автора. Что значит – в реальность, если реальностью являлись и мыслеобразы в том числе – по крайней мере, они были настолько чёткими, настолько осязаемыми, что с ними, разумеется, тоже можно было работать? Как ни странно, всё-таки реальность и поле мыслеобразов очень сильно различаются – особенно для народа а’кхету, который, в основной своей массе, умеет взаимодействовать с мыслеформами мастерски. Сам по себе мыслеобраз – это не материальный, а состоящий из энергии, видимый подготовленному глазу объект, с помощью которого можно создать любые конструкции – от историй, рассказанных только в виде таких вот энергетических, воздействующих одновременно на все органы чувств, не исключая и эмоции, потоков, до постройки иллюзорных зданий, которые постепенно заполняются материей различного характера, приобретая конкретные очертания и тем самым становясь настоящими сооружениями, в которых возможна жизнь. Люди в мире народа а’кхету практически не строят, не создают текстов, не работают с образами из трёхмерного пространства руками – для этого существуют мыслещупальца или – напрямую – воздействие разума. Мыслеобразы, в целом, – удобная вещь.

Режиссёр любил их с самого детства. Он надавил на мысленный рычажок у себя в голове и оказался в прошлом – если бы время, разумеется, имело границы, а не размывалось сплошной, циклически бесконечной лентой мёбиуса, имеющей столько сторон, сколько частиц во вселенной – то есть бесконечное множество. Ещё в общей наставнической, когда юный Сентенций строил мыслеобразы лучше других и черпал энергию космоса более умело, чем другие, несмотря на свой небольшой, по меркам арктурианцев, возраст, талант героя был замечен, из-за чего он и был определён великим Абсолютом в режиссёры – то есть в когорту тех, кто работает со временем, растягивая его и сжимая в своих историях так, как ему вздумается. Истории – огромный потенциал для работы со временем даже для тех, кто, по печальному стечению обстоятельств, не владеет магией космических сфер, не воспринимает эту музыку так, чтобы управлять ей, и не ведает высших космических истин, диктуемых Абсолютом. Только представьте: пока повествователь рассказывает историю, время для слушателей может сжиматься до мельчайшей частицы или растягиваться до бесконечных величин, становиться гибким и пластичным, словно воск или масло, или словно пластилин, с помощью которого можно придать истории любую, даже самую незаурядную, фантастическую форму – облечь её в нечто невероятное (не обязательно сказочное), но – то, что заставит даже не самых благодарных слушателей, чьи нервы на пределе, содрогаться от ужаса или возноситься на небеса от счастья вместе с персонажами рассказанной повести.

– Как тебе всё это? – вывел режиссёра из беспространственного состояния мысленный голос одного из тех, кого режиссёр назвал братьями.

– Это… потрясающе. У меня нет слов.

– Как, – в притворном ужасе отозвался первый мысленный голос. – Сентенций – великий сказитель, маг, профессиональный оратор, специальность которого – рассказывать истории, и у него – у Него нет слов!

– Ты – любишь – шутить, – несколько раздражённо ответил Сентенций – слава богам, что не вслух: отвечать вслух в этом мире – моветон. – Но, если тебе хотелось испытать моё красноречие, то, пожалуй, я предоставлю тебе такую возможность.

– Начина-а-ается…

– Тихо, тихо; это же мыслесоревнование между Сентенцием и Верилием…

– Давненько такого не было.

Соперники, словно два ястреба, начали кружить друг рядом с другом по практически круглой площадке, которая освободилась между двумя нестройными рядами арктурианцев. Один из них – этих драчливых азартных трудоголиков, любящих неадекватный культурный отдых – запел в саркастичной манере. Запел, разумеется, мысленно, на разные голоса и с оркестром, не используя голосовые связки, а используя энергию и музыку сфер. Если бы у этой странной песни были обыкновенные слова, их смысл – в нестройном переводе, в силу возможностей автора, разумеется, – можно было бы транслировать земным людям примерно следующим образом:

СЕНТЕНЦИЙ

– Ты зовёшь Сентенция «великим».

Знаешь, чтоб «величия» достичь,

Быть не нужно богом многоликим,

И не стоит на себя вериги

Высших истин вешать, и постичь

Не обязан ты любые мыслеформы;

Пусть, однако, это входит в норму —

Складывать из образов картины;

Я не против; лишь бы был единый,

Чёткий, лаконичный стиль,

Что позволит роду плавно

Не зачахнуть, превратившись в пыль.

Знаешь, в чём «величие» таится?

Если брать мой голос в счёт,

Я б ответил прямо: нет, не в лицах,

Коим должности дают почёт;

Нет, не в замках – даже в мысли, —

И не в юном, чистом теле,

И не в том, что преуспел в беде,

А в любом прекрасном деле —

В творческом труде.

ВЕРИЛИЙ

– Ты ограничиваешь, Сентенций.

Преувеличиваешь, Сентенций.

Ты, знаешь ли, сам не особенно чист,

И, говоря без изъянов,

Сам-то не больно-то свеж и лучист,

Хоть и за Солнце ответственен.

Прожил ты много бурьянов,

Выдержал сотни обманов,

Но всё равно безответственен.

Говоришь, что труд, и непременно

Творческий особенно приятен?

Как же те, кто неизменно

Трудятся, не избегая ссадин;

Кто не победил, как мы, болезни

И не смог бы в миг сложить сей песни?

Это ли труд творческий, позволь?

Может быть, у них такая роль —

Мучиться и корчиться от боли,

Если мыслеформить им сложней?

Жить, как стадо бездуховных дикарей?

Если так, я не приемлю этой роли.

–

После: величие гор и морей

Ты не берёшь в расчёт.

Как же величие новых идей?

А поколений счёт?

Или величие жизни чужой,

Или стезя борца,

Кто в беспросветной трясине людской

Свет раздобудет? С лица

Сползает улыбка, когда говоришь,

Что есть одно величие лишь,

Что герои зовут

«Творческий труд».

Раздался одобрительный мысленный гогот аудитории. Сентенций задиристо и весело обвёл присутствующих взглядом, готовый отбить атаку.

СЕНТЕНЦИЙ

– Пусть твой язык не столь красив,

Придраться ты горазд.

Отвечу я на твой мотив

Своей когортой фраз.

Ты обращаешься ко мне

Ad hominem, позволь;

Послушай, разве в споре есть

Такая точно роль?

Уловки ты прибереги:

Есть множество глупцов,

Кого запишешь во враги —

Уловка – враг готов.

Теперь к ответу на вопрос

О творческом труде.

Я, каюсь, подаю запрос

О том, что быть беде,

Коль скоро в споре двое

Не поняли друг друга.

Идут они по кругу,

Спеша сказать обидных

Пару фраз.

Героев незавидных

Разнять готов,

И не приемлется отказ.

Ты описал, Верилий,

Множество трудов —

И труд рабочего,

И труд того, кто болен,

Того, кто жизнью этой недоволен.

Скажи, Верилий,

Ты ведь был готов

Назвать всё это творческим трудом.

Всю лирику отложим на потом;

Уверен ты, что в этом прав?

Позволь, я укрощу твой нрав,

Сказав: «Едва ли этот труд

Все творческим зовут».

–

Теперь, смотри, идём вперёд:

Ты говоришь, я не беру в расчёт

Величие морей и гор, идей,

И жизни, и борца, чего ещё? Людей.

Позволь, начну сначала я:

Ты помнишь, горы и моря —

То результат труда,

Как и идеи, что всегда

Хранили отпечаток лет,

Вселяли в души свет.

А жизнь? Зачем она дана?

Она величием полна,

Бесспорно; здесь ты прав;

Но – вот вопрос – уйми свой нрав —

Не смог бы творческим трудом

Назвать саму ты жизнь?

Я поясню: как знать – потом,

Возможно, – ты держись, —

Лет через триста иль пятьсот

Иначе будет, а пока

Творишь – и ты наверняка —

Свой каждый день,

Считая всякий оборот

Планет вокруг оси.

И прочие, кого спроси,

Как ты, творят века, года,

Не замечая иногда.

–

Но что же про стезю борца

И про улыбку, что – с лица?

Пускай и круты виражи,

Улыбку. Ты. Держи.

Аудитория взбунтовалась. Теперь её симпатии были явно на стороне Сентенция.

ВЕРИЛИЙ

– Ты молодец. Ценю твой нрав.

Разбил чужие аргументы.

Но я бы не сказал: «Ты прав»,

Тем более – сейчас, моментом.

На всякие тирады

Найдётся свой ответ.

Я уточню: ты полагаешь,

Помимо всяких прочих бед,

Что всё, что окружает нас,

Есть творческий труд.

Это так, без прикрас?

СЕНТЕНЦИЙ

– Да, это так, упрощая.

Но ты концы оставил фраз,

Которые закрою тут.

ВЕРИЛИЙ

– Не бойся брошенных концов,

А бойся смыслов без венцов.

И вот…

– Эй, бездельники! За работу! – раздался громогласный мысленный голос откуда-то сверху. – Ваша дуэль – это, разумеется, высшее проявление искусства, но у нас есть проекты поважнее и помасштабнее.

Сентенций и Верилий подняли головы. Великий архитектор спускался к ним по воздуху. Сентенций и Верилий слегка оробели. Толпа рассеялась (или разбежалась), будто её и не было. Сентенций и Верилий тоже решили разбежаться, но…

– Сентенций! – Сентенций как раз уже начинал движение быстрыми-быстрыми шажочками к рабочему павильону, когда его окликнул голос. – Прошу, умоляю, требую: подойди ко мне. Есть разговор.

Сентенций с досадой оглянулся, мысленно молясь и прикрывая мысли, чтобы его не особенно серьёзно отчитывали за отлынивание от работы. Верилий, тем временем, убежал.

– Как дети малые – а ведь более пятисот лет каждому. Как жить-то ещё не надоело, м? – шутливо начал великий архитектор.

– Позвольте, это только начало жизни: ещё предстоит очень много сделать и воплотить; ещё столько проектов и планов, что дух захватывает. Умирать я пока точно не собираюсь – по крайней мере, в этом мире.

– А, – отозвался великий архитектор. – Ты о своём сюжете. Точно. Всё это обещает быть фееричным. Но помни: никто – даже режиссёры – не могут с уверенностью знать, как будет развиваться сюжет.

– А Вы? – не удержался Сентенций. И пожалел.

– А мы, – ответил великий архитектор, улыбаясь, – мы будем пристально следить за вашими успехами, юноша.

– Точно. Я ожидаю, что мой проект принесёт свои плоды и что чистый дух будет способен распространиться и на этой планете тоже. Стоит только открыть соединяющий планету и космос портал, и…

– Ах, да. Я верю, что мы правильно уловили запрос планеты на оживление и одухотворение.

– Я полагаю, она выбирала мудро и в итоге сделала шаг – пока робкий – в сторону духовного развития.

– Что ж. Я давно этого ждал, – улыбнулся великий архитектор.

* * *

Сквозь мысленный портал Сентенций рассматривал новую планету, дизайн которой был создан великим архитектором задолго до появления Сентенция на Арктуре. Теперь Сентенцию предстояло обитать там некоторое время – всё то время, пока портал в высшие миры не будет открыт, все лютые перипетии сюжета, сотворённого им сложным и запутанно-героическим, не будут отработаны, сюжетные арки – закрыты, все нужные второстепенные персонажи – убиты или воскрешены, а главные герои – изменены под влиянием времени. Сентенций не боялся, о нет; единственное, чего мог бояться наш герой, – это то, что некие силы – в том числе и силы иных цивилизаций – могут вмешаться и замедлить осуществление грандиозного режиссёрского плана. Над другими цивилизациями Сентенций был, однако, не властен, но именно ему выпала эта грандиозная миссия – власть над сюжетом на новой, ещё относительно молодой планете, которая выбрала путь света. Сентенций помнил ту планету, на которой он был правителем долгие годы до этого. Он помнил, что случилось тогда – многие тысячелетия назад. Он знал, что на новой планете его могли бы счесть богом.

Позвольте, читатель, прервать на мгновение мысленные потоки нашего героя и взглянуть поближе на планету: планета была поистине чудесной. Сказочной. Она переливалась голубыми, изумрудными, пурпурными оттенками; изобиловала контрастами; то, что Сентенций назвал бы «материками», отливало тёмно-зелёным цветом и окаймлялось по контуру бирюзовыми нитями морей и океанов, изобиловавших флуоресцентными водными каналами, что были видны даже сквозь мысленный портал. То тут, то там зажигались огоньки-звёзды: то была жизнь планеты, которая дышала лучезарной магией сфер космоса; то были те самые электрические разряды, о которых так метко – неожиданно для себя самого – выразился Сентенций. Словом, планета не была мёртвой грудой камня, состоящая из а) ядра, б) оболочки и в) земной коры, как будут учить в земных серых пособиях и методичках; о нет: планета дышала. Жила.

– Сентенций! Мы готовы, Сентенций? Готовы? – мысленно воззвал великий архитектор.

– Разумеется, – отозвался мужчина.

Он сделал шаг —

Глава 1. Рубеж раз достигнут

«Yes, I get to be the girl who has everything

The world on a golden string

And somehow it’s mine…»

«The Girl Who Has Everything», Mandy Moore

Ещё шаг – и новый коллектив. Новый коллектив в новом университете. Теперь-то она верила, что всё изменится.

Когда не знаешь, как начать жизнеописание, выбери любую точку на карте времени и двигайся – просто стремись вперёд, описывай всё, что придёт в голову. Так и решил поступить наш незадачливый писатель с данным рассказом – просто выбрать точку отсчёта. Точкой его величество царица сей книги решила назначить то время, когда героиня с опозданием заходит в аудиторию – да-да, в ту самую аудиторию, полную незнакомых девушек, с которыми ей предстоит провести часть времени в университете. Лица устремлены куда-то – кажется, что на неё, – и она, еле переводя дух от волнения, чувствует стыд за опоздание на собрание и робеет перед обществом. Это – те люди, с которыми ей предстоит взаимодействовать. Коллектив.

О, это страшное слово – коллектив! Столько раз ей, с её превосходными внешними данными и сногсшибательным ростом, с её чудесным изящным веснушчатым лицом, с её прекрасными кудрявыми золотистыми волосами и ясными зелёными глазами, приходилось стесняться и замыкаться в рамках такого страшного места, как общество; столько раз она не могла себе позволить вести себя так, как хочется ей, в этом обществе, в котором все чего-то друг от друга жаждут, а то и проходят мимо друг друга, как незнакомцы в толпе. Общество холодно встречает искренних. И она, боясь своей искренности, смущённо поздоровалась – но знала, что её внутреннее смущение никогда не бросается в глаза и что она, как и прежде, выглядит яркой и солнечной. Села на свободное место – благо, ей нашли стул. Собрание началось.

Можно сказать несколько слов и о нашей героине, пока собрание ещё только разгорается, а люди – раскачиваются и начинают оживляться. Назовём её Василисой Вознесенской. Почему – Вася? Возможно, это имя ближе к старорусским именам и отражает истинно русский быт во всех его ипостасях; возможно, оно, это имя, простое, немного детски-наивное и незамысловатое, а потому как можно лучше отразит характер нашей героини; возможно также, что оно неплохо подойдёт любой обычной девушке из России, – так или иначе, в этом имени есть что-то русское, тёплое; что-то близкое нашему народу времён наших классиков, описывавших их бывшую современность своим гениальным пером. Итак, Вася.

Вознесенской, можно сказать, очень повезло в жизни: она родилась буквально с золотой ложкой во рту. Никаких конфликтов в семье, никаких неурядиц, никаких неудач и бед, а сплошное, бесконечное счастье, мирное существование и безграничные возможности для творчества. У нашей героини было всё: и невероятное количество любых видов бумаги, и ручки – чёрные, синие и красные, и масляные краски, и гуашь, и акварель, и даже завалявшиеся детские обмётки пластилина. Но царём её жизни был великолепный графический планшет, который ей подарили на один из дней рождения – этот всевластный господин, этот оплот её жизни так и манил, так и зазывал к себе, приглашая опробовать всё многообразие кистей фотошопа. Планшет Вознесенская очень любила. А он – любил Вознесенскую. Если бы не любил, не позволял бы создавать невероятные картины в диджитале – картины, которыми восхищался не один друг Вознесенской, картины, исполнение которых кажется невероятным в 18-летнем возрасте, картины, которые захватывают, погружают и завораживают. Картины действительно казались живыми – как ни странно, даже такой мёртвый материал, как диджитал, Вознесенская умела оживлять; умела обращаться с ним, пользуясь всего одной-двумя самыми простыми кистями и практически не используя эффекты и специальные рисовательные «маски». Девушке искренне нравилось работать за планшетом, что в свободное от работы время по-царски возлежал в большой антрацитовой коробке. Всю торжественность момента работы подчеркивало перо – перо с переплетёнными и завязанными на нём фиолетовой и оранжевой ниточками и с красным дизайнерским кольцом на конце, который был применён нашей героиней с целью обозначить режим работы – «hard work». В общем-то, она всегда находилась в данном режиме работы, поскольку, не переставая, рисовала, ежедневно улучшая навык и создавая новые картины.

Всем раздали особые карточки, как это нередко бывает при знакомстве в коллективе. Карточки с весёлой лисой. «Весёлая лиса «пошла в библиотеку», – провозглашала карточка у неё в руках. Тем, у кого карточки совпадают, предстояло познакомиться. Выбор пал на двух людей, помимо неё, – на низенькую девушку с фиолетовыми волосами и на рослую, статную девушку, которая производила впечатление своим ростом. Первая представилась, как Ирина, вторая – как Енисея. Всем необходимо было обменяться мнениями о себе и сказать всего лишь пару слов о своей собственной персоне, но Вознесенская – от ужаса, наверное – плохо запомнила то, что умудрилась сказать девушкам. Сам момент знакомства протекал не особенно ярко. Люди вставали, обменивались информацией о себе, рассказывали случайные факты из своей жизни – в целом, всё, как и на обычных знакомствах во время обычных собраний, когда студенты только начинают узнавать друг друга и проникаться – или нет – друг к другу каким-либо теплом. На собрании, кроме того, было колоритно и красочно рассказано о жизни университета, и даже приведена, как пример, потрясающая презентация со множеством мемов и шуток. Этим даром – даром интересного рассказчика – явно была не обделена та студентка третьего курса, что стояла теперь перед зелёными отпрысками и в фееричных выражениях рассказывала об альма-матер.

Альма-матер была колоссальным вузом, основанном не так давно – дат автор, к несчастью, не упомнит – и успевшим за несколько десятилетий превратиться из маленького университетика, занимающего один этаж, в самый колоссальный из вузов страны, вуз-метрополию, вуз-конгломерат. Этот университет был великим – не просто великим, а единственным, занявшим почётное высокое место в рейтинге среди иностранных вузов (из российских университетов). Только он обладал таким количеством факультетов, столь фееричными рейтингами и таким запредельно фантастическим числом российских и иностранных студентов, а также стремящихся вверх молодых людей, желающих вступить на эту тяжёлую тропу обучающегося в вузе. Одним словом, университет был что надо, тем более что Вася гордилась тем, что буквально выиграла в лотерее общестуденческого конкурса гордо реющее красным знаменем победное бюджетное место. Произошло это после длительного ожидания, как и обычно это бывает, результатов экзаменов, после сдачи творческого экзамена – вся семья гордилась тем, что Вознесенская сделала мультфильм длиною в целых восемь минут и с успехов показала его комиссии – и после мучительного просматривания своей фамилии в списках зачисляющихся. И, наконец, рубеж был достигнут, рубикон перейдён, а Вознесенская гордо восседала – пыталась восседать гордо – здесь, среди других первокурсников, полукругом расположившихся рядом со студентами третьего курса. Вознесенская мельком оглядела людей: здесь была одна девушка со светлыми волосами, которая выглядела несколько подавленной, другая же – небольшого роста, прикинула Вознесенская, с чёрно-красными волосами, – сидевшая рядом, выглядела жёсткой; кроме того, было много людей с разноцветными волосами и, конечно, ещё больше – с разноцветными носками. Вознесенская вспомнила про свои кроссовки – разноцветные и разукрашенные как можно ярче, они гордыми ладьями реяли на птичьих Васиных ногах, мирно завёрнутых под стул.

Да и вообще, собрание длинное, поэтому терять нам нечего: позволим себе досконально описать внешность нашей героини: её прекрасные светлые волосы чуть ниже плеч, что крупными кудрями падали по бокам от лица, раздвоенную кудрявую чёлку на одну сторону, которая падала из-за ушей, – Вознесенская постоянно её поправляла, – её гордое овальное лицо с серьёзными зелёными глазами и слишком большими для девочки бровищами, её худощавое телосложение, практически не отклоняющееся от канонов красоты – разве что слишком по-мальчишечьи была спортивной фигура, что подчёркивалось и функциональным использованием девушкой своего тела: она подтягивалась более десяти раз, чем особенно гордилась. В целом, если судить по ней, то она была, скорее, похожа на очень поджарого спортсмена, нежели на девушку, – такой необычной, но одновременно притягательной была её фигура. Рост её был высок. Что положительного она находила в этом? «Неудобно на детских площадках», – любила в шутку повторять Вася, – «постоянно стукаюсь головой о крышу». Детские площадки она, и правда, любила, и в свои восемнадцать лет не пропускала ни одной новой, на которой можно было бы ещё раз доказать себе самой свою ловкость и гибкость. Вася повторяла, что, пожалуй, она и в тридцать лет была бы готова оказаться на детской площадке в качестве гостя и что её не особенно смущает то, что маленькие дети смотрели бы на взрослую тётю с подозрением.

Давайте решим, что на этом моменте собрание окончилось. Всем рассказали об университете, показали основную информацию, которую жизненно необходимо знать первокурсникам, подарили милые сувениры (прилагался гид) и отпустили новоявленных студентов на все четыре стороны. Все четыре стороны оказались у каждого своими. Вознесенская заметила, что Енисея – одна из девушек, с которой Вознесенская познакомилась, – скорыми шагами спускается по лестнице. Значит, цель потеряна, и придётся искать новую компанию. Компания представилась очень скоро: неподалёку Вознесенская заметила Ирину, которая увлечённо беседовала с группой девушек. Шаг – и Вознесенская в компании. Вдох – и она заговорила:

– Девочки, привет! Можно с вами?

– Да, конечно; пойдём. Ну что, в Cofix? – Cofix вездесущ.

Триумф. Идея фикс на сегодняшний день достигнута – Вознесенская познакомилась с кем-то из их будущей группы. Возможно, иногда она придаёт слишком большое значение факту общения? Да нееет, что вы, кто здесь утрирует? Совершенно никто.

* * *

– Я люблю разную музыку, – спокойно заявила милая полноватая девушка с хорошо ухоженной короткой фиолетовой стрижкой и бритым затылком, сидящая перед Вознесенская в забегаловке и размешивающая кофе. У неё было неприятное квадратное лицо, немного раскосые глаза, большой нос, и в её внешности, в целом, было что-то противное, несмотря на мягкость черт и низкий рост, на голову ниже Васи. У неё была очень креативная одежда: вся она была в чём-то паучьем, тёмном, с яркими светлыми нитями паутинки, и нити эти разбегались по её куртке сзади светлым узором и переходили на рукава. Куртка не была бы обтягиваающая, если бы не лишний вес девушки. Весь её вид навевал впечатления об отжившей молодости и начале увядания, которое она маскировала очень ярким макияжем. – Мне нравятся как популярные американские песни, так и песни из тиктока или менее известные песенки. Мне нравятся «Twenty one pilots». А тебе?

Вот он – сложный момент. Стоило бы покопаться в своём нешироком кругозоре и выцепить оттуда какие-нибудь истинно любимые песни, но… Вознесенская смогла назвать только самое популярное – «Imagine dragons» и «Bon Jovi». Должно же быть что-то любимое.

– Ты такая чистая, – почему-то странно сказала полная девушка, назвавшаяся Ириной, пока Вознесенская мялась с ответом. Вознесенская решила, что она, на самом деле, вполне обычная, и положила пропустить эту фразу мимо ушей.

К небольшой компании подсела девушка, представилась, как О’Райан. Никто не спросил, откуда у неё такое странное, неженское имя: все – свои люди, дизайнеры, понимают чужие странности – и разные носки Вознесенской, и разные, самораскрашенные, Васины кроссовки, – левый – зеленовато-жёлтый, правый – желтовато-зелёный, и разукрашенную антиковидную маску девушки с паучками, что сидела напротив Васи, и чужие, очень странные комплекты одежды, которые порой попадались здесь, близ университета, в окружающих университет многочисленных кафетериях и забегаловках. Вознесенская нашла присоединившуюся девочку очень красивой: большие миндалевидные глаза, овальное скуластое лицо, красно-чёрные – в полоску – волосы до плеч, но что-то неуловимо-холодное во взгляде, какая-то странная замкнутость и скованность. Неяркие ресницы обрамляли раскосые глаза, разукрашенные по последней моде, а длинный прямой нос, визуально ещё более удлинняя лицо в обрамлении копны гладко причёсанных, почти прилизанных волос, делал физиономию девушки странной, немного инопланетной, – такой, будто девушка пришла из другого мира. Впечатление усиливал подбородок, совершенно не выдающийся вперёд, а уходящий, скорее, слишком сильно назад, а также пухлые губы: верхняя много меньше нижней.

– Хе-хей, – странно поздоровалась она. – Как вам наши менторы? – было её первой осторожной фразой, обращённой к ребятам.

– Неплохие. Видели девочку с косой? Вот – та, кто и правда умеет интересно рассказывать, – отозвалась девушка с маской с паучками.

Разговор тёк медленно и плавно и был поверхностно-бессодержательным: узнали о музыкальных вкусах друг друга, поделились впечатлениями от первого собрания, обсудили обстановку на улицах и, кажется, даже не забыли про коронавирус.

Так или иначе, Вася была рада тому, что нашла себе друзей.

Следующие дни проходили в бесконечных гулянках с ребятами, с которыми познакомилась Вася. Все были очень милы и восхищались друг другом, но – так казалось Васе – особенно восхищались ей. Она не была согласна с мнением общества и совершенно не находила в себе тех черт, которые можно было бы искренне любить: ей не нравилась ни её пуританская порядочность, ни замкнутый нрав, ни какая-то особенная, странная серьёзность; нравилось лишь только исключительное желание расти над собой и быть лучше и сильнее себя самой во всех отношениях. Компании, тем не менее, у неё никогда не было, и ей было невероятно приятно обнаружить, что её любят и принимают такой, какая она есть. Разве не об этом мечтает каждый подросток? Верные друзья, любящая семья у очага, когда приходишь домой, любимое дело и восхитительный университет В., в котором все ваши странности будут расценены, как надо, и никто не будет осуждён. Сказка. Вернее, только её начало.

* * *

Героиня сбросила кроссовки, да так, что бедняги описали дугу в воздухе, и проорала:

– Нииииик! Я сегодня рано!

«Нииииик» откликнулась очень скоро, используя спокойные выражения – то была сестра девушки, излучающая вокруг себя, где бы она не появлялась, сияющий свет и гармонию, приправленную ноткой тончайшей, но иногда едкой для окружающих мудрости. Сестра победоносно вплыла в комнату и чинно поздоровалась со своей подопечной.

Вероника Вениаминовна обладала густыми рыжими волосами до пояса, которые слегка завивались, но всегда были очень аккуратно причёсаны; её зелёные глаза смотрели на мир радостно, но с лёгким укором, будто мир был недостаточно сложен и обязывался сделаться ещё лучше; её мягкие изящные руки с достоинством проводили в доме внезапные эпохи готовки или уборки; в её фигуре было много стати, ясности, сознательности. Она спокойно, по-философски воспринимала все странности своей сестрицы: и любовь этой девчонки подолгу сидеть в комнате и читать, и странную замкнутость, и удивительную работоспособность, да такую, что девочка часами могла сидеть за компьютером и не останавливалась, если чего-нибудь не рисовала и не делала. Неиссякаемое вдохновение девочки могло передаться и окружающим, и вот, глядишь, уже не только она, но и люди вокруг вслед за ней что-либо делают. Результаты давали о себе знать – цифровые картины Вознесенской поражали воображение многих преподавателей, да и Вася знала о своём таланте и спокойно относилась к тому, что рисует лучше сверстников и многих учителей – тем более, рисует из головы, а не производит копии – «пустые срисовки», как она называла их. «Пустые срисовки» всё-таки иногда догоняли Васю, и той приходилось воплощать их для каких-нибудь курсов или университета: её подгоняла необходимость учиться и совершенствоваться в области рисования, а благодаря срисовкам она с успехом могла достичь этого. Вероника Вениаминовна спокойно смотрела на увлечения сестры: чем бы дитя не тешилось, лишь бы в вуз поступило. Дитя поступило – рубеж раз достигнут.

Вероника Вениаминовна прекрасно ориентировалась в доме – в своей, повторюсь, обители – и могла буквально за несколько секунд с ходу назвать, что где стоит, что где лежит; извлечь, словно фея из сказки, любую книгу на заказ с любой полки, неизменно знала, что чем мыть, каким «Доместосом» протирать коридор, кухню, каким мыльцем – полки, какой тряпочкой или полотенчиком – шкафчики, да так, чтобы всё сияло, блестело, чтобы нигде не было ни пылинки, чтобы всё было максимально по правилам, чётко и регламентировано, как по часам. Как в армии. Раз – два. И вставали, и ложились две дамы тоже по регламенту, и мягкая Вася, обладавшая, на самом деле, странным и взбалмошным характером когда-то в детстве, подстраивалась и подчинялась строгому распорядку сестры. Итак, обе они ложились строго вовремя, ещё в «детское» время, самое полезное для сна, вставали, как по часам, примерно в восемь, – настолько были запрограммированы их организмы на чёткую работу, – и так, день за днём, текла порядочная рутина двух порядочных викторианских леди. Обе они, однако, любили почитать, и притом художественные книги, – Вася ещё изредка почитывала философию, навроде Гегеля, которого, да к стыду её будет сказано, она так и не осилила до конца. Если говорить в целом, в семье они не делали ничего особенно выдающегося: Вася пыталась вот уже пять лет вести паблик, который, со всем её талантом, ей удалось раскрутить лишь до двух тысяч человек, да и, в общем-то, это было единственное, что разбавляло её рутину: Вознесенская могла постить в паблик самые разнообразные вещи и была рада этому.

Сестра Вознесенской была программистом. Она была не простым программистом, а отличным, как её рекомендовали на работе; её код был всегда чист и не содержал помарок. Она идеально разбиралась в тонкостях нескольких языков программирования, но в основном пользовалась одним – Python. На работе её очень ценили за обязательность и аккуратность, и она поддерживала это чувство в своём начальстве, работая очень качественно, чётко и по правилам. Свобода в творчестве, связанная с кодом, для неё не существовала: она создавала код по вычитанным когда-то методичкам и в сообразности с правилами языков, чтобы код сверкал и сиял благодаря свету правил в нём. Такова была работа Вероники Вениаминовны.

– Проходи-проходи. Как учёба? – осведомилась Вероника Вениаминовна.

– Да классно всё. Сегодня, вот, с девочками гуляли опять, – было ответом Васи. В общем-то, обычная подростковая жизнь, тем не менее, представлявшаяся Вознесенской верхом совершенства.

– Ну, рассказывай, что у тебя нового?

– Да так… – отозвалась Вознесенская. А ведь рассказать было что: сегодня они отправились в незабываемое путешествие по волнам улиц за пропуском для Райан, которая не получила его в прошлый раз, потому что на ней, по великому закону подлости, преследующему Райан, остановилась очередь. «Всегда, если несчастье, то сразу Бунташная», – шутливо повторяла девочка, и, как ни странно, так и случалось: то на неё разливался кофе из стаканчика, то она смахивала стакан на пол, увлечённо что-то рассказывая, – поболтать она, кстати, любила, и делала это в нечеловечески быстром ритме, – то рвалась куртка, то расстегивался рюкзак посреди пути, а то и не работал совершенно новый университетский графический планшет, неизвестно почему отключавшийся при её появлении. Поэтому планшет она всегда брала свой.

В тот день по пути они преодолевали препятствия и героические испытания, выпавшие на их нелёгкую долю: сражались с потоком автомобильного движения, окружавшего их бурной волной, передвигались по загадочным перекрёсткам и искали дорогу до нового корпуса университета, возвышавшегося в конце пути, словно царственный замок перед рыцарями, добравшимися до него и потратившими уйму сил. Васе виделось всё в сказочном, утрированно-героическом свете. В действительности же наши рыцари а) подождали чутка, пока не выдадут пропуск, попутно валяясь на диванах в просторном светлом холле университета, б) поржали над собственными, сочиненными на ходу шутками, и в) решили заполнить паузу интеллектуальным разговором о том, кем они могли бы быть из «Смешариков». Вася-Лосяш, Ирина-Нюша и Бунташная-Ёжик. Незабываемое высокоинтеллектуальное путешествие.

– Как ты считаешь, зелёная или жёлтая? – послышался голос сестры из кухни.

– Ник, опяяять? Ты свои куртки целый день смотришь! – возмущённо отозвалась Вася из другой комнаты.

– Не опять, а снова. Помоги любимой сестрице сделать столь нелёгкий выбор, дорогая, – парировала Вероника Вениаминовна. – Не поленись и выбери себе куртку. Что до меня, ты помнишь, что я люблю жёлтый цвет – цвет радости и гармонии, тем более что, ты помнишь, он тебе очень идёт.

Вася ткнула наугад, посмотрев на куртки две секунды, чтобы успокоить сестру, и отправилась рисовать хищные зубы на антиковидной маске, подаренной в университете, что лежала у девчонки на столе и ждала своего часа.

«You say… the price of my love’s not a price… not a price, that you willing to pay… You cry-y-y-y-y. У. In your tea, which you hurl in the sea, then you see me go by-y-y-y. Why so sad?» – звучали слова песни в телефоне Васи. – «Remember, we made an arrangement, when you went away? Now you making me ma-a-a-ad». «Making me mad», – повторила Вася.

Зубы практически полностью расположились в ряд на антиковидной маске. Оставалось только…

– Вась! Спать! Уже десять часов! – послышался голос сестры из другой комнаты.

– Опяяять? Ну когда мне можно будет ложиться в другое время – в то, в которое мне удобнее?

– Не опять, а снова. Давай-давай, – решила оставить её вопрос риторическим сестра.

Вознесенская, расстилая кровать, вспоминала детский сон. Когда-то ей снились сны, и при том яркие и красочные, а после некоторых снов она даже ощущала дежавю, уже будучи в реальной жизни: как будто то, что случилось, она уже видела во сне. Детский сон заключался в следующем: Вася бежит – она бежит быстро и долго по длинному полутёмному коридору, оформленному светом тусклых лампочек, и за ней гонится кто-то неведомый – тёмная опасность, таинственный незнакомец, лица которого нельзя увидеть, но от которого точно исходит что-то страшное, пугающее, будоражащее воображение. Вознесенская стремится оторваться от незнакомца, у которого, вероятно, есть нож, бензопила или любой другой предмет из голливудских ужастиков, но незнакомая сила, присутствующая сзади, настигает, дышит в затылок и предвещает неминуемую гибель. Девушка видит свет в конце коридора – тот свет, к которому она так упорно приближалась и которого так стремилась достигнуть. Тот свет зовётся окном. Шаг, ещё шаг, прыжок – и Вознесенская оказывается за рамой окна, рассекая воздушную подушку, которая сопротивляется её противоестественному порыву и летит – летит буквально две секунды, но – какой это полёт! Девушка легко рассекает телом воздух и чувствует резкий спад, потом резкий подъём в груди, словно на американских горках; она ощущает весь вес своего материального, не предназначенного для полёта тела, всю тяжесть этого тела, что приземляет её, опускает вниз, чувствует себя запертой в теле и ничего не может с этим поделать, потому что полёт сменяется падением – вернее, это лишь видимость – полёт и был падением, падением с крыши или из окна дома. Приближается земля. Ещё доля секунды, ещё частица времени, отделяющая девочку от асфальтированного покрытия, и – … асфальтированное покрытие оказалось слишком близко. Оно приблизилось, отдалилось, девочка прыгнула и, по ощущениям, будто отскочила от него, словно мяч, как если бы покрытие было сделано из резины. И – темнота. Вернее, разноцветные пятна, которые сопутствуют всем, кто закрывает глаза.

Вася всегда просыпалась на этом моменте. Как бы ей ни хотелось посмотреть за тем, что же было дальше, после падения, эти кадры плёнки её воображения неизменно оставались за гранью её понимания. Один раз даже с кровати скатилась, когда падение было окончено, но – нет; всё, что было после падения, оставалось не при ней, а улетучивалось куда-то в посторонние уголки её памяти, до которых Вознесенская не могла добраться, как ни старалась.

С детского возраста сны Вознесенской не снились. Её ночь была скучноватой и не изобиловала сновидениями – так, какие-то обрывки мыслей, насущных дел, которые проносились мимо беспокойной вереницей и не особенно будоражили воображение. Вознесенской было чего-то жаль в этом плане – жаль ей, пожалуй, было того, что не только день её проходит несколько однообразно, но и ночь: те яркие сны, что были в детстве, казалось, покинули её с возрастом по неизвестной причине. Её жизнь так и текла: размеренно, плавно, постепенно. Всю себя Вознесенская отдавала работе над картинами, но не было в её жизни чего-то эфемерного, особенного, чувственного – того, что делает краски в мире ярче и делает мир не серым, а наполненным каким-то внутренним светом. Словно по прошествии её детства некто взял книгу её жизни и вычеркнул оттуда все эпитеты, метафоры, парцелляции и прочие художественные определения, оставив лишь сухой академический текст.

Сны сестры, напротив, были живыми и разнообразными, наполненными массой символов и образов, о которых сестра нередко рассказывала Вознесенской. Последняя даже подозревала: уж не вещие ли они, эти сестринские сны? Сестре нередко снилось, что она парит, планирует, летает – словом, отрывает бренное тело от земли – или плавает, качаясь на волнах океана. Значение многообразия своих снов сестра оставляла разгадывать кому-нибудь другому, сама же объясняла всё просто и буднично: «Побултыхала голову, знаешь, в воде, вот и приснилось, что качаюсь на волнах. Интересная штука – подсознание». В целом, Вероника Вениаминовна была довольно чуткой ко всяким гаданиям, потокам космических вибраций и потусторонним вещам, хотя в глаза это не бросалось и ею особенно не утрировалось.

Итак, Вася спит. Чтобы не разбудить её, мы можем тихонечко прогуляться по её комнате, не застав никого врасплох. Во-первых, квартира Вероники Вениаминовны, как было упомянуто ранее, была воплощением чистоты. Во-вторых, вся меблировка комнат и изысканные вещи были подобраны по цветам и изящно гармонировали с остальной обстановкой. В-третьих, все шкафчики, полочки, вся мебель были сделаны из приятного соснового материала, который манил и зазывал к себе неброским желтовато-коричневым оттенком. Кроме того, в комнате стояла особая гордость – электронное фортепиано, издающее не самые чарующие звуки под пальцами Вознесенской, когда та всё-таки соизволяла сыграть на нём партию-другую. И, конечно, стулья и кровати – в общей комнате сестёр они оказывались мягчайшим воплощением тканевой притягательности, набитой синтипоном, и, в общем-то, давали серьёзную фору по части качества прочим представителям своей породы.

Так, комнату описали, описали сны, даже мельком коснулись характеров героев и их привычек в быту. Встаёт закономерный вопрос: что такого ещё можно описать, чтобы окончательно утомить читателя? Так или иначе, ладно – ничего страшного: если читатель рано или поздно не оставит эту книгу и не водворит её на полку, где, возможно, она бы заняла положенное ей место, читателю могут открыться странные обстоятельства, всколыхнувшие размеренную жизнь нашей героини.

Глава 2. Повелители историй

«Куда деваться, если я в оккупации

У вашей тонкой душевной организации…»

«Слова-паразиты», Дайте Танк!

– Я принесла карты! Давайте гадать, это же всегда интересно, – первым делом произнесла Ирина, девушка с маской с паучками, когда пришла в университет и сбросила рюкзак на пол. Никто не был против, и карты веером рассыпались по поверхности стола, стоящего в последнем ряду. Куратор, которая следила за успеваемостью учащихся, тоже, видимо, против не была: по крайней мере, эта молодая женщина только лишь молча прошла мимо, недовольно покосившись на «картёжников» и не сказав совершенно ничего предосудительного.

– Я – потомственная ведьма, – гордо заявила Ирина. – У моей бабушки были ведьмачьи корни.

– А что, – ответила Райан. – Значит, гадание было бы стопроцентно точным, и ты бы показала нам, как гадать правильно.

– Смотрите, – начала Ирина. – После гадания человеку всегда необходима монетка, иначе считается, что гадание было сделано не по правилам. Монетка нужна для того, чтобы гадание закрылось. То есть чтобы гадающий остался здоровым – ну, и всё такое.

Вознесенская скептически относилась ко всяким картам.

– Ну, знаете ли, мне сложно представить, что я в каком-нибудь случае не останусь здоровой после такого увеселения, как простое гадание.

Ирина покачала головой, а Райан рассмеялась. Она, в целом, смеяться и шутить любила страшно. Райан явилась на гадание в особенном свете: она, взяв пачку доширака, на глазах у окружающих пыталась выпить «супчик», оставшийся после изысканной лапши, прямо из пачки. Окружающие восприняли это как повод поржать, как и сама Райан, которая позже чуть не захлебнулась этим супом, да так, что её пришлось стучать по спине.

– Смотри, Вась, выбирай карты мудро – карты не любят, когда их недооценивают, – игриво отозвалась Ирина, сидевшая ближе к проходу. Вознесенская обернулась в её сторону и почувствовала, что Ирина как будто тянет на себя одеяло мирового пространства. Тянет чуть сильнее, чем следовало бы здоровому человеку.

Вознесенская наобум выбрала первую карту. Семерка кубков. Перевернутая.

– Так, давай дальше.

И ещё двенадцать – не одиннадцать, как в раскладе, нет – двенадцать карт, вытащенных так же, наобум:

тройка пентаклей – королева пентаклей —

колесница, жрица – тройка кубков – тройка мечей

(сразу две карты в положении «недостатки»)

перевёрнутое солнце – семерка мечей – девятка жезлов

девятка мечей – десятка жезлов – влюблённые.

– Ну смотри, – начала толкование Ирина. – Ох, два недостатка – это сильно, конечно. Ты ошибёшься – сделаешь немудрый выбор – называй, как хочешь.

Дальше Ирина повела себя странно. Она, казалось, осталась прежней, но уже не читала в телефоне обозначения карт, а словно бы говорила от себя, будто знала что-то особенное.

– В твоей жизни появится чёрный человек…

Тут уже Райан повела себя странно.

– Ахах, кто это, я, что ли? – несколько горько рассмеялась она. «Что за бред? Да-да, всеневероятный чёрный человек, конечно. Это точно не она, не эта милая девочка», – решила для себя Вознесенская.

– …чёрный человек, – с нажимом продолжила Ирина, – который перевернёт её с ног на голову. И чтобы перевернуть её обратно – с головы на ноги – тебе потребуется приложить усилия. Не форсируй события. Появится белый человек, хранитель очага, который встанет на твою сторону и спасёт тебя от опасности. Вот он – жрица и колесница – этот белый человек с двумя недостатками: он хозяйственный – практичный – и рациональный.

– Двумя, больше похожими на достоинства? – отозвалась Вознесенская.

– Это он! А после чёрного периода тебя ждёт период большого счастья и большой удачи. Если ты не свернёшь с пути, всё будет хорошо. Если повезёт, в промежутке у тебя, возможно, будут первые отношения, – Ирина издала лёгкий смешок.

Замкнутая Вознесенская и первые отношения – это было событие в среде её знакомых, которое необходимо было отметить дружным гоготом и восклицаниями. «Ооооо», – одобрительно сказали одновременно Райан и Ирина, у которых уже было множество отношений за плечами.

– Я – белый человек, – чуть позже шепнула Райан Вознесенской, когда они расселись на местах и притихли под взором куратора. «Ты знаешь, что я думаю о том же», – было написано в глазах Васи. Эти двое поняли друг друга без слов.

* * *

– Вам советуют включать голову и не следовать за собственными чувствами, – рационально произнесла серьёзная высокая девушка, когда Вознесенская вытащила причитавшиеся ей карты из её рук. – Помните о том, что Вы независимы, но, к несчастью, азартны.

«Странно», – подумала Вознесенская. – «Самого зависимого, по меркам общества, человека называют независимым, обладающего самой заурядной жизнью – азартным. Как вообще работают эти карты?»

– Вы покатитесь вниз! – довольно тревожно сказала девушка. – Но если Вы остановитесь, то всё будет хорошо.

«Не покачусь», – мелькнула уверенная мысль в голове Вознесенской.

Теперь гадающей была Енисея – статная, хорошо рисующая, одна из лучших на своём курсе, Енисея распространяла вокруг атмосферу уверенности и какой-то любви к себе и своему окружению. Она была темноволоса, и волосы её были длинны; нередко она запретала их в толстую косу; непременно была накрашена, тёмно-карие глаза – с аккуратными длинными чёрными стрелками, с пышными, чёрными, накрашенными ресницами. Она носила множество колец, колечек, цепочек, украшений и иногда надевала кольцо в нос; у неё были большие круглые красивые серьги; кроме того, у неё оказались длинные, хищные, но очень красивые ноготочки с элементами 3D-маникюра, которые она ежемесячно делала в особых салонах. Енисея была несколько изнеженной, но, пожалуй, хорошей партией для знакомства. У Енисеи тоже имелись карты – Некрономикон, – на которых она, как и Ирина, с успехом пророчила судьбу окружающим. Не только потомственные ведьмы обладают даром предсказания судьбы – нет, не только.

– Вы – высокодуховная личность! – с удивлённо-восхищённым выражением сказала Енисея, обращаясь к Бунташной, когда та вытащила свои карты. – Но вы излишне поверхностны. Помните о том, что скоро всё закончится. Появится человек, благодаря которому всё образуется, а вы освободитесь от ноши.

Бунташная очень счастливо и заразительно рассмеялась, а после обернулась к Вознесенской. Вася удивилась. Что за догадка мелькнула в её глазах? Нечто странное почувствовали обе. Вознесенская помнила, что сестра, увлекающаяся гороскопами, предрекала ей, что с этой девушкой у Вознесенской будет особая духовная связь. Но в чём выражалась эта связь? На этот вопрос у Вознесенской пока что не было ответа. Бунташная и Вознесенская посмотрели друг на друга так, словно поняли друг друга – так, словно им обеим должна была открыться какая-то истина. «Неужели это могу быть я? Я должна от чего-то её спасти?» – подумалось Васе.

Вот теперь – стоп, внимание, красный свет. На данном моменте в мировоззрении Василисы Вознесенской что-то поменялось: рассмотрим её поближе, пока длится этот миг, во время которого две души, отражённые в глазах, встретились сквозь века и мгновения. Вознесенская почувствовала что-то новое – что-то эфемерно-невесомое, что-то особенное, что предрекало дальнейшую судьбу – как судьбу её самой, так и жизнеописание Бунташной и девушек вокруг. Задержимся на этом миге, во время которого взгляд перетекает во взгляд, а душа обнажается под невидимым взором Вселенной, когда встречаются глаза тех, кто в подсознании осознаёт нечто такое, что неведомо обычному человеку, – некие истины, которые открываются только пресловутым избранным, что признаются вселенной за таковых.

Каждому подростку хочется почувствовать себя героем хоть раз в жизни. Не смейтесь: это действительно так – автором проверено на себе – и сулит множество бед тем подросткам, которые вовремя не остановились в период своего геройства. Такой момент наступил и для Вознесенской – она, сидя в обычной аудитории, почувствовала, как что-то внутреннее в ней наполняется духовными силами, почувствовала, как раздуваются крылья-паруса, готовые унести её в сказку. И правда, сказка была вокруг: Вознесенская была окружена любимыми друзьями, которые, – она поверила в это за месяц знакомства, – не предадут и всегда останутся рядом, она сидела рядом с девушкой, которой могла бы помочь и спасти её от великой беды – Вознесенская пока не понимала, от чего именно, но сколько в мире неизведанных тайн, которые всё ещё можно разгадать, сколько неожиданных поворотов судьбы, которые сулит ей её молодая, только начинающаяся жизнь! Вознесенская чувствовала, что жизнь её в вузе – это лишь точка отсчёта, что она готова к великим свершениям, которые поджидают её в будущем, что она, именно она, как думают и тысячи других подростков, способна что-то изменить в этом мире в лучшую сторону и перевернуть человеческое представление о бытии. Сколько в этом наивности, сколько невинной прелести юного сознания, которое полагает, что именно оно станет тем самым великим гением, который изобретёт вечный двигатель, найдёт святой грааль, создаст машину времени или разгадает тайны вселенной, – сколько наивности, но, вместе с тем, юношеского задора и пылкости, которые можно использовать по назначению – для совершения чего-то особенного, конечно!

Большинство из этих подростков уходит в дебри обыденности. К сожалению, юношеский задор не вечен, а жизнь идет своим чередом, так что люди редко остаются юношами в более преклонном возрасте. Теми же, у кого юношеский задор не угас и энергии много, активно ведутся поиски возможностей совершить подвиг; но где они, эти героические свершения, которые ждут, чтобы их воссоздали вновь на ткани нашего времени? Где они, эти драконы, которых должен победить доблестный рыцарь? Где сказка в нашей серой обыденности?

Нельзя сказать, что всё это Вознесенская прочла, глядя Бунташной в глаза, – вовсе нет. Но эти мысли промелькнули у неё в голове, и Вознесенская не могла не поддаться им, как не могла не поддаться очарованию Бунташной. Как уже было упомянуто, на этом моменте в мировоззрении Вознесенской что-то поменялось. Она что-то осознала – или вспомнила – и поддалась этому порыву всецело, без сомнений. Нельзя сказать, пожалеет ли позднее Вознесенская о том, что она поддалась этому порыву, или будет, напротив, рада полученному опыту, но пока героиня находится в данной точке карты времени и всевеликий Хронос не сдвинул её дальше этих нескольких секунд, её можно назвать человеком, неожиданно близко протягивающим руку к тому, что она на данном этапе развития наивно готова была бы назвать своим счастьем.

Вознесенская, конечно же, ошибалась.

* * *

– Итак, – начала Райан, когда обе уже сидели в кабинете на уроке лепки с невнимательной Зинаидой Павловной Шкляпиной, которая развлекалась тем, что перебирала свои пластилиновые фигурки и складывала из них фантастические композиции, – о чём ты хочешь послушать?

– В смы…

– У меня есть на выбор три темы: раз – я могу рассказать тебе свою историю про персонажей, два – у меня есть в запасе лекция по истории искусств и три – ты знаешь, а наша беседа в Brawl Stars…

– Только не Brawl Stars! – в ужасе откликнулась Вознесенская.

– Что ж, ты сделала свой решающий выбор. Лекция по истории ис…

– Ты издеваешься, да?

– Тогда слушай, – смилостивилась Райан, выглядевшая очень сильно взволнованной, что с удивлением отметила Вознесенская. – Это будет интересно. Look, – достала она из рюкзака рисунок, на котором был изображён темноволосый красавец с овальным лицом. – Это – мой персонаж, и величать его ты можешь как Кристофер. Почему Кристофер? Мужчина-загадка, и я даю тебе право её разгадать.

Дальше рекой – нет, что вы, бурным потоком полилась правильная, красивая речь девушки в нечеловечески быстром темпе.

– Мы придумали его с моими ребятами из беседы в Brawl Stars, когда участвовали в баталиях не на жизнь, а на проигрыш одного рисунка любому игроку из беседы. В тот день я трагически, пускай и героически, проиграла, зато рисунок получится поистине отменного качества – такой, что закачаешься. Here he is, смотри: могу показать его – этого необыкновенного персонажа одного человека из игры – мой любимый, к слову, – на рисунке был изображён элегантно одетый светловолосый вампир в ярко-алом костюме. – Его имя – Эдгар Вильгельм III, и придуман он был совершенно случайно, во время одной ролевой по Brawl Stars, в которой я тоже участвовала уже со своим персонажем, как одна из оккультистов, защищающих фантастический город. Фантастический город этот строился не одно поколение, но не был разрушен, поскольку его воины доблестно сражались за честь и достояние этого города. Но появился сфинкс из особой расы, который вознамерился захватить город.

Здесь голос Райан стал набирать силу, и она заговорила уже совершенно другим языком.

– Город дрожит в предвкушении мысленной баталии – баталии между белым оккультистом Кристофером, который остался в этом городе один из великого племени знающих истину, и сфинксом, что вознамерился захватить город и подчинить свободных жителей своей воле. Битва начинается, и только те, кто перехитрят сфинкса – то есть любым способом докажут, что они умнее его – разгадают загадки, разобьют в пух и прах в дискуссии или перевернут его доводы с ног на голову – смогут получить честно заработанную победу. Многие смельчаки пытались совладать с ним, но далеко не всем удавалось добраться до таких вершин мысли, чтобы победить в битве. Сфинкс, однако, персонаж не строго отрицательный: он не лишён мудрости и оставляет жизнь тем, кто проиграл в его битве – битве мысли, – однако их он оставляет жить в городе, под его строгим надзором – помнишь, как в «1984», «большой брат следит за тобой»? – вот, так же и здесь: люди, не сумевшие разгадать загадки или ещё что, остаются в городе. Те же, кто пытается выбраться, как рыцарь, и повести за собой людей, мучаются до последнего, пытаясь совладать с силой разума сфинкса. Like a hero, оккультист выдержал множество умственных баталий – не только за себя, но и за других, и сила его разума стала настолько великой, что его умственные способности превосходят способности обычного человека. Но белый Кристофер понимает, что этого недостаточно и что ему необходимо стать ещё умнее, ещё хитрее и изворотливее, чтобы победить сфинкса в баталиях, ведь от этого, you know, зависят судьбы горожан. Он обучает и просвещает тех, кто слабее него по каким-либо причинам, а также участвует в мысленных баталиях за людей, которые вот-вот проиграют, чтобы спасти их от неминуемого существования в этом ужасном городе с тоталитарным режимом правления. Кристоферу долгое время было очень одиноко, и он ищет напарника, который разделил бы с ним тяготы баталий со сфинксом. Горожане преимущественно обходят оккультиста стороной из-за его специфической профессии – ему не доверяют, – и не смотря на то, что он всем помогает, он одинок в этом городе, и неприветливые многоэтажки не отвечают на его безмолвные просьбы по поиску напарника для сражений.

Но однажды… слушаешь?

Вася, сидевшая в задавленном смущении из-за быстрой и бурной речи Райан, тихонечко кивнула головой. По мере того как Райан говорила, Вознесенской становилось всё хуже и хуже, несмотря на то что она была крайне заинтересована в том, что происходило в истории. Вознесенская сидела, придавленная этим потоком речи, словно несущим камни, и чувствовала, что никогда бы не смогла так же интересно и литературно рассказать о своей истории, как бы не старалась, из-за чего ей становилось и обидно, и больно, и даже завидно – да-да, завидно из-за того, что Райан так красиво и быстро складывает слова в картины, которые оживают перед слушателями, словно восстановленные из воздуха замки. Райан, напротив, была на подъеме чувств.

– …но однажды один из горожан заметил, что они кого-то не досчитались. «Осторожно! Импостер!» – наверняка подумал он. Шучу! Но импостер всё-таки был, поскольку сфинкс сидел у врат города, охраняя их от посягательства честных местных жителей, а больше никто не мог убить одного из мирных жителей, что общались друг с другом. После этого люди в этой альтернативной вселенной стали умирать один за другим, как в «мафии», по ночам, и никто не мог найти этого самого убийцу – человека-загадку. Никто, кроме оккультиста. У него был секрет, страшная тайна, которую он не решился бы открыть кому бы то ни было ни за какие блага мира, хотя не раз ему так хотелось поделиться ей; то была тайна ужасная, под стать профессии оккультиста, – один из тёмных духов, с которыми он взаимодействовал в рамках своей профессии, вселился в него, расщепил его личность на две части – два отдельных человека, каждый со своим характером – и теперь делил с ним его тело. Этот дух жаждал крови, поэтому он использовал кухонный нож оккультиста, чтобы резать в кровь мирных жителей…

– Не многовато ли крови и боли? – в некотором замешательстве сделала попытку перебить Вознесенская.

– А, что? – очнулась Райан. – Нет, что ты; в самый раз; you know, тут как раз самая интересная часть начинается. Слушай. Дух уничтожал физические тела смертных, находясь в теле оккультиста, сфинкс же уничтожал их мысленно и духовно. Каждую неделю под покровом ночи оккультист, переодевшись и закрыв лицо плащом, выходил на охоту, чтобы пить кровь мирных жителей. Так дух набирал силу, всё больше захватывая тело Кристофера, и единственным способом выживания для оккультиста был способ создания сильного разума: он поглощал книги одну за другой и воспроизводил их содержание с точностью до знаков препинания, которые он тоже мог бы перечислить. Он искал рецепт, пробуя различные смеси волшебных зелий: ему необходимо было избавиться от страшной напасти, которая угрожала не только ему, но и городу; не хватало ещё сфинкса, а тут и так проблем полный рот. Оккультист был в отчаянии. Он пытался бежать из города не только потому, что хотел выбраться из тоталитарного общественного строя, но ещё и потому, что хотел обезопасить жителей от себя самого. Кристофер постоянно страдает – знаешь концепты, в которых персонажи вечно в мучениях – так вот, это один из таких: у меня страдают практически все персонажи! – с изрядной долей гордости в голосе заявила Бунташная, продолжая говорить в нечеловечески быстром ритме. – Однажды Кристоферу удалось-таки изгнать тёмного духа из тела, чтобы увидеть его со стороны, и дух заговорил голосом сфинкса. Тогда оккультист всё понял – он понял, что дух и сфинкс заодно и что они – одно целое, а цель сфинкса – полный контроль над городом: как физический, так и духовный. Very well, Кристофер был в ужасе: он не мог допустить, чтобы горожане продолжали страдать по его вине, поэтому он вознамерился произвести разрушающий тело магический ритуал, который повышает интеллектуальные способности, чтобы раз и навсегда выяснить, способен ли он одолеть сфинкса. Оккультист отправился на битву со сфинксом, и бились они мысленно целый день, пока Кристофер не пал, утомив свой разум. Кристоферу ничего не оставалось, кроме как рассказать горожанам о тёмном духе, который преследует его и который заодно со сфинксом, что не пускает горожан на волю, но горожане не послушали Кристофера и не поверили ему. Ему никто не поверил, – на этом моменте Райан попыталась поймать взгляд Вознесенской. – Кристофер намекает-намекает, а ему никто не верит; он уже рассказывает прямо, а ему тоже никто не верит. Ты знаешь, как это в действительности больно, когда тебе не верят? Не знаешь. А Кристофер знает.

На этом моменте Райан проникновенно заглянула в глаза Васи, пытаясь уловить в них… что?

– Я читала историю Билли Миллигана, – ответила Вознесенская, – и обнаружила, что твоя история чем-то очень близка этой истории: она тоже про человека с несколькими личностями.

– ДА! Мне тоже очень интересны истории людей со множественными личностями, – восторженно ответила Бунташная. Руки её дрожали. – Теперь немного о самом мире, – не сбавляя темпа, продолжила она. – Город этот футуристичен, но состоит преимущественно из советских панелек-многоэтажек. Он окружён стеной, которую построили для защиты города от набегов кочевников, но получилось так, что эта же стена стала служить жителям тюремной изгородью, когда появился сфинкс. Жители города – обычные люди, некоторые же из них всерьёз увлекаются алхимией, как и оккультист, но никому пока не удавалось использовать магию и древние знания на пользу городу, за исключением Кристофера, который периодически занимался продажей алхимических медикаментов. Кристофер – неудавшийся врач – вернее, мог бы им стать, если бы обстоятельства его жизни сложились иначе, но суровый отец решил, что он пойдёт работать в лавку. У него, как и у многих больших героев, есть мечта – он хотел бы научиться магии и алхимии профессионально и, если можно, спасать людей духовно и физически. Мы тут, как художники, спасаем своим искусством скорее духовно – спасите меня от этого: смотри на мой кусок пластилина, он сейчас расплавится, – Бунташная, скорчив рожицу, показала на неприглядный кусок, который из-за её любви к словесному творчеству так и не вырос в изящную скульптуру ласточки, а остался не по своей воле куском. Кусочек Васи уже еле приобретал очертания неизящного котика. Руки Бунташной, что с удивлением отметила Вознесенская, дрожали, и сам вид у Бунташной был какой-то болезненный и мученический, хотя она смеялась и изо всех сил старалась это скрыть. Вознесенская уже хотела спросить, что же случилось у подруги, но Бунташная продолжила рассказ:

– Стальная – отпадная персона, кстати. Я мечтаю встретиться с ней, – она живёт в Новосибирске, и ехать ей ууууу как долго, но она приедет, и приедет ради меня, в чём я уверена. Мы обсудим нашу ролку – и ещё много чего обсудим. Она – глава и основатель нашей ролки, и я её просто обожаю: такой сильной личности – и одновременно такой деятельной – я ещё не встречала. Стальная…

Васю спас голос.

– Бунташная, – обратилась к девушке по фамилии Зинаида Павловна. – Твой арт-объект больше напоминает кусок пластилина, нежели ласточку.

– А? – отозвалась Райан.

– Говорю, твои истории крайне интересны, но стоит всё-таки уделить внимание скульптуре, а не болтовне, – пояснила неизвестно откуда материализовавшаяся преподавательница.

– Да, – в некотором смущении ответила Бунташная. – Конечно.

Руки Райан всё ещё дрожали. Вознесенская снова сделала робкую попытку спросить, что же всё-таки случилось и почему Райан изо всех сил пытается казаться наигранно-весёлой, но что-то внутреннее остановило Васю.

– Наконец-то вы работаете, – услышала Вознесенская недовольный голос Ирины, которая сидела рядом и которую Вася только-только заметила. Вознесенская, удерживаемая какой-то ментальной силой Райан, с трудом повернула голову в сторону Ирины. – Я могу рассказать про своих персонажей – не сейчас, разумеется, – если только вам, конечно, интересно.

– Я – за, – было первой за тяжёлый час фразой Вознесенской. Голос Васи охрип от довольно долгого молчания, и единственные два слова получились несколько задавленными. Бунташная промолчала, уткнувшись в телефон.

– У меня грустные персонажи. Я лечилась у многих психиатров, – жалостливо сказала Ирина – и добавила:

– Я должна лежать в психушке.

– Я тоже, – внезапно отозвалась Бунташная, не отрываясь от телефона. – Меня нельзя выпускать в общество.

Вознесенская отвернулась от них.

Котик Вознесенской оформлялся постепенно – сначала лапки, потом грудка, потом – большая, милая голова с круглой мордашкой. Вася с некоторой досадой отметила, что могла бы сделать и лучше и что другие молодые люди её уже обогнали в этом хитром деле. Пока Вознесенская лепила, она вспоминала свою кошку такой, какая она была, – милая, ярко-оранжевая полосатая бестия, которая всё всегда решала сделать по-своему, пока Вероника – как мы помним, сестра Васи, – не научила кошку хорошим манерам – то есть слушаться всегда и во всём только её. Сестра Васи обладала поистине сильным, командирским характером, и даже кошка у неё чуть ли не маршировала, как в армии, – так нередко представлялось детскому воображению Вознесенской, которая особенно сильно любила фантазировать на тему того, что бы могло произойти с её любимой кошкой. Вознесенская решила, что будет лепить именно эту кошку – в память о том, какой она была в молодости – свободной, несмотря на то что домашней, и бойкой, в отличие от скучной старости, в которую погрузилась кошка со временем. Кошку, кстати, звали Алёна, хотя семья Вознесенских привыкла звать её просто Лёна, – такое странное, человеческое имя кошке предложила дать Вероника, обосновав это тем, что кошка тоже является членом семьи и что ей, как и любому живому существу, необходимо адекватное живое имя, а не пресловутые странные заезженные названия-клички вроде «Марсик», «Мурка» или «Бася».

Кошка была красивой. Вознесенская до сих пор с некоторой грустью вспоминала о том, какой она была, как берегла свою ярко-алую шубку от пыли и грязи, как неизменно следила за собой во что бы то ни стало, как счищала пылинки с белой манишки или как потягивалась, выпуская коготки из белых подушечек лап. Пушистый хвост, неожиданно длинный и роскошный для беспородной рыжей красавицы, дополнял общую картину, придавая всему облику Лёны дополнительный лоск и блеск.

В этом году, прямо перед поступлением Васи в университет, единственная кошка Вознесенских умерла.

* * *

– Теперь давайте смотреть натальную карту Райан! Когда, говоришь, ты родилась? В апреле? 7-го? А год? Ааа, отлично; давай, составляй, Ирин. Ну что, как там с планетами? – были первые вопросы Вознесенской, когда наступило следующее занятие, на котором наши доблестные герои вместо работы за компьютером рассматривали натальные карты. Ирина царственно восседала перед экраном, поскольку немного разбиралась в этом; рядом находилась и другая девушка, которой эта тема была интересна, – Диана.

Натальная карта Бунташной, если верить словам Ирины, содержала множество жизненных препятствий и невзгод, на что Бунташная только горько рассмеялась. Ирина рассказала ей о том, что появится человек, который перевернёт её представление об окружающем её мире, и Бунташная косо посмотрела на Вознесенскую, которая с особым интересом следила за тем, как перемещаются планеты в натальных картах, и совершенно не собиралась ничего переворачивать. После натальной карты Бунташной была открыта карта соляра Вознесенской.

– У тебя будет чёрный период! – в ужасе воскликнула Ирина. – Смотри: этот аспект означает, что твоя планета вскоре окажется под ударом. Но если ты выйдешь из этого положения, то тебя ожидает очень светлый период. Прямо как по картам, Вась. Может, ты не права, и карты всё же не врут?

– Ммм, ну, – глубокомысленно ответила Вознесенская. – Не имею понятия, но аспекты… да, настораживают.

– Ничего не понимаешь, да? – с какой-то надеждой в голосе спросила Ирина.

Диана, разбиравшаяся в натальных картах, подсела поближе к Ирине. Диана обладала высоким ростом, длинным лицом, курносым носом и каштановой мантией волос чуть ниже плеч. Её серые глаза смотрели пристально, по-доброму. Весь мир она, верно, видела, как большую мирную дзен-встречу множества разных приятелей и знакомых. Она была одета в разноцветное пончо.

– Слушай, но здесь же нет никакой планеты под ударом. Где она?

Ирина несколько побледнела, но быстро нашлась и переключила карту:

– Вот. Смотри. Объясняю: Меркурий гордо путешествует по своей планетной траектории, а потом – смотри! – вот так и раз: примерно вооот на этой дате, – Ирина ткнула пальцем в экран компьютера, – он становится в квадратуру к другим планетам, как и ещё несколько планет. И оооооооон побеждён!

Вася вспомнила, что Вероника показывала ей точно такую же – нет, совершенно другую, ну да все они похожи – квадратуру, которая страшным равносторонним треугольником стояла на том дне, когда умерла кошка. Теперь Вася не любила квадратуры, но это, тем не менее, не меняло того факта, что Меркурий в представлении Васи всё так же гордо путешествовал где-то в далёком космосе, как и раньше, и никакие чёрные аспекты его не затронули. Он бы сражался с ними, этот смелый и гордый Меркурий; сражался бы с помощью меча – нет, копья; он бы разбил все негативные аспекты вокруг себя и взлетел бы в ярко-алом тригоне вверх. Он, этот герой, ни за что бы не сдался.

– А какая у меня планета, которая меня олицетворяет? – с особым интересом спросила Бунташная.

– Если ты родилась в апреле, то ты овен. Значит, тебя олицетворяет воинственный и неукротимый Марс, – ответила Вознесенская.

– Воинственный и неукротимый! – глаза Бунташной зажглись, словно звёзды. – Ой, знаете, де-воч-ки, здесь всё только про меня, – спародировала она одного комика.

Все рассмеялись, кроме серьёзной почему-то Ирины. «Все» – это, в общем-то, Вознесенская, Диана и ещё одна девушка, сидевшая перед королевами натальных карт и уставившаяся в монитор, делая 3d-поле для игры. Прочие – остальные, другие, иные – были в обычном рабочем расположении духа. Удивительно, правда?

– Если ты говоришь, что здесь всё только про тебя, тогда слушай: Марс выйдет из-под удара уже очень скоро. Тебе осталось только совсем немного подождать…

Вознесенская представила, как дерзкий красноликий Марс (мы помним: воинственный и неукротимый!), ловко лавируя среди целой колонии межпланетных аспектов, вылетает из-под опасного, таинственного и нерешаемого ранее удара, который мог бы на нём сказаться, но не успел. Как этот великий бог войны преодолевает препятствия, но в итоге выходит истинным победителем, и даже самые тёмные аспекты его не трогают, поскольку боятся его разящего клинка, несущего только победу. В воображаемом мире Вознесенской Марс и Меркурий предстали братьями, но братьями разными: первый оказывался резкой и опасной на язык воинственной бестией, которой достаточно только спички в разговоре, чтобы начался конфликтный межпланетный пожар; второй же – коммуникабельный, разговорчивый, любящий как баталии, так и интеллектуальные развлечения; подтянутый и поджарый, но всё-таки особенно ловкий и неукротимый в разговоре. Они…

– Вася! Вааася! – внезапно послышался Вознесенской голос. – Ты стоишь посреди аудитории и смотришь в пол. Вася, всё в порядке?

Вознесенская внезапно обнаружила, что и правда осталась в одиночестве, а девушки расселись по местам. В аудитории воцарилась тишина. Диана сидела с Ириной, и Вознесенская обратила внимание на Бунташную, которая активно зазывала её присоединиться и сесть рядом. Вася круто повернулась – и…

– Мне всё-таки кажется, что что-то не так, – отозвалась куратор, которая обращалась именно к Васе. – Или я тихо говорю?

– Ой, – не поворачиваясь, молвила Вознесенская. – Простите.

– Ну ты повернись хотя бы, м.

Вася послушно обернулась посмотреть в глаза куратору, которую, кстати говоря, мы, читатели, как и автор, можем величать Софьей Алексеевной Неждановой. Она была низенькой, очень изящной и темноволосой. Её строгое лицо редко выражало глубинные переживания, поскольку была она спокойна и, казалось, холодна, как горная река. Её глаза были цвета льда, и ничто, как казалось Вознесенской, этот лёд было не в силах растопить.

– В-всё в порядке, – немного заикаясь, отозвалась Вознесенская. – Правда.

– Не особенно заметно – ну да ладно, – не стала придираться Софья Нежданова. – Садись, делай что-нибудь. А то вы орёте о своих натальных картах так громко, что в них даже я уже разбираться начала. Давай, садись.

Пристыженная Вознесенская, словно в детском саду, покорно поплелась за последнюю парту – туда, где изо всех сил размахивала руками Бунташная, призывая Васю присесть рядом.

– Не обращай внимания, – было первой фразой Бунташной. – You know, она не строгая. Когда ты отвернулась, я видела на её лице улыбку.

– Да я вообще ничего такого, – спокойно сказала Вася. – Нормально всё. Детский сад всё это, конечно, – и с этими словами Вознесенская довольно пасмурно уткнулась в 3D-программу.

– Знаешь, – не отставала Бунташная. – Ирина сказала, что Диана сказала, что сказали натальные карты, что кто-то из вас с Ириной будет кого-то динамить.

– Если Ирина соберётся кого-нибудь динамить, сообщи мне об этом заранее. Я посмотрю.

– Не веришь в это?

Вознесенская промолчала. Она была занята другим.

– С одной стороны – это, конечно, так, бред какой-то на посмеяться и забыть. Разумеется, you know, натальные карты могут и врать, и ошибаться; и вообще… может, мы планеты не так посмотрели, и я не Марс, – с сомнением в голосе начала Бунташная. – Но – но! – с другой стороны, ты представь, если всё это окажется правдой, и по картам действительно можно узнать будущее. Какие перспективы это открывает! Скольким людям можно было бы помочь, скольких – спасти, если знать их будущее заранее; сколько людей могло бы быть более счастливо, чем они есть сейчас. Это же… невероятный источник, эти карты. Что скажешь?

Вознесенская отлепилась от монитора и с сомнением посмотрела на Бунташную.

– Ты… правда веришь в такое?

– Я просто не принимаю это близко к сердцу, но так – почему нет? Пока ничего плохого с помощью карт и наталок никто не натворил. Напротив, они могут и помочь.

– Хм, – уже с большим одобрением отозвалась Вознесенская. – Если ты в это веришь, то попробую поверить и я.

Глава 3. Вот прям вот такая

«Ты прекрасней всех во дворе,

Ты сделал весь микрорайон,

Тобой гордится вся улица…»

«Не потянешь», Princesse Angine

Спустя два часа студенты уже плавились от тяжёлой работы в программах: им, юным падаванам геймдизайна и киноиндустрии, в первом семестре необходимо было создать настольную игру на любую выбранную тему, но – по книге. Вознесенская выбрала тему странную, но загадочную: она решила делать игру про души.

«Представьте, что Ваш персонаж – душа», – было написано на первом слайде презентации Васи. – «Вам необходимо собрать как можно больше навыков в течение одного круга жизни, чтобы переродиться и пойти на следующий круг. При этом не забывайте и об опасностях: душу, то есть вашего персонажа в этой игре, есть возможность продать, обменять на другую душу, проиграть высшим тёмным силам или другому игроку. Но если вы преодолеете все испытания и соберёте количество навыков, указанное на вашей карточке, вы сможете, используя эти навыки в дальнейшем, играть более качественно с и большим удобством на следующем круге жизни, повысив уровень души. Так, игрок, у которого окажется больше всего навыков в конце игры, выходит победителем. Игра заканчивается, когда победа одного из игроков становится очевидной или когда только лишь одна душа остаётся нетронутой тёмными силами».

– Какой отпадный концепт! – нагнулась к Вознесенской Бунташная, высунув изо рта трубочку и оставив её в стакане с кофе. – У меня тоже про нечто мистическое, загадочное: Ваш персонаж сражается со злом в команде, и свет выступает против тьмы. Чем-то похоже, не находишь? Только у тебя здесь души, а у меня – маги и волшебники. Я выбрала «Гарри Поттера». Ему необходимо победить тёмного волшебника всех времён и народов, и у него есть помощники, – Бунташная легонько пихнула Вознесенскую, – вместе с которыми он точно не может проиграть. Смекаешь? – и следом, не дав Вознесенской возможности опомниться:

– Какую книгу выбрала ты?

– «Облачный атлас». Книга про то, что души встречаются в следующих жизнях.

– Вау, – Бунташная почему-то выглядела несколько смущённой. – Красиво.

Вознесенская с удивлением отметила это внезапное смущение Бунташной, так не шедшее ни к ней, ни к ситуации в целом. Бунташную смутила… какая-то книга? Или название книги? Или то, что Вознесенская читала эту книгу, а Бунташная, гордившаяся коллекцией цитат из книг у себя в голове, – нет? Так или иначе, лёгкая реакция Бунташной показалась Васе очень и очень странной. Но… ладненько, мало ли странного в мире?

– А знаешь, – неожиданно для себя самой выпалила обычно молчаливая и стеснительная Вознесенская – то ли ей хотелось, неясно почему, подбодрить Бунташную, то ли выразить свою точку зрения по одному из назревших вопросов, то ли всё это вместе, – непонятно, но, так или иначе, Вася заговорила, что случалось довольно редко, – знаешь, я уже сделала четыре карточки с душами – как раз для нас, Ирины и Дианы. Четыре карточки – это символизм: так же, как четыре времени года, или четыре лапы у животных, или как многие числа в сутках, кратные четырём, – ну, ты поняла, в общем: это связь моей игры со внешним миром – с природой и всем окружающим. Но я о чём, собственно: я бы хотела, ээээ, распечатать эту игру и по-иг-рать в неё. Ты будешь печатать свою?

– Хм. Да, я планировала, но тут всё зависит от… денег, – вздохнула Бунташная, помешивая кофе.

– А я, – с огнём в глазах заявила Вознесенская, – я – буду. Это такой классный опыт – распечатать игру и предложить остальным поиграть в неё. Где ещё, как не в нашем вузе, ты сделаешь так.

– Ну да, – легко согласилась Бунташная.

– А и вообще, – продолжила Вася, у которой стало из-за чего-то особенно хорошее, разговорчивое настроение сегодня. – Знаешь ли, я собираюсь быть одной из лучших на курсе. Только представь, что мы могли бы сделать со своими проектами потом – после, когда выложим их. У меня есть канал на YouTube и в TikTok, знаешь; на них подписчиков тысяч пять и семьдесят, не меньше; так вот, я бы выкладывала туда… процессы всякие, что ли, и он бы… расцвёл! Я уже вижу своё будущее: Вознесенская, великая авторша-авторка-авториня, радует подписчиков свежим и ярким контентом!

– Ты могла бы меня прорекламировать, – с хитрецой в голосе напомнила Бунташная.

– ДА. А ещё, ещё… – Вознесенская заговорила в неожиданно оживлённом темпе, – при всём многообразии созданных мною роликов мне пока что не доводилось создать столь же прекрасного рода контент, каким является реклама игры и рекламный ролик эту тему. Возможно, я могла бы распечатать эту игру, а после… ПРОДАТЬ. Представляешь, что было бы?

– Что. – Лицо Бунташной сразу стало более скептичным.

– Если бы я продала игру, её бы кто-нибудь купил.

– Логично, – отозвалась Бунташная.

– Ай, да, – увидев поднятые брови Бунташной, оговорилась Вознесенская, – я к тому, что это потрясающе – твою игру кто-то купил.

– You know, тебя столь интересуют бренные ценности материального мира?

– О, нет, ну что ты; то есть да, но дело здесь не в деньгах, а именно в том, что – только представь это – твоя игра оказалась у кого-нибудь в виде материального объекта. Материаааального – объекта. Он может её потрогать, пощупать, взять себе. Возможно, это будет его или её любимая вещь, и эта вещь создана тобой; а есть ли большее счастье – знать, что ты сделал чью-нибудь жизнь чуть лучше? У меня в запасе имеется одна теория – не назовём её особенно оригинальной. Представь, что ты – да нет, у нас есть непревзойдённый шанс взять абстрактного человека, что мы с гордостью и старанием и сделаем – представим, что он, этот абстрактный человек, только и делал, что создавал некоммерческое искусство только для себя, никому не показывая его и улиткой спрятавшись в уголок. Сделаем его гением. Но рядом есть другой человек – да, рисует похуже, пускай даже посредственно, – но дело и не в уровне. Здесь – другая крайность: он делал искусство только на продажу и только для других людей, совершенно забывая о себе. Как думаешь, кто больше выиграл в перспективе? Лично я, если бы это были гонки-скачки-что угодно и если бы я делала ставки, поставила бы на того человека, который делает исключительно коммерческое искусство, даже несмотря на то, что сама я ближе к первому типу. Скольких людей обрадовал тот, кто никому не показал своё искусство? Скольких – вдохновил? Зачем он делал искусство, если никому его не показывал; зачем все эти старания и творческие муки? С какой целью? Другой же – тот, продающий материальные объекты, наверняка познал континуум бытия в коммерческом рисовании и выиграл в перспективе, пускай его картины и были пустоваты и бездарны. Он обрадовал людей. Обрадовал – потому что делал для них, и делал так, как мог. Вот поэтому я хочу продать свою игру, – заключила Вознесенская. Она не заметила, что её слушала уже не только Бунташная, но и другие девушки.

– Что-то в этом есть, – с бо’льшим энтузиазмом улыбнулась Бунташная, отпив кофе и отметив про себя, что это была первая неожиданно длинная и проникновенная речь обычно молчаливой Вознесенской.

«Я сегодня не такой, как вчера», – показала Бунташная мем, на котором был изображён молодой человек с поднятым вверх пальцем и улыбкой до ушей, окружённый радугой. – Это – ты.

– При всей непревзойдённости моей натуры, я не смею сравнить себя с этим божественно нарисованным молодым человеком, – удачно отшутилась Вознесенская. – А вообще… мы, как персонажи!

Ирине стало скучно рядом с Дианой. Ирина подсела поближе.

– Знаете. Вы тут, конечно, заняты друг другом, но я так и не рассказала вам историю своих персонажей.

– Валяй, – отозвалась Бунташная, занятая теперь больше кофе, нежели Вознесенской.

«Фу, как грубо», – подумалось Васе.

– Ну, один хороший человек сказал: имеющий уши да услышит. Моя история – про девочку, которая сражается со злом.

Бунташная оказалась увлечена кофе.

– В городе будущего в стиле киберпанка живёт девочка. Она живёт не одна, а с сестрой. Сестра её не уважает и мысленно ставит ниже себя, хотя девочка… совсем того не заслуживает. Она очень несчастна, но не представляет, насколько. Девочка могла бы жить другой жизнью – той самой, к которой она так стремится и которой она так жаждет, но у неё ничего не выходит. Раз за разом она пытается разбить эту стену… стену плохой атмосферы в семье, но у неё и это не выходит.

Бунташная была абсолютно занята своим кофе, и Ирина рассказывала одной Вознесенской.

– Девочка любит творчество. Оно ей как друг, потому что с друзьями у неё плохо. Всё плохо. Вот так и раз – однажды появляется тот, кто может её вызволить из этой крепости – кто-то сильный и смелый, и это – другая девочка, только она чуть бойчее, чем первая. Девочка обретает друга, которому она верит, а страшная старшая сестра…

– Почему страшная? – вежливо осведомилась Вознесенская.

– Все старшие сестры страшные! Шучу. Она не позволяет девочке многое, что обычным подросткам разрешается, а девочке очень сложно её ослушаться, и она словно бы держит девочку на привязи.

Кофе в стакане Бунташной становилось всё меньше.

– Девочки гуляли вместе, играли, и им было весело как никогда. Они даже зашли на запретную территорию – в страшное место, куда девочка одна никогда не решилась бы отправиться. Туда ещё не ступала нога человека, живущего в этом киберпанковском городе – ну, как, разве что сталкеры заходили туда иногда. То было место переселения душ. Оно так и называлось, да-да! Если коротко описывать его, то можно найти там скелеты тех, кто оттуда никогда не выбрался. Девочки, погуляв там немного, вернулись обратно. Вернулись – потому что даже они в своём возрасте понимали, что там опасно и что ходить в этот параллельный мир стоит, только если ты – подготовленный сталкер. Но однажды главная героиня рассказа нарушила договорённость с подругой и заглянула дальше, чем положено. Подруга спасла её, но было поздно: девушка получила тяжёлые духовные раны и уже не могла быть прежней. Она долго восстанавливалась после этого путешествия. А звали девочку, – хитро улыбнулась Ирина, – Александра Бунташная.

Бунташная поперхнулась своим кофе.

– Эй!

– Я проверяла, слушаешь ли ты.

– Да будет тебе известно, что рот и уши – это разные органы чувств.

– Ладно, ладно: её звали Мэделин.

– Поэтично, – буркнула Бунташная.

– У тебя есть сестра? – неожиданно спросила Вознесенская.

– А ты откуда знаешь? – почти испугалась Бунташная. – Есть.

– Расскажешь о ней?

– Знаешь, у нас… не очень хорошие отн… да, пожалуй; почему нет. Вчера она заставила меня мыть полы в коридоре, потому что наша кошка опять… ну да ладно, это не очень интересно. Она постоянно говорит мне, что мир не такой, как я себе представляю, и я ей верю. А ещё, ещё… она никогда не тащит меня ни на какие мероприятия – концерты и прочее, и слава богу, но я бы с ней и так не пошла. Сама она постоянно ходит куда-то – то в гости, то на вечеринки, то в кино или ещё куда, и при этом неясно, зачем; встречается со своими знакомыми там, а меня никогда не знакомила с ними. И не надо. I mean… У нас есть конфа. И Стальная. И её вампир, Эдгар Вильгельм III. Знаете, вчера, к слову, Эдгар Вильгельм сделал нечто отпадное. Мы с ним уже совсем…

– Только не Эдгар Вильгельм! – в ужасе воскликнула Ирина.

– ТОЛЬКО ОН, – с восторженной любовью провозгласила Бунташная.

– Как вам моя история? Я старалась, пока придумывала её, – грустно осведомилась Ирина.

Вознесенская покрутила рукой в воздухе – «50 на 50».

– Она не закончена, а пока продолжается. Знаете, чем?

– Мэделин утопилась с горя, – буркнула Бунташная.

– Не обижайся, – мягко проворковала Ирина. – Но ты совсем не слушала. Мы остановились на том, что…

– Девочка получила духовные раны, – снова буркнула Бунташная.

– Но появился герой, который попытался вылечить её, – встряла Вознесенская.

– Нет, всё было совсем не так, …

– Этот герой жил недалеко, в обширном доме на краю города, и обыкновенно занимался творчеством, пока однажды не понял, как с помощью своего искусства он мог бы лечить людей, – неожиданно для себя самой выпалила Вознесенская.

– А сестра девочки, как и она до этого, зашла в тот мир душ, но превратилась в ведьму и конфисковала дом героя со всем его творчеством, – парировала Ирина.

– Но герой не сдавался: он в одиночку противостоял магии сестры девочки, потому что понимал, что если сестра победит, то город будет захвачен ею, и мирные жители пострадают.

– Сестре необходим был дом героя – твой дом, поскольку в нём была заключена великая магия творчества.

– Герой повесил кодовый замок на свой дом, и код был настолько хитёр, что его могли разгадать только умнейшие из умнейших.

– Сестра была достаточно умна для этого.

– Но герой защищался: весь его дом противостоял натиску сестры.

– Его дом ничего не стоит против её магии!

– Он запер все двери и окна, и таким образом ведьма оказалась внутри, а он не имел желания выпустить её, потому что она клялась разрушить город, если окажется, что её младшая сестра высвободилась из своих пут.

– Тогда она позвала на помощь… тебя, Райан. Великого короля тёмных земель.

– Не-не, я в этом не участвую, – отозвалась Бунташная.

– Давай! Та ли это Райан, которая на внезапную авантюру отвечает «я не участвую»? – выпалила Вознесенская.

– У меня кофе.

Вознесенская схватила уже пустой стаканчик Бунташной и ловким трехочковым запульнула его в мусорную корзину.

– ЭЙ!

Вознесенская победоносно вскочила на стул.

– Теперь ты свободна от кофе, от предсказанной судьбы и от земных оков… от зла и от добра… или как там? Итак, великий король тёмных земель вместе с ведьмой пытались противостоять герою, но безрезультатно: герой использовал самую древнюю энергию из возможных – энергию чистого творчества, которая была заключена в тех великолепных картинах и музыке, которые он создавал вечерами, когда оставался один. Он жил, окружённый своими воображаемыми друзьями, и они помогали ему, в то время как герой…

Вознесенская рассказывала историю. Правда, стоя на стуле, ну да это мелочи. Вознесенская – рассказывала – историю. История была обычной, с интересным сюжетом и оригинальными героями, которые сражались, любили и ненавидели, как и многие другие герои историй и повестей. Необычным было другое. Девушка говорила и говорила, всё ускоряя и ускоряя темп речи и не замечая, что вокруг неё собралось порядочное количество студентов из их группы, которые завороженно слушали её, словно бы она проповедовала некие великие истины – но нет, она просто говорила так, как умела только она – в особенно быстром темпе, не задумываясь ни о словах, ни о людях вокруг и словно пребывая в каком-то фантастическом трансе, который позволял ей говорить так красиво и с таким жаром, ярким пламенем вдохновения освещая каждое слово. Есть фраза – «глаголом жги сердца людей». И Вознесенская не только освещала мрак вокруг своей речью, нет; она умела добраться до самого сердца каждого, кто пребывал рядом с ней; умела одновременно объять необъятное и говорить о самых маленьких частицах Вселенной так же интересно, как и о звёздах и галактиках, которые встали на пути в её истории, освещая дорогу земным существам. Вознесенская умела затронуть в своей речи самые разнообразные аспекты бытия, ничего не упуская и хотя, пожалуй, говоря много лишнего, но сохраняя при этом способность построить речь так, чтобы не упустить из виду самое важное – некоторую атмосферу сказанного. Да-да, дело было именно в атмосфере: вокруг Вознесенской словно бы образовывался некий волшебный купол в радиусе нескольких метров, попавшие в который люди не могли противостоять её удивительным чарам. Это, не иначе, был особый дар, которым обладала только она и который не встречался доселе ни у кого из её знакомых и друзей. И, что самое странное, дар просыпался не всегда, а местами: героиня словно бы ловила какую-то особую информационную «волну», после слияния с которой говорила потрясающим, нечеловечески чудесным языком – и уже не могла остановиться. Или практически не могла.

– Но после этого герой не удержался на скале и был низвержен в океанические воды, что разбивались о прибрежные скалы. Он был ранен, но не был побеждён и ещё готов был сражаться. Но только после того, как сходит за курткой; а когда доберётся до куртки, то торжественно обещает, что продолжение и финал будут грандиозными, – и с этой речью Вознесенская благополучно спрыгнула со стула, оставив завороженных зрителей в некотором недоумении, повернулась и побежала в гардероб, успев уловить каким-то чудом, что занятия уже закончились.

Вознесенская не стала ждать остальных, а надела куртку, надела шапку, надела шарф, надела митенки, надела…

– Вася! – неожиданно прервал процесс преображения Вознесенской строгий голос.

– Да-да? – обернулась Вася.

Перед ней внезапно появилась Софья Нежданова. Софья Нежданова всегда появлялась неожиданно – такая уж у неё была особенность.

– Я хотела с тобой поговорить.

И, обернувшись, чтобы обнаружить полное отсутствие других студентов, Софья Нежданова продолжила:

– То, что ты устроила в вузе, было…

Вася молча ждала приговора.

– …восхитительно, – неожиданно похвалила её Софья Нежданова. – Но, несмотря на раскрытие всяческих талантов в стенах нашего учебного заведения, я не могу допустить, чтобы такое повторилось ещё раз. Пойми: мы всё-таки живём в цивилизованном обществе, и такое поведение, пускай и претенциозно, но всё же непозволительно.

Вознесенская медленно кивнула головой.

– Теперь о проекте. Я видела твою презентацию, и у меня есть пара комментариев: сделай, пожалуйста, обложку – это раз, и – второе – прошу тебя делать эскизы игры аккуратнее, иначе смотрится всё в целом пока очень грязно. Вот так вот; теперь – до встречи, – и идеальная кураторша группы, попрощавшись так же неожиданно, как и появилась, засеменила к выходу.

Вася молча стояла в проходе, не зная, что тут и думать. Она устроила балаган, а её похвалили за красивый слог. Она старалась сделать презентацию как можно качественнее и потратила очень много времени на наведение чистоты в эскизах, а её раскритиковали за грязь на них. Вот так и раз, как любит выражаться Ирина. А вот, кстати, и она.

– Вася! Вась, Вася! Хорошие новости! Мы убили твоего персонажа! – победоносно провозгласила Ирина в сторону Вознесенской, которая всё ещё стояла в проходе.

– Он расчленён и брошен в океан, – мило улыбнулась Бунташная.

– Вы убили моего персонажа… без меня?! – в голосе бедной Вознесенской было столько боли из-за несправедливости происходящего, что даже Ирина несколько поутихла в своей радости.

– Вот так вот, – сказала Бунташная. – Куртка важнее?

– Так, я беру ситуацию под контроль, – решилась Вася. – Герой – назовём его Меркурий – призвал на помощь звёзды и Луну, которая курирует морские и океанические воды – приливы и отливы, и они – воды то есть – подлатали его тело, напитав его энергией жизни. Он выбрался на берег раненный, но духовно полный сил и готовый к дальнейшим схваткам.

– Но у героя остались магические раны, причинённые его душе, – ответила Ирина. – Их не излечила морская вода.

– Разве? А, ладно, пускай. Он нашёл древний способ и отправился к шаману, который был способен залечить эти шрамы.

– Придумайте остальные имена, – встряла Бунташная. – Моего персонажа будут звать… зваааать… Райан О’Конелли Де Вито ле Марс, вот так вот. Раз уж мы берём вселенную звёзд.

– Ты только не забудь, – скептически посмотрела на Бунташную Ирина.

– Уже забыла.

– Райан!

– Шучу. Райан О’Конелли Де Вито ле Марс.

– Тогда мою персонажку тоже будут звать, как зовут бога, – Венера Леман.

– Предлагаю создать беседу-ролевую по персонажам. Пригласим Диану и всех, кто захочет.

Наши герои вышли из университета и направились к метро, и Бунташная сразу же достала сигареты, чтобы затянуться после долгого дня.

История продолжалась.

Оказалось, что ещё до того, как морская вода исцелила раны героя, он успел предать ведьму, которая была тайно влюблена в него в молодости и теперь мстила ему, оберегая младшую сестру от его необузданной натуры. Около большого голубого здания, что возвышалось на пути к метро, Меркурий погиб, но вернулся в этот мир, чтобы исправить ошибки и – нет, не для того, чтобы победить в схватке, а для того, чтобы мудро распорядиться временем, ему отведённым. Де Вито ле Марс объединился с ведьмой-Венерой, поскольку разделял её взгляды и считал, что Меркурий не прав, хотя до этого Меркурий и Де Вито ле Марс даже готовы были подружиться. Но Меркурий остался в одиночестве, и ему приходилось сражаться в словесном бою ролевой уже с двумя оппонентами. В итоге Меркурий встретил ещё более сильного соперника, когда троица подходила к метро, – наши ролевики решили назвать его Сатурн в честь древнеримского бога времени, пожирающего своих детей. Сатурн появился в ответ на зов Де Вито ле Марс и Венеры Леман, и он был так могуществен, что Меркурий был побеждён – но побеждён только для того, чтобы набраться сил, воспрянуть и устремиться вперёд, к новым вершинам. Новые вершины покорились бы Меркурию, но герои медленно двигались в обратном направлении – они спускались на эскалаторе вниз, на одну из станций московского метро. Ближе к концу пути Вознесенская произнесла примерно следующее:

– Но он схватил огненное копьё и нарисовал в воздухе символ, способный защитить его от любой тёмной магии.

– У Венеры Леман была такая магия, которая и не снилась твоему Меркурию!

– А Де Вито ле Марс появился на горизонте не один, а с целой армией фанатов – шучу – тех, кто владеет боевыми искусствами так, как никто другой.

– Но Меркурий смог справиться с ними, ведь у него оставался ещё один козырь в рукаве.

– Ну? Где же твой козырь? Давай, удиви меня, – нахально смеялась Бунташная. Голос её дрожал.

– Меркурий становится суперкомпьютером, – выпалила Вознесенская, будучи уже в конце эскалатора. – Прямо таким же, как в фильме «Превосходство», – способным перемещаться сознанием внутри техники.

– ЧТО?! – заорала Бунташная.

Внезапно она сотворила то, чего никто – спорим, даже она сама – не ожидал. Она сделала несколько шагов на шатающихся ногах к Вознесенской, усиленно бормоча что-то про то, что Васе стоит взять свои слова обратно, потом схватила Вознесенскую за куртку дрожащими руками и, пытаясь удержаться, сползла на пол платформы. Когда Вознесенская попыталась её поднять, она обнаружила, что глаза Бунташной закрыты. Девушка находилась в обмороке.

История, как было упомянуто ранее, продолжалась.

Глава 4. Персонажи ли

«Nobody thinks what I think,

Nobody dreams then they blink,

Think things on the brink of blasphemy…»

«Kitchen Sink», Twenty One Pilots

– Нииииииииииииииик! Я пришла! – проорала счастливая младшая Вознесенская. Все эти дни она была в вузе просто в ударе: вокруг неё собралась группа девушек, которые готовы были часами, не отрываясь, слушать её – так ей, по крайней мере, казалось. Её предположения были обоснованными: Вознесенскую, с её умением рассказывать истории, записывали на телефон и выкладывали ролики у себя на страницах, а один наивный мальчуган – иначе этого студента не назовёшь – даже робко попросил у неё автограф. Канал Вознесенской процветал, её окружали лучшие из лучших людей, как чудилось ей, друзья вокруг постоянно были на связи, а фанаты не давали прохода даже в вузе, – что ещё необходимо для счастья? Она не верила, что то, что вокруг неё, называется реальностью. Это так сильно не коррелировало со школой, что Вознесенская не переставала ежедневно удивляться.

Вознесенская сбросила прилипшую одежду, словно старую шкуру, и облачилась во всё новое, купленное недавно.

И открыта натальные карты.

В последнее время Вознесенская нередко смотрела в натальные карты – после того этапа, когда Вася со своим окружением узнали даты рождения друг друга, ей было это особенно интересно. Она упорно потакала своим интересам и лелеяла надежду открыть в натальных картах что-нибудь потрясающее.

Натальные карты могли показаться обычными среднестатистическому человеку – просто круг с несколькими делениями, размеченный под двенадцать знаков зодиака, внутри которого медленно перемещались планеты вкупе с межпланетными аспектами. Но для Вознесенской – о, для неё это было нечто особенное, сверхъестественное. Эти карты оживали перед ней, словно бы становясь объёмными, и открывали перед юной леди самую настоящую систему – систему Солнечную, но если брать в расчёт габариты самой Васи относительно Солнечной системы, то – целую вселенную. А планеты, звёзды, узлы и разнообразные критические или срединные точки не просто перемещались в новом для Вознесенской мире, но медленно и мерно плыли по кругу, замедляясь и ускоряясь и, конечно, никогда не прерывая свой бег. Для неё посмотреть в карты значило приоткрыть завесу тайн.

И Вознесенская упорно искала информацию о том, как пользоваться картами и что могут значить те или иные аспекты. Но сколько бы нового материала по астрологии она ни находила, ничто не могло позволить ей смотреть на аспекты не в своей особенной манере. Аспекты перед ней оживали, планеты – представлялись необычными богами-гигантами, колоссами, живыми организмами, которые спрятались в крошечные значки на картах, чтобы подурачить столь же крошечных недальновидных людей, любящих смотреть на звёзды и стремящихся исследовать науки, но оказавшихся не в силах постичь все истины вселенной, часть из которых наверняка знают эти молчаливые планеты и звёзды. Но молчаливыми они были не для всех. В мире, построенном Вознесенской, планеты взаимодействовали друг с другом, ссорились и мирились, влюблялись и остывали к объектам своей внезапной, нечеловеческой страсти, и Вознесенская видела, чувствовала всё это и проживала так, словно сама была там – там, среди этих персонажей-планет, столь непохожих на людей, но вместе с тем представляющихся столь близкими обычному человеку.

Вон он – красненький небольшой тригон между Меркурием, Луной и Солнцем, – то дружба планет и звезды, которые – сделаем предположение – сидят за чашкой кофе в уютном кафе, вспоминая былое или обмениваясь свежими новостями. Яркий Меркурий, покровитель коммуникации, наверняка одет по моде, но вместе с тем ядрёно и пёстро, и наверняка ведёт диалог именно он – он, обладающий даром красноречия и умеющий, как никто другой, сложить звуки речи в чудесные, лихо закрученные словесные конструкции. Вот здесь, в знаке Овна, тихо притаилась Луна – спокойная, задумчивая, и тихо слушает Меркурия, в которого тайно влюблена, но старается это скрыть; благо, лишь лёгкий румянец на её бледном лице выдаёт её нежные чувства. А Солнце, чуть наклонив голову и слегка улыбаясь, внимательно слушает бредни разговорчивого юного Меркурия. Солнце – отличный психолог и мог бы подать много дельной информации, но он упорно молчит, готовый дать шанс договорить другим и внимательно их выслушать, подмечая детали по пути разговора. Не думайте, что Солнце столь молчалив – нет, что вы; в своём кругу он сразу завоёвывает внимание и на правах звезды рассказывает много такого, чего обычные планеты не испытывали. Лично для Вознесенской этот тригон значил небольшие, но приятные мелочи – хорошие отношения с семьёй и с сестрой – Луной – на данном этапе жизни, маленькие удачные дни, приятное времяпрепровождение и много ещё чего хорошего в этот период. Так верила Вася.

Вот же, напротив, Сатурн – в конфликте с Юпитером. Вознесенская помнила, что астрологи предрекали, что скоро они сойдутся, образовав нечто вроде Вифлеемской звезды, и тогда случится большой переломный момент – большая мировая катастрофа, о которой сестра, увлекавшаяся натальными картами, также говорила ей. Но для Вознесенской это значило совершенно другое: две крупные планеты поспорили, поссорились или, того хуже (но интереснее), вступили в битву друг с другом – в битву на кинжалах или ножах. Поскольку аспект спокойный, и ни одна планета не находится в квадратуре или в падении, битва Сатурна с Юпитером протекает по правилам и договорённости, и Сатурн – «тёмная» планета – не пытается обмануть светлый, гармоничный Юпитер – планету большого счастья в одном из множества интерпретаций, как помнила Вася по рассказам сестры.

Для Вознесенской, одним словом, межпланетные аспекты виртуозно складывались в красивую сказку.

Она посмотрела гороскопы всех девушек, что были с ней в одной группе; потыкала на звёзды внизу и на обозначения этих звёзд. Внизу, если рассматривать названия звёзд, красивейшим языком было написано, что именно каждая конкретная звезда обозначает и какие качества дарит своему подопечному. Нельзя сказать, что Вознесенская досконально верила во всё, что было написано под названиями звёзд, вовсе нет; но, тем не менее, эти надписи казались ей сказочно-волшебными и неожиданно увлекательными – такими, что поверить было проще, чем не поверить.

Гороскоп Бунташной был, если говорить прямо, красивым. Вознесенская не увидела там ни невзгод, ни особенных несчастий, которые предрекала ей Ирина, нет; напротив, в её гороскопе мистическим образом скрещивались в великой схватке позитивные аспекты: некоторые были в разорванном состоянии, некоторые – цельные, но засилье красных нитей в пряже круглой натальной карты сразу бросалось в глаза. Венчал всё это великолепие большой красный тригон, содержащий в своих вершинах Меркурий, Марс и Плутон. Вознесенская представляла, что она и есть этот бравый Меркурий (а Бунташная – конечно же, Марс) и что они вместе, как лучшие друзья, расправив крылья, полетят, используя космические энергии этого тригона; полетят куда? В будущее.

В этом же гороскопе, однако, наш бравый юный астролог обнаружила нечто странное – тем странным был единственный негативный аспект, разрезающий напополам всю карту и выглядящий, как особенно острое ножевое ранение посреди привлекательных, мирных красных нитей. Словно бы какое-то духовное разделение между Марсом, Плутоном и Луной. Вознесенская присмотрелась к нему внимательнее.

Сделаем лирическое отступление. В целом, если говорить откровенно, то, как видела карты Вознесенская, словами до конца передать сложно, если не сказать – нельзя. Она смотрела на натальные карты, как на картины – как на нарисованное художником полотно, на котором изящными мазками кисти вырисовывались различные причудливые угольчатые узоры, состоящие из аспектов и их конфигураций. Именно поэтому автор, пытаясь описать похождения героини в данной области человеческой жизни, искренне мучается, поскольку недоумевает, как через призму текста посмотреть на объемную картину, которую видит Вознесенская, смотря на схему, приобретающую перед ней трёхмерные очертания, которая в действительности является плоской. Итак, Вознесенская увидела страшную, кровоточащую рану в гороскопе Бунташной, состоящую из оппозиции планет, которая изрядно напугала её, но потом… потом девушка вспомнила – у неё была точно такая же – но планеты были другими. И у Ирины. И даже у Дианы. И у другой девушки, состоящей в беседе, – Вознесенская, по правде сказать, позабыла её имя, но дату рождения… дату – запомнила.

Вася тыкнула на один из аспектов.

«В прошлой жизни вы были смиренным, жили уединенной жизнью отшельника, помогали другим людям. На высшем третьем уровне, когда вы становитесь проводником светлых сил, вы имеете возможности исправлять преступников, помогать сбившимся с пути, помогать больным психическими заболеваниями, обманутым, жертвам черных магов. Вы помогаете через любовь, глубинное чувствование, вы можете общаться с иным миром, сливаетесь с природой и космосом».

Чем дольше читала Вознесенская, тем больше она верила тому, что читала. Она вспомнила Бунташную такой, какой она её знала, во всех подробностях и деталях; вспомнила все счастливые моменты, что безвозмездно подарила ей эта удивительная девушка, и чем больше Вознесенская вспоминала – то, как Бунташная рассказывала ей свою историю, как она серебристо-заливисто смеялась над её шутками, как они вместе гуляли и веселились, смеясь над многими пустяками – даже рассказы об Эдгаре Вильгельме III и Стальной она вспоминала с особенной теплотой – тем больше героиня верила, что Бунташная – да-да, с виду обычная девушка, в которой таится столько удивительного; целый новый мир, новое восприятие окружающего пространства и какая-то тайна, которую Вознесенской пока не дано было разгадать, – словом, Вознесенская искренне верила, что Бунташная уже близка к этому таинственному т р е т ь е м у у р о в н ю, который описывался в характеристике аспекта. Что Бунташная способна исцелять – исцелять духовно – и чувствовать глубже, нежели обычные люди. За два месяца знакомства Бунташная стала для Вознесенской кем-то особенным – тем, кого бы она никогда не забыла. Нет, что вы, юношеские чувства к Карине в пятом классе… и искреннее стремление дружить с Элеонорой – в девятом… не забыты, нет; но то была лишь лёгкая, дружеская влюблённость; всё было не по-настоящему, но теперь… теперь же Вознесенская верила: это – оно. Настоящая дружба – искренняя, чистая, с абсолютно безграничным полётом фантазии и возможностью заботиться друг о друге, как заботятся юные влюблённые; но не физическая любовь, нет, – платоническая, высшая духовная лю…

– Иди есть, суп разогрелся! – проорала откуда-то из комнаты Вероника Вениаминовна, бесцеремонно врываясь в поток мыслей Вознесенской. Младшая Вознесенская закрыла гороскопы, оставив загадку о чёрной оппозиции в гороскопах до лучших времен, и послушно, но с пылающим сердцем отправилась поглощать земную пищу.

– Как дела в университете? – был закономерный вопрос Вознесенской старшей.

– ЗНАЕШЬ, – с жаром начала Вася, – у нас такие классные девочки собрались, и… ии… и… я просто рассказываю что-нибудь, а они слушают!

– Они классные только по этой причине? – скептически подняла брови Вероника Вениаминовна.

– Что ты. Я выразилась некорректно…

– Уж точно.

– Не перебивай! Пожалуйста. Ирина – знаешь, она такая… необычная, как будто хитрая; но мы с ней не так много общаемся, как с Райан. А Райан… она особенная, мне кажется. Как бы её описать… Такое ощущение, что у неё есть какая-то тайна, большое горе или тёмное прошлое, последствия которого она изо всех сил старается не показывать на людях, но ей это не удаётся, и прошлое всё равно даёт о себе знать и вырывается наружу. Она привлекает и притягивает этим самым прошлым; оно делает её необычной и накладывает отпечаток на её характер. Она очень эмоциональная – даже экзальтированно эмоциональная. Однажды она упала в обморок на моих глазах из-за этой эмоциональности. И… и невероятно любит рассказывать истории – и рассказывает, кстати говоря, мастерски. Я не понимаю, как она это делает, но, мне кажется, у неё особый талант к этому, или, если точнее выражаться, особый дар; все говорят, что дар у меня, и я не могу этому не верить, но никто не обращает внимания на её таланты, из-за чего мне становится как-то не по себе. Одним словом, она искренняя. И удивительная. Вот! – закончила свой рассказ Вознесенская, говорившая очень быстро.

Вероника Вениаминовна отодвинула свой вселенский суп.

– Великая Тайна Из Прошлого для великой героини романа, – при этих словах младшая Вознесенская смутилась. – Так ты видишь своих подруг?

– У неё правда есть…

– Ну, даже если так, меня оно не касается. Интересно другое. Когда ты научилась так складно и быстро говорить? Моя ли это молчаливая сестрица?

– Я же говорю: окружающие утверждают, что у меня есть способности.

Вероника Вениаминовна, задумавшись, вернулась к супу.

– Да, но… я живу с тобой шесть лет, два месяца и несколько дней, после того как ты переехала от родителей ко мне, и… я что-то не замечала твоих особых дарований до этого момента.

Ответом была тишина.

– Так или иначе, – подмигнула Вероника Вениаминовна. – Поздравляю с удачным годом обучения. Погадать тебе на картах? – сказала Вероника Вениаминовна, отложив пустую тарелку с супом.

– Ух ты! – обрадовалась Вознесенская.

Вероника Вениаминовна знающими пальцами начала сосредоточенно мешать карты, которые, послушно её воле, ложились аккуратно из одной руки в другую. Она разложила карты в последовательности, известной ей одной, перемешала ещё, потом переложила, потом собрала карты конкретной масти, потом убрала через одну и произвела ещё много манипуляций, за которыми Вознесенская не могла уследить. Наконец, Вероника Вениаминовна посчитала карты и покачала головой.

– У тебя будет очень важный выбор. Здесь есть водолей – он двуличный, и овен, который тоже двуличный. Я точно не знаю, что именно тебе предстоит выбрать, но выбор ты сделаешь очень скоро.

«Овен двуличный… дву-личный?» – подумала почему-то Вознесенская и решила оставить это на потом. – «Ирина-то говорила загадками, а тут уж вообще ничего не понятно».

Сестра сложила карты и посмотрела на младшую Вознесенскую.

– Всё? – весело спросила Вероника Вениаминовна.

– Спасибо! – так же весело ответила Вознесенская.

* * *

В университете дела шли на лад – лучше и быть не могло. Но что-то беспокоило Вознесенскую – вернее, кое-кто конкретный, и этим кое-кем была Бунташная. Она была не такой, как раньше, и, хотя всё ещё смеялась и веселилась вместе со всеми, смех её был больше истерически-страдальческий, чем искренний, а веселье – напускным. Вознесенская видела, что с подругой что-то не так, но никак не могла понять, что именно. Словно бы тайна из прошлого, о которой опрометчиво проболталась сестре Вознесенская, давала о себе знать и беспокоила Бунташную. Она упорно посылала какие-то сигналы, вроде сигналов о помощи, и Вознесенской казалось, что только она видела, что с подругой что-то не так и что сигналы не достигают цели. Она много раз спрашивала себя: неужели всем вокруг всё равно? Человек практически готов позвать на помощь, практически способен рассказать, что же случилось, но всё-таки не в силах этого сделать по каким-либо причинам, а равнодушное общество не терпит и капли сострадания, адресованного другому существу? Вознесенская не могла понять этого.

Ей казалось, что она должна, просто обязана помочь Бунташной, но она совершенно не знала, как именно и чем она может ей помочь. Она не пыталась спросить у Бунташной, что не так, поскольку ей казалось, что этот вопрос может быть непонятым, отвергнутым или истолкованным в корне неверно. Один раз Вознесенская, в перерыве между общением с другими девушками, сделала робкую попытку спросить у Бунташной, что же, собственно, всё-таки её беспокоит. Она не получила внятного ответа. По правде сказать, Вознесенская и не ожидала его услышать: каким-то внутренним чутьём она понимала, что проблемы, которые образовались вокруг Бунташной, она не была бы в силах решить, даже если бы попыталась, но тот факт, что она даже не знает, что случилось у подруги и что она не способна помочь хотя бы словом, ни капли не утешал её. Напротив – он мучил, отравлял её изнутри, и Вознесенская думала об этом часами – везде: путешествуя от дома до университета, рисуя и даже лёжа в постели.

Одним словом, только казалось, что дела шли на лад. В действительности белое полотно вселенской духовной любви Вознесенской к её окружению было омрачено чёрным пятном.

* * *

Утро.

Телефон издал душераздирающий звук: то пришло сообщение в мессенджере. Вознесенская открыла его.

«Райан». Вознесенская ждала, что ей напишет кто угодно, только не она.

Бунташная писала примерно следующее:

«Вот. Почитай эту статью – возможно, ты многое поймёшь».

Следом шла статья, взятая Бунташной из какого-то малоизвестного паблика по психологии:

«Психиатры выделяют три состояния, характерные для больных биполярным расстройством. Эти состояния – мания (ударение на второй слог), гипомания и депрессия.

Признаки мании: снизившаяся потребность в сне, психомоторное возбуждение, повышенное либидо, повышенная скорость мышления и речи, заметный подъем настроения, эйфория, завышенная самооценка. В фазе гипомании человек может быть достаточно продуктивным: он заражает идеями всех вокруг и способен с неиссякаемым энтузиазмом рассказывать о самых разных вещах. Человек уверен, что тонко связан с миром, способен улавливать таинственные закономерности и собирать разрозненные детали некой мозаики в единую картину.

На смену этим периодам приходят фазы депрессии, когда происходит нарушение сна и аппетита, наблюдаются вялость, апатия, пониженное либидо, психосоматические расстройства, подавленное настроение, пониженная самооценка, тревожность, чувство вины.

Биполярным расстройством болели и болеют некоторые талантливые люди – от Нины Симон до Шинед О’Коннор, Стивена Фрая и Эрнеста Хемингуэя.

Эрнест Хемингуэй обладал некоторой двойственностью личности. С одной стороны – ловелас, успешный в обществе молодой человек, красавец, известный писатель; с другой – страдавший от биполярного расстройства мужчина, у которого из-за психосоматики и частых запойных депрессий развивались и другие недуги. Жизнь Эрнеста Хемингуэя была чередой спадов и подъёмов, из которых он безуспешно тщился выбраться, пытаясь вылечить себя с помощью спиртного.

Биографы Эрнеста Хемингуэя считают, что он страдал хроническим алкоголизмом, поскольку он «напивался каждую ночь шотландским виски или красным вином и был совсем плох, когда соглашался наконец идти к себе в номер… Выпитая с утра текила или водка частично восстанавливала его силы ко времени ленча». Был также известен его страх перед публичными выступлениями (пейрафобия), которая проявилась в тот момент, когда Хемингуэю присудили Нобелевскую премию, а он, не отказываясь при этом от денег, не отправился забирать средства и выступить на публике.

С 1960-х Хемингуэй стал настолько плох, что ему прописали медикаментозную терапию, спасавшую его от депрессии. Старый приятель Эрнеста врач Сэвирс под чужим именем, чтобы избежать газетной шумихи, уложил его в клинику. «…настоящим его несчастьем», – писал Сэвирс, – «было нечто более серьезное – нервное расстройство, вызывавшее в нем чувство постоянной подавленности». Позже Хемингуэя стали лечить электрошоком, поскольку депрессия не проходила, и тяжёлые медикаментозные препараты не помогали.

«Какой смысл в том, чтобы разрушать мою голову, подрывать мою память – мое главное достояние – и выводить меня из строя. Это великолепный курс лечения, но при этом теряется пациент», – писал Эрнест Хемингуэй по поводу терапии – как электрошоковой, так и медикаментозной.

Творческая активность Эрнеста Хемингуэя напрямую зависела от его настроения и повышалась в гипоманиакальном состоянии. В шестнадцать лет он уже писал стихи и рассказы в школьные журналы. В молодости обладал поистине завидной энергией. Работая журналистом, выдавал репортажи за двоих и никогда в конце дня не выглядел усталым.

Однако в маниакальном состоянии Хемингуэй представлялся менее привлекательным человеком. Некоторые современники отмечают у него такие черты характера: «Мне он показался болтливым, и я склонен был согласиться с одним проницательным парнем постарше нас, который прозвал его Болтуном и Крикуном. Хемингуэй самовыражался в довольно грубой манере. Кое-кто считал его остроумным, но если это и было так, то остроумие его носило грубый, даже жестокий характер».

Писатель застрелился 2 июля 1961 года, прямо на веранде своего семейного дома – из того же ружья, из которого застрелился его отец.»

Вознесенская прочитала статью. Потом перечитала написанное самой Бунташной. Подруга была онлайн, поэтому необходимо было что-то ответить, и как можно скорее.

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:16)

прикольная статья.

что я должна понять?

БУНТАШНАЯ (10:16)

Попробуй. У тебя получится.

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:16)

ты говоришь загадками.

ой

пишешь

БУНТАШНАЯ (10:17)

Ну, загадки бывают весьма интересны

Иногда

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:17)

ты по поводу персонажей?

БУНТАШНАЯ (10:17)

Близко, но не совсем.

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:17)

ну… я перечитаю статью и тогда ещё разок напишу.

окей?

БУНТАШНАЯ (10:18)

Ладно.

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:34)

слушай, вот что я нашла.

очень похоже на твоего персонажа – кажется, его звали Кристофер.

и история борьбы с недугом, и тяжёлое моральное состояние.

возможно, тебе необходимы подобные статьи, чтобы проработать историю, да?

если так, то у меня к тебе реальная просьба: не могла бы ты скидывать их и мне?

у меня тоже есть история, о которой я не говорила, и я могла бы с помощью этих статей выстроить психологические портреты не только твоих персонажей, но и своих.

а на паблик подпишусь.

классный!!

БУНТАШНАЯ (10:34) скинула картинку, на которой был изображён человек, словно бы страдающий головными болями: он схватился за голову, а рядом с ним была тёмная тень, словно бы от раздвоения личности.

It's me.

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:35)

почему?

БУНТАШНАЯ (10:35) скинула картинку, на которой мемно было написано: «Драки в школе ведут к непоправимым последствиям впоследствии».

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:40)

возможно…

БУНТАШНАЯ (10:40) скинула песню STARSET – “My demons”.

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:46)

неплохая!

по атмосфере похожа на твоего персонажа.

БУНТАШНАЯ (10:46)

Чем-то…

Ты утверждаешь, что у тебя есть своя история? Не могла бы ты мне её рассказать?

ВОЗНЕСЕНСКАЯ (10:46)

в университете, если хочешь.

ещё могу теорию одну рассказать.

БУНТАШНАЯ (10:47)

Хорошо.

Бунташная раздосадованно отложила телефон. Она много раз говорила с собой об этом, причём переспорить себя никак не могла. Вознесенская ничего не поняла. Возможности открыто объяснить – нет. Как такое объяснишь? Не поверит. И никто не поверит, как не верили десятки людей до неё. Есть надежда. И эта надежда жива, только пока Вознесенская здесь, рядом; именно Она – верила Бунташная – может исправить дело. Но – но! – бедная Вознесенская даже не знает о том, кто она и кем могла бы стать при желании. Пригласить её в кафе нет возможности – не будет ли это слишком навязчиво и грубо? А объяснить так, словами, если не жестами… как? Бунташная не знала ответа.

Глава 5. Испытание

«Судьба звёздам – во тьме сиять;

Где ждать поздно, не смей не ждать.

Верь только себе!»

«Верь только себе», Театр теней

«Холодно здесь, однако!» – думал Сентенций, потирая руки. Он оказался в небольшом саду, в котором преимущественно преобладали оливковые деревья. В тени дерев царил полумрак, и только редкие лучи Солнца, отражённые от Луны, пробивались ближе к земле сквозь кроны олив. Здесь было достаточно места, чтобы разместить всех оставшихся учеников, каждый из которых уже выбирал себе уголок для ночлега. Некоторые из них молились.

Сентенций знал, что сегодня особенная ночь. После того как он снизошёл на эту планету, чтобы сыграть отведённую ему роль в большой игре, он многое понял сам для себя, многое осознал и многому научился – и всё это – благодаря маленьким существам, которых на его планете редкие немудрые представители расы считали низшими, но в действительности – братьям и сёстрам как Сентенция, так и остальных представителей его рода. Сентенций, как великий рассказчик, воевал при помощи слова с пороками и беззаконием, творящимися на планете-проекте, для которой он придумал сюжет развития. Пока что всё шло чётко по плану, который он представил великому архитектору и который вызвал непередаваемые споры в комиссии. Его проект в целом считался среди его братьев и сестёр трудновыполнимым и очень спорным, поэтому так трудно было найти единомышленников, готовых встать вместе с Сентенцием на путь, способствующий развитию этой планеты.

Сегодня же, если судить по аспектам, разномастными нитями прочерченным в бескрайних небесах между звёздами и планетами – там, где в космической ночи, верно, медленно плыла и звезда Сентенция – Арктур, по которой у него горестно болело сердце, – сегодня был тот самый день, к которому готовился Сентенций последние три года. Он знал, что этот день наступит, но не смел даже думать о том, что так скоро. Он помнил о том, что великий архитектор предупреждал его о страшной боли и муках, которые ему предстоит преодолеть, прежде чем Сентенций снова окажется на своей родной планете – но уже на другом, высшем духовном уровне – уровне, подобном великому архитектору. Сентенций и предвкушал этот час, и непередаваемо боялся его – но больше боялся, понимая, что будет один.

– Сентенций! – обратился к нему один из учеников, Лирокл. – Ты уверен в том, что сегодня тот самый день? Аспекты, – Лирокл, благодаря духовному сану, тоже видел эти магические нити, – аспекты сегодня складываются в неблагоприятную картину.

– Слушай меня, Лирокл. Дело важное. С минуты на минуту сюда придут стражники – я уже чувствую колебания их энергий невдалеке, всего в нескольких тысячах шагах от нас. Когда я подам знак, ты соберёшь учеников, и вы все вместе пойдёте на Север – мимо города, туда, куда я укажу. С ними Фантасмагор.

– Как, этот предатель?

– Не смей так говорить, пока он не совершил того, что совершит. Пока он не предатель, никто не имеет права его так называть.

Ученик недоверчиво покачал головой, но спорить не стал.

– А Вы?

– А мы, – со вздохом ответил Сентенций, вспомнив, что когда-то точно этими же словами начал фразу великий архитектор в ответ на вопрос самого’ юного Сентенция, – а мы останемся здесь, и да прибудет со мной сила прародителей. Не волнуйся. Им нужен только я – ты же останешься за старшего. Вы ещё сможете увидеть меня издали – я, однако, буду в цепях, но всё равно почувствую ваши энергии – ваше присутствие.

Лирокл хотел было возразить, но тут Сентенций напрягся. И сложил руки в особый жест – жест, означающий среди него и его учеников опасность. И замахал на Лирокла руками – мол, иди-иди, собирай учеников, ибо это – знак.

Вдали раздались голоса – то были стражники. Лирокл спешно будил учеников, и они, сонно морщась, но тут же узнав, в чём дело, без разговоров вставали и шли. Часть из них уже спустилась с противоположного склона холма, но многие ещё спали. Сентенций притворился спящим, чтобы задержать стражников его поисками: пока они будут искать лежащего молодого мужчину, пройдёт ещё какое-то время, и большее количество учеников сможет проснуться и узнать о том, что случилось. Глаза Сентенция оставались открытыми, пока он не увидел буквально в ста шагах от себя шляпы стражников и маленькую фигурку того, кого Лирокл назвал предателем. Вокруг них маячили разноцветные пятна – то были их ауры, ясные и яркие в темноте. Алая аура Фантасмагора была явно загрязнена тёмными низшими энергиями, что было видно даже на таком расстоянии. «Это не совсем он», – подумалось Сентенцию, который еле дышал от волнения. Глаза ему пришлось закрыть и обратиться в слух и чувство.

* * *

Фантасмагор, движимый голосом в голове, который уверенно вёл его к Сентенцию, бежал впереди стражников, надеясь благодаря своему старанию заслужить их уважение. Голос обещал ему, что Сентенций может смести и сметёт своей особенной силой целые легионы стражников, сколько бы их ни было, и воссядет на троне вместо нынешнего царя. И будет править он долго – до самой смерти, пока не состарится, если он в принципе имеет такую способность – стареть. Этого не знал никто. Но Фантасмагор поверил. Поверил – и пошёл за голосом, потому что, как помнил он, точно так же когда-то он услышал голос Сентенция в своей голове и пошёл за ним, а после, уже увидев Сентенция, был не в силах противиться очарованию, которое оказал на него великий искусник.

Сентенций умел практически всё – и потрясающе пел, и рисовал, и лепил, и делал великолепную мебель, достойную царей, и готовил, хотя сам не ел; врачевал и повелевал горами, морями и пустынями, овладевал искусством управления ветром и учил этому всех, кого считал достойными и чистыми сердцем. Многие поклонялись ему. Многие боготворили его. Но не было у него ни с кем такой близкой духовной связи, как с Фантасмагором, которому он незадолго до чужого голоса, внезапно раздавшегося у Фантасмагора в голове, мысленно поведал примерно следующее: «Будь аккуратен, ибо ты предашь меня». Тогда Фантасмагор не поверил. Не поверил – и спокойно отнёсся к словам Сентенция, серебристый голос которого в голове Фантасмагора, однако, умолк, и вскоре появился другой – более грубый и низкий, как будто с ленцой, несколько в нос. С тех пор, вместо голоса Сентенция, Фантасмагор разговаривал только с этим голосом в голове. Но жаль ему было серебристых речей Сентенция, которые радовали одним своим звучанием и красотой слога, и даровали надежду, и помогали Фантасмагору в трудные времена, и позволяли ему лучше сконцентрироваться на том, что для него было важно. После речей Сентенция – даже мысленных – будто просыпалось нечто духовное в Фантасмагоре, открывались некоторые очи разума, способного воспринимать мельчайшие частицы бытия, и он словно оживал, забывая о себе и готовясь совершать истинно великие дела – дела для людей. После мыслеобразов, которые посылал другой голос, напротив, оставалось едкое чувство одурманенного разума, который не мог сконцентрироваться на необходимом. Это угнетало. Это расстраивало.

Даже сейчас Фантасмагор не верил в возможность предательства, поскольку шёл, движимый одним желанием – жаждой сделать того, кто достоин править, действительным правителем над людьми, мудрым, богатым и справедливым. А он – он, как любимый ученик, был бы его правой рукой и советником; был бы тем, кому делегируются все обязательства, связанные с простым народом. Он бы помогал Сентенцию с финансами – он ведь в этом разбирается лучше других учеников, и самого бы Сентенция, который к деньгам был положительно равнодушен, мог бы обучить обращаться с ними, чтобы принести ощутимую пользу – пользу по-человечески – всему государству. То нашептал ему голос. Как представлялось Фантасмагору, голос предлагал ему не просто оптимальный вариант – он будил одновременно все его мечты, все тайные грёзы о том, что они с Сентенцием и другими учениками, как равные люди и как истинные друзья, будут вместе проживать во дворце. Будут обладать деньгами. И будут всё делать вместе.

Сложно было не согласиться с резонностью того, что шептал голос. Голос предлагал сделку.

Этому таинственному низкому голосу – вернее, его обладателю – была нужна та самая духовная частичка Фантасмагора, при помощи которой он связывался с Сентенцием мысленно. Та самая, с помощью которой выходил на новые духовные уровни, пока молился, и та самая, которую он до этого так берёг и так стремился сохранить. Но – больше: ему нужна была духовная частица невинного Сентенция, который, как казалось Фантасмагору, и не знал, на что был готов пойти его любимый ученик – не знал, насколько сильно он изменился. Любимый ученик не видел ничего ужасающего в том, чтобы отдать свой живой дух ради того, чтобы помочь себе, учителю и людям. Больше им не придётся спать неизвестно где – на холодных камнях, в росистой траве, среди деревьев или около ручьёв, нет; больше не придётся покидать старое насиженное место только из-за того, что появляются стражники или слуги царя, поскольку слуги и стражники теперь будут Его, Сентенция; больше не будет этих сложных многоходовых комбинаций, которые предпринимал распределитель пожертвований, чтобы хватало на всех учеников, согласившихся жить, как и Сентенций, бродягами. Ничего этого больше не повторится – и он обо всех позаботится. Потому что он знает, как: новый голос, с ленцой, ему подсказал.

* * *

Сентенций почувствовал чужое осторожное прикосновение – то был Фантасмагор, который указывал стражникам на него. Сентенций открыл глаза, будто просыпаясь.

– Это он? – прошептал один из стражников.

– Вроде, он, – ответил ему другой.

– А этих брать? – спросил третий, указывая на остальных учеников, ещё не успевших собраться.

– Если они заодно с Ним, – ответил первый, – то, полагаю, стоит и их – под арест.

«Так», – подумал Сентенций. – «Это в мои планы совершенно не входит. Эти невиновные люди останутся живы и проживут каждый ещё столько, сколько им отведено. Но не в темнице».

Стражники приближались. Сентенций встал с земли, чтобы было удобнее оказать им посильный отпор. Он отступил на шаг от Фантасмагора, предварительно посмотрев тому в глаза: желая увидеть, что именно тот чувствует относительно своего предательства. Фантасмагор был красный, как пион, что было заметно даже в темноте, но не посмел отвести взгляд от глаз учителя.

Стражники были уже практически в двух шагах от Сентенция и других учеников. Сентенций сконцентрировался, вспомнив духовные практики, и начертил левой рукой круг вокруг правой, мысленно отводя этот круг дальше и дальше от тела. Круг был ярко-жёлтого цвета – никто, кроме Сентенция и, пожалуй, умельца Фантасмагора, пускай и одурманенного духовным ядом, не видел этого круга. Сентенций успел заметить, как зрачки Фантасмагора расширились, прежде чем отпустил круг. Взрыв – коллапс волновой функции. Стражников отбросило назад, да так, что они повалились на спину вместе со всем своим примитивным оружием, способным ранить только тело. Фантасмагор, вопреки своим ожиданиям, пытавшийся защититься и сгруппироваться, остался стоять на земле.

– Ты, – сказал Сентенций. – Я ещё могу дать тебе выбор. Уходи и будь счастлив, пока не поздно. Ты ничего не добьёшься здесь, если останешься стоять столбом.

Было что-то неуловимо-тонкое, но тёмное во взгляде Фантасмагора, который пытался робко спрятать взгляд от глаз учителя, что заставило Сентенция вздрогнуть. Тот ли это ученик, что так преданно смотрел на него своими лучистыми чёрными озорными глазами, когда они вместе обучались духовным практикам? Тот ли гениальный молодой человек, способный в одиночку управлять энергией – делать то, чему другие ученики научились не сразу, а много позже? Он ли это? И он, он готов променять все их встречи, все разговоры, всю дружбу и сотрудничество, все мысленные диалоги, – словом, всё то духовное богатство, которое они вместе собрали в виде мыслеобразов-воспоминаний, на богатство материальное – на одинокое прозябание во дворце? Сентенций грустно покачал головой. Фантасмагор, до этого робко отводивший свой взгляд, такой чужой для Сентенций, вдруг гордо вскинул голову: он и сам знал, что будет делать, и знал лучше наставника, какой путь ему выбрать.

У Сентенция подкосились ноги. «Любимый ученик». Фантасмагор не стал стоять на месте, вопреки ожиданиям Сентенция, и, пока Сентенций падал, словно в замедленной съёмке, успел поймать его на лету, и в его взгляде мелькнуло что-то прежнее вперемешку с виновато-мальчишеским.

«Брось его здесь», – раздался низкий голос с ленцой. Фантасмагор ещё крепче вцепился в Сентенция, пытаясь не повиноваться голосу в голове. «Бросай!» Сентенций не делал ничего – даже не пытался встать на ноги, а молча мысленно следил за битвой Фантасмагора с голосом. Сентенций был лёгок, как перо, несмотря на свои чудесные магические способности, и намного худее и изящнее фигурой, чем Фантасмагор, но последнему он показался свинцово-тяжёлым – столь велик был груз вины, преследовавшей молодого человека из-за предательства им великого Сентенция. Тот молча ждал, чем окончится битва Фантасмагора с голосом – вернее, прения юноши с самим собой – с худшим, что было в нём. Сентенций ничего не говорил – ни мысленно, ни вслух, внутренне, однако, надеясь, что Фантасмагор сделает мудрый выбор. Наконец, молодой человек, всё ещё обнимая Сентенция и дрожа, на подгибающихся ногах кое-как протащился несколько шагов и поставил учителя на ноги. И отступил.

Сентенций обречённо вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. Он остался один. Его окружила стража.

Удар – и всё в глазах потемнело.

* * *

«Ради чего всё это?» – думал Сентенций, сопровождаемый только что избившей его стражей, весь истекая кровью. – «Ради чего было потрачено столько человеческих усилий, столько лет прожито вне дома, в бегах? Ради чего все эти подвиги для честного народа, все фокусы – иначе и назвать нельзя, – что я показывал людям? Не для того ли, чтобы вдохновлять их и вселять в их сердца радость? Откроется ли портал, который я собираюсь открыть? И чем я закончил, чем? Чем – завершу этот земной путь, который был мне уготован свыше? Неужели всё будет так просто, плоско и грустно? Не может такого быть – нет, это положительно невозможно. Я отказываюсь в это верить. Я знал, что это случится, но – нет, не может такого быть, чтобы этот… великий Сентенций закончил так бесславно, так грустно, так… неинтересно. Обычно именно перед смертью рассуждают о том, кто сколько прожил и как именно прожил эту жизнь, но… я же знаю, что меня не ждёт смерть, а ждёт нечто иное. Почему же я боюсь этого? Почему же я боюсь боли, боюсь своих слёз, вида своей крови, когда знаю, что страдаю за других – за тысячи осуждённых, что могли бы быть на моём месте, но сумели избежать этой участи? Почему я веду себя, подобно обычному смертному, если знаю, что, в теории, меня должен ждать другой конец? Но что, если это только – в теории? И тогда все эти видения, что я получил около десяти лет назад, ложны, и моя история потечёт по другому пути? Невозможно вечно задавать вопросы, не получая вразумительных ответов. Я же задаю их всю свою сознательную жизнь на этой планете».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.