Леони Вебер
Шёпот глухой горы

2018 год
Ксения

Дождь пошел в аккурат когда я свернула на кольцевом перекрестке с трассы по направлению к городкам в горах. Неудивительно, даже место, куда мы едем, можно перевести с немецкого как переиначенный «дождливый угол». Говорят, из-за полугодовых ливней здесь периодически выходит из берегов местная речушка, впрочем, обходится без жертв, словно природа сама заготовила это место под вечную серость и воду.

Карина закинула ноги на парприз. Я скосила глаза. Еще немного, и она отстегнет ремень безопасности, чтобы развалиться в кресле на полную.

– Убери ноги, пожалуйста, – спокойно прошу я.

– Слушай, мы едем уже пять часов, у меня все онемело. Нужно хоть немного вытянуться, – почти рявкает она. – Я потом протру влажной тряпкой твою прекрасную машину, – докидывает слегка покорно.

– Дело не в грязи. По правилам дорожного движения запрещено класть туда ноги.

– О Боже мой, – хлопает Карина себя по лицу. – Как же ты задрала со своей генетически заложенной правильностью.

– Это из уроков в автошколе, по-моему ты тоже там училась.

– Я училась там водить, а не быть занудой. И вообще, ты же помнишь, что я буду брать твою машину, чтобы спускаться в город?

– Да, – эта идея не нравилась мне с самого начала, но по-другому Карина не соглашалась поехать, так что мне пришлось смириться и проверить, точно ли моя страховка покрывает все риски.

– Но я не думаю, что тебе понадобится часто спускаться, это же не Париж, никаких развлечений там особо не будет.

– Не волнуйся, я найду чем заняться.

– Мы едем, чтобы проводить время с папой, – еще не договорив, я поняла, что эта фраза вызовет очередной язвительный комментарий.

– Ты прямо как моя мама, когда она меня отправляла к нему в детстве. «Ты едешь туда, чтобы общаться с твоим отцом, а не играть в приставку», – ее голос, и до этого будучи не самым приятным, стал почти каким-то противным.

Я решила, что пока не время развивать эту тему. Дождь усиливался, и я с трудом разглядела табличку, сообщавшую, что мы въехали в Регенэк. Внизу мелким шрифтом было написано название городка на эльзасском диалекте, но его я прочесть не успела. Машина стремительно ворвалась на узкую дорогу. Мы проехали реку, начальную школу, вокзал. Возле него дети из одного школьного автобуса, привезшего их из средней школы в другом поселке, пересаживались в следующий автобус, на лобовом стекле которого висела бумага с крупным словом «ВИЛЬДЕРУПТ».

Карина тоже обратила на это внимание.

– Это туда мы едем?

– Да, – согласно навигатору, выехав из городка, я должна буду свернуть на ответвляющуюся дорогу.

– Как думаешь, она среди этих детей?

– Ты про Киру?

– Наверное, мне как-то все равно, как ее зовут.

– Не знаю, возможно.

Проигнорировав указатель, сообщавший, что по главной дороге до следующего городка 7 километров, я свернула на разветвлении. Машина поднималась по крутой горе, серпантины были такими резкими, что ехать нужно было медленно, ведь можно в любой момент слететь на мокром асфальте.

Говорят, что водителей не укачивает, но когда я преодолевала последний поворот, голова закружилась. Карина молчала, сжав губы.

– Меня сейчас вырвет, – сказала она, когда мы наконец выехали на прямую дорогу.

– Уже все, дыши глубже.

– Мы что, на вершине горы?

– Да.

– Черт, – Карина прижалась к окну, рассматривая дорогу, которую мы только что преодолели, с высоты. – Отсюда реально пешком не спустишься, только машиной.

– Или велосипед, как вариант.

– Ага, и сорвать себе все колени, пока будешь подниматься.

– Или во время спускаться разогнаться так, что не сможешь затормозить, и слететь с горы.

– И упасть лицом прямо в кучу навоза, – Карина указала на овец, которые паслись на участках вдоль подъема на гору.

Она рассмеялась, я представила себе эту картину, и мне тоже стало смешно. Мы хохотали, впервые с тех пор, как в Париже встретились у метро и, сев в машину, отправились в путь.

В детстве нас с Кариной смешило то, что мы сестры только по отцу. Приезжая на каникулы, мы постоянно украдкой рассматривали папу и говорили друг другу, какое у кого сходство.

В последний раз мы виделись больше десяти лет назад, за три месяца до того, как у отца перевернулся мир. Тогда мне уже было четырнадцать, а Карине еще не исполнилось десяти. Ей все еще было смешно, а меня вдруг все стало раздражать. Я больше не хотела играть в семью, я хотела нормальных родителей, и нормальный братьев с сестрами.

Возможно, это было начало конца наших сестринских отношений. Встретившись с Кариной неделю назад, я сразу поняла, что той милой девочки больше нет. Она превратилась в красивую, но грубую девушку. Я уговаривала себя, что в нашем напряженном нынешнем общении виноват ее сложный характер, но и я вела себя не самым лучшим образом. Я знала, что еще два года назад она переехала в Париж, но ни разу с ней не встретилась, хотя мы жили почти в соседних районах.

Мы ехали по прямой к Вильдерупту, поселку, где нам впервые за много лет предстояло встретиться с папой, и не только. Карина, видимо, все еще боролась с укачиванием. Поселок был окружен густым лесом, перетекавшим из горы на гору, и начался он уже здесь, вдоль дороги.

Я пока не видела ни одной живой души, что не удивительно, в такую-то погоду. Едва мы проехали табло с названием поселка, как в лесу, еще не открывшем плато с жителями, возник деревянный домишко, спрятанный в елях так, что его с трудом можно было рассмотреть.

– Останавливайся, ты куда? – возмутилась Карина.

– Зачем? – недоуменно спросила я.

– Это же дом отца.

– Нет. С чего ты взяла?

– Он же живет отшельником.

– Да, но не здесь. Ты что, не помнишь, это в самом конце поселка. И там рядом есть соседи.

– Слушай, я была тут сто лет назад.

– Ну я эту хибару тоже не помню, наверное, недавно построили.

– Кому охота жить в лесу, посмотри, тут же до следующих домов переть и переть.

– Наверное, в селе появился еще больший отшельник, чем папа.

– Надеюсь, они стали друзьями, – саркастично промолвила Карина.

Наконец безлюдная часть поселка закончилась, и по главной улице мимо нас проплывали типичные эльзасские яркие фахверковые дома. На дворе были первые числа ноября, но некоторые уже начали украшать балкончики к рождеству. У большинства же еще висели хэллоуинские маски и тыквы.

Папин дом был на отшибе. Кроме него, здесь было еще одно строение. Я смутно помнила его. Дальше заканчивался асфальт и начиналась грунтовка в лес.

Чтобы подъехать к папе, нужно было пересечь парковку, которая, видимо, принадлежала соседу.

– Как думаешь,я могу здесь припарковаться? – нерешительно остановилась я.

– Конечно, иначе на фига тут это место.

– Я не помню, чтобы папе принадлежала целая парковка. Да и его машина стоит во дворе. Вдруг мы нарушим частную собственность.

– Слушай, за десять лет могло много чего измениться. Мало ли, купил еще земли. В его дворе места для еще одной машины нет.

– Ладно, – с сомнением сказала я. – Пусть пока будет так, если что, найду другой вариант.

Я еще не успела поставить ручной тормоз, как Карина уже вылезла из машины.

– Господи, как тут выжить, – заорала она.

– Тише, – шикнула я.

– Да кто нас тут услышит, Ксения? Мы пока ехали, ни одного жителя не встретили. Не удивлюсь, если все, кроме семейки Дюран уже вымерли давно. Тут даже продуктового нет.

– Вообще-то так было всегда, в детстве тебя это особо не беспокоило.

– Потому что я не соображала, какая это жопа. Все только на машине, а теперь мы должны переться к папке, когда он слег, и ничего больше не может. Жил бы не на горе, ехал бы на инвалидной коляске в магазин через дорогу, никто ему не нужен был бы.

– Слушай, – я хотела сказать, что не стоит так говорить, папа ведь не виноват в стрессе, который пережил в своей жизни, и в болезнях, которые после этого возникли. Но поняла, что Карине будет наплевать в любом случае, так что попыталась сгладить ситуацию. – Я знаю, что ты от этого не в восторге.

– Как ты угадала? – закатила сестра глаза.

– Но у отца все равно будет медсестра и соцработник от страховой. Мы приехали сюда не для того, чтобы за ним ухаживать, по крайней мере все время, а чтобы решить личные вопросы. Это ненадолго, через пару недель вернемся назад, и потом будем периодически его навещать.

– Ты будешь, – с нажимом сказала она.

Я решила не комментировать эту реплику. Дождь из ливня перешел в моросящий, но мы все равно уже намокли, так что пришло время идти в дом. В наш дом.

Я открыла калитку, пропустила недовольную Карину, снова закрыла хлипкую внутреннюю защелку, которая была здесь только для вида. Мы обошли машину, и остановились перед дверью.

– Готова?

 Карина кивнула. Я нажала на звонок. Подумала было, что, может отец спит, но за дверью послышались шаги, и нам сразу открыли.

– Девочки мои, проходите.

Папа стоял перед нами. За эти десять лет, он, безусловно, сдал, а болезни окончательно его подкосили. Ему было всего 55, но в волосах уже пробивалась седина, а рукой он тяжело опирался на палочку.

– Папа, – я обняла его, пытаясь вдохнуть знакомый запах, но в этом доме все пропахло лекарствами. И горем.

– Привет, – Карина слегка потрепала его по плечу, а он и не настаивал на большем. Впрочем, папа всегда был довольно холоден, я удивилась, что сейчас он ответил на мое объятие.

– Пойдемте, я сегодня получше, смог съездить в Регенэк, купил пирог, будем пить чай. И Кира скоро придет.

– Может, дождаться ее?

Карина опять закатила глаза. Но мы все равно будем жить с этой девочкой в одном доме, что она пытается оттянуть?

– Ничего страшного, пока чай заварится, пока мы поговорим… Она всегда приходит вовремя.

Тяжело опираясь на трость, отец пошел в кухню. Мы занесли наши сумки в гостиную. Карина уже собралась идти наверх искать нашу спальню, но я ее остановила.

– Подожди, давай поможет папе накрыть на стол.

– Ты же видишь, все не так плохо, он даже ездил вниз сегодня, – но она покорилась. Все-таки вид отца впечатлил и ее. Наверное.

Впрочем, помощи от Карины особо не было. Она сидела за столом и рассматривала с окна вид на поселок, ведь дом стоял на возвышении, будто гора на горе. Мы с папой расставляли чашки, тарелки, пирог.

– Может вы голодные? У меня, правда, ничего не готово на ужин, я обедал макаронами из паста бокс, а Кира ест в школе, но…

– Папа, все в порядке, мы брали еду в макдональдсе на заправке. А ужин я приготовлю. Садись уже, отдыхай.

Мы наконец уселись, и какое-то время обсуждали пирог, и эльзасскую еду, которая не похожа на парижскую, да и в целом на французскую. В детстве отец часто рассказывал нам про Эльзас. Он был коренным жителем, и восхищался здешней культурой, природой, диалектом, архитектурой. Тогда он еще не закрылся от мира, и возил нас в Страсбург, Кольмар, красивые места в вогезских горах. Помню, как мы взбирались на Каскад Нидек, и Карина чуть не свалилась с горы, испугавшись собаки какого-то туриста.

Мне стало уютно, хотя той атмосферы детства уже не было. Да и отец говорил все меньше, а потом вздохнул:

– Девочки, я знаю, что много лет вас не видел, редко звонил. Но несмотря на это, вы бросились ко мне, как только я написал.

– Пап, все в порядке, на то были причины.

– Да, но у меня есть еще семья, и я не должен был забывать про вас.

– Но мы могли бы тоже чаще звонить тебе, навещать, – Карина пнула меня ногой под столом, но я продолжила. – Просто мы были детьми, и не знали, что сказать.

– Вот именно, вы были детьми, это я несу ответственность за наши отношения. Я вам очень благодарен, что вы приехали, и постараюсь загладить свою вину как смогу. Надеюсь, еще не поздно.

По лицу Карины я видела, что ей так и хочется прокатиться на счет пафосности этой речи, но папа никогда не говорил о чувствах, так что пусть делает это, как умеет.

– Конечно, не поздно, – с жаром сказала я. – И все таки, не вини себя слишком сильно. Смерть Софии была ужасным потрясением, и Кире ты явно был нужен больше, чем нам.

– Ну да, мы-то уже были взрослыми. Особенно я, в десять лет, – не удержалась таки Карина.

Я хотела шикнуть на нее, но папа жестом остановил меня.

– Вы имеете право обижаться, – сказал он.

Честно говоря, я точно не знаю, что именно случилось с третьей женой отца, Софией. Ни моя, ни Каринина матери с ним связи после развода не поддерживали, и он не вдавался в подробности, объясняя им, почему больше не сможет забирать нас на каникулы. А нас это мало интересовало, тем более, что и Софию с Кирой мы никогда не видели, они всегда уезжали к родственникам, когда мы гостили у отца.

Но спрашивать сейчас о причинах ее смерти было бы невежливым, вряд ли отец готов вспоминать все это. Я боялась, что Карина все же полезет к нему в душу, так что перевела разговор на другую тему:

– Папа, так что с тобой? Чем нам тебе помочь?

– Ой, да что только эти врачи мне не ставят. И во всем винят меня, мол, я запустил свой диабет второго типа, и теперь у меня уже полинейропатия. Да и сердце шалит.

– Что это значит? Полинейропатия? – Карина сунул в рот остаток пирога, словно смотрела фильм в кино.

– Это проблемы с нервами в ногах. Но не волнуйтесь, это не так страшно, как звучит. Меня больше волнует сердце.

– Типа у тебя ноги могут отказать? – не могла угомониться Карина.

– Девочки, меня лечат, и я надеюсь еще немного пожить. Хотя бы до Кириного совершеннолетия.

– Тогда зачем нас вызвал?

– Карин, – вздохнула я.

– Вы мои дочери. Я хотел немного провести с вами время, и к тому же, нужно обсудить вопрос наследства.

– Так что там обсуждать, все равно государство все поровну делит, – перебила Карина.

– Послушайте, я думаю, что сегодня нам всем стоит отдохнуть, а всякие серьезные дела обсудим в другой день. Мы же приехали на две недели точно, еще успеем, – закрыла я тему.

В этот момент хлопнула входная дверь. Папа встал.

– Это Кира, сейчас я вас познакомлю. Кирен, иди сюда, мы в кухне, – отец засуетился, наливая чай, и отрезая пирог.

Мы с Кариной замерли. На пороге почти бесшумно появилась девочка. Она выглядела как типичная четырнадцатилетка – сутулая, угловатая, с прыщами на лице. Но за эти невзрачным портретом уже пробивалась смесь интересной славянской и французской внешности. У нее были длинные волосы, которые закрывали лицо. Откинув их, девочка обнажила темные глаза, остро осматривающие все вокруг.

– Кира, это Ксения, а это Карина. Твои старшие сестры, – улыбаясь, словно сделал лучший подарок для младшей дочери, папа указал на нас.

Мы поочередно пожали девочке руку. Вопреки ее внешности, хватка у нее была мощная.

– Я много рассказывал Кире о вас, но, к сожалению, вы о ней ничего не знаете. Надеюсь, получится вам пообщаться, узнать друг друга получше.

– Конечно, – сказала я.

Кира не сказала даже «приятно познакомиться». Вместо этого она бросилась к отцу.

– Папа, почему ты встал, тебе нужно лежать. Они могли бы и сами все сделать.

– Кира, ну это же наши гости, невежливо все-таки. Да и мне нужно ходить, иначе полинейропатия будет прогрессировать.

– А сердце ухудшаться. Иди ложись, я помою посуду.

– Не стоит, я все сделаю. Кира, тебе, наверное, нужно делать уроки, – встряла я.

Кира впервые посмотрела четко на меня. От ее пронизывающего взгляда карих глаз мне стало не по себе.

– Я уже все сделала в обеденный перерыв в школе, – сказала он, и ее губа чуть дернулась.

– Ну тогда тоже отдохни, ты же устала за день.

Девочка ничего не ответила. Отец взял ее за руку.

– Кирен, иди, порисуй, посмотри сериал. Я сам все сделаю, не волнуйся. Только покажу девочкам их комнату, и сразу лягу.

Не промолвив ни слова, Кира ушла наверх.

– Вы простите ее, Кира немного замкнутая, это после смерти матери, ей было тяжело. Но она очень славная.

– Не волнуйся, все в порядке, – заверила я отца.

Мы взяли наши сумки и пошли за папой по лестнице. Наверху было три комнаты: одна отцовская, я помнила ее с детства; вторая, судя по странному плакату с черепами на двери, – Кирина; и последняя, еще в детстве принадлежавшая нам.

Отец открыл дверь. В комнате все еще стояла наша двухэтажная кровать. Кроме нее был еще старый деревянный стол, пара стульев, и шкаф.

– Комната, конечно, не совсем удобная, – смущенно улыбнулся отец. – Но я все убрал, застелил чистое белье.

– Спасибо, папа, не переживай, нас все устраивает.

Карина не разделяла мое мнение, но молчала, пока отец не вышел из комнаты.

– Прекрасно, мало того, что мы живем в одной комнате, так я еще и должна спать на детской двухэтажке, – она пнула ножку кровати.

– Слушай, не психуй. Это же не на всю жизнь. И вообще, на что ты рассчитывала? У отца никогда не было королевских хором.

– Я рассчитывала, что мне не придется сюда переться и видеться с ним.

Я решила, что если буду игнорировать ее выпады, это облегчит жизнь нам обеим. Вместо этого стоит сосредоточиться на нашей третьей сестре.

– Может, пойдем, получше познакомимся с Кирой?

– Зачем? По-моему, она сама не блещет желанием с нами общаться.

– Она подросток, стесняется может. А мы взрослые, мы должны делать первый шаг.

– Ну вот иди и делай, а я подхвачу, потом, – и Карина растянулась на кровати, собираясь вздремнуть до ужина.

Кира

Когда я вылезла из школьного автобуса, который никогда не развозил детей по домам, как в американских фильмах, а останавливался на окраине поселка, отправляя всех, от мала до велика, самих топать до дома, ливень сменился на моросящий дождик. Мне это нравилось. Я люблю дождь. Большинство туристов, приезжающих сюда на выходные, впадают в прострацию от того, что вместо легкой прогулки со скандинавскими палками по лесу, им приходиться путаться в дождевиках и увязать в грязи, так что их первый приезд сюда становится последним. Но я тут родилась и выросла, так что дождь стал частью меня, словно я мутировала, когда в детстве открывала рот и глотала дождевые капли, так что теперь совсем не страдаю от отсутствия солнца и вечной влаги.

Я немного постояла на остановке. Мелких разобрали родители с зонтиками, даже тех, кто жил в соседних с остановкой домах. Кроме меня в поселке еще трое подростков, но мы не общаемся. Точнее, я ни с кем не общаюсь.

Когда все разошлись, я посмотрела назад, на лес. Было еще не время, я знала, но мне так хотелось его увидеть. Но делать нечего. Я натянула капюшон дождевика, затянула завязки, и пошла домой.

По пути я заметила, что некоторые соседи посматривают на меня в окно. В основном старики, которые целый день сидят дома, и которым нечего делать, типа Сюзанн и Эрве. Конечно, они смотрят на меня с детства, как и на моего отца, но в этот раз как-то слишком уж пристально. Я поняла, что эти две уже приехали, но надежду не теряла до самого дома, пока не увидела чужую машину на парковке. Эти овцы даже не в курсе, что тут лучше не парковаться, учитывая, какой шум был тогда из-за куска земли между моим отцом и Фабрисом. Впрочем, что они могут знать, духа их не было тут десять лет, а теперь решили что-то изобразить.

Войдя в дом, я сразу услышала их голоса, и отец звал меня Кирен, хотя я терпеть не могла, когда он меня так называл. Будто его бесит, что мое имя не французское, и он изо всех сил пытается сделать хоть чуть-чуть традиционным.

Я швырнула мокрый дождевик в сенях, и прошла в кухню. Отец много мне о них рассказывал, поэтому я сразу поняла, что крашенная блондинка с подведенными черным глазами – это младшая, а коротко стриженная, с мелированием в волосах, – старшая. На самом деле ничего он мне про них не рассказывал, кроме имен и родословной, точнее, похождений отца по разным женщинам, которые привели к появлению детей. Я просто нашла их страницы в соцсетях, чтобы знать врагов в лицо.

Пожав им руки, в надежде сломать их на фиг, я стала изображать заботу об отце. На самом деле в последнее время я терпеть не могу с ним разговаривать, но выбирая между папой, который заботился обо мне, несмотря на свои жуткие недостатки, и двумя будущими опекуншами, которые пока еще ни черта не сделали, я лучше буду игнорировать их, а не его.

Оказавшись у себя, я разложила на столе бумагу и карандаши. В голове уже вырисовывалась новая картина. Но мой покой был недолгим. Еще когда я услышала, что эта шобла поднимается по лестнице, то поняла, что скоро они придут общаться ко мне. Куда же без общения в приличном обществе.

Через десять минут в дверь постучали. Они, походу, даже вещи не разложили. Я знала, что даже если не скажу «Войдите», они все равно завалятся. Жаль, что у меня нет защелки. Отец убрал ее после смерти мамы, видно, боялся, что я уйду вслед за ней, что, конечно, было странным умозаключением, учитывая, где выбрала покинуть этот мир мама. А может, он просто хотел меня контролировать, чтобы я ничего не заподозрила, к примеру. Хотя, всех доставать контролем – это его фишка и без каких-то вторичных намерений.

В комнату заглянула Ксения.

– Я могу войти?

– Да, – я быстро попыталась прикрыть рисунки учебниками по немецкому.

Ксения закрыла за собой дверь, и осмотрела комнату. Даже при дневном свете здесь было как ночью из-за черных обоев, и плакатов, в основном с мотивами смерти и дремучих лесов.

– У тебя тут… красиво, – сказала она.

Я только хмыкнула. У нее на лице написано, что она из тех, кто видит стакан наполовину полным и украшает квартиру цветами.

– Слушай. Кира, я знаю, что это непросто для тебя.

– Что?

– Ну, вы с папой перенесли страшное горе, жили обособлено, а теперь он болеет, и в доме появились незнакомые люди. Да, хоть мы и сестры, но я понимаю, что для тебя мы лишь незнакомки.

– Что ты вообще знаешь о моем горе?

Ксения замерла. Кажется, я сбила ее с толку, но она не растерялась.

– Ничего, конечно, прости, я не это хотела сказать.

– Слушай, давай проясним. Ты мне не сестра. У нам просто общий отец, но это ничего не значит. Вон, вторая, видимо, так и считает.

– С чего ты взяла?

– Ну а чего с душещипательными беседами только ты пришла?

– А, – Ксения попыталась улыбнуться. – Карина просто устала. И я пришла, потому что правда хочу узнать тебя поближе.

– Жаль, меня не спросили, чего я хочу.

– Ты художница? – Ксения, видимо, решила перевести разговор на другую тему.

– Да.

– И что рисуешь? Может, покажешь?

– Нет. Ты еще не готова.

– Не готова к чему? – она ухмыльнулась. Наверно, думает, что я рисую котиков и солнышко, как другие дети.

– Да ко всему, – бросила я, боясь зайти слишком далеко. С ней нельзя откровенничать. Она слишком правильная, а значит, в ней есть что-то темное. Не зря на родине моей мамы говорили: «В тихом омуте черти водятся».

– Ладно, а как у тебя в школе?

– Слушай, я устала, голова болит. Давай это все в другой раз, да? – и я жестом указала на дверь.

Было видно, что Ксения не привыкла к такой дерзости в свой адрес, и на языке у нее крутилась какая-то нотация или нравоучение, но она не желала портить отношения в первый же день, так что натянуто улыбнулась и вышла.

Я не стала спускаться к ужину, демонстративно выпив перед этим таблетку парацетамола, пока эти две готовили еду. Они, к счастью, не стали меня доставать.

Перед сном, когда Ксения раскладывала вещи у себя, а Карина была в душе, я вошла в спальню к отцу. Он уже возлежал на всех своих подушках, с кучей лекарств на ночной тумбочке. В комнате пахло какой-то мазью.

– Что такое? – спросил отец.

Я прикрыла дверь и села к нему на край кровати, словно навещала тяжелобольного в больнице.

– Я не хочу с ними оставаться.

– Послушай, они здесь ненадолго. Пойми, мне важно наладить с ними отношения, да и тебе тоже.

– Вот я об этом и говорю. Я не хочу жить с ними, ни сейчас, ни когда ты умрешь.

– О чем ты, Кира?

– Я знаю, что ты хочешь, чтобы после твоей смерти кто-то из них забрал меня.

– Кира, дело не в том, чего я хочу, дело в том, что у нас больше нет ни родственников, ни друзей. Никто не сможет позаботиться о тебе.

– Я сама могу позаботиться о себе.

– Я имею ввиду в юридическом смысле. До 18 лет кто-то должен нести за тебя ответственность.

– Но ведь бабушка с дедушкой по маминой линии еще живы, – почти в отчаянии закричала я.

– Кира, они после смерти Софии сами еле ноги передвигают, – отец отвел глаза.

– Да, конечно, – кивнула я. – Просто скажи честно, что они меня ненавидят, так же, как ненавидели тебя.

– Это не имеет значения, они слишком больны и стары, чтобы заботиться о ком-то.

– Ну тогда отдай меня в интернат, черт подери!

– Ты правда думаешь, что там тебе будет лучше, чем дома, с сестрами?

– Да какие они мне сестры? Ты сам их десять лет не видел, они были тогда еще детьми. Ты понятия не имеешь, во что они выросли, что они за люди, чем занимаются, как себя ведут. И хочешь сплавить меня им.

– Кира, я для этого и пригласил их в гости. Чтобы понять, будет ли тебе с ними лучше, чем где-либо еще, – я собиралась встать, но отец схватил меня за руку. – Пойми, я переживаю за тебя. Я пытаюсь что-то сделать для тебя и твоего будущего. Прошу тебя, дай мне шанс. Дай им шанс. Кира, пожалуйста!

Я ненавижу его. Он мне отвратителен. Жалкий, больной мужик, проживший ничтожную жизнь. Я хочу вырваться, уйти, причинить ему такую же боль, какую испытываю сама. Но мне становится страшно. Так же страшно, как было тогда, десять лет назад. Когда я впервые поняла, что осталась одна. И этот страх заставляет меня сказать то, о чем я не хочу даже думать.

– Хорошо.

Отец целует мою руку. Я выхожу из спальни, и вижу, как Карина входит в свою комнату. Наши взгляды сталкиваются, и я понимаю, что она подслушивала под дверью.

Ксения

На следующий день я проснулась рано. Карина мирно сопела на нижнем ярусе кровати, а я подложила руки под голову и думала.

Перед моими глазами все еще стоял взгляд Киры, когда мы беседовали о горе. Глубокий, недетский. Я вспоминала себя в четырнадцать лет. Что меня тогда волновало, как я говорила. Точно не так, как Кира. Найти с ней общий язык будет труднее, чем я думала. И чтобы ей помочь, нужно понять, что же тогда случилось с ее матерью. Только так мне будет проще избегать острых моментов в разговоре, знать, на что нужно надавить.

У отца лучше не спрашивать, его состояние здоровья явно не позволит ему ударяться в болезненные воспоминания без ухудшения самочувствия. А сама Кира? Может, она как раз хочет об этом поговорить, выговориться? С другой стороны, за эти годы ей наверняка уже неоднократно задавали бестактные вопросы. Мой интерес она тоже скорее всего воспримет в штыки.

 На помощь от Карины рассчитывать не стоит. Хорошо, если она просто сумеет общаться со всеми, не скандаля, и не мешая решать проблемы. Впрочем, я ведь знала, что так будет с самого начала. Вчера после душа она вернулась в комнату какая-то очень нервная, расшвыряла свою одежду, и, ничего не сказав, легка спать. И вот как это понимать, эти ее странные смены настроения?

Было слышно, что Кира встала, что-то готовила, собиралась в школу. Я решила, что с завтрашнего дня буду вставать раньше нее, и готовить завтрак. Начать нужно с мелочей. Как давно этому ребенку кто-то готовил с утра перед школой что-то вкусненькое?

Когда Кира ушла, я слезла с кровати. Открыла окно, распахнула ставни. Наша комната выходила на лес, но сегодня его почти не было видно из-за тумана. Так здесь всегда в октябре-ноябре. Если не дождь, то молочно-белая завесь.

Я отправилась на кухню, нарочно громко скрипнув дверью, чтобы разбудить Карину. Судя по грязным ругательствам, которые она шептала, пока я в коридоре заглядывала в спальню отца, мой план сработал.

– Ты не спишь? – прошептала я папе.

– Нет, уже давно, – он стал пытаться вылезти из-под одеяла.

– Не вставай, я принесу завтрак и твои лекарства.

Папа все же встал, аргументируя это тем, что нам все равно нужно поговорить, а общаться на серьезные темы с дочерьми, лежа в кровати в одних трусах, явно не настраивает на серьезный лад.

За завтраком в гостиной глаза папы блуждали по комнате, Карина не отрывалась от своего телефона, а я, забросив свои попытки общаться как настоящая семья, смотрела в окно. Тут оно выходило на улицу, точнее, на парковку, за ней виднелась дорога, по которой мы приехали, ведущая через весь поселок в лес. По ней периодически проезжали велосипедисты, в основном возраста папы и старше.

– Пап, а у тебя есть велосипед? – спросила я.

– Да, есть мой старый, есть Кирин, но она на нем часто ездит. Я своим уже давно не пользуюсь, но если подкачать шины, смазать там что-то, то будет в самый раз для тебя.

– Отлично. Тогда я займусь этим после обеда. Он в подвале?

– Да.

– Зачем тебе это? – Карина наконец показала лицо из-за мобильного.

– Это удобно, и полезно для здоровья, и для природы. Здешние жители много об этом думают.

– Да только с такой генетикой, – она кивнула на папу, – С такой генетикой тебя велик не спасет, нас ничего не спасет, только лотерея.

– Карина, что ты несешь!? – я разозлилась. – Папа не виноват, что болен, и кроме генетики, есть еще и стрессы, и здоровый образ жизни.

– В ситуации, в которой мы сейчас находимся, без стрессов не обойтись, – язвительно бросила сестра.

– Перестань, ты говоришь так, будто папа в чем-то виноват, а это не так.

– Да ладно, хватит уже выпендриваться, и перед ним, и перед всем миром. Велик, бедный папочка… – она очень похоже изобразила мой голос.

– Заткнись уже, так я тебе не выпендриваюсь, – рявкнула я.

– Девочки, хватит, пожалуйста, – папа взялся за сердце. – Не нужно этого делать, вы же уже взрослые. Вспоминаю старые времена, как же вы хорошо ладили.

– Пап, прости, не волнуйся, пожалуйста, – я встала и обняла его.

– Да он же… – Карина не договорила, и, махнув рукой, схватила свою тарелку и понесла в мойку.

Мы успокаивались по разному. Я убрала половину дому, а Карина в очередной раз заперлась в ванной и навела там марафет. Потом папа снова позвал нас за стол.

– Я думаю, не стоит тянуть, пора уже обсудить наследство.

У меня закрутил живот.

– Пап, но мы же только вчера приехали. Еще успеем, зачем сейчас, когда мы еще и не поговорили о житейском нормально.

– Нет уж, – Карина уселась рядом с отцом. – Давай сейчас, чего тянуть. Раньше начнем, раньше закончим.

Она, похоже, считала, что обсудив бумажные вопросы, ей наконец позволят отсюда свалить. Но я не собиралась так быстро сдаваться.

– Ксения, твоя сестра права, в моем состоянии, да и в целом, в нашей жизни может и не наступить это «потом».

– Но разве Кира не должна тоже присутствовать? Может, дождемся ее?

– С чего это? Она все равно несовершеннолетняя, от нее ничего пока не зависит, не ей все бегать оформлять, – хмыкнула Карина.

– Кира сейчас в том возрасте, когда ее не особо интересуют деньги, и она не понимает важности всех этих вопросов. К тому же ей еще тяжело с вами общаться. И все равно она обедает в школе, и в лучшем случае приходит домой к пяти часам, уже уставшая, не до разговоров.

– Тогда подождем до выходных?

– Слушай, тебя заело что ли? – спросила Карина.

– Ксения, пожалуйста, – не дал мне ответить папа. – Я уже устал, скоро придет мой физиотерапевт.

– Хорошо, – я села с другой стороны стола.

– Как вы знаете, по закону все мое имущество, и деньги со счетов в банке будут поделены между всеми моими детьми – то есть между вами тремя – поровну. Но по законам Франции есть небольшая часть, которую я могу завещать кому захочу. И я принял решение отписать ее Кире. Я знаю, что это может быть непросто для вас, но Кира самая младшая, у нее нет матери, ей будет тяжелее всех. Я надеюсь, вы поймете и примите мое решение, и это не скажется на вашем отношении к Кире.

– Меня деньги мало парят, у меня своих полно, – в качестве доказательства Карина повертела в руках последнюю модель айфона.

Папа с надеждой посмотрел на меня.

– Конечно, папа, ты поступил правильно, – я улыбнулась, хотя внутри меня поднималась волна злости. Все-таки хорошо, что Кира сейчас здесь не присутствовала. Такая как она точно смогла бы вычислить мои истинные чувства.

– Славно, – папа похлопал нас по рукам, и стал рассказывать, как найти его нотариуса, который будет заниматься разделением имущества в случае его смерти.

Ближе к предполагаемому приходу Киры со школы Карина, которая все обеденное время была странно вежливая, почти потребовала у меня ключи от машины.

– Серьезно? Ты за сегодня ничего не сделала, только всех достала, и уже едешь тусить?

– Слушай, я не напрашивалась с тобой ехать и тут всех обхаживать. И ты обещала мне давать машину, так что гони ключи.

– Если ты такая богатая, чего свою машину себе не купишь? – не сдержалась я.

– А, так вот что тебя волнует, – высокомерно сказала Карина. – Не твое дело.

– А если мне понадобиться поехать вниз?

– Возьмешь машину отца. Или свой распрекрасный велик, иначе зачем ты его чинишь, – она кивнула в сторону инструментов, которые я разложила на траве на заднем дворе. – Давай ключи, или я возьму папину машину.

– Так возьми, я не для того на свою зарабатывала, чтобы ты ее побила, возвращаясь пьяная из бара.

– Хорошо, – она развернулась и отправилась в дом.

Я была уверена, что папа не даст ей свою машину, которую он так страшно любил, и запрещал нам в детстве ее даже трогать. Но через пять минут Карина вышла из дома, помахала мне ключами, и укатила в закат, в прямом и переносном смысле. Я в сердцах бросила гаечный ключ.

Кира

Я подозревала, что после школы мне не захочется ехать домой, так что с утра предусмотрительно взяла велик, чтобы быть полностью независимой от всех автобусов. Спускаться и подниматься с горы на велике, конечно, непростая затея, но я натренированная, да и есть повод свалить из дома до пробуждения милых сестричек, чтобы не встречаться с ними лишний раз.

Я позвонила отцу, и сообщила, что еще немного погуляю. Он сказал вернуться домой до темноты, а поскольку уже перевели время, я могу шататься по Регенэку до шести вечера. Потом домой, ужин, душ и делать вид, что спать. Чудесно. Вот бы так было до самого отъезда эти двух.

У меня нет друзей, ну кроме него, но это не совсем друг. Зато врагов немерено, аж целый поселок, так что гуляю я так, чтобы меня как можно меньше замечали соседи из Вильдерупта. Иначе снова начнется шепот, какая же я подозрительная и странная, вся в отца, а вот мама что-то подозревала, уж не поэтому ли она умерла. Каждое мое передвижение было как под лупой еще с тех пор, как мама в порыве отчаяния ляпнула кому-то из соседей, что я развиваюсь не так, как остальные трехлетки. Ну а после ее смерти на меня буквально ополчились, что неудивительно, учитывая какая у меня генетика от папаши. Может они и правы, я тоже монстр.

Регенэк побольше Вильдерупта, и в плане жителей, и в плане пространства, но все равно все дороги ведут в одни и те же места. Так что когда церковный колокол пробил шесть, я уже порядком заскучала, и просто пряталась под мостом, возвышающимся над железнодорожной насыпью. Выкатив велик на асфальт, я оседлала его, и тут мимо меня промчалась папина машина. Это было странно. В последнее время он так плохо управлял ногами, что боялся ездить, за покупками либо я спускалась на велосипеде, либо нам все привозил социальный работник. А тут почти стемнело, да еще и на такой скорости. Неужели на него так положительно повлиял приезд его дочерей? Неудивительно, это же его нормальные, благовоспитанные доченьки.

Я прикинула, что мне хватит времени провернуть это, и вернуться домой вовремя. Ну а если не хватит, то пофиг. Отец меня все равно никогда не ругает. Он вообще ничего не делает в плане моего воспитания.

Я развернулась и поехала вслед за машиной, переключив велик на последнюю скорость. К моему счастью, отец остановился на светофоре, так что я не сильно отстала. Потом он поехал куда-то вглубь Регенэка, по узким улочкам, тут ему пришлось сбросить скорость, и я смогла следить незамеченной.

Наконец машина припарковалась возле какого-то бара. Я уже видела, как найду новый повод еще больше его ненавидеть, но когда дверца открылась, оттуда появилась Карина.

– Черт, – я пнула колесо велика.

Меня она не заметила, и радостно зашла в бар. Я обошла его с другой стороны, где было окно, и немного посмотрела. Карина пила пиво, и общалась с толпой каких-то парней, словно они были знакомы сто лет, а те раздевали ее взглядом, ведь она была одета как та проститутка, которая однажды прицепилась к моему отцу на привале на трассе, когда мы ездили к морю на Бретань, один-единственный раз за все десять лет.

Я села на велик и поехала домой, желая, что бы от нее не отказались, как мой отец отказался от путаны у дороги. Чтобы ее взяли силой, даже если она не хочет. Мне приносили удовольствие эти мысли.

К моему счастью, Ксения была чем-то расстроена, так что особо не доставала меня разговорами о жизни, и легла спать даже раньше, чем мы с отцом. Я рисовала в своей комнате до часу ночи, пользуясь тем, что завтра не надо вставать в школу, когда услышала шум едущей на большой скорости машины в поселке. Выключив свет в комнате, выглянула в окно, и конечно же, увидела Карину, с расстегнутыми верхними пуговицами на рубашке. Да уж, едва ли соседи будут о заявившихся дочерях лучшего мнения, чем о нас с отцом. Здесь все ложатся спать как в казарме, ну или в тюрьме, в 10 вечера, так что она точно разбудила тех, чьи дома выходят на главную дорогу. Встают они тоже по графику, в шесть утра, даже по воскресеньям, когда кроме церкви, ничего не работает. Исключение составляем мы с отцом, как всегда.

Я легла спать, стараясь не думать, что с завтрашнего дня и до понедельника мне некуда будет сбежать от своей семейки.

С утра Ксения, которая изо всех сил решила влиться в местный ритм жизни, начала грохотать и что-то готовить, потом мыть, и так по кругу. Мне пришлось вылезти из кровати, так как спать под это было невозможно. На кухне я столкнулась с Кариной, судя по ее мрачному лицу, она тоже недоспала.

До обеда меня никто не трогал, но я знала, что однажды это снова случится. Еще когда мыла тарелки после еды, услышала разговор этих двух.

– Нам нужно наладить с ней отношения, – шептала Ксения.

– Да зачем? Если тебе нужно, ты этим и занимайся, а мне все равно, – не пыталась снизить тон Карина.

– Это важно для отца. Послушай, я тоже не в восторге от всего происходящего, но папа искренен с нами. Давай хотя бы сделаем вид, что мы пытаемся.

– Ладно, но не больше. Не жди, что я полюблю ее как родную.

Ах, вот как, значит, нашей добренькой вселюбящей Ксении я тоже нафиг не сдалась. Ну что же, теперь и мне проще, зная, что она всего лишь делает вид. С другой стороны, интересно, чем я ей не угодила. По Карине по крайней мере видно, что она тут всех не любит, включая Ксению.

Я снова едва успела закрыть свои рисунки, когда они уже вдвоем приперлись ко мне.

– Кира, может, сходим погуляем? Все вместе, – уточнила Ксения.

– Куда? В Регенэк?

– Нет, я думала о лесной прогулке.

– А что там интересного? Мне лес уже осточертел.

– Я понимаю, ты тут выросла, но мы городские жители, нам бы хотелось подышать свежим лесным воздухом.

– Ну так дышите, я-то вам зачем?

– Ты же хорошо знаешь местность, покажешь нам всякие дорожки в лесу.

– Там везде широкая грунтовка, и указатели, куда можно дойти по ней. Поверь, там не заблудишься, – ухмыльнулась я.

– Но ты же любишь рисовать лес, – кивнула Ксения на один из моих рисунков, которые я не успела спрятать полностью. Теперь из-под учебника по немецкому выглядывал верх листа с деревьями.

– И что? Чтобы рисовать лес, в него необязательно ходить.

– Слушай, ты достала, – Карина, которая все это время сидела на моей кровати, и дергала ногой, вдруг вскочила. – Тебе че, пять лет что ли?

– Я не хочу с вами идти, что непонятного?

– Мы тут к тебе пришли, уговариваем, как королеву. Ты вообще-то нас слушаться должна, мы твои старшие сестры.

– Это с чего это? У нас разница максимум в десяток лет.

– С того, бляха муха, – Карина напирала на меня все сильнее, но я не хотела отступать.

– Вы здесь не хозяйки. Это мой дом, и моего отца, – четко проговорила я.

– Ага, только в завещании он не на тебя переписан.

– Карина, – дернула ее Ксения, но довольно вяло, словно только сейчас вспомнила, что должна изобразить, как она выразилась, заботу обо мне.

– И на кого же он записан?

– Ни на кого, его поделят между нами всеми после продажи. Так что мы тут такие же хозяйки, как и ты. Не забывай, это нам возиться со всем этим после смерти отца, а ты будешь сидеть и ждать, пока денежки тебе на счет капнут.

Когда Карина закончила, на минуту воцарилась тишина. Ксения перестала ее дергать, у меня возникло подозрение, что она согласна с сестрой.

– Знаешь, – улыбнулась я, – а ты та еще сучка. Отец неизвестно сколько еще проживет, а ты его уже поди в мечтах хоронишь, лишь бы наследство получить.

– Что ты сказала? – почти заорала она. – Да мне плевать на эти деньги, я вообще не хочу ничего от этой семейки. Вот только я все равно ее часть, и вынуждена страдать тут херней.

– Девочки, что за шум? – на пороге появился папа.

Карина замолчала, Ксения растеряно посмотрела на меня.

– Пап, мы просто…

– Спорили, что лучше, жить в городе, или в на горе, – искусственно улыбнулась Карина.

– Кира, это правда? Все хорошо?

– Да, папа, все нормально. Мы тут общаемся, как ты и хотел, так что не волнуйся.

– Прости, мы увлеклись, а тебе нужна тишина. Пойдем, я уложу тебя, – Ксения взяла отца под руку и вывела его из комнаты.

Карина бросила на меня взгляд-молнию, и вышла за ними. Я закрыла дверь и присела на стул. Говорить отцу правду нет смысла. Он мне не поможет, как не помогал никогда. Да и неизвестно, на чьей он стороне. Остается надеется, что я выживу этих двух из дома быстрее. Хотя, их двое, и хоть Ксения пока молчит, судя по ее реакции на ор Карины на меня, она явно скоро вступит в игру не на моей стороне. Так что я буду одна против них.

Ксения

Я была в ярости. Конечно, после разговора о наследстве мое отношение к Кире не было идеально-добродушным, но я все равно хотела поступить правильно. Вот только Карина все испортила, как всегда. Какого черта она начала орать на нее? И сразу же завела разговор о доме. Я не могла пресечь это, просто физически не могла, ведь была согласна с каждым ее словом. Но теперь найти подход к девочке будет в сто раз сложнее, если не невозможно. Правда, она почему-то не выдала нас папе, может, это признак того, что у нее еще есть надежда с нами помириться.

С другой стороны, так ли мне нужно общаться с ней? Ради чего? Ради отца? Карине на все наплевать, а наследство все равно поделят поровну, даже если папа нас возненавидит за отношения к его младшей дочери. Но все же пока я здесь, нужно вести себя по-человечески. Как минимум, чтобы стрессы не ускорили кончину папы, и я не чувствовала себя виноватой еще и за это.

Я хотела поговорить с Кариной, точнее, наорать на нее за то, что разворошила этот муравейник, но она, воспользовавшись тем, что отец долго говорил со мной о трудностях подросткового возраста Киры, слиняла на машине в Регенэк. Я ходила туда-сюда по комнате, прикидывая, как лучше извиниться перед Кирой. И слишком поздно поняла, что она тоже уехала на велосипеде.

Спустившись на первых этаж, я только увидела в окно, как Кира заворачивает за угол по главной дороге. Может, это и к лучшему. Нам нужно немного отдохнуть друг от друга. Жить в одном доме оказалось тяжелее, чем я предполагала.

Уходя, Кира оставила двери в сени приоткрытыми. Я собиралась захлопнуть их, но мне бросилась в глаза сумка Киры, с которой она ходила в школу. Она лежала, свесившись с лавки, учебники и тетради рисковали вывалиться наружу. Я подняла ее, утрамбовала, и аккуратно поставила обратно. И тут увидела, что лист бумаги уже успел выпасть на пол. Это был ее рисунок. Сначала я не поняла, что на нем. Поднеся к свету, до меня дошло, что это лес, а на одном из деревьев болтается повешенная женщина. Рисунок явно не был закончен, но все было так натуралистично изображено, что я ахнула и сунула бумагу в сумку. Закрыла двери, прижалась к стене.

Что это такое? Просто подростковая фантазия? Или это она, мечтающая о суициде? Или может, кто-то из нас с Кариной? И я все еще не знаю, как умерла ее мать. Может, это она? Вполне возможно, ведь прическа у покойницы на рисунке не смахивает ни на Кирину, ни на мою, ни на Каринину.

Что же здесь произошло десять лет назад? Я поняла, что мне нужно однозначно это выяснить.

Кира

Снова пошел дождь, а я не взяла дождевик. Ну и плевать. Сколько раз я промокала тут до нитки, и все равно не заболевала, а ведь мне так хотелось подхватить какую-нибудь пневмонию. Я бы молчала до последнего, пока не упала бы в обморок в школе, изнемогая от жара. В больнице отцу сказали бы, что слишком поздно, и я ушла бы за своей матерью.

Я наматывала педали как бешеная, вкладывая всю свою злость. Не только на сестер, на себя тоже. Я ненавидела Карину, но что-то в ней меня притягивало. У нас было какое-то общее безумие, и она не пыталась показаться правильной, как Ксения. Она была, как мы с отцом, хотя и отрицала этот факт. И теперь я ехала в Регенэк, как будто что-бы развеяться, но на деле мне хотелось проследить за ней, узнать, что она делает, как пользуется своей свободой от общественного мнения и предрассудков.

Я доехала до того самого бара, и не ошиблась. Карина была там. Я наблюдала в окно за тем, как она пьет с одним парней. Кажется, я видела его, когда покупала фермерское молоко на ярмарке. Он торговал овечьим сыром.

Спустя час, когда я уже думала ехать домой, Карина с фермером вышли из бара. Я тихонько пошла за ними, к счастью, он открыл большой зонт и ничего не видел сзади.

Бар был на окраине Регенэка, и они пошли в лес. Зашли поглубже, там, где охотничья будка. Забрались в нее, хихикая. Я спряталась за деревом, и видела их в окне будки. Они снимали друг с друга одежду, а потом она подпрыгнула на нем, и они стали одним целым. Дождь все заглушал, но я все равно слышала их стоны у себя в голове.

Я выбежала из леса, зашла в супермаркет, и нашла там туалет. Закрылась в кабинке, сунула руку в трусы, сжала ноги, и представила, как мы делаем это с ним. А потом еще раз. И еще.

Ксения

На следующее утро я проснулась рано, и тихонько собралась, чтобы не разбудить ни Киру, которая вчера вечером вернулась домой насквозь мокрая, и после этого не выходила из своей комнаты, ни Карину, заявившуюся часам к двум ночи, не парящуюся тем, чтобы не нарушить чужой сон.

Оседлав свой велосипед, я поехала в лес. Утро было холодное, туманное, влага оседала на моей куртке и руках без перчаток.

Я сама не знала, что делать. Надеялась, что утренняя прогулка проветрит мне мозг. Нужно было найти какой-то способ всех примирить, и примириться самой. И узнать про маму Киры.

В лесу и в правду были неплохие дороги с указателями. Я поняла, что по одной грунтовке можно доехать в соседний поселок, на соседней горе, а по другой – на ферму. Я выбрала вторую, и уже через двадцать минут была там.

Ферма встретила меня блеянием овец, и легкими коровы, которые кто-то из работников выкинул прямо на дорогу за ненадобностью. Я привязала велосипед к забору, надеясь, что пасшиеся за ним козы не обслюнявят мне руль, и зашла в магазин.

Там уже расплачивалась женщина лет сорока. Пока она утрамбовывала свои покупки в мешки, которые, видимо, крепились к заду велосипеда, я купила банку йогурта.

Остановившись у своего велика, я открыла йогурт, и жадно выпила сразу половину. Женщина прошла мимо, ведя свой велосипед. Кивнув ей, я продолжила мини-завтрак. Она остановилась напротив меня, и спросила:

– Это же вы дочь Клода? Которая в гости приехала?

– Да, это я, – я улыбнулась, надеясь, что на губе не осталось молочных усов.

– Вы без сестер?

– Да, они спят еще.

– И как вам наши края? Вы сами откуда?

Мы пошли назад в Вильдерупт, катя наши велосипеды и общаясь. Ее звали Люсилль, и она жила в центре поселка с мужем и двумя сыновьями. Я рассказала ей про свою мать – немку российского происхождения, переехавшую жить во Францию, и про болезнь отца. Про свою работу секретаря.

– Интересно, а мама другой вашей сестры тоже иностранка?

– Карины? Нет, она француженка. А что?

– Просто мама Киры была иностранкой, и я подумала, что наверное, это фишка

Клода – жениться на иностранках.

– Честно говоря, я ничего не знаю о маме Киры, так что не могу с уверенностью сказать, что движет моим папой в выборе жен.

Люсилль засмеялась, потом сказала:

– Я тоже знала Софию не сильно хорошо. Мы переехали за год до ее смерти, у меня тогда только родился ребенок, и еще хлопоты с новым домом, голова шла кругом. Я думала, мы могли бы стать подругами, раз у нас дети с небольшой разницей в возрасте, но она была довольно замкнутой.

– Ну, это семейное, тут папа точно нашел под стать себе.

– Сомневаюсь, Клод как раз в то время был очень активным.

– В плане?

– Я не вникала, мне не до того было, но по-моему у него были и друзья, и враги, и какие-то ссоры.

– Интересно, – я задумалась. Я не помнила, чтобы в мои приезды на каникулах папа чем-то отличался. В основном, он посвящал время нам. С другой стороны, это всего месяц в году. Да и сильно меня тогда интересовали взрослые разборки.

– В любом случае, то, что случилось, ужасно.

– Простите, а вы не могли бы мне рассказать, что именно случилось с Софией? Мне важно знать, чтобы наладить отношения в семье.

– А вы не знаете? – потрясенно спросила Люсилль.

– Нет. Если вам не трудно…

Она закусила губу, покачала головой. Вздохнула и сказала:

– Честно говоря, мне немного стыдно это вспоминать. В том плане, что я так хотела найти подруг тут, но меня больше волновало, чтобы они поддерживали меня, помогали мне с малышом. Я совсем не думала, что это должно работать в обе стороны. Сколько раз я пыталась заговорить с Софией, но ни разу не спросила, как ее дела на самом деле. А ведь было очевидно, что ей плохо.

– Но что же случилось?

– Я не углублялась, потому что как раз выяснила, что беременна вторым. Муж хотел оградить меня от стресса, так что прям подробностей я сама до сих пор не знаю. Знаю только, что в тот день, рано утром, она пошла гулять с малышкой, с Кирой в лес. Не по этой дороге, по другой. Прошло несколько часов, было время обедать, но она не вернулась. Клод не особо бил тревогу, потому что у них там что-то не клеилось. Но в конце концов он пошел поспрашивал людей. Все сказали, что не видели Софию в поселке, только идущей в лес. Клод пошел искать ее там. И нашел.

– И что? – мне стало не по себе. Туман еще не развеялся, лес был темным и мрачным.

– Она повесилась на дереве. На своем шарфе.

– О Боже! – я прикрыла рот рукой.

– Да, это было недалеко от поляны с детской площадкой. Самое страшное то, что Кира все это время сидела рядом. У нее был шок, она все забыла, так что никто не смог выяснить, видела ли она, как мама повесилась, или же София оставила ее играть на площадке, а сама ушла, и Кира нашла ее уже такой. В любом случае, после это ничего уже не было как прежде. Я хотела как-то поддержать Клода, но муж сказал не лезть, не знаю, почему, он как-то очень испугался этой истории, и я после этого уже не общалась с вашей семьей. Мне очень жаль, Ксения.

Мы дошли до выхода в поселок. Я почувствовала облегчение. Не уверена, что еще когда-либо пойду туда одна.

– Спасибо большое, – сказала я Люсилль. – Вы мне очень помогли.

– Не за что, дорогая. Я живу в доме 16, обращайся, если что.

Она села на велосипед и поехала в поселок, а я свернула к нашему дому на отшибе.

Теперь мне стала понятна реакция Киры на предложение погулять по лесу, и рисунки с повесившимися женщинами. Она все еще была мне не особо приятна, но все же я жалела этого ребенка, малышку, которая несколько часов сидела в холодном лесу под ногами висевшей на ветке матери. Неудивительно, что Кира так себя ведет. Как вообще жить нормально после такого. И папа тоже, можно ли его винить в том, что он перестал общаться с двумя старшими дочерьми, если все это время он пытался не дать сойти с ума младшей, и не спятить самому.

В доме уже все встали, позавтракали, и снова разошлись по комнатам. Я проверила, как там отец, рассказала ему о впечатлениях от фермы, и ворвалась к себе в спальню. Карина выщипывала брови, сидя на кровати.

– Слушай, – я села рядом с ней. – Нам нужно помириться с Кирой.

– С чего это? – она не отрывалась от зеркала, которое держала в руке.

Я пересказала ей рассказ Люсилль. У Карины даже рука не дрогнула.

– Ну и что?

– В смысле?

– Что это меняет? – она наконец положила зеркало.

– Тебе что, непонятно, какое они пережили потрясение?

– Понятно, но мне пофиг. Буду я еще бегать вокруг Киры из-за этого. Такое может случиться с каждым.

– По-твоему, много детей в четыре года находят свою мать повесившейся?

– Знаешь, есть те, кто теряют родителей еще при их жизни, и ничего, живут же.

– Я смотрю, ты у нас эксперт по отношениям с мамой.

– Это не твое дело, поняла? – огрызнулась она.

– Вчера ты наехала на нее из-за ничего. Она не может ходить в этот лес из-за своей мамы, а ты на нее сразу гнать начала.

– Прости, а ты разве не была со мной согласна? А? Если так переживаешь за свою сестренку, так чего же меня не остановила? Буквально поддакивала мне там, но виновата, как всегда, я. Ты на себя бы посмотрела, что в тебе творится, прежде чем бежать причинять добро.

– Ну хорошо, ты права, да, мне тоже непросто со всем этим. Но нужно стараться поступить правильно. Хотя бы ради папы.

– Мне все равно и на папу, и на Киру, поняла? Сегодня после обеда я иду к Ашилю.

– К кому?

– К моему парню, из Регенэка.

– То есть за эти дни ты уже успела завести себе парня, но ничего не сделала для нашей семьи.

– Пусть сначала семья для меня что-то сделает, – хмыкнула Карина, вытаскивая из тумбочки косметичку.

– Да что с тобой такое? Я понимаю, что ты не хотела ехать, но такое чувство, что теперь ты просто всех ненавидишь.

– Да, ты угадала, – улыбнулась она.

– Но почему?

– По кочану. Я пошла чистить картошку. Хочу пообедать поскорее и свалить отсюда.

– Спасибо, что хотя бы обедаешь ты с нами, – прошептала я.

Кира

Итак, мои сестрички здесь без году неделю, даже меньше, а уже все друг друга достали. Вчера никто даже не приходил ко мне в комнату с поучениями жизни. Надеюсь, что еще пару дней, и хоть одна из них свалит.

Конечно, первой свалит Карина, эта святая Ксения будет биться за семейные узы, ну или за их имитацию до последнего. Для меня такой расклад самый лучший, хотя от Ксении тоже непонятно чего ожидать. И все-таки меня притягивала Карина. Я хотела иметь хотя бы надежду пообщаться с такой как она. Почему в жизни всегда все так? Те, кто на тебя похожи, тебя в лучшем случае не замечают, зато всякие лицемеры лезут без конца.

Вчера я снова ездила вслед за Кариной в Регенэк. Но в этот раз не было ничего интересного. Она пошла не в бар, а в какой-то многоквартирный дом, наверное, в гости к тому парню.

Мне ужасно хочется увидеться с единственным человеком, который меня здесь понимает. Но он не давал о себе знать с тех пор, как эти две приехали. Наверное, думает, что мы тут кайфуем вместе, и я в нем больше не нуждаюсь.

Придя со школы, я зашла к отцу. Сама не знаю зачем, мне гораздо легче, когда я его не вижу. Иначе мне снова снятся эти сны. Наверное, я хотела услышать, что он понял, что сестрички не лучшие опекуны для меня. Но отец, наоборот, стал рассказывать, как же хорошо, что они у меня есть. Потом спохватился, и решил узнать, не издеваются ли они надо мной, так, на всякий случай, уж умирать, так со знанием, делать-то он все равно ничего не будет.

– Кира, ты уверенна, что все нормально? Мне показалось, что у вас был конфликт? – отец дернулся, словно хотел взять меня за руку.

Я вывернулась, подошла к тумбочке, налила воды в стакан, и выдавила его таблетки из блистера.

– Все в порядке. Мы просто дискутировали. Не волнуйся.

– Хорошо, – отец сунул капсулы в рот и проглотил, дернув головой. – Все будет хорошо. Вы сможете подружиться. У вас не такая большая разница в возрасте.

– Конечно, – неужели он сам не понимает, что иногда даже между ровесниками может быть пропасть размером с океан?

К вечеру ко мне пришла Ксения. Я научилась угадывать по звуку ее шагов, идет она к себе, или ко мне, так что теперь у меня больше времени на то, чтобы все спрятать.

– Можно к тебе? – она приоткрыла дверь.

– Да.

Ксения села на кровать рядом со мной.

– Ты сегодня без поддержки? – спросила я.

– Карина играет с папой в шахматы, я решила их не отвлекать. Послушай, я хотела попросить прощения за тот конфликт, который мы с тобой устроили.

– Это ты извиняешься и за себя, и за нее, – я мотнула головой в сторону спальни отца.

– Нет, только за себя. Карина взрослая, она сама придет к тебе, когда посчитает нужным, я не могу принимать решения за нее.

– Да мне все равно, – я подтягиваю к себе ноутбук с докладом по географии.

– Послушай, Кира, не стану скрывать, я узнала про твою маму. Про то, что с ней случилось.

– Да ты что, наверное, чисто случайно?

Она смущается, и я ликую в душе. Нужно поставить эту сучку на место.

– Я никого не допрашивала, если ты это имеешь ввиду. Просто разговорилась с соседкой.

Ах, ну тогда все ясно. Это их любимое занятие. Даже если бы Ксения ничего не спросила, они бы все равно ей все выложили. Вопрос только в том, что именно ей рассказали. Насколько глубоко она все знает?

– Короче, чего ты хочешь?

– Я же сказала, извиниться. Мне жаль, что я давила на тебя, и я понимаю, почему ты не хочешь ходить в лес. Ты имеешь на это полное право.

– Но есть какое-то «но»?

– Я не прошу от тебя подружиться с Кариной, потому что понимаю, что это не так просто. Но мне кажется, тебе стоило бы быть поласковее с папой.

– Чего?

– Ты почти с ним не общаешься, а папа нуждается в нас, ему же очень больно и тяжело. Я не говорю, что ты должна все время за ним ухаживать, но все же, ты будто отстраняешься от него, хотя должно быть наоборот, учитывая его болезни.

Я поняла, что наши соседи были слишком деликатными, и не рассказали ей всего. Она все еще думает, что отец святой. Несчастный вдовец, невинная жертва сумасшедшей жены, которая оставила его одного с травмированной на всю жизнь дочерью.

– Знаешь, по-моему, не тебе мне указывать, как общаться с ним.

– Почему? Я твоя старшая сестра, я знаю папу дольше, чем ты.

– Ты знаешь его ровно столько, сколько и я. Насколько мне известно, все эти десять лет вы не общались?

– Да, но…

– Вот и не указывай мне. Ты понятия не имеешь, что тут происходило, даже тогда, когда ты еще к нему приезжала, ты ничего вокруг не замечала, кроме себя любимой.

– Знаешь, я все понимаю, я стараюсь быть терпеливой к тебе, но твое хамство не оставляет мне шансов общаться нормально, – Ксения выходит из себя.

Мне следовало бы остановиться, пока речь снова не зашла о больной теме – наследстве, – но я уже не могу.

– Твое желание всюду сунуть свой нос, и раздать указания, будто ты тут самая умная, тоже не способствуют приятному времяпрепровождению.

– Я не понимаю, что с тобой не так. Ты обозлена на весь мир, но папа все эти годы заботился о тебе, растил, почему ты так к нему относишься?

– Ой, ну спасибо, что он не сдал меня в интернат. Как мило с его стороны. Это он тебе наплел поди, какой он замечательный? Ты же не знаешь, кто он на самом деле.

Она растеряна. Отходит к двери, потом передумывает, поворачивается, и спрашивает:

– И кто же? Чем он тебя так обидел? Лично мне он никогда ничего плохого не делал, да и Карине тоже, кроме последних десяти лет, но это объяснимо.

– Конечно, он просто вовремя развелся с вашими мамашами.

– И как это понимать?

– Так, что они живы, а моя умерла.

– Ну это уже слишком! – Ксения явно убита наповал, а я понимаю, что зашла слишком далеко. Но когда-нибудь она узнает правду. Может, даже мы все узнаем.

– Уходи, – говорю я ей.

– Кира, твоя мама сама сделал этот выбор. Почему ты винишь его?

– Проваливай! – кричу я, и она выскакивает за дверь.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не запустить вслед пеналом, но мои оры уже могли привлечь внимание отца, а я не хочу, чтобы он вмешивался. Так что просто ломаю карандаши на две части, и расшвыриваю их по комнате.

Ксения

Прошло два дня, но разговор с Кирой не выходит у меня из головы. Все это время мы только вежливо контактируем за совместными приемами пищи. Даже тот факт, что Карина стала чуть больше времени проводить с папой, не радует меня. Тем более, что при любом удобном случае он улизывает к Ашилю, возвращается, когда я уже сплю, и мне никак не обсудить с ней все происходящее.

Может, стоило бы поговорить о поведении Киры с отцом, но я не уверена, что это не ухудшит ситуацию. Кира разозлится на меня за то, что я нажаловалась на нее папе, да и что я ему скажу? Пап, Кира тебя ненавидит и считает виноватым во всех грехах мира? Ему ведь запрещены стрессы, а разве может это не взволновать любого нормально родителя?

Но и молчать я не могу. Все происходящее, эта напряженная атмосфера в доме, тяготят меня. Поэтому перед сном я зашла в спальню к папе, и плотно прикрыла за собой дверь.

– Пап, нам нужно поговорить, – я села на стул у его кровати.

Он приподнялся на подушках, отложил книгу.

– Что-то случилось?

– Я не знаю, как сказать. Понимаешь, я волнуюсь за Киру. Она говорит такие мрачные вещи…

– Милая, не обращай внимания. Она была такой всегда. А сейчас еще и переходный возраст.

Интересно, а своего отца она тоже ненавидела всегда?

– Но, может быть, стоит что-то сделать? Повести ее к психологу? Вдруг это опасно? Вдруг она причинит вред себе, или другим?

– Да я как-то никогда не наблюдал у нее таких тенденций. С чего ты взяла, что она на такое способна?

– Не знаю, просто в подростковом возрасте многие творят что-то странное.

– Она ходила когда-то к психологу, потом сказала, что он ей больше не нужен. Я не стал ее принуждать. И сейчас тоже не вижу смысла заставлять ее снова копаться в своем мозгу.

– Но папа, может, ее можно как-то изменить. То есть, помочь, я хотела сказать, помочь.

– Ксения, она такая, какая есть. Не дави на нее. Она сама потом тебе откроется.

Да она, похоже, уже открылась, вот только не той стороной, какую обычно стараешься показать людям. Но я поняла, что папа, как и многие мужчины, не особо озабочен чувствами и эмоциями. А может, он, как отец, все-таки лучше знает Киру, и мне стоит довериться ему?

– Пап, я тут подумала, тебе стоит выходить на пешие прогулки.

– Куда, в лес?

– Ну, не обязательно. Можно гулять по поселку, за поселком. Там хорошая дорога, сможешь опираться на трость.

– Я не уверен, что это хорошая идея.

– Пап, но тебе нужно двигаться. Можно, конечно, купить велотренажер, на все-таки свежий воздух точно лишним не будет. И мы пойдем с тобой, разве тебе не хочется погулять с семьей?

– Да, конечно, ты права, врач мне тоже говорит ходить… Но я не знаю, я давно не ходил по поселку, всегда только на машине туда и обратно проезжал.

– Ну вот, хоть увидишь, какой твой поселок, и природа вокруг него, красивые.

– Да, но люди, они же будут смотреть, – промямлил папа.

– И что? Тебе нечего стесняться, вместо трости можно взять скандинавские палки.

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Ну, я же отшельник, и тут выйду…

– Пап, я не понимаю. Ты что, боишься людей? Наоборот, они должны радоваться за тебя, что к тебе приехали дочери, ты общаешься, гуляешь.

– Скорее наоборот, они меня боятся.

– В смысле?

– Знаешь, когда кто-то отличается от остальных…

– Ой, папа, это все в твоей голове. Я уже познакомилась с парой местных, очень приятные люди. Все, никаких больше споров. Завтра начнем.

– Хорошо, уговорила, – он улыбнулся. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я пересекаю коридор, и стучу в комнату Киры.

– Кира, я только хотела спросить… – просовываю голову в дверной проем.

– Можешь зайти целиком, – язвительно отвечает она.

Кира наконец перестала дергаться и что-то прятать, когда я вхожу. Может, это хороший знак?

– Завтра мы с папой пойдем погуляем по поселку. Не хочешь присоединиться? Я бы хотела, чтобы эти прогулки стали каждодневными, думаю, у папы будет больше мотивации, если мы будет гулять все вместе.

– Я в школе до четырех.

– Ничего страшного, можно устроить вечернюю прогулку. Пока еще не темнеет совсем рано.

– Да нашей семейке лучше гулять по темноте, чтобы никто не видел, – ухмыляется она.

– Не знаю, что ты имеешь ввиду, но лично я никого не стесняюсь.

– Да я тоже, – пожимает она плечами.

– Тогда ты могла бы пойти.

– Но не пойду.

– Почему?

– Мне нужно учиться.

Я решаю воспользоваться советом отца, и не давить.

– Ладно, но все-таки подумай об этом, на выходных могли бы пойти все вместе.

– Ага.

Может быть, когда она увидит, как мы все весело проводим время, ей самой захочется пойти с нами.

Но на следующий день я понимаю, что на счет веселья я точно погорячилась. Карина не в духе, впрочем, как всегда последнее время, и я догадываюсь, что это будет первая и последняя ее прогулка. Папа тоже собирается с лицом, будто мы ведем его на убой. Наконец мы все выходим из дома.

Дождь не прогнозировали, но небо затянуто серыми тучами, такими низкими, что кажется, будто к ним можно прикоснуться, став на цыпочки. От этого в воздухе витает неизменная влага.

Мы шагаем по главной улице, мимо разноцветных, словно кукольных, домов. Папа взял меня под руку, Карина идет с другой стороны, сунув руки в карманы. Я пытаюсь говорить о какой-то ерунде, типа как хорошо здесь работают водостоки, раз от постоянных дождей еще никогда не было потопов. Но Карина скучает, а папа напряжен, и я не могу понять, почему.

Время послеобеденное, так что все пенсионеры, а Вильдерупт населяют в основном они, тоже вышли посидеть в своих дворах, или прогуляться. Встречая кого-то из соседей, мы все здороваемся, но я замечаю, что они отвечают только мне. Ладно Карина, она ходит с недовольным лицом, никогда не улыбается, и приезжает домой поздно, будя шумом мотора соседей, живущих у дороги. Понятно, почему ее недолюбливают. Я даже начинаю думать, что если она в следующий раз не пойдет с нами, будет даже лучше. Не знаю, что чувствует папа, но мне стыдно за ее поведение.

Но вот почему жители Вильдерупта так реагируют на отца, мне непонятно в корне. Ведь по словам Киры и Люсилль, до смерти Софии он общался с людьми, у него были друзья. Я в правду думала, что его выход в люди всех обрадует, они решат, что наш Клод возвращается к жизни.

Но похоже, что ему никто не рад, поэтому выйдя за поселок, мы выдыхаем, ведь здесь за нами не следят куча пар глаз. Погуляв еще немного, папа говорит, что у него начинают неметь ноги, и мы поворачиваем назад.

К счастью, на обратном пути у нам приковано уже меньше внимания. Ладно, может в первый раз у соседей просто шок. Завтра они будут приветливей.

Но, когда мы уже доходит до поворота на нашу отшибу, из одного из дворов на нас вылетает футбольный мяч. Я успеваю отклониться, что бы он не вмазал мне по лицу, а отец, отшвырнув трость, вдруг с ловкостью ловит его.

– Вау! – Карина даже слегка хлопает в ладоши.

– Здорово, пап.

– Вы же помните, что в молодости я играл в футбол. Мышечная память еще осталась, похоже.

– Значит, еще не все потеряно, и ты можешь выздороветь, – говорит Карина так, словно ее волнует папино здоровье.

Из двора, откуда вылетел мяч, выходит девочка лет восьми.

– Ураа, мы с братом думали, что мяч залетит к соседям. Тогда пришлось бы ждать до вечера, пока они не придут с работы, – кричит она и кружит вокруг нас.

– Рад помочь. Держи, – папа протягивает ей мяч, и она с жадностью его выхватывает.

– А вы правда бывший футболист?

– Да, было дело.

– А может научите меня каким-нибудь штукам? Я хочу играть лучше него, чтобы он не смеялся.

Папа растеряно смотрит на девочку.

– Милая, Мёсье Дюран сейчас болеет и не может играть. Ты же не играешь, когда у тебя болит ножка? – наклоняюсь я к девочке.

– Нет, – улыбается она.

– Вот и он не может. Но, когда выздоровеет, обязательно к тебе придет и научит.

– Урааа! – снова кричит девочка.

– Что здесь происходит? – из-за калитки появляется женщина.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, девочка бросается к ней и визжит:

– Мама, этот Мёсье футболист, он научит меня играть.

Женщина переводит на нас взгляд, и я замечаю почти ужас в ее глазах.

– Мы ваши соседи с дома номер…

– Я знаю, кто вы! – перебивает она меня фальцетом. – Никогда не подходите к моим детям. Понятно?

– Но мы ничего не делали, просто разговаривали.

– Не надо с ними разговаривать! Просто не надо! И учить вам их тоже ничему не надо! – последнюю фразу она адресует папе.

Прежде чем я успеваю как-то оправдаться, женщина тянет дочь за собой, и захлопывает калитку. Я слышу, как она говорит:

– Разве я не учила тебя, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

– Мам, но это же наш сосед, ты же разговариваешь с соседями? – пищит девочка.

– Некоторые соседи тоже чужие, не надо с ними общаться без родителей.

Голоса затихают. Папа подбирает палку и как ни в чем не бывало говорит:

– Пойдемте домой, мне уже пора пить лекарства, мерить сахар.

– Да, конечно, – глубоко пораженная, я снова беру его под руку.

Лицо Карины тоже выражает недоумение, но папа дает понять, что не хочет обсуждать произошедшее, так что мы просто в молчании добираемся до дома.

Кира

Вчерашняя прогулка явно не поимела успеха, судя по тому, как отец отчаянно упирался снова выходить из дома. Но Ксения слишком оптимистична и назойлива, чтобы сдаться просто так, так что перед ужином они снова поперлись куда-то бродить. Не знаю, на что она рассчитывала, наверное, что раз солнце заходит, то люди будут хуже их видеть, или, что после работы соседи будут слишком уставшими, чтобы обращать на них внимания. Но судя по тому, что назад они вернулись через сорок минут явно не в духе, все снова прошло не так идеально, как воображала Ксения.

Она поди считала, что соседи встретят нашу семейку с распростертыми объятиями, но не тут-то было. Хорошо еще, что я с ними не пошла, а то вся презренная троица была бы в сборе. Все-таки Ксения еще не до конца в изгоях. Она вообще производит впечатление приемной дочери, не от нашего рода.

Этой ночью я сплю плохо. Мне снова снится этот сон. Я иду между деревьев, и в конце концов вижу кого-то. Еще чуть-чуть, и мне удастся заглянуть ему в лицо. Еще чуть-чуть, и он обернется. Я наконец узнаю, кто это. Но когда я уже останавливаюсь рядом с ним, то понимаю, что я ростом с четырехлетнюю девочку, а моя голова словно залита цементом, и я не могу ее поднять. Я смотрю на его колени, когда он медленно поворачивается. Силюсь хоть немного откинуть голову, но не выходит. Меня парализовало. Он полностью повернулся ко мне, а я ничего не могу поделать. Я кричу, но мой крик заглушает дождь.

Я резко села на кровати. Сначала сквозь дикое биение сердца ничего не слышала, но потом поняла, что дождь реально идет, бьет по стеклу. И ветер, от которого дом гудит.

Я встаю, и тихонько иду к спальне сестер. Приоткрываю дверь. Когда глаза привыкают к темноте, вижу, что кровать Карины пуста. Конечно, в такой дождь она не поедет назад по горному серпантину. Она и днем по нему явно побаивается ездить.

Я возвращаюсь к себе. Пытаюсь представить Карину с ее парнем, потом себя, но ничего не получается. Мои мысли не отпускает лес.

На следующий день после школы я все же решаю туда сходить. Не то чтобы после смерти мамы я вообще не ходила в лес. Ходила, просто не той дорогой, которая ведет к поляне. Но в целом я старалась делать это как можно реже. В последние пару лет, с тех пор, как начались эти странные видения, я там точно не была.

Мои ноги отвыкли от подъема вверх с нашей отшибы до начала дремучей густоты деревьев. Когда я наконец оказываюсь среди запаха сосен и падающей листвы, мне приходится остановиться, чтобы прошло ощущение жара в голенях.

Дует пронизывающий ветер, в такую погоду лучше было бы сюда не ходить, какое-нибудь дерево может и упасть. Но я не боюсь. Мне не страшно умереть, или остаться инвалидом. Лучше бы это случилось, тогда я отправилась бы на кладбище, или в хоспис, а не к сестрам.

Закутавшись шарфом до самых глаз, я быстро дошла до той самой дороги, начинающейся от грунтовки, ведущей среди деревьев до поляны с детской площадкой. Остановившись, я смотрю туда, из-за туч кажется, будто это не лесная дорожка, а туннель, черный, беспросветный, ведущий в ад.

И все-таки я ступаю в него. Иду до самой площадки, сажусь там на лавочку, и долго вглядываюсь в деревья, пытаясь что-то понять. Что-то вспомнить. Но ничего не выходит. Наверное, стоило бы пойти на то место, где нашли маму, но к этому я еще не готова. Я встаю, и медленно бреду домой.

На выходе к грунтовке я сталкиваюсь с Фабрисом и Элен. Вот черт. Какого хрена они тут делают? Судя по сумкам, возвращаются с фермы. Придурки, зачем переться туда через лес, если можно купить те же продукты на ярмарке по субботам.

Фабрис и Элен тоже явно удивлены, увидев меня. Конечно, ведь мало того, что я поперлась в лес, так еще и выхожу с того места, где моя мать провела последние часы перед смертью.

– Здравствуй, Кира, как поживаешь? – Элен приторно улыбается.

Терпеть не могу ее улыбку. Самая лицемерная из всех соседей. Ведет себя так, словно я все еще нужна ей, хотя на деле мои дела ее никогда особо не волновали.

– Нормально, – бурчу я.

Фабрис ничего не говорит. Он делает вид, что не замечает меня, как не замечает моего отца уже десять лет. Конечно, поди считает, как и все остальные, что от росинки не родятся апельсинки.

Тем лучше. Терпеть не могу и его тоже. Вечно слегка сальные волосы, голубые глаза навыкате, какие-то наросты на коже. Элен хотя бы красивая как для своего возраста, с аккуратной стрижкой и красивым мелированием. Никогда не понимал, как она живет с таким чмом. Неудивительно, что ее тянуло к моему отцу. Он хотя бы выглядит нормально.

– Хорошего вечера, – не найдя, что бы еще сказать, протягивает она.

– Ага, вам тоже.

Фабрис хватает ее под руку, и быстро тянет за собой, словно боится, что ее былые чувства вспыхнут. Я же иду не спеша, чтобы отстать от них как можно сильнее, а не тыкаться в спину до поворота на отшибу. Я вижу, как они шепчутся, оглядываются на меня, но ветер уносит их слова, так что я понятия не имею, что именно они мне перемалывают.

К завтрашнему дню пол Вильдерупта будет знать, что я ходила к памятным для нас местам. Интересно, если это дойдет до Ксении, она устроит мне очередную беседу о чувствах, прогулках, и прочем?

Придя домой, я запираюсь у себя. Хожу по комнате, потом не выдерживаю, и впервые пишу ему сама. Он запретил мне, но я тайком взяла его номер, когда мы виделись в последний раз. Он оставил телефон разблокированным, и пошел к алтарю помолиться.

Я прошу его встретиться, потому что больше не могу это выдерживать. Потому что мне нужно с кем-то поговорить. Я почти молю его не оставлять меня одну. Не бросать меня.

Через час он присылает ответ. Мы встретимся, скоро, он напишет в ближайшие дни. Я улыбаюсь. Наконец-то хоть какой-то свет в этом безумии.

Ксения

Последние ночи я плохо сплю. Кручусь, то накрываюсь, то раскрываюсь, чем страшно бешу Карину, лежащую подо мной. Вот и сейчас она снова двинула ногой в мой матрац.

– Спи уже давай!

– Ты сама заявляешься к ночи, раньше ложиться надо, будешь сразу засыпать, а не прислушиваться, – шепчу я.

– Слушай, ты мне не мамочка, сама разберусь, когда мне спать, есть и гулять.

– Карина, нам надо поговорить, – не выдерживаю я.

– Хорошо, хорошо, завтра поговорим, только умолкни.

– Нет, завтра ты снова покрутишься рядом с папой пару часов, а потом свалишь на весь день. Нам нужно поговорить наедине, – и прежде, чем она успевает ответить, я слажу со второго яруса, и подсаживаюсь к ней.

– Ну что ты хочешь? Я же провожу время с отцом, что еще нужно.

– Карина, тут что-то не так. В этом поселке, с Кирой, с ее матерью, и папой, с соседями. Все очень странно.

– Ну естественно, ты видела это дно мира? Тут же как в колонии, никакого социума, замкнутый коллектив, изоляция. Неудивительно, что они все слегка сбрендившие, – хихикает она.

– Карина, я серьезно. Я всегда думала, что это папа боится людей, но после этих нескольких прогулок у меня такое чувство, что это от него люди шарахаются.

– Ну и что? Он же столько лет сидел отшельником, ни с кем не общался. Люди не знают, что у него в голове назрело за это время.

Тяжело признать, но аргумент Карины звучит логично. Люди боятся тех, кто не похож на них, может в этом все дело.

– А Кира? Тут уже она меня пугает. Несет какую-то дичь, рисует свою мертвую мать, вчера в супермаркете в Регенэке я услышала, как соседи обсуждают, что она ходит на место гибели мамы, что-то там высматривает.

– Она сучка, и этим все сказано.

– Нет, но… Мне кажется, они что-то недоговаривают. Есть что-то еще, кроме самоубийства Софии.

Карина садится на кровати.

– И что? Что ты от меня хочешь?

– Нужно выяснить, что на самом деле происходит.

– А может ничего не происходит? Все так, как есть, просто это люди из другой части страны, с другим менталитетом, вот и ведут себя иначе, а ты все надумала.

– Хорошо, если так, а если нет? Мы не можем уехать, пока не будем уверены, что папа и Кира в безопасности.

– Ты можешь торчать тут хоть до старости, а я через неделю максимум сваливаю. У меня учеба вообще-то.

– Ты все равно можешь учиться онлайн.

– Мне плевать. Кира вообще не моя забота. У нее отец пока жив, до 14 лет с ним дожила, и дальше выживет без нас.

– Ты видишь состояние папы? У него вчера снова сахар подскочил, таблетки не помогают. А кроме ног еще и видеть стал хуже, он может ослепнуть, осложнения от диабета это не шутки. Как он может заботиться о Кире, если о себе позаботиться не может?

– Слушай, удочери ее, если так волнуешься, – повысила голос Карина. – Мне все равно на эту Киру. Да и на отца тоже. Сама занимайся всей этой фигней. Я через неделю уезжаю, и ты не можешь меня удержать.

– А как же долг перед родителями?

– Долг? Да ты охренела? А долг отца передо мной? Он что для меня делал? Бросил нас с мамой, когда мне не было и трех, всю жизнь моей матери испортил, только навещал да на каникулы брал, а потом родилась эта мелкая, жена самоубилась, и он вообще про меня забыл. На десять лет. Да и про тебя тоже. Хрен ему, а не долг.

– Ты что, ревнуешь папу к Кире? Тебе уже двадцать лет, ты…

– Я никого не ревную, просто терпеть его не могу! – взвизгнула она.

– Да тише ты, весь дом перебудишь. Короче, все с тобой понятно. Ты мне не поможешь, да?

– Наконец-то твои мысли движутся в правильном направлении. А теперь дай мне поспать, – она отвернулась к стене, и накрылась одеялом с головой.

Я забираюсь к себе, и смотрю в потолок. Карина права, нам действительно нельзя торчать здесь вечно, у меня работа, у нее учеба. Но за эти почти две недели ни состояние папы, ни отношения с Кирой не только не улучшились, а словно ухудшились. Хотя я правда пыталась, в отличии от Карины. Но и мои усилия не бесконечны. Мне нужна чья-то помощь.

Утром я уже знала, что буду делать. Может, это был не самый лучший вариант, да и не факт, что я сумею воплотить этот план в жизнь, но больше в голову ничего не приходило.

Кира была в школе, Карина уехала к Ашилю, а я дала папе лекарства, проверила уровень сахара, занесла все в дневник питания, и, натянув лосины со спортивной курткой, вышла на улицу.

Быстрым шагом я направилась в лес, периодически проверяя часы. Небо, как всегда, было серым, кажется, с нашего приезда мы не видели солнца. Я не взяла зонтик, хотя в этих краях не стоит верить прогнозу погоды и обещаниям того, что дождя не будет.

Дойдя до начала грунтовки, ведущей к ферме, я остановилась. Решила сделать зарядку на стоящих у обочины брусьях, чтобы согреться, и чтобы все выглядело естественно.

Еще подслушивая разговоры соседей в супермаркете, я узнала, что Сюзанн и Эрве каждую среду ходят на ферму за продуктами. В одно и то же время. В любую погоду. Это помогает им сохранять дисциплину и крепкое здоровье даже в семьдесят лет.

А от папы я узнала, что они одни из старожилов поселка, живущие тут чуть ли не с его основания. Так что им уж точно должны быть известны все мелкие подробности и темные тайны.

Я отжималась уже в третий заход, когда они наконец прошли мимо. Вскочив, будто совсем не ждала их тут увидеть, я радостно воскликнула:

– Здравствуйте! Вы же меня помните? Я Ксения, дочь Клода.

– Добрый день, конечно, конечно, – закивал Эрве.

– Как поживаете? – спросила Сюзанн.

Уж не знаю, действительно ли они мне рады, после всех этих сцен с реакцией соседей на отца у меня есть некоторое подозрение, что все жители поселка относятся к нам с предубеждением. Это бы объясняло и поведение Киры. Но я пока еще не разочаровалась во всех, так что даже не изображаю, что искренне рада их вопросам.

– По-разному, вы знаете, всякое бывает. Я имею ввиду здоровье папы. Но все вместе мы справляемся.

– Как хорошо, что у Клода есть поддержка. Вы правильно сделали, что приехали.

– Спасибо. А может быть, вам помочь? – я протягиваю руку, чтобы взять одну из их корзин с продуктами.

– Ну, если вам не сложно.

– Конечно, нет, все равно я собираюсь возвращаться в поселок.

Ухватив и корзину Сюзанн, и пакет ее мужа, я волокусь рядом с ними в Видьдерупт. Мы говорим о погоде, еде, открывшемся недавно в Регенэке бассейне, и я не знаю, как снова завести речь о том, что меня интересует. Возникает ощущение, что Сюзанн и Эрве сами изо всех сил избегают темы моего отца и всего, что с ним связанно.

Дойдя до их дома, который совсем недалеко от нашего, я разочарованно протягиваю им их покупки.

– Спасибо тебе большое, Ксения, тяжело уже, конечно, в нашем возрасте тащить столько вещей, – говорит Эрве.

– Но зато продукты с фермы намного полезнее, чем все это химическое с супермаркета, – гладит его по руке Сюзанн.

– Не за что. Знаете, я все пытаюсь заставить папу ходить на прогулки, но он никак не хочет.

– Ну, это неудивительно, учитывая его проблемы со здоровьем, – хмыкает Эрве.

– Да, но, я думаю, может, если бы у него был бы пример друзей перед глазами… Все-таки мы с Кариной не сельские жители, нам тяжело изображать восторг от походов на ферму. А вы давно здесь живет, это, можно сказать, ваша Родина.

– Ты хочешь, чтобы мы гуляли с Клодом? – слегка приподняв брови, спрашивает Сюзанн.

– Послушайте, я не хочу вам навязываться, но папа так одинок. Ему нужно общение, друзья.

– Милая, но Клод сам отгородился. Это мы не хотим навязываться. Как можно помочь человеку, который сам этого не хочет?

Они врут, и я это вижу. Может, папа и замкнутый, но они не горят желанием с ним общаться по совсем другим причинам. Сама мысль внушает им отвращение. Это бесит меня, и я хочу уйти как можно скорее, потому что понимаю, что могу начать отстаивать честь своего отца, и в итоге превращусь в Киру с Кариной, еще одну злобную и конфликтную сестру. И тогда все точно будет потерянно.

– Милая, все в порядке? Мы не хотели ни в коем случае тебя обидеть, просто с Клодом действительно непросто общаться, – наверное на моем лице что-то отобразилось, потому что Сюзанн берет меня за запястье, будто хочет пожалеть.

– Просто мне кажется, будто я чего-то не знаю. Про папу. Я не виделась с ним десять лет, может, за это время что-то произошло.

– Нет, все было так еще до этого, – говорит Эрве, качая головой.

– Но, когда я приезжала к папе на каникулы, все было хорошо, и у нас, и в поселке.

– Милая, ты просто была еще очень маленькой. Это нормально, дети многого не замечают, не понимают, а плохое быстро выкидывают из головы.

– Если вы что-то знаете, может вы могли бы мне рассказать? Это очень важно, чтобы я смогла наладить отношения с папой, и с Кирой.

Сюзанн и Эрве переглядываются.

– Мы не сплетники, – говорит она.

– Я и не прошу сплетничать. Я его дочь, я имею право знать.

– Она права, – поворачивается Эрве к жене.

– Да, хорошо, только зайдем в дом, холодно.

В доме Эрве разжигает камин, Сюзанн готовит кофе и выкладывает печенье, словно мы собираемся мило обсудить воскресную проповедь или поиграть в карты. Усевшись напротив меня, она пригубливает из своей чашки, смотри в окно, а потом вдруг спрашивает:

– Прости, если тебе это покажется слишком личным, но как Клод жил с твоей мамой?

– Я понятия не имею, они развелись, когда мне был год.

– А твоя мама тебе что-то рассказывала?

– Ну, она сказала, они не сошлись характерами. Но она без проблем отправляла меня к папе на каникулы, так что не думаю, что он был таким уже плохим мужем и отцом, если вы на это намекаете.

– А вторая девочка? Забыла как ее зовут…

– Карина? Да там тоже самое, ну, ей было года три, когда они развелись, вроде, там были какие-то скандалы, но когда я приезжала к папе, и они еще жили вместе, мама Карины вела себя вполне дружелюбно, и все было тихо-мирно. А к чему эти вопросы?

– Понимаешь, когда Клод переехал сюда, он всем понравился. Мастер на все руки, веселый, дружелюбный, у него были друзья, он ходил к соседям в гости, никто и подумать о нем ничего плохого не мог. Но потом он привез сюда Софию. Она была совсем молодой, дочь украинских эмигрантов, из Страсбурга. Намного младше Клода, но ее родители были рады, что она нашла себе такого надежного мужа, настоящего француза. Софии было тяжело привыкнуть к закрытому поселку после довольно крупного города, но у них была большая любовь, она была готова на все рада Клода. Через год родилась Кира. И после этого в их семье начались проблемы.

– Да, мне говорили, что ей было плохо.

– Но тебе, наверное, не сказали, что ей было плохо из-за Клода. Мало того, что на нее давила изоляция, она не могла адаптироваться к материнству, так еще и Клод то запрещал ей долго говорить по телефону с родителями, то еще что-то хотел. В общем, через пару лет у них были такие скандалы, что слышали соседи. А иногда он орал на нее прямо при людях.

Я не могу поверить в услышанное. Не то чтобы я считала папу ангелом во плоти, но мне всегда казалось, что он не способен быть домашним тираном, а его разводы с нашими матерями, это просто неудачные браки, так бывает.

– А… Он ее бил? – еще не договорив, я знаю, что не хочу слышать ответ на свой вопрос.

– Никто никогда не видел на ней синяков, по крайней мере на видимых частях тела. Но все возможно.

– Вы думаете… – и тут до меня доходит. – Боже, вы думаете, он довел ее до самоубийства?

– Скажу тебе честно, раз уж мы завели эту тему. Да, и так думают почти все в поселке. Да, у Софии были и другие проблемы, послеродовая депрессия, Кира была не самым простым ребенком, много болела, замкнутая жизнь тоже давила на нее, но я уверена, что если бы Клод был хорошим мужем, она могла бы жить. Ее родители в итоге тоже узнали все подробности, и после этого даже с внучкой общаться не хотят.

– А Кира? Вы не знаете, как он обращался с ней?

– К ним ходили социальные службы, после смерти Софии, но придраться было не к чему. Но он никогда Киру и при жизни матери не обижал. Знаешь, в последний год своей жизни София часто брала малышку, и уходила из дома бродить в лес. По выходным, когда Клод был дома, с раннего утра и до вечера проводила там время. Мы часто видели, бредущей по дорожкам, сидящей на поленьях, с малышкой на руках. Иногда это даже было слегка пугающе. Но чаще очень грустно.

– В тот день она тоже пошла так бродить?

– Да, и уже не вернулась, – вздохнула Сюзанн.

– Но почему никто ничего не сделал?

– А что мы сделаем? – встревает Эрве, который до этого молча водил кочергой в камине. – Чужая семья – потемки, пока люди сами не попросят о помощи, не смысла к ним лезть.

– Но мы же во Франции, а не где-то в странах третьего мира, почему никто не вызывал полицию хотя бы?

– Милая, ну ты же понимаешь, не было доказательств, что он ее бил. А даже если и так, то она сама должна была захотеть подать на него жалобу. А скандалить законом не запрещено. Ему бы все равно ничего не сделали, а нам потом рядом с ним жить, тут и так он с кучей соседей перессорился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.