Ирэн Кипо
Смертельный ретрит

Пролог

Артём слышал, как гудит старый вентилятор над головой. Он лежал на кровати в дешёвом гестхаусе, уставившись в потемневшие от влаги стены. Пот стекал по вискам. В углу полз муравей, упрямый, как мысли, от которых он пытался убежать. Комната пропитана солью, потом и чем-то ещё – чем-то, что нельзя вымыть. Как память.

За окном Бали жил своей жизнью: петухи кричали, дети играли в мяч рядом с мотоциклами, женщина с подносом фруктов кричала: – Мангааа, папаяаа, бананаааа!

Артём не отвечал на звонки уже три дня. Телефон, разряженный, валялся под подушкой. Мать звонила каждый вечер. Он знал. И знал, что это больнее всего.

Ты же поехал на остров свободы, Тёма. Разве здесь ты не должен дышать? – так говорила ему Алина перед отлётом. Голос её был лёгкий, как дым – и такой же ядовитый.

Он приехал месяц назад. Из Москвы – в жару. Из снега – в песок. Из прошлого – в забвение. Снял номер в дешёвом гестхаусе нарочно – не из-за нехватки денег. Ему нужно было исчезнуть. Спрятаться среди таких же временных, ускользающих теней. Чтобы стать незаметным – даже для самого себя. И всё же прошлое тянулось за ним, как шлейф недокуренной сигареты.

Год назад. Тот же остров. Только другой Артём. И другая Алина. Они сняли виллу у обрыва – с открытой террасой, видом на океан и бассейном, в котором отражалась луна. Там, где шум волн заглушал все остальные звуки.

Алина тогда была на подъёме: у неё был свежий контракт с модным журналом, кожа цвета топлёного молока и новые эксперименты в голове. Она называла это «прощупывать грани».

Артём сначала смеялся. Потом – подчинялся. Она завязывала ему глаза шёлковым шарфом, твёрдым от соли. Затягивала узлы с хищной точностью. Её ладони были холодными и быстрыми. В подвале, где они практиковали «игры», пахло латексом, потом и духами с чёрным перцем.

Алина знала, куда ведут эти тропы. Артём – нет. Он шёл, босиком, по углям, потому что верил ей. Потому что хотел быть кем-то другим. Сильнее. Глубже. Свободнее.

Потом был перелёт в Москву. И зима. И Алина, ускользающая в ночь с другим – не уходящая, а играющая по правилам, которые они сами когда-то придумали. Она возвращалась утром, как ни в чём не бывало, заваривала кофе, надевала его рубашку, слушала, как он молчит. Это тоже было частью игры. Привычкой. Условием их странного мира, в котором боль – не всегда разрыв, а любовь – не всегда ласка.

Они продолжали жить вместе. Спали в одной постели, ели на одной кухне – Алина с утра нарезала манго, молча кивала, когда он спрашивал про погоду, мазала ноги питательным кремом, оставляя жирные следы на его стуле. Ссорились по мелочам – кто забыл купить кокосовую воду, кто не вынес мусор, кто слишком громко закрыл дверь.

Он знал её утренний голос с хрипотцой, когда она только просыпалась, и как она расчесывает волосы деревянной щёткой, начиная от корней. Она знала, как он ведёт себя, когда волнуется – теребит чашку, не смотрит в глаза, врёт неуверенно. Их быт был как будто нормальный – но в каждом движении жила тень той игры, в которой они когда-то растворились. И никто из них не умел выйти из неё по-настоящему.

Он знал запах её кожи, когда она злилась. Она знала, когда его мысли блуждают за горизонтом. И всё же трещина росла – тихо, как тропический грибок под штукатуркой. Он пытался это не замечать. Она – не говорила вслух. И он – в ванной, с дрожащими руками и странным ощущением, что его разобрали и не собрали обратно.

Он не мог забыть. Ни узлов. Ни вкуса крови от прикушенной губы. Ни взгляда Алины— без эмоций, сквозь маску.

Он вспомнил ту ночь. Одну из первых. Они только вернулись с пляжа, кожа ещё хранила следы соли и солнца. Алина надела откровенное чёрное платье с открытой спиной и накрасила губы ярко красной помадой. Артём курил на террасе, стоя босиком на холодной плитке, глядя, как она красится в отражении окна. Он тогда не понимал, зачем они туда идут – в этот полутёмный клуб, спрятанный за кухней вьетнамского ресторана. Без вывески. С фейс-контролем, который больше напоминал исповедь. Но шёл. Потому что Алина сказала: «Ты должен почувствовать».

Внутри пахло благовониями и телами. На потолке – зеркала. На сцене – женщина в кожаных лентах, с глазами, полными тумана. Люди двигались медленно, будто под водой. Музыка стучала не в уши – в грудную клетку. Всё было красиво и неумолимо. Там не разговаривали. Там смотрели, касались, дышали.

Алина держала его за запястье. Не за руку – именно за запястье, властно и нежно. Вела сквозь толпу. Иногда оборачивалась, проверяя, идёт ли он. Он шёл. Тогда – ещё немного напуганный.

В комнате за чёрной занавеской кто-то плакал. В другой – кто-то смеялся. В третьей – женщина сидела на коленях у мужчины и ела клубнику с его пальцев, словно всё это – не страсть, а ритуал. Алина смотрела на это спокойно, будто изучала. Артём ощущал, как с него срывают оболочку за оболочкой – без боли, без насилия. Просто – оставляя его с самим собой.

Когда они вышли, было уже светло. Пахло утренней жарой и раздавленным жасмином. – Ну как? – спросила она, натягивая очки. – Я не знаю, – сказал он. – Странно. Как будто я был не собой. – Именно, – ответила она. – Вот теперь и начинается настоящее.

Теперь – он просто жил: снимал байк, ел рис с курицей, купленный на углу у старушки по имени Ибу Рини, пил пиво Бинтанг на пляже и молчал. Смотрел на волны. На других людей. Словно наблюдал за чужой жизнью из-за стекла.

Иногда – вспоминал Алину. Её плечи, когда она выходила из воды. Её глаза, когда она лгала.

И тогда он шёл туда. На ту сторону Бали. В места, куда туристов не зазывали официально, но где их ждали. Где знали, как заманить – обещанием свободы, раскрытия, тайны. Где нет вывесок, только знаки. Где музыка играет на частоте, которую чувствуют те, кто ищет грани дозволенного – и чуть дальше.

Игры. Он не называл это иначе. Играли все. Кто-то – до боли. Кто-то – до крови.

А потом он возвращался в гестхаус. Пустой. Пропотевший. Заброшенный Богом и Букингом.

Глава 1

Глава 1

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над океаном в медно-розовые тона. Вдалеке шумел прибой, пахло морской солью, прогретым деревом и гарью от байков. По улице то и дело проносились серферы с досками под мышкой, девушки в лёгких платьях, мужчины с загорелыми руками и вьющимися волосами. Это была не та Кута, что помнил Ахмад двадцать лет назад – с простыми пляжами и шумными рынками. Сейчас Северная Кута кишела серферами, коворкингами, кафе с эспрессо на кокосовом молоке и бесконечными цифровыми кочевниками. Здесь все выглядели счастливыми. На поверхности.

Ахмад Софьян, владелец небольшого гестхауса «Matahari Stay», стоял перед дверью номера 3 и снова стучал: – Мистер Артём? Сэр? Хеллоу?

Он старался сохранять спокойствие. В этом бизнесе, особенно на Бали, улыбка – часть униформы. Но сейчас кожа на спине покрылась липким потом, ладони дрожали, а сердце в груди отбивало тревожный ритм. Что-то было не так.

Ахмад нервничал. Он не был мнительным человеком. За свои сорок восемь лет он видел туристов всех мастей: йогов и пьяниц, инфлюенсеров и старых хиппи, семейные пары и сбежавших от мира одиночек. Но теперь всё тело чесалось от беспокойства.

Гестхаус стоял чуть в стороне от главной дороги, где байки проносились со свистом, а в кафе под звучание регги подавали фруктовые боулы и свежие роллы. "Matahari Stay" был типичным балийским гестхаусом для тех, кто искал простоту без лишнего пафоса. Небольшой двухэтажный дом с бамбуковыми ставнями, резными деревянными дверями, побелёнными стенами, на которых местами проступала сырость. На крыше – красная черепица, местами почерневшая от времени. Во внутреннем дворике росли пальмы и бугенвиллии, между которыми стояли пластиковые шезлонги. Небольшой бассейн – больше для декорации, чем для плавания. У входа – будочка с ресепшеном, где за стойкой всегда лежала книга бронирований с пятнами от чая. В воздухе смешивались запахи жасмина, влажного дерева и хлорки. В каждом из 6 номеров с собственным входом – вентилятор, простая кровать с балдахином, душ со слабым напором воды и старенький кондиционер, который требовал постоянной починки. Он жил этим местом: сам занимался бронированием и регистрацией, заказывал все нужное для гостей, варил утренний кофе и знал по именам всех постояльцев.  Этот молодой парень, русский, Артём – был тихим, вежливым. Не пил, не приводил никого. Обычный. Обычный до невозможности.

И всё же – уже второй день его никто не видел. Он не выходил к бассейну, не спускался за кофе, не отвечал на стук и звонки. А тапочки, как и прежде, стояли у двери даже во время дождя.

Ахмад снова постучал, громче: – Сэр?.. Всё в порядке?

Пустота за тонкой стеной словно сгустилась. Воздух пах морской солью, тёплым деревом, но сквозь это пробивался странный, еле уловимый запах. Что-то сдавило горло.

Рядом с дверью стоял каменный алтарь – плетёная корзинка с рисом, лепестками и зажжённой благовонной палочкой. Огонёк почти догорел. Остров – место духов, теней и загадок. Всё здесь впитывало тайну, как кора дерева впитывает дождь.

Ахмад поднёс руку к груди, нащупал старый амулет – серебряный брусочек с выгравированной мантрой. Его мать всегда говорила: «Когда не знаешь, кто за дверью, зови богов».

Чувство, почти животное, подсказывало: за этой дверью – беда.

Он приложил ухо к двери. Ни звука. Даже вентилятор не гудит.

– Сэр…? – голос почти сломался.

Он вставил мастер-ключ. Дверь скрипнула. Сладкий, гниловатый запах наполнил коридор мгновенно, как будто внутри долго что-то тухло.

Ахмад замер. В груди снова сдавило.

Толкнул дверь шире.

Номер был небольшой, но аккуратный, оформленный в простом балийском стиле для тех, кто искал бюджетный отдых без излишеств. Белёные стены, местами покрытые мелкими трещинами от влажности, отдавали прохладой. На полу – терракотовая плитка с узором, стёртым временем, ногам всегда было чуть прохладно. Раздвижное окно с облупившейся деревянной рамой выходило в заросший внутренний двор, где сквозь листья банановых кустов пробивался тусклый свет. На тумбочке – пластиковая бутылка воды, раскрытая пачка сигарет «Gudang Garam», мобильный телефон. Рядом валялся перевёрнутый стакан, у изголовья – связка зарядных проводов. В углу стоял старый вентилятор на треноге, покрытый пылью. На подоконнике – плошка с бананами, два уже почернели, и ваза с орхидеями, наполовину увядшими.

В углу – деревянная кровать с балдахином из тонкой марли, защищающей от москитов, смятое простое бельё цвета слоновой кости. И – Мужчина. Молодой.

Лицо посеревшее, глаза полуоткрыты, пустые. На голове – тонкий пластиковый пакет, стянутый коричневым кожаным ремнём так туго, что кожа под подбородком посинела. На шее – пятна, следы. Под ногтями – грязь.

Ахмад не сразу понял, что видит. Мозг отказался складывать картинку. Первое, что пришло в голову: «Он пьян… просто спит…». Но – запах. И что-то во взгляде мёртвых глаз сквозь пакет.

Он попятился. Колени подогнулись. Ноги стали ватными. Пространство в комнате как будто исказилось, как в кривом зеркале. Он оступился, больно ударился плечом о косяк.

Потом закричал. Хрипло, надсадно, животно.

– Помогите! Люди! Пожалуйста!

Дворик ожил мгновенно. Из соседних номеров выглянули туристы – пара немцев, девушка из Сеула, парень с доской для серфинга. Кто-то достал телефон.

Ахмад дрожал так, что выронил ключ. Он сел прямо на порог, сжав голову руками, сердце билось в висках глухим, жёстким гулом. Казалось, он сейчас потеряет сознание.

Руки нащупали телефон. Цифры поплыли перед глазами, но он всё же набрал номер полиции. Голос предательски дрожал.

– Помогите… мужчина… в номере… он… он мёртвый… я… Ахмад… «Matahari Stay»…

Двор гестхауса «Matahari Stay» окрасился в тревожные оранжево-синие блики, когда за воротами притормозила старая полицейская «Avanza». Из машины вышли двое патрульных – молодые парни в выцветших формах, с равнодушными лицами людей, которые видели слишком многое, чтобы удивляться. Следом за ними – инспектор Джайя Вирапутра.

Инспектор первым вошёл внутрь. Окинул взглядом тело. Его лицо осталось каменным, но пальцы чуть сжались в кулак. Он видел такое прежде. Но каждый раз внутри что-то сжималось.

– Кто обнаружил? – спросил Джайя.

– Я… – голос Ахмада сорвался. – Он был хороший человек. Тихий. Не пил. Всё время в телефоне сидел… вчера утром выходил… потом – ничего…

Пока Ахмад сбивчиво рассказывал, что произошло, патрульные лениво переглядывались. Один из них первым делом достал телефон и стал что-то писать в чат, даже не глядя в сторону номера. Для них это была рутина. На Бали смерти туристов случались чаще, чем хотелось бы думать: аварии, передозировки, сердечные приступы.

Джайя кивнул. Попросил всех выйти, но далеко не уходить. Гостям велели не снимать. Но кто-то, конечно, снял. В Куте секретов не бывает. И слухи поползли быстрее, чем криминалисты сделали первые фотографии.

Пластиковый пакет, ремень, лицо мертвого, синяки на теле – и пугающая аккуратность. Он осмотрел запястья – следов борьбы не было. Телефон лежал разблокированным. В рюкзаке – Омега-3, родиола, креатин. В углу – бамбуковый пуф, на нём лежала пачка сигарет Gudang Garam Surya 16, пепельница с одним окурком. На столе – пластиковый пакет из Minimart с банкой холодного кофе и батончиком SilverQueen.

В тумбочке – шнур для зарядки, открытая пачка презервативов Durex Invisible, маленькая бутылочка смазки. Рядом – кожаный жгут, скрученный в тугой узел, в который была вплетена тонкая резинка. Это был не спортивный аксессуар – скорее сексуальный инструмент, возможно для контролируемой гипоксии или БДСМ. Ни алкоголя, ни наркотиков. Ни одной лишней детали.

– Всё слишком чисто, – сказал он себе, – Вызывайте криминалистов, – коротко бросил он. – И проверьте все камеры в округе, опросите гостей.

– Но, сэр… – один из полицейских замялся. – Это же, кажется… самоубийство?

– Не кажется. Вызывайте, – повторил Джайя.

Джайя коротко кивнул. Потом обошёл двор и опросил всех постояльцев.

– Кто-нибудь что-то слышал ночью? Видел?

Ответ был один и тот же.

– Нет, сэр. Весь вечер шёл дождь. Сильный. – Это сказала девушка из Сеула.

– Последний раз мы его видели вчера утром у бассейна, – добавил немец. – После этого – нет.

Австралиец пожал плечами:

– Да я вообще весь день катался на серфе. Не видел его.

Никто не слышал ни криков, ни шума. Ни один из гостей не заметил, чтобы кто-то входил в номер или выходил. Камеры видеонаблюдения на ресепшене – отключены.

– Понял, – тихо сказал Джайя. Он повернулся к Ахмату, который всё ещё стоял, переминаясь с ноги на ногу, с бледным лицом.

– Давайте посмотрим книгу бронирований, – сказал Джайя.

Ахмат принес толстую, потрёпанную тетрадь в пластиковой обложке. Страницы в ней были исписаны аккуратным почерком: даты, номера, имена гостей. Джайя пробежал глазами.

– Кто ещё сейчас живёт в гестхаусе?

– Немцы – Клаус и Ханна, девушка из Сеула, зовут Юн Хи, и австралиец… имя не помню, но он с доской, каждый день серфит, – пробормотал Ахмат.

– Кто-то уехал за последние сутки?

– Нет, сэр. Никто.

– Камеры работают?

Ахмат отвёл глаза.

– На ресепшене камера была… но, сэр… опять отключилась. Электричество моргало. Часто здесь такое, сэр. UPS слабый, китайский. Запись – до 23:48.

– Вы проверяли?

– Да, я смотрел утром. Вчерашняя ночь есть только до половины двенадцатого. Потом – всё. Я клянусь, я не выключал, сэр.

Джайя кивнул. Это был бич всех дешёвых гестхаусов – перебои с электричеством, слабые стабилизаторы.

Он ещё раз окинул взглядом тетрадь.

– Кто-то ещё был в отеле, кого сейчас здесь нет? – повторил он.

…

Через сорок минут вторая машина подъехала к гестхаусу – тёмно-синий минивэн с надписью «Forensik Polisi».

Двое криминалистов – мужчина и женщина – неспешно начали раскладывать оборудование. На Бали даже смерть дышит ленивым ритмом.

Женщина начала с фотофиксации: общий план комнаты, детали, положение тела. Мужчина – с осмотра. Пальцы в перчатках аккуратно касались кожаных ремешков, складок пакета. Ни спешки, ни суеты.

– Пластик затянут плотно, герметично, – криминалист аккуратно обвел перчаткой край пакета, заглядывая под него. – Следов активной борьбы нет. Но вот тут… – он указал на запястье. – Незначительные ссадины. Возможно, попытка снять ремень, или… удержание.

Он склонился над телом, присмотрелся к коже под подбородком, к синюшным пятнам на шее.

– Положение тела странное. Руки полусогнуты, но без ригидности, как будто его кто-то уложил. Отек лёгких – классика удушья, но вот интересный момент: под ногтями – грязь. Значит, цеплялся за что-то. Или за кого-то.

Криминалист выпрямился, сделал пометки в планшете.

– В рюкзаке: витамины, добавки, родиола, жгут для эрекции, – проговорил он вслух, чтобы зафиксировать в протоколе. – Смазка на водной основе в маленьком флаконе, латексные перчатки, упаковка презервативов. Камера GoPro – отключена, но это для лаборатории. Телефон – разблокирован. Это странно.

Он достал ватную палочку, взял мазки с внутренней стороны пакета и ремня. Заметил тонкую волосинку, застрявшую в застёжке.

– Возьмём ДНК, – бросил он через плечо напарнице.

Взял образцы с подногтевого содержимого, с ремня, с внутренней поверхности бедра. Попросил сфотографировать все найденные предметы на полу, включая разбитый стакан.

– Возможно, автоэротическая асфиксия. Но пока так писать не будем. Отправим на лабораторный анализ, – сказал он.

–Буду ждать полный отчет, – сказал Джайя.

Позже, когда тело увезут в морг Prof. Ngoerah Hospital а номер опечатают, Джайя останется наедине с Ахмадом.

– Вы знали его? – спросит он.

– Нет, просто постоялец… – голос Ахмада сорвётся. Он сглотнёт, будто пытаясь проглотить ком в горле. – Он был тихим. Одиноким. Никогда не жаловался… Никогда. Прожил почти месяц. И просто – исчез.

Ахмад вытер пот со лба. Глаза его стали мутными, как у человека, который смотрит сквозь стекло. Он перевёл взгляд на дверь номера, уже опечатанную жёлтой полицейской лентой. Это был его маленький бизнес, его дом. И теперь – место смерти.

– У меня за все годы такого не было, сэр… – тихо добавит он. – Это место – оно должно быть чистым… для отдыха… для жизни. А теперь? Люди узнают… В чатах напишут, на форумах. Скажут: «в "Matahari Stay" кто-то умер». Никто не захочет бронировать.

Он замолчит, прикусит губу.

– Я не только о деньгах, сэр… Просто… – он отвернётся, но голос предаст его. – Просто не хочу, чтобы это место стало про смерть.

Полиция Северной Куты – это мир своих правил и границ, где древние традиции встречаются с современной бюрократией, а понятие «правосудие» часто оказывается подвешенным между культурой и коррупцией.

Старший инспектор Джайя Вирапутра это знал.

Знал давно, знал лучше других.

Здесь расследования редко выходили за рамки формального протокола. Проще всего было списать смерть на несчастный случай, а лучше – на самоубийство. Турист умер? Значит, был не в себе. Или переборщил с практиками. Или «экспериментировал».

Экономика Бали держалась на спокойствии пляжей.

Шумные дела – это риск. А риск – это враг.

В кабинете начальника, капитана Рено, пахло пылью и чем-то ещё – чем-то, от чего Джайя всегда хотелось поёжиться.

Стены украшали портреты местных вождей, дарственные кинжалы в витрине и ряд иконок, где улыбающиеся боги смотрели на мир с отрешённым спокойствием. Среди них терялись современные вещи: наградные грамоты, старый кондиционер, папка с надписью «Закрытые дела».

Когда Джайя закончил доклад о смерти в гестхаусе, капитан уже кивал, ещё не дослушав.

– У нас нет оснований считать это убийством, – проговорил Рено, лениво перелистывая бумаги, словно выбирал на рынке манго. – Иностранец. Молодой. Жил один. Может быть, психологические проблемы. Или сексуальные игры. Всё указывает на автоэротическую асфиксию. Заканчивайте.

Голос у него был ровный, уставший.

Как будто речь шла о сбитом байке. Или о забытой в отеле зарядке.

– А синяки? – Джайя не отводил глаз. – И ещё даже нет отчёта криминалистов.

– Мы не хотим скандала, – капитан поднял взгляд, усталый, но жёсткий. – Ты понимаешь, Джайя. Не первый день в полиции.

Это был не совет. Это был приговор.

– Оформите документы, сообщите консулу. Закрыть.

На Бали смерть иностранца – это всегда неудобство. Для гостиниц, для полиции, для духов острова. Правосудие здесь текло медленно, как густой мёд, и чаще всего – в обратном направлении.

Джайя молчал.

Челюсти сжались сами собой.

Он ощущал, как это решение – «закрыть» – ложится ему на плечи, как тяжёлый мокрый саронг. В груди скреблось старое чувство: всё это неправильно.

Но сказать это вслух – значит идти против системы.

***

Дом Джайи стоял на окраине Куты, где туристический гул превращался в отдалённый гул прибоя и стрёкот цикад. Старый деревянный дом с облупленной черепичной крышей, пахнущий морской солью, влажной древесиной и карри, что готовили соседи.

Он вернулся поздно. На веранде – старое кресло-качалка, потрескавшаяся чашка с засохшими разводами кофе и пепельница, полная окурков. Джайя присел, медленно стянул ботинки, и босыми ступнями почувствовал тёплый, шершавый пол.

Он закурил. Первая затяжка – резкая, едкая. Воздух пах водорослями и далёким дымом. В темнеющем небе угасал закат, медленно тая в океанской линии.

Пальцы дрожали. Он не сразу понял, почему. Руки знали раньше головы. Воспоминание было не мыслью – оно было телесным.

В груди разливалось глухое, плотное беспокойство. Как тогда. Как пять лет назад.

…Он думал, что научился держать это внутри. Пять лет прошло. Пять лет бессонных ночей, дежурств, чужих смертей, пустых тел без лиц. Но не сегодня.

Её тело нашли утром под деревьями. Она будто уснула. Лёгкая улыбка. Пластиковый мешок лежал в стороне. Пульса нет. Следов – почти нет.

Тогда он пытался бороться. Писал рапорта. Добивался вскрытия. Но ему сказали: «Нет предмета преступления. Все чисто, законно. Несчастный случай.».

А сегодня что-то в этой комнате – в том, как было расположено тело, в странной стерильности, в следах на коже – что-то открыло щель. Щель в памяти.

Он не мог сказать, что именно. Не мог объяснить. Но тело этого Артёма лежало точно так же, как…

Он резко выдохнул. Нет. Нельзя. Это ничего не значит.

Он зажёг сигарету и посмотрел на улицу. Ветер шевелил листья. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания и далёкого шума прибоя.

«Почему именно сейчас? Почему именно он?» – спросил себя.

Ответа не было. Была только тень. И старая боль.

Сигарета дотлела. Джайя медленно встал, прошёл в кухню. Старый вентилятор жужжал, как умирающая оса. Вода в чайнике закипела. Он насыпал крепкий балийский кофе прямо в чашку. Горькая гуща оседала на дно.

В спальне пахло пыльными простынями, ветхими книгами и табаком. На комоде – фотография: Путу смеётся, держит франжипани. Тогда она часто смеялась. Он не помнил уже, как звучал её голос. Помнил только глаза. Живые.

Пальцы дрогнули. Он провёл рукой по стеклу.

– Я не позволю им снова замолчать, – шепнул он. Голос сорвался.

Ночь окутывала дом. Где-то вдали хохотали туристы, плескался прибой. Но внутри Джайи поднималось нечто иное – холодное, твёрдое, неумолимое.

В этот раз он не отступит.

Джая Вирапутра

Тёплый вечер над Убудом. Сухой ветер колыхал ленты подношений, пахло жасмином, сандалом и далёким морем. Джая Вирапутра, уже опытный следователь 32 лет, шагал по узким улочкам города, возвращаясь после смены. Служба была спокойной, обычные дела: кражи, мелкие мошенничества, семейные ссоры. Его жизнь казалась предсказуемой и упорядоченной.

Именно тогда он впервые увидел её – Путу Айю. Она стояла у карты, растерянно оглядываясь. Девушка среднего роста, лет 23-24, стройная, с мягкими линиями фигуры, в светлом хлопковом платье с ярким батиком, подчёркивающим тонкую талию и плавность движений. Тёмные волосы, чуть волнистые, были собраны в небрежную косу, из которой выбивались пряди, придавая ей чуть рассеянный, живой вид. Кожа – тёплая, цвета мёда, глаза – тёмные, задумчивые, с легкой улыбкой в уголках. На ногах простые кожаные сандалии. Её лицо было открытым, но внимательным: взгляд цеплялся за каждую мелочь, как у человека, привыкшего видеть больше, чем говорят слова.

– Вы потерялись? – спросил он по-английски, но с мягким балийским акцентом.

– Кажется, да, – засмеялась она. – Я ищу храм Падангтегал.

Он проводил её, и по дороге они разговаривали. Она оказалась здесь недавно, родом с Явы, приехала на Бали преподавать традиционный танец и писать статьи о культуре.

– Вы полицейский? – спросила она с лёгким лукавством.

– Следователь. – Он усмехнулся. – Иногда сам себе завидую: каждый день новые истории.

Вечер закончился у храма. Они обменялись телефонами.

Первое свидание прошло в старом варунге: рис, курица в кокосовом молоке, сладкий чай с лимонной травой. Путу смеялась, рассказывала истории о своих учениках, о бабушке, которая учила её танцевать бараонг ещё в детстве.

Джая слушал. Ему нравился её голос, её руки, всегда в движении, и тонкий браслет из серебра с крошечным агатом.

Постепенно она вошла в его жизнь. Они любили долгие прогулки по рисовым полям, вечерние разговоры о книгах и путешествиях, смеялись до слёз над мелочами. Она мечтала написать книгу о балийских легендах, он – построить дом с окнами на море. Через год они сыграли скромную свадьбу в маленьком храме на окраине Убуда: она – в традиционной сабай из золотистой парчи, с цветами франжипани в волосах, он – в белой рубашке и саронге. Были только родные, друзья, благословение и их чистая радость. С тех пор всё стало общим: дом, утро, надежды и тревоги. Они стали жить вместе в доме с верандой и резными ставнями. Утром Путу варила кофе с корицей, пекла лепёшки, он гладил форму, уходил на службу. Его карьера росла: за спокойствием скрывалась проницательность. В тридцать пять он стал старшим следователем. Раскрывал нелёгкие дела – наркотики, торговлю людьми, афёры. Коллеги уважали его. Начальство ворчало, что он «слишком правильный».

Вечера были простыми: жареный темпе, маринованная рыба, настойки из имбиря. Иногда приходили друзья: Ньоман, старый друг Джайи, и его жена Катут, весёлая и разговорчивая женщина, часто навещали их. Были и другие: Ваян и Геде, молодая пара из соседнего дома, с которыми они устраивали вечера настольных игр и барбекю во дворе. Иногда приходила младшая сестра Путу – Дэви, студентка из Денпасара, с кипой смешных историй и свежими городскими сплетнями. Их дом всегда был полон смеха, ароматов специй, звона чашек и неторопливых разговоров о жизни, будущем, маленьких радостях. Путу и Джая были общительными, любили гостей, устраивали праздники на Новый год Ньепи и вечеринки с карри и фруктами после церемоний в храме. Их семья складывалась не только из кровных родственников, но и из тех, кого сердце называло своими. Разговоры, смех, песни и танцы. Путу любила устраивать маленькие праздники: угощала самодельными сладостями, рассказывала легенды.

Она преподавала танцы, писала статьи. Её знали и уважали. Говорили: «Путу Айю умеет возвращать радость». Иногда она смотрела на него и говорила:

– У нас будет дочь. Я знаю.

Он верил.

Но годы шли. Ребёнок не приходил. Каждая новая надежда разбивалась о молчание тестов и сочуственные взгляды врачей. Джая видел, как боль и разочарование постепенно меняют Путу – из жизнерадостной девушки с искрящимся смехом она превращалась в тихую, погружённую в себя. Её глаза, прежде тёплые и светлые, теперь часто были полны слёз, а голос – хрупким и уставшим.

Поездки в Джакарту и Сингапур, обследования и консультации – они перепробовали все. Диагноз, который они получили – аутоиммунное заболевание, разрушавшее надежду. Врачи говорили: «Маловероятно, что вы сможете иметь детей». Это звучало как приговор, но Путу не сдавалась.

Она верила в силу природы и традиций. Целители, священные источники и древние ритуалы стали её опорой. Джая поддерживал её всегда, хотя сам оставался скептиком. Он часто сидел у её ног, когда она плела подношения из пальмовых листьев, стараясь разделить её веру, молча думая: «Пусть это никогда не кончается». Его молчание было полным поддержки, даже если разум сомневался.

Был ретрит. Первый. Порекомендовала его мать одной из её учениц – женщина, которая утверждала, что эти практики помогли ей "переродиться" после болезни. Это был не просто духовный опыт – за него платили тысячи долларов. Такие закрытые ретриты стоили немалых денег: оплата "гуру", проживания, специальных церемоний, очищающих практик. Сюда ехали богатые туристы, искатели смысла и уставшие от жизни люди. На этом делались большие деньги: обнажённые души становились самым прибыльным товаром.

Джая тогда колебался. С одной стороны, он чувствовал: что-то в этом настораживает. С другой – видел, как угасает его любимая, как тонет в боли и отчаянии. Они потратили накопления, Джая взял ссуду в банке. Джая не мог поехать с ней – служба требовала его присутствия. Его обязанности, смены, расследования – всё отнимало силы и время. Он доверял ей и верил, что это безопасная, хоть и дорогая, духовная практика.

Первый ретрит изменил её: она вернулась тише, задумчивее, с отрешённым взглядом, будто часть её осталась там. Второй ретрит… и её не стало.

 Её нашли на склоне холма. Несчастный случай, сказали. Всё было слишком быстро: кремация, закрытие дела. Джая не мог дышать. Его перевели в Куту. Он не смирился. Пять лет одиночества. Пять лет бессонных ночей, памяти о её улыбке, о том, как пахла её кожа жасмином и маслом сандала. Пять лет борьбы с начальством, которое не захотело услышать.

Глава 2

Ольга проснулась от знакомого, почти интимного ощущения: лёгкий сквозняк скользил по коже, лепесток акации щекотал ногу, а где-то совсем близко шуршал в листве варан. Проснулась – но не торопилась открыть глаза. Бали учил не спешить. Здесь даже утро начиналось не как событие, а как приглашение: мир предлагал себя медленно, сдержанно, без надрыва.

Она открыла глаза. Лучи солнца скользили по белой простыне, по полу, по деревянным балкам. Сквозь бамбуковые ставни в комнату лился аромат ванили и жареных бананов. Дом был старый, но аккуратный – деревянный, на прочных сваях, увитый лианами и спрятанный в зелёной тени тропических деревьев. Старинные резные двери, выцветшие ткани, обветренные ставни – всё дышало атмосферой места, где сочетается история и современный комфорт. В окнах отражались рисовые поля и бамбук, а по ночам доносился тихий шорох листьев и трели цикад – дом стоял в джунглях, на самом краю света.

Район, где она жила, был не самым богатым, но и не самым бедным. Здесь смешивались старые семьи, лавочки с сувенирами, кафе и гестхаусы. Узкие, местами пыльные улочки, по утрам наполненные запахом свежесваренного кофе и жареных бананов. Место, где каждый знал друг друга, но при этом никто не лез в чужую жизнь. Современный тропический рай с оттенком реальности, где Ольга могла чувствовать себя в безопасности и одновременно – на виду.

Окраина Убуда: слишком далеко от туристической толпы, слишком близко к тому Бали, что не продаётся за улыбки. Она выбрала этот уголок осознанно. Жить в Куте – значит тонуть в туристическом шуме, в Чангу – в глянце и вечеринках. А Убуд давал нужное: тишину, пространство, возможность видеть и слышать. Здесь никто не вмешивался, и каждый был сам по себе. Здесь легче было слушать остров и замечать то, что другие пропускают. Рай для беглецов, но и ловушка для доверчивых. Узкие дороги, по утрам запах благовоний и кокоса, старики в саронгах, играющие в шахматы под навесами. Место, где никто не спрашивал, откуда ты и почему остался. Где можно было исчезнуть – и никто не задавал вопросов.

Внизу, в тени мангров, соседка Ньоман уже готовила завтрак, и этот запах – пряный, золотистый – был как якорь, напоминание: ты всё ещё здесь.

Ольга приподнялась, стряхнула с ноги высохший лепесток и усмехнулась себе.. Каждый день начинался как пьеса, где она не всегда понимала, кто автор.

Она медленно встала, прошла босиком по прохладному полу, включила плитку. Засыпала в кофеварку молотый кофе, добавила кардамон, корицу. Кофе был не просто напитком – ритуалом. Способом напомнить себе: дыши. Замедлись. Почувствуй.

В отражении старого зеркала на дверце – женщина, которую жизнь учила не верить в случайности. Ольга была высокой, тонкой, с тем типом классической красоты, что никогда не выходит из моды. Высокие скулы, прямой нос, серо-зелёные глаза, в которых угадывалась острота мысли и упрямство выжившей. Длинные светло-каштановые волосы. Очки в тонкой металлической оправе смягчали черты, делали лицо чуть менее колючим. Стиль – сдержанный и элегантный: льняные ткани, светлые оттенки, изысканная простота.

В ней сочетались мягкость и ясность – умение слушать и слышать, проникать в суть и одновременно удерживать дистанцию, чтобы не растерять себя.

Голос – низкий, бархатистый, с лёгким оттенком улыбки, но каждое слово несло точность и силу. Она говорила чётко и по делу, умея так повернуть разговор, что собеседник ощущал себя услышанным и важным. В её словах скрывалась не только аналитика, способная разложить сложное на простое, но и холодная решимость, как стальной каркас под мягкой оболочкой.

На шее – цепочка с кулоном в виде крыльев. Старый подарок. Он казался безделушкой, но был как насечка на сердце. Из той жизни. Из Москвы, которую она почти разучилась видеть во сне.

Ольга вышла на веранду. Мир вздохнул ей навстречу. Птицы с алыми хохолками проносились над рисовыми полями, в небе плавали облака, на ветру развевались выцветшие флаги ретритов. Под ногами скользнула ящерица. Ветер принес запах солёной воды и цветов.

Телефон мигнул. Пальцы привычно нашли экран. Анонимное письмо. Без имени, без эмодзи, без предисловий:

"Гость мёртв. Комната слишком чиста. Полиция молчит. Всё закрыли. Слишком быстро."

Она не дрогнула. Просто поставила чашку, просто опустила ресницы. Стиль письма – как старый след на песке. Она знала, от кого. Один из тех, кто когда-то, в той жизни, жил по тем же законам: видеть, замечать, помнить. Даже когда нельзя говорить вслух.

Пальцы скользнули по кнопкам ноутбука. Три минуты – и она уже знала адрес. Гестхаус в Куте. Русский турист. Артём. Высокий, молчаливый. Искал что-то, что никто не мог ему продать: больше жизни, больше откровения, больше боли. Руководит расследованием инспектор Джайя. Она слышала о нём. Не продажный. Не глупый. Пугающе внимательный. Один из немногих, кого она уважала – заочно. Теперь они, возможно, пересекутся.

Ольга давно не писала для редакций. Но её тексты – под псевдонимом – продолжали жить своей жизнью: в закрытых каналах, на форумах, в чатах людей, которые верили, что правда всё ещё существует.

Она писала о теневой экономике острова: наркоторговле, псевдо-духовных ретритах, исчезающих туристах, странных смертях, несанкционированной вырубке лесов и коррупции, уходящей в самые высокие этажи. Её тексты называли "темной стороной рая". И хотя публично она оставалась тревел-блогером с острым языком, в приватных чатах её слова читали журналисты, IT-шники, правозащитники, беглые политики и те, кто знал цену информации.

Её личная жизнь была пуста: короткие романы, исчезающие мужчины, лёгкость, за которой скрывалась тоска по близости, которой она себе больше не позволяла. Она давно решила: её любовь – это работа. Единственный постоянный спутник – кот Мишка, единственный голос, что не предаст.

В Москве она взлетела благодаря громким расследованиям: от афер с благотворительностью до разоблачений силовиков. Её знали, её боялись, её ненавидели. Когда всё рухнуло – редакцию закрыли, коллега исчез без следа, имя стало проклятием – она успела исчезнуть. Стиль остался прежним: ирония, беспощадность, холодная точность. Даже в изгнании она продолжала писать так, как будто каждое слово – последний патрон.

Пока кто-то ищет лайки – она ищет пустоты. Пока кто-то молчит – она называет вещи своими именами. Даже здесь. Даже сейчас. Даже в изгнании.

Бали стал её убежищем не потому, что она верила в его магию, а потому что это было место, где можно раствориться. Остров принимал чужаков, но не задавал лишних вопросов. Здесь все – временные, все – в пути, и Ольга оказалась среди таких же потерянных и бегущих. Тропический рай щекотал нервы своей красотой, но за этой красотой она чувствовала постоянную зыбкость, иллюзорность, что только усиливала её тревогу. Пальмы, закаты, улыбки – но стоило прислушаться внимательнее, и в этом раю слышался шёпот тех, кто пропал.

Она жила скромно: тревел-блог приносил не так много, редкие переводы и статьи под псевдонимом – чуть больше. Донаты от подписчиков, тех, кто ценил её беспощадный взгляд и честность, давали возможность не думать о хлебе насущном. Иногда её находили по старым связям – те, кто знал, на что она способна, и доверял её интуиции больше, чем официальным каналам. Тайные заказы, проверка фактов, поиск утечек – работа, которую нельзя доверить кому-угодно.

Не богато, но достаточно: арендовать старый дом на сваях, водить потрёпанный скутер, кормить кота, покупать кофе с корицей, свежие фрукты, вино по акции и редкие поделки в антикварных лавках. Иногда ей казалось, что она слилась с этим островом, как и он, скрывая за яркой оболочкой свою изнанку. Жить без излишеств её не тяготило. Она не стремилась к возвращению в прежний блеск и суету. Единственное, что оставалось постоянным – необходимость знать. Искать. Дышать в правде. Даже если за это не платят. Даже если никто не благодарит.

Ольгу на Бали знали совсем другой: улыбчивой, ироничной, с камерой на плече и безупречной лёгкостью в каждом движении. Она казалась своей среди экспатов: вьетнамки, лен, шляпа, бокал белого – и только глаза выдавали ту, что не умеет отдыхать по-настоящему.

Она жила на острове уже почти три года. За это время успела выстроить широкую сеть источников: местных жителей, бэкпекеров, экспатов, а также журналистов и людей из мира ретритов и бизнеса. Информация поступала из самых разных уголков – от случайных разговоров в кафе до тайных сообщений в зашифрованных чатах. Умение слушать и отделять зерна от плевел помогало ей находить правду среди множества лжи и иллюзий.

Бали умел прятать. Под мантрами, под ретритами, под псевдо-духовностью.

Она собралась быстро: льняная рубашка, свободные шорты, волосы – в высокий хвост. В сумку – телефон, блокнот, камера.

– Мишка, за главного, – сказала она коту, и он лениво шевельнул хвостом, не открывая глаз.

Скутер рванул легко. Ольга вписалась в поток: мимо лавок, где продавали манго и драконий фрукт, мимо храмов с подношениями, мимо собак, в которых, как верили балийцы, живут души мёртвых. В зеркале – рисовые поля, небо в дымке, и пёстрые флаги духовных центров.

Она ехала и думала: сколько таких историй она уже видела? Сколько раз обещала себе остановиться? Но каждый раз что-то толкало изнутри – искать. Сплетать нити. Даже если знаешь, что в конце – бездна.

***

Джайя остановил скутер у потёртых железных ворот.

Гестхаус дремал, вросший в тупик, как старый камень.

Двухэтажный дом, переделанный под сдачу комнат.

Стены – белённый бетон с прожилками сырости, местами трещины, местами водяные пятна.

Крыша – глиняная черепица вперемешку со старым шифером. По ночам под ней шуршат гекконы и мыши, ночные птицы. Джайя шёл медленно, отмечая каждую деталь.

6 изолированных комнат, каждая со своим входом с веранды.

Номера разделены тонкими перегородками.

Дешёвый гестхаус для тех, кто хочет спрятаться от мира.

Вход был открыт, как всегда. На острове редко закрывают двери на замок, особенно в таких местах. Полицейская лента была на месте, трепеща на утреннем ветру. Джайя провёл пальцем по пломбе – всё цело. Его подпись.

«Не входить. До завершения следственных мероприятий.»

Но он знал – ночью сюда все равно мог зайти кто угодно. Здесь никто ничего не видит, особенно когда идёт дождь.

Он открыл дверь в номер Артёма.

Комната встретила его тишиной. Маленькая, около 12–14 квадратных метров.

Кровать с деревянной рамой, тонкий матрас, застеленный не новой простыней.

Москитная сетка над кроватью, как старая паутина – больше для вида, чем для защиты.

В углу – пластиковый стол, весь в царапинах.

Старый расшатанный стул. Окно с облупившимися деревянными ставнями, которые давно не закрываются до конца. Потолочный вентилятор тихо дрожал, но воздух практически не охлаждал.

Ванная совмещённая. Душ – пластиковый шланг, вода едва тёплая, с перебоями. Стены – цементные, в углах грибок.

Запах сырости и старого дерева перемешался с остатками ладана.

В номере было ощущение застоя. Как будто время тут остановилось.

Джайя сделал круг по комнате. Тело уже увезли, но сама сцена осталась нетронутой: всё было так, как он запомнил вчера. Кровать – смятая, простыня со следом от тела. Подушка – с заломом, как будто голова всё ещё лежит.

Комната чистая, прибрана, никаких следов борьбы или беспорядка.

Пакет на голове, туго затянутый кожаным ремнём.

Синяки на теле, но они не типичны: нет следов удержания, царапин, разрыва кожи.

Вещи и документы находятся на месте, в порядке: телефон, паспорт, ноутбук, кошелёк, даже тапочки аккуратно стоят у порога.

Ночью был ливень – это важный фактор: звук дождя мог скрыть всё, а земля вокруг дома размыта, следов не различить.

Постояльцы спят или «ничего не слышали». Дежурного нет.

Телефон, ноутбук – изъяты криминалистами, но данных пока нет.

Он присел на корточки, разглядывая пол. Скрип фанерных плит откликнулся под подошвами.

Он знал, зачем вернулся.

Первичный осмотр – это для отчётности. Сейчас – для понимания.

Он встал, посмотрел на стену. Серый след от ладана. Слишком свежий.

Он врядли жёг ладан. Значит, кто-то был здесь до или после. Или хотел создать иллюзию, что смерть – часть обряда.

Он замер у окна. Вид во двор – заросли. Тропинка к бассейну.

Джайя прислушался к тишине.

Если он умер ночью, почему никто ничего не слышал? Ливень не заглушает всего.

Значит, либо он сам надел пакет и лёг, либо кто-то знал, как сделать это бесшумно.

Он прикрыл глаза.Представил:

Артём возвращается в номер. Пьёт воду из бутылки. Ложится. Кто-то заходит в номер. Бесшумно. Без борьбы. Как? Почему?

И главный вопрос:

Если это самоубийство – почему такая чистая сцена?

Если убийство – зачем оставлять ремень и пакет?

Если инсценировка – что хотели показать?

Он открыл глаза.

Самая тихая смерть – не всегда самая простая.Особенно на Бали.

Комната молчала, но он знал – она что-то скрывает. И завтра будет прятать это лучше.

Потому что слишком "чисто" – и от этого грязно.

Потому что слишком тихо – и от этого громко.

Потому что слишком логично – и потому лживо.

Я хочу посмотреть на эту комнату при свете. Без шума, без протокола. Я хочу увидеть не то, что осталось – а то, что было удалено.

***

Гестхаус был старый, затенённый, с облупленными ставнями.

Когда Ольга свернула, солнце уже было высоко. Воздух был густой, будто его можно было пить. Пахло сандалом, пеплом и чем-то тревожным. Она припарковала скутер.

Перед дверью в номер 3 стоял он. Старший инспектор Джайя.

Вживую – выше, чем на фото. Плечи широкие, шея крепкая, как у бывшего бойца.

Лицо – закрытое, как дверь с засовом, но в этих чертах читалась не столько суровость, сколько усталость. Бронзовая кожа, морщины у глаз, прямой нос, губы чуть сжаты, как у того, кто привык думать прежде, чем говорить.

Челюсть с резким изгибом – выдаёт упрямство. Щетина на щеках, веки чуть припухшие – бессонница. Но глаза… Глаза были главными на его лице. Чёрные, блестящие, слишком внимательные для островного полицейского, привыкшего к самоубийствам и мелким кражам. Такие глаза видят детали. Такие не обманешь.

На нём – простая белая рубашка с короткими рукавами, аккуратно заправленная в потёртые тёмные штаны. Кобура на поясе, старые, но надёжные ботинки.

На груди – полицейский жетон, тёмно-золотой, потускневший от времени. Он стоял спокойно, но так, что было ясно: каждый мускул готов к действию. Просто стоял, как часть этого утра, как будто был здесь всегда.

Когда она подошла ближе, он прищурился на солнце.

– Инспектор, могу я задать вам пару вопросов о происшедшем? Меня зовут Ольга Морозова.

У Джайи чуть дернулся палец. Он слышал это имя.Русская журналистка, «охотница за тенями», как её прозвали на закрытых форумах полиции и миграционных служб. Несколько раз её имя всплывало в делах с двойным дном: разоблачение подпольного борделя в Чианг Мае, случай с загадочным исчезновением туриста на Пангане. В отчётах значилось: «независимый блогер», «докопалась до сути», «мешала следствию, но была права».

Он читал её заметки. Проклинал за стиль – резкий, но не мог не признать: она видела то, что скрывали. Она умела видеть. А ещё – вмешиваться. И таких он одновременно уважал и побаивался. Потому что они несли за собой перемены. А перемены, как он знал, всегда стоили дорого.

Ольга тоже знала о нём. На Бали у полиции был негласный король – инспектор Джайя. Его упоминали бармены, гиды, даже таксисты. Кто-то говорил: «Если он берётся – дело будет раскрыто». Другие – «С ним лучше не шутить». В одном была уверена: он не продажный.

Он кивнул, прищурился на солнце.

– Мисс Ольга, – сказал он негромко, словно примеряя её имя на вкус.

– Инспектор, – ответила она, глядя прямо. – Раз вы здесь – значит, всё не случайно.

– Или это вы делаете это неслучайным.

– Я ищу правду.

Она улыбнулась уголком губ – больше глазами, чем ртом.

– Все ищут разное, – сказала она мягче. – Я ищу ответы. И я знаю, что вы тоже.

Он чуть склонил голову, взгляд стал внимательнее. Ветер шевельнул ветви, и сухой лист упал между ними – как флажок старта.

– Я читала ваши рапорты, – сказала она после паузы. – Стиль узнаваем. Внимание к мелочам. Умение видеть дальше, чем другие.

Джайя склонил голову чуть глубже.

– А я – ваши статьи. Опасные, но иногда полезные.

– Иногда? – чуть приподняла бровь она.

– Иногда, – подтвердил он. – Правда тоже может быть оружием.

Между ними повисла короткая тишина, но она не была неловкой. Была чем-то вроде признания: они оба знали цену словам.

– Значит, начнём? – сказала она.

Он жестом пригласил её войти. Открыл дверь.

– Один вопрос. Вы знали погибшего?

Она опустила взгляд. Пальцы чуть сжались на ремешке сумки.

– Не так, как он бы хотел. Но… да. Знала.

Она вдруг вспомнила. Не сразу – память, как всегда, подкинула фрагменты, когда не ждёшь. Лицо Артёма, его имя – мелькали когда-то в одном из её старых дел в Москве. Она не знала его лично, но фотографии, записи, косвенные упоминания были в материалах её последнего большого расследования. Того самого, из-за которого ей пришлось уехать. Артём тогда фигурировал на периферии – ИТ-специалист, человек, связанный с одной из структур, чьи действия она пыталась раскрыть. Он тогда не казался важным. Побочный свидетель, тень в чужой игре. Но его имя было в тех списках, что она запомнила навсегда.

И теперь он – мёртв. Здесь, вдалеке от Москвы, в мире, где никто не должен был его знать.

Ольгу передёрнуло. Мир оказался куда теснее, чем ей хотелось верить.

Голос её стал тише. Она не играла. В этом голосе было что-то личное, незавершённое. Что-то, что не давало ей покоя.

Он отметил это. Словно галочку внутри себя поставил.

– Тогда нам есть о чём поговорить, – произнёс он ровно. – Я ищу то, что другие упустили. А вы – задаете вопросы, на которые никто не хочет отвечать. Может, если сложить это вместе, выйдет больше, чем ничего.

Он помедлил, потом добавил, чуть тише, почти не глядя ей в глаза:

– Могу я надеяться на ваше молчание? По крайней мере, пока идёт расследование. Здесь каждый слух – как сухая трава на ветру. А я не хочу, чтобы дело закопали окончательно.

Она кивнула коротко, и на секунду в её лице мелькнуло что-то болезненно знакомое – уважение к тем, кто играет в ту же игру, где ставки всегда слишком высоки.

– И, – продолжил он, чуть мягче, – если вы согласитесь… Мне понадобится помощь с его записями. Они на русском. Ваш взгляд может быть полезен.

Она чуть усмехнулась – не торжествующе, а как человек, который слишком хорошо знает цену таким просьбам.

– Я помогу, – сказала она. – Но с одним условием: если я что-то увижу, я не стану молчать. Даже если это кому-то не понравится.

Он выдохнул, почти незаметно улыбнулся:

– Это и делает вас собой.

Она кивнула. Лицо стало собранным, но в глазах мелькнул отблеск уязвимости. Такой, что появляется у тех, кто слишком долго идёт один.

И этого было достаточно, чтобы понять: она пришла не ради клика. А потому что внутри – дрогнуло. Потому что некоторые смерти не дают спать. Даже на Бали.

***

Комната дышала неподвижной тишиной – как будто всё в ней остановилось в точке, где ещё недавно билось сердце. Никакой суеты, никаких следов паники. Вещи лежали аккуратно, будто их никто и не трогал. Ни один предмет не сдвинут. Всё выглядело… слишком правильно. Слишком чисто.

Воздух был тягучий, с каким-то затхлым, но сладким шлейфом – как после долгого сна или болезни. Тоска, тревога и тяжесть будто пропитали стены. Запах табака едва ощущался – застоявшийся, впитавшийся в ткань, но не свежий.

Ольга стояла у окна. За стеклом – зелень, неподвижная и молчаливая. Пальмы дрожали от ветерка, но звук не доходил сюда. Улица была странно пуста. Ни одного человека, ни голоса, ни мопеда.

Позади Джайя медленно обходил комнату, скользя взглядом по деталям. Он не торопился. Ходил вдоль стен, будто выстраивал в голове хронологию – от кровати к тумбочке, от стола к зарядному кабелю, от пола к дверной ручке. Он не просто смотрел – выслеживал.

– Это всё? – тихо спросила Ольга, не оборачиваясь. – Всё, что осталось?

– Всё, что мы видим, – ответил он, не прекращая движения.

– Дело закроют?

Он остановился, глядя на пепельницу. В ней лежал один окурок. Чистый, будто положенный нарочно.

– Почти наверняка, – сказал он после паузы.

– Почти?

Он поднял глаза на неё. Спокойное лицо, внимательный взгляд. В нём не было окончательной веры.

– Потому что всё слишком удобно сходится. Камбо, самопрактика, очищение. Может быть – что-то сексуальное. Ни следов борьбы, ни свидетелей. На поверхности – простая, удобная версия.

– А вы ей не верите?

Он пожал плечами.

– Я вижу, что она слишком гладкая.

Ольга отвернулась от окна и оглядела комнату.

– Он жил здесь сколько?

– Месяц. Снял комнату сразу на 30 дней через Букинг. Платил наличными.

– Не странно?

– Уже не редкость. Особенно среди тех, кто не хочет оставлять цифровых следов. Или просто живёт на кэш.

– Камер нет?

– Нет. Только на въезде в гестхаус. Но записи – случайно удалились.

Ольга криво усмехнулась.

– И никто не помнит его?

– Хозяин гестхауса говорит, что видел его, был тихий, спокойный, хлопот не доставлял. Пару постояльцев говорят, что замечали – но не общались. В кафе за углом его не узнают. В прачечной – тоже.

– Значит, он почти не выходил?

– Или ходил туда, где его не запоминали.

– А если ходил… куда?

– Вот об этом я и думаю, – сказал Джайя. – Он тратил деньги. Покупал еду – доставки. Пользовался мопедом – арендовал тоже на наличные. Перемещался. Но следов нет.

Ольга нахмурилась.

– Банковских карт – не было?

– Были, но все пустые. Или замороженные. По паспорту у него – стандартная туристическая виза. Въехал месяц назад. Но в документе – ещё один штамп. Год назад он уже был на Бали.

Она вскинула брови.

– Повторный визит?

– Да. Вот это и зацепка. Но никто в округе его не помнит. Ни владельцы гестов, ни водители, ни в местных кафешках. Будто приехал – и исчез.

– Как тогда узнать, где он был?

– Пока – только анализ передвижений. Можем попробовать найти старые чеки, копнуть у таксистов, спросить в клубах. Но всё завязано на память. И на везение.

Ольга задумалась.

– А в телефоне что?

– Телефон отформатирован. Как и ноутбук. Следов почти нет. Но мы забрали их – попробуем восстановить через экспертов. Может, удастся вытащить метаданные: координаты, старые подключения, обрывки файлов.

– То есть, пока вы ничего не знаете?

– Только базовое. Фото профиля – пусто. Истории нет. Ни контактов, ни сообщений. Все у криминалистов, пока известно только, что форматирование произошло два дня назад.

– Кто-то подчистил?

– Или он сам.

– Но зачем?

Он не ответил.

– Есть версии? – спросила она.

Он посмотрел на пепельницу, потом на дверь.

– Первая: он готовился к чему-то. Вторая: хотел исчезнуть. Третья: кто-то помог ему исчезнуть – и убрал следы.

– А четвёртая?

– Он уже знал, что за ним следят.

Ольга медленно подошла к кровати. На подушке – складки. Как будто кто-то спал.

– Что будем делать?

– Я жду отчёт по телу. Судмедэкспертиза даст больше. Вещи уже в лаборатории. А вы?

– Поищу. Есть люди в этой среде – они знают, где на Бали проводят неофициальные церемонии. Камбо, аяуаска, ритуалы. Есть закрытые каналы, клубы, точки сбора. Если он бывал в них – это можно отследить.

– А вы думаете, он был?

– Я думаю, он искал. А когда человек ищет – он идёт туда, где обещают ответ. Даже если за это платишь слишком дорого.

– Вы говорите, как будто знали его.

Ольга качнула головой.

– Пока нет. Но имя кажется мне знакомым.

Они оба замолчали. Комната снова наполнилась молчанием, но теперь оно было другим – настороженным. Как тишина перед бурей.

– С чего начнёте? – спросил Джайя.

– С местных. Обойду близлежащие заведения. Покажу фото. Попробую не спрашивать напрямую. Просто – разговоры. Сигареты, еда, мелочи. Где он покупал, кто его обслуживал. Может, всплывёт хоть что-то.

Он кивнул.

– Дайте знать, если зацепитесь. Я пока официально ограничен. Если дело не переквалифицируют, то его тихо закроют. И всё.

– Не позволю, – тихо сказала она.

Он посмотрел на неё с уважением. Протянул руку.

– Тогда – по рукам.

– По рукам.

Их пальцы сомкнулись. Не просто рукопожатие. Это было начало.

Глава 3

Глава 3

Когда они вышли из номера, воздух стал почти прохладным – не потому что изменился, а потому что внутри было хуже. Воздух казался густым, почти вязким, будто сам пропитан ожиданием. Всё, что рассказал Джая и она только что видела в номере, складывалось в картину – но не завершённую, а нарочито оставленную пустой.

Вопросов было больше, чем ответов. С каждым шагом мысли в голове всё плотнее сплетались в клубок – что же все-таки здесь произошло. Не наркотики, не алкоголь, не типичная туристическая история.

Телефон – разблокирован. Пластиковый пакет. Ремень, плотно затянутый на шее. Показная аккуратность. В рюкзаке – витамины и спортивные добавки, словно человек собирался жить долго и упорядоченно. Но в тумбочке – атрибутика для специфических сексуальных игр. Это уже другая плоскость.

Такое не попадается случайно. Здесь, в Куте, подобные вещи не лежат на прилавках супермаркетов – за ними идут в определённые магазины или заказывают у «своих». А «свои» обычно пересекаются в определённых клубах.

Ольга не спеша открыла телефон. Пальцы двигались быстро, как будто знали сами, что писать. Короткие команды. Закрытые чаты. Активировались те каналы, которые она обычно не использовала – «ночные», как она их называла. Те, где сообщения исчезали через десять секунд, а собеседники общались с ней эмодзи и шифрами.

Она знала, куда стучать. Те, кто тусовался в клубах Семиньяка, кто снимал виллы в Улувату на неделю с шаманами, а потом исчезал. Те, кто знал, кто с кем пил «камбо», где шла аяуаска, и кто из «своих» внезапно перестал выходить на связь.

Она написала:

«Нужны любые сведения: кто видел Артёма Соколова в последние дни. Фото, чат-логи, свидетельства. Без шума. Срочно.»

Ответ пришёл через минуту. Только стикер: ящерица с высунутым языком.

Это значило: «Понято. Работаем.»

Балийская специфика.

***

Ольга пошла по направлению к главной улице не торопясь. Смотрела на вывески, на то, кто у дверей курит, кто переговаривается. Ей нужен был не «свидетель», а человек, который знает, откуда берутся такие вещи.

Ольга медленно шла по улице, сжимая в руке телефон с фотографией. В голове складывалась цепь из мельчайших деталей – вроде бы ничего особенного, а вместе – словно пазл, который вот-вот должен сложиться.

Он мог быть здесь не просто туристом, – думала Ольга. – Скорее, это была чья-то игра, и он в ней – пешка. Или участник, который перестарался.

Ольга знала, что ответов не дадут очевидные разговоры. Местные не любят лезть в чужие дела – особенно когда речь о смерти, которая повисла тяжелым грузом. Но кое-что всегда проскальзывает в разговорах – фразы между строк, взгляды, уклончивые ответы.

Пакет из Minimart в номере – значит, кто-то мог видеть его в тот день. Она решила пройтись до магазина. Первый заход – небольшой Minimart. Она купила ту же марку кофе и шоколад SilverQueen, показав пакет продавцу:

– У вас часто берут такое вместе?

Продавец пожал плечами:

– Туристы. Иногда постоянники.

Ольга чуть склонила голову, словно между прочим:

– А Gudang Garam Surya кто покупает? Не нашла у вас в продаже.

Парень чуть смутился:

– Это… местная марка, сюда редко привозят. Обычно берут в лавке на углу, у Ибу Сари.

Так появилась первая зацепка – лавка Ибу Сари, где курят и разговаривают, место не для туристов. Не кофейня с вайфаем, не магазин с сувенирами, а узкое, полутёмное помещение с пластиковыми стульями у стены, стойкой из старого тика и запахом дешёвого табака, смешанным с жареным темпе. Здесь курили, говорили и, что важнее, слушали.

Сюда заходили водители, старые торговцы с рынка, молодые ребята, пара отставных музыкантов. Каждый знал, кто и что здесь обсуждает – и умел промолчать в нужный момент.

Ибу Сари, сухонькая женщина с острым, как нож, взглядом, наливала крепкий сладкий кофе и могла быстро оценить любого с порога. Ольга понимала: если где-то и можно услышать имена, которых нет в соцсетях, то здесь.

И пока в углу гремел телевизор с балийским мыльным сериалом, она начала задавать первые осторожные вопросы. В этой лавке ответы не давали сразу. Сначала нужно было заслужить право услышать. В ответ на её осторожное описание один из мужчин у стойки только хмыкнул и сделал вид, что сосредоточен на сигаретном дыме. Другой, постарше, кивнул Ибу Сари, и та, не говоря ни слова, поставила перед Ольгой ещё одну чашку кофе – у них это означало: «Подожди».

Минут десять в лавке гудели чужие разговоры, телевизор кричал о чьей-то семейной драме, кто-то громко отсчитывал сдачу.

И только когда поток клиентов немного схлынул, Ибу Сари, будто между прочим, бросила:

– Kalau mau tahu, cari Tirtа. – Если хочешь знать, ищи Тирту.

Имя прозвучало тихо, но в лавке вдруг воцарилась странная пауза, как будто все присутствующие услышали и решили сделать вид, что нет.

– Кто он? – спросила Ольга так же негромко.

– Не спрашивай здесь, – отрезала Сари и уже громко, нарочито буднично, спросила у кого-то про рыбу на завтра.

Ольга поняла, что это не просто контакт, а человек, которого нужно найти так, чтобы никто не заподозрил, что ищешь. Ибу Сари только коснулась пальцем края своей чашки, показывая, что разговор окончен.

С этим именем в голове и вкусом слишком сладкого кофе на языке она вышла в шумную, пахнущую бензином улицу.

В другом Minimart продавец, молодая девушка в красной футболке, поначалу пожала плечами. Но, услышав невинную фразу «кажется, я встречала этого парня на йога-классе», вдруг вспомнила:

– Да, он приходил с неделю назад. Один. Купил кофе и батончик. Говорил с кем-то по телефону… кажется на вашем языке. Злое лицо было.

Ольга поняла: нить есть. Теперь оставалось выяснить, кто из местных или приезжих был рядом с ним в последние дни и мог знать, откуда в номере взялся такой специфический набор предметов.

Она остановилась, огляделась на улицу с её теплыми огнями, шумом мотиков и запахом специй. Перед ней был длинный путь – почти без видимых ориентиров. Но что-то внутри подсказывало: если копать глубже, то правда обязательно найдётся.

«Именно здесь, среди этих бананов и пыли, кроется то, что они пытаются скрыть».

Улица была оживлённой: проносились скутеры, кто-то пёк лепёшки на углях, старик с корзиной предлагал туристкам дуриан. Всё казалось будничным.

Но она знала: там, где смерть не вызывает шума, за ней обычно стоит кто-то, кто умеет делать всё тихо.

Она подошла к лавке с фруктами. За прилавком сидела женщина лет шестидесяти, с длинными седыми волосами, аккуратно забранными под платок.

– Утро доброе, – сказала Ольга по-индонезийски. – Вы здесь давно?

Женщина кивнула. В её глазах было беспокойство, но не удивление.

– Видели молодого мужчину? Русский. Жил вон в том гестхаузе.

Та отвела взгляд.

– Тот что умер несколько дней назад. Да. Я видела. Он всегда брал папайю и кофе. Не разговаривал.

Она шла не спеша, пытаясь уловить каждую мелочь – завихрение пылинок в лучах солнца, шорох ног, случайный взгляд.

В ближайшем кафе, где пахло горьким кофе и дымом из печи, она подошла к хозяину – мужчина средних лет с лицом, вытянутым от постоянной усталости, и взглядом, который пытался удержать всё тайное за занавесью вежливости.

– Вы помните этого мужчину? – спросила она, осторожно показывая фото.

Он посмотрел и задумался, словно взвешивая каждое слово.

– Да… видел. Иногда заходил, – голос был тихим, будто боялся, что произнесённое может разбудить что-то нежелательное. – Он много не говорил, ни о чем не спрашивал. Был словно тень.

– Может знаете места, куда еще он мог ходить? Тайные?

– Много таких. Но никто не говорит прямо. Люди боятся.

Она сделала шаг назад, поблагодарила и направилась дальше – к рынку, где запах пряностей смешивался с гнилью и влажной пылью.

– Кто-нибудь видел этого человека? – спрашивала она, осторожно, обходя прилавки.

Ответы были смутными, половинчатыми, как будто сама земля на Бали прятала свои секреты под слоем зелени и тени.

В этом районе улицы были узкими, тесно заставленными столиками, а за каждым столом сидели люди, уставшие от солнца и дневной суеты. Это был старый варунг, куда туристы не заглядывали – слишком просто, слишком местно. Там продавали сладкий рис с кокосовой стружкой, наливали очень крепкий, обжигающий кофе, и сидели те, кто знал, что в Куте важное происходит не в спа-салонах.

Бармен по имени Эко сидел у стены, склонившись над телефоном. Молодой, но с усталым взглядом. В его лице было что-то змеиное – спокойствие с прищуром, готовность к бегству. Его лицо было покрыто лёгкой щетиной, глаза – настороженные и внимательные, как у человека, привыкшего видеть больше, чем говорят слова.

Ольга присела рядом, не называя имени.

– Добрый день, – сказал он, заметив Ольгу.

Она кивнула, усаживаясь на высокий табурет.

– Говорят, ты знал его. – она повернула к нему телефон с фото.

– Знал, – ответил Эко, не отводя взгляда. – Он был тихим. Не из тех, кто светится на публике. За прошлый месяц я видел его всего несколько раз.

– Что он делал? – спросила Ольга, пытаясь прочесть на лице мужчины что-то большее, чем просто факты.

– Часто сидел в одиночестве, пил крепкий кофе, не много разговаривал. Но он интересовался… теми местами, куда не каждый пойдёт.

– Какие места?

– Что-то про клуб. «Чёрный Лотос» или вроде того. Я не влезал.

Ольга коротко кивнула. Она уже знала.

Пальцы снова задвигались на экране. В закрытом канале она написала:

«Black Lotus. Проверить владельцев, внутренние контакты. Тихо.»

Ответа не было, но она знала – придёт.

Он помолчал, потом добавил:

– Там опасно, мисс. Эти клубы – не для всех. Там, где над входом нет вывески, – выход не всегда есть.

– Ты мог бы помочь мне узнать больше?

Эко улыбнулся, тихо, беззвучно.

– Ты не первая, кто пытается докопаться. Но берегись – там, где он был, не любят лишних вопросов.

Ольга кивнула, понимая, что впереди долгий и осторожный путь.

– Спасибо, – сказала она, поднимаясь.

– Будь осторожна, – ответил Эко.

Он помолчал, потом добавил, тихо:

– Он не просто искал что-то. Он знал, куда идти. Он шёл туда, где заканчивается контроль.

Ольга посмотрела на него долго. И в его глазах прочитала то, что не укладывалось в слова. Эко знал. Больше, чем говорил.

– Поможешь мне узнать больше?

Он пожал плечами.

– Я могу назвать пару имён. Но ты должна понимать: это не место. Это фильтр. Попав туда, ты не вернёшься той же.

– Я и не собираюсь возвращаться той же, – тихо ответила Ольга.

Он усмехнулся, почти по-доброму.

– Тогда возьми это.

Он достал из-под стойки клочок бумаги с нарисованной рукой и странным знаком – будто цветок, у которого вместо лепестков – глаза.

– Покажи это, если дойдёшь до человека по имени Тирта. Он решает, кто проходит дальше.

Ольга кивнула.

– Спасибо.

– Только не верь никому с первого взгляда. Даже если они улыбаются. Особенно если улыбаются.

Когда она вышла на улицу, уже стемнело. Влажный воздух тянулся за ней, как сеть.

Кто-то смеялся на соседнем перекрёстке. Где-то звучал гонг.

Но в её голове звучал только один вопрос:

Что он нашёл – и почему это стоило ему жизни?

И она знала: чтобы это понять, ей придётся войти туда, где заканчиваются слова.

Дальше – ещё пара лавочек, разговоры с продавцами, мимоходом узнаваемые детали: кто недавно приезжал, какие товары покупали, что казалось подозрительным. Иногда ответы были невнятны, или сменялись недоверием.

По крупицам она начала собирать картину: парня окружала тайна, и эта тайна была не только в его смерти, но и в том, как он жил последние дни – странно, отрешённо, будто кто-то или что-то держало его в тени.

***

Ольга вывела скутер со стоянки у варунга. Металлический корпус был ещё тёплым от дневного солнца, руль чуть лип к ладоням. Она надела шлем, завела двигатель – и шум улицы стал другим, будто она оказалась внутри его пульса.

Ночная Кута осталась позади быстро: витрины, музыка, запахи жареного мяса и сладкой кукурузы сменились чёрными силуэтами пальм. Дорога к Убуду шла серпантином – тёмный асфальт, полоски белой разметки, редкие фонари, мигающие вывески храмов с подношениями у входа. Иногда попадался дымок от костров, где сжигали сухие листья.

На обочине сидели мужчины, разговаривая негромко и покуривая гвоздичные сигареты. Встречные скутеры проносились без фар, подсвечивая друг друга лишь мимолётно.

Иногда в свете фары выскакивала собака или кошка, и Ольга сбавляла скорость, ловко объезжая их.

Чем ближе к Убуду, тем гуще становился воздух – влажный, насыщенный запахом земли и цветущих деревьев. В темноте виднелись силуэты рисовых террас, над которыми висел лёгкий туман.

У ворот одного из домов стояли маленькие корзинки из пальмовых листьев, наполненные рисом и цветами – утренние подношения, приготовленные уже вечером.

Ольга поставила скутер под навес, сняла шлем и на мгновение просто прислушалась. Вдалеке стрекотали цикады, а из джунглей доносился низкий глухой крик.

Она зашла в дом, нащупала выключатель – мягкий жёлтый свет выхватил из темноты деревянные балки потолка и стопку книг на столе.

На кухне всё было по-прежнему: керамический чайник, пакет с манго на завтра, корзина с ароматными лаймами. Она поставила воду, открыла ноутбук и принялась проверять чаты.

Путь от Куты до Убуда занял чуть больше часа, но голова у неё была всё ещё там, у варунга и в разговоре с Эко.

На кухне зашипел чайник, и в этот момент из-под стола вышел Мишка – крупный серо-полосатый кот с белой грудкой и удивлённым взглядом. Он обошёл хозяйку, пару раз ткнулся в её ногу лбом и сел, глядя прямо, будто требовал отчёта, где она пропадала так долго.

– Ну что, Миша, Кута понравилась бы тебе, – сказала Ольга, насыпая ему в миску сухой корм. – Но там слишком шумно.

Мишка фыркнул, уткнулся в еду, а Ольга налила себе чай, села на террасе. Из темноты доносился запах жасмина.

Но покой длился недолго. На телефоне вспыхнул значок нового сообщения в закрытом чате.

От «ящерицы» пришёл файл – три размытых фотографии, явно снятых исподтишка.

На первой – вход в тёмное здание без вывески: одинокий фонарь, бамбуковые шторы, чуть колышущиеся от вечернего бриза. На второй – вывеска Закрыто, но в щели между створками пробивался тёплый свет, и по стене скользнули тени. На третьей – узкий коридор с красным ковром и тяжёлой лакированной дверью в конце.

Ольга открыла браузер и начала поиск. Имя «Артём Соколов» не давало ничего. Ни аккаунтов, ни фотографий, ни сообщений. Даже в русскоязычных чатах и блогах, где обычно появляются следы любого туриста, он был словно стертый: нет лайков, нет комментариев, нет историй о его поездках.

Каждый новый запрос возвращал пустую страницу: «Ничего не найдено». Иногда мелькали обрывочные упоминания других людей с таким же именем – но ни один не совпадал. Интернет, казалось, отказывался признавать его существование.

Она попробовала искать по местам его возможного пребывания: Убуд, Семиньяк, закрытые ретриты. Ничего. Ни одной фотографии, ни одного комментария, ни малейшего следа, который мог бы навести на него.

Ольга перебирала результаты, делала скриншоты пустых страниц, отмечала ссылки, которые ведут в никуда. Всё выглядело одинаково – пустота, молчание, абсолютное отсутствие следов. Она понимала, что каждый её клик, каждый запрос – словно стучать в закрытую дверь: за ней нет ни звука, ни света, только тьма.

Источники тоже ничего не могли сказать: «Я слышал о нём вскользь… Но следов нет», – писали они, или: «Если он и был здесь, то не оставил ничего, что мы могли бы найти».

Интернет был пуст. И именно эта пустота давила на неё сильнее всего. Призрачное исчезновение Артёма создавалo ощущение, что он был не человеком, а идеей, которая скользила между страницами и никогда не оставляла следа.

Среди банальных туристических заметок и пустых блогов мелькнуло заметка. На малоизвестном форуме, где обсуждали гестхаусы и случайных гостей, кто-то успел выложить фото: размытая, но узнаваемая фотография Артёма в гестхаузе, с подписью, краткой, почти шепотом:

«Нашли мёртвым в номере. Никто не понимает, что произошло…»

Фото было плохо снято – угол, освещение, резкость. Но она узнала его мгновенно. Сердце сжалось, но разум работал чётко: информация уже просочилась в сеть.

Она сделала скрин, аккуратно сохранила ссылку и закрыла страницу. Интернет снова погрузился в пустоту. Но теперь пустота имела контур – мимолётный, размытый, но реальный, и Ольга знала: дальше придётся идти по этим едва заметным следам.

Через минуту пришло ещё:

«Чёрный Лотос. Тирта – рекрутер. Духовно-телесные практики для богатых. Только по приглашению.»

Ольга сделала скриншот, положила телефон рядом с ноутбуком. Мишка, закончив ужин, прыгнул на стол и растянулся поперёк клавиатуры. Она сдвинула его и начала действовать по привычной схеме: начала искать: “Black Lotus Bali закрытые клубы, тантра, духовные практики”.

Первая страница форума экспатов предлагала красивую легенду: для посторонних – интерактивный перформанс с тантрой и театром теней, для своих – место, где снимают все маски и пробуют то, что запрещено на свету. Ольга пометила это в заметках, но внутренне понимала – легенда слишком нарядная, чтобы быть правдой.

Следующий блог описывал атмосферу: полумрак, густой запах сандала и горькой смолы, музыка без ритма, лица гостей скрыты резными масками, голоса приглушены. Практики включали тантрические ритуалы, телесные психодрамы, инсценировки смерти и возрождения, обряды с психоактивными настоями. Никакой свободы, только полное подчинение сценарию. Ольга отметила: это уже не легенда, а слухи, подтверждаемые людьми, которые там побывали.

Доступ был строго ограничен. Чаще всего через посредника – Тирту, который лично проверял новичка и оценивал его готовность. Можно было попасть по рекомендации действующего участника или после пробного вечера – «инициации», когда проверяли способность отказаться от привычных границ. Потеря браслета с выгравированным цветком лотоса и датой означала автоматический запрет на вход.

Тирта проводник. Он работал с «богатыми ищущими» – туристами, экспатами, бизнесменами, для которых важны эксклюзив и анонимность. В первый раз он сопровождал новичка, и оставался рядом, пока тот не освоится.

Она открыла несколько ссылок на закрытые ретриты – тихие виллы в уединённых уголках, обещающие «трансформацию сознания» через медитацию, йогу, ритуалы. Некоторые упоминания пересекались с клубными историями: «Лотос», «Lotus Program», «после закрытой ночи – остров», «только для тех, кто прошёл отбор».

Ольга просматривала свои заметки, фиксируя слова источников: бывший полицейский из Семиньяка говорил, что Тирта всегда вне скандалов и знает, кого приводить, чтобы те платили и молчали. Фотограф из Денпасара добавлял: «Иногда он встречает людей прямо в аэропорту и отвозит сразу в Лотос». Админ русскоязычного чата «Бали-лайф» отметил: «Они не вербуют – они отбирают. Если ты внутри, значит, кто-то уже поставил на тебя метку».

Ольга смотрела на экран и делала пометки. Клуб реально существовал. Попасть внутрь можно было только через цепочку проверок. Тирта был ключом. И хотя легенда для посторонних обещала интерактивный перформанс, за кулисами скрывался мир, где снимают маски и заставляют смотреть на то, чего боишься.

Сквозь этот поток информации складывалась сеть: несколько клубов, разной степени закрытости и экзотики, все – как разные ступени лестницы. «Чёрный Лотос» – первая дверь. Дальше, казалось, ждут другие места, где проверяют готовность к радикальным опытам, смешанным с духовными практиками и интимными экспериментами.

Мишка перебрался на край стола, хвостом слегка задел клавиатуру. Ольга сдвинула его рукой, не отрываясь от экрана. Каждое открытие казалось крошечной искрой – сигналом, что она идёт верным путём, но чем дальше, тем глубже погружение в неизвестное.

Треск цикад и влажная ночь слились с тихим урчанием Мишки, образовав единый фон. И в этом шуме, в свете экрана и тенях комнаты, Ольга понимала: шаг за шагом она выстраивает карту закрытого мира, где каждая дверь может быть ловушкой.

Имя Тирта всплыло среди множества цифровых следов – фотографий, коротких упоминаний, едва различимых ниточек разговоров в чатах. Она понимала: чтобы попасть внутрь, нужна легенда, которая покажет её «правильной» и безопасной для проводника.

Она выработала её быстро, почти машинально: «Я интересуюсь культурой закрытых клубов и духовных практик Бали. Хочу понять, как устроен этот мир, посмотреть, как живут и взаимодействуют его участники. Не вмешиваюсь, не нарушаю правил – просто наблюдатель».

Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение растёт. Всё складывалось в картину, которую нельзя было проверить на месте – но которую нужно было понять, если она собиралась войти в этот мир.

Листок от Эко лежал на столе – белый, слегка помятый, с нарисованной ладонью и странным знаком: цветок, у которого вместо лепестков – глаза. Она быстро сделала скан, увеличила символ на экране, чтобы разглядеть все детали.

В закрытом канале она набрала сообщение Тирте. Сообщение было коротким, без лишних эмоций, но достаточным, чтобы Тирта увидел в ней «интересного новичка» – того, кого можно провести по правилам. Она отправила текст и задержала дыхание, слушая треск цикад и тихий гул ночного города.

Сообщение от незнакомого аккаунта пришло быстро, почти как будто он ждал:

Tirta: Слышал, ты ищешь доступ. Кто рекомендовал?

Ольга набрала:

Olga: Старый знакомый. Сказал, ты в теме. Я работаю с людьми, которым нужны… особые практики. Не для новичков.

Ответ пришёл через минуту:

Tirta: Слова – это пыль. Что ты можешь показать?

Она не стала тянуть. Нашла в папке скан – того самого клочка бумаги с нарисованной рукой и странным символом, похожим на цветок, у которого вместо лепестков – глаза. Прикрепила файл.

Olga: Это должно говорить само за себя.

На этот раз тишина длилась дольше. Но скан оказался её ключом. Последовало короткое:

Tirta: Где ты взяла это?

Olga: Досталось по наследству… от одной истории, в которую лучше не лезть. Но я – не турист. Я хочу знать, что за этим.

Пауза.

Tirta: Сетям я не верю. Личное слово ценнее. Завтра в семь – у старого пирса в Сануре. Без свидетелей, без камер и телефона. Там и решим, куда ты пойдёшь дальше.

Курсор мигнул, и чат снова замер.

Ольга чуть улыбнулась. Листок сработал как пропуск – без него её обращение могло остаться без ответа.

Она убрала бумагу в папку, словно хранила не просто клочок, а дверь в другой мир.

– Спасибо, Эко, – прошептала она.

В голове прокручивалась его фраза: «Не верь никому с первого взгляда. Даже тем, кто улыбается». Она повторила это себе как мантру. Завтра начнётся проверка – и первый шаг уже был сделан.

***

Было уже очень поздно, а в голове все еще роились обрывки разговора с Джаей, разрозненная инфорация из разных источников, переписка с Тиртой. Встреча назначена. Завтра. Ольга долго вертелась в постели, пытаясь приглушить внутренний гул, но сон подкрался внезапно, как выключатель – и комната растворилась. Ей снилась Москва.

В начале 2022 года Ольга Морозова вошла в самый центр загадочной и опасной темы – «чёрных бюджетов» государственных структур. Это был не просто журналистский проект, это был выстрел в самое сердце системы. Она и её команда – Максим Петров, опытный редактор, и Анна Кузьмина, аналитик, которая умела копать в данных лучше любого хакера, – начали с изучения «открытых» госзакупок и теневых подрядчиков.

Ольга помнила, как сидела за старым ноутбуком в крошечной комнате редакции на Пятницкой. Экран был забит таблицами и выписками, которые казались сначала хаосом, но постепенно складывались в картину:

– Вот здесь, – показывала она Анне, – подрядчики на IT-сопровождение за миллиарды рублей. Но настоящие работы никто не видел. Эти компании – лишь пустышки.

Первые пробы пера – маленькие статьи про «липовые» НКО, которые получали гранты из федеральных фондов, но в отчётах не отражали никакой деятельности. Затем – цепочки переводов через компании-«прокладки», на которые шли миллионы рублей. Каждая транзакция вызывала всё больше вопросов.

– Ты видишь, – говорил Максим, – как деньги уходят на поддержку анонимных телеграм-каналов? Они не просто распространяют фейки – они формируют общественное мнение, разжигают конфликты, направляют людей против друг друга.

Ольга чувствовала, как по спине бежит холодок. В этом не было ничего случайного – это была тщательно выстроенная система влияния.

Она начала встречаться с инсайдерами. Один из них – бывший сотрудник «Альфа-Бридж», Сергей Иванов – рассказал о механизмах перевода средств и связи с крупными фигурами. Его голос дрожал, когда он рассказывал, как «чёрные бюджеты» позволяли запускать кампании по дискредитации оппонентов и подавлению независимых СМИ.

Сергей предупредил:

– Ты не понимаешь, с кем связываешься, Оля. Они умеют играть очень грязно. Если хочешь жить – будь осторожна.

Но журналистское чутьё и жажда правды толкали её дальше. Она собирала доказательства, переписывалась с анонимными источниками, шифровала переписку. Каждый день был как игра на выживание.

Тогда она и не думала о Артёме – это имя появилось лишь позже, как едва заметный штрих, что всплыл в памяти из глубины цифровых следов. Он был тем самым IT-специалистом, работающим на компанию «Феникс Солюшн», которая через сложную сеть серверов обеспечивала координацию атак на независимые проекты и управление фейковыми аккаунтами. Но тогда для Ольги важнее было удержаться на плаву самой и спасти команду.

Однажды ранним утром Ольга получила тревожное сообщение от Максима: «Что-то пошло не так. Будь наготове». В офис она пришла раньше обычного, сердце колотилось.

В дверь постучали. Не просто постучали – как будто кто-то хотел проломить её. На пороге появились люди в штатском, с суровыми лицами, глаза ледяные. Они ворвались, не оставив шансов. Перевернули столы, вырывали кабели, забирали жёсткие диски и все накопленные материалы.

– Это конец, – прошептал Максим, когда их с Анной вывели на улицу. – Они придут за каждым из нас.

На следующий день Максим исчез – не просто перестал выходить на связь, его никто не видел. Слухи в редакции были о задержании и допросах, но никто не мог сказать точно. Ольга чувствовала холодный ужас: её друг, опора команды, вырван из жизни как жертва чьей-то паранойи.

Телефон Ольги взрывался звонками с угрозами, в подъезд подбросили очередную коробку с «уликами» – на этот раз фальшивые фотографии и подделанные документы, выставляющие её в крайне сомнительном свете. Каждый шаг контролировался, каждый разговор прослушивался.

Понимая, что остаться здесь значит погибнуть – не физически, а как личность, как журналист, как человек, она приняла решение, которое казалось одновременно и бегством, и спасением.

– Бали, – сказала она тихо Анне по телефону. – Там никто меня не найдёт. Там можно начать сначала.

Собрав в одну сумку минимум вещей, она покинула квартиру, не попрощавшись ни с кем. В голове ворочались мысли: «Что осталось от меня здесь? Дом? Друзья? Жизнь? Или только страх и пустота?»

Она улетела в неизвестность – не потому что хотела спрятаться, а потому что не было другого выхода.