Алексей Чернов
Сон Эртурула. Земля и кровь. Книга III

Глава 1. Медовый месяц в огне: Утро первой войны

Рассвет, пахнущий тревогой

Первый рассвет их супружеской жизни был тих и прекрасен.

Осман стоял у окна и смотрел, как первые лучи солнца окрашивают крыши Биледжика в нежно-розовый цвет. Он чувствовал за спиной теплое дыхание Бала. Он повернулся и обнял ее. В эти мгновения не было ни врагов, ни заговоров, ни армий. Был только он, она и их общий, только начинающийся мир.

– Ты счастлива? – прошептал он, убирая прядь темных волос с ее лица.

– Счастье – это когда твой дом там, где твое сердце, – ответила она, глядя на него своими бездонными глазами. – Мое сердце здесь. С тобой.

В этот миг ему казалось, что он готов отдать все свои завоевания, все свои будущие победы лишь за то, чтобы этот рассвет длился вечно.

Но вечность не продлилась и минуты.

С главной башни цитадели раздался резкий, тревожный звук боевого рога. Один долгий, протяжный вой. Сигнал означал одно: «Враг замечен».

Их медовый месяц закончился, так и не успев начаться.

Прощание у ворот

Через час Биледжик было не узнать. Праздничные гирлянды померкли на фоне блеска стали. Город превратился в военный лагерь.

Осман стоял посреди двора, уже облаченный в свои боевые доспехи. Перед ним стояли его воины. Его армия.

– Филарет думает, что мы празднуем! Он думает, что мы слабы и пьяны от веселья! – гремел голос Османа. – Он идет сюда, чтобы забрать наши дома, наших жен, наших детей! Но мы встретим его! И мы покажем ему, что бывает с теми, кто пытается потушить огонь в очаге тюркского воина! За мной! За Аллаха!

Воины ответили ему яростным, единодушным ревом.

Когда войско уже готово было выступить из ворот, к нему подошла Бала. На ней не было слез. Лишь гордость и спокойная сила. В руках она держала его меч. Меч его отца, Эртугрула.

Она протянула его Осману. Это был не просто жест покорности. Это был жест партнерства. Она доверяла ему их общую судьбу.

– Возвращайся с победой, мой Бей, – сказала она тихо, но так, чтобы слышал только он. – Твой дом будет ждать тебя.

Он взял меч, а затем поднес ее руку к своим губам. Это было их безмолвное прощание. Их клятва.

Волки степей и акулы моря

Армия, что вышла из ворот Биледжика, была удивительным зрелищем.

В ее сердце были воины Кайы – конная лава, рожденная в седле. Рядом с ними, под своим собственным знаменем, ехал отряд Кёсе Михала – дисциплинированные греческие воины, верные своему новому союзнику.

Но самым поразительным был третий отряд. Пеший. Суровые, бородатые люди в кожаных жилетах, вооруженные топорами и кривыми морскими саблями. Это были пираты Самсы Чавуша. Старый морской волк сдержал свое слово. Он не был силен на суше, но его «акулы» были безжалостными бойцами в любой стихии.

Осман смотрел на свое войско. Тюрки, греки, морские разбойники. Разные народы, разная вера, разное оружие. Но сегодня их всех объединяло одно – они шли защищать свой общий дом.

Поле битвы и первый ход

Осман не стал ждать врага под стенами города. Он сам выбрал место для битвы.

Это была широкая долина, окруженная лесистыми холмами. Идеальное место для засад и стремительных кавалерийских атак.

Он собрал своих командиров: Тургута, Бамсы, Аксунгара, Кёсе Михала и даже Самсу Чавуша.

– Филарет поведет свою тяжелую пехоту и рыцарей прямо по центру, – сказал Осман, чертя палкой на земле. – Он будет давить массой. Мы не будем встречать его в лоб. Мы будем жалить, как осы, и отступать. Тургут, Бамсы – ваши отряды на флангах, в лесах. Вы – наши клыки. Михал, твои люди примут на себя первый удар, но лишь для того, чтобы потом ложно отступить и заманить их вглубь долины. Самса, твои головорезы – мой резерв. Вы ударите тогда, когда они меньше всего будут этого ждать.

План был дерзким и рискованным.

Через несколько часов на противоположном конце долины показался авангард армии Филарета. Тысячи копий сверкали на солнце, как чешуя гигантского змея.

Осман стоял на холме и смотрел на приближающуюся смерть. Он не чувствовал страха. Лишь холодную ярость и уверенность полководца, который стоит на своей земле.

Он поднял руку. Великая битва за Биледжик, битва за его будущее, начиналась

Глава 2. Танец с дьяволом: битва в долине волков

Первая кровь и ложное бегство

Филарет был уверен в своей победе.

Глядя с холма на армию Османа, он презрительно усмехнулся. Горстка степняков, греческие предатели и какой-то сброд с побережья. Он сокрушит их одним ударом своей тяжелой кавалерии, гордости Византии.

– Вперед! – скомандовал он. – Сметите это отребье!

Железная лавина византийских катафрактов, сверкая на солнце доспехами, ринулась в атаку на центр построения Османа, где стояли воины Кёсе Михала.

Михал, видя несущуюся на него смерть, стиснул зубы. Его воины выставили вперед копья. Удар был страшен. Первые ряды смешались в кровавую кашу из людей и коней. Греки держались отчаянно, но напор был слишком силен.

И в этот момент, как и было приказано, они дрогнули. Сначала один отряд, потом другой, начали в «панике» отступать вглубь долины.

– Они бегут! Трусы! – восторженно закричал Филарет. – Вперед! Добить их всех!

Он совершил роковую ошибку. Он клюнул на наживку и повел свои основные силы вглубь долины, растягивая боевые порядки и подставляя свои фланги под удар.

Укус волков с флангов

Византийская армия, увлекшись преследованием, втянулась в долину. И тут же с лесистых холмов по обеим сторонам раздался оглушительный рев тысяч голосов.

Осман отдал приказ.

С правого фланга, как удар молнии, вылетел отряд Тургута. Сотни всадников, осыпая врага дождем стрел, врезались в беззащитный бок византийской колонны.

С левого фланга, с ревом, подобным медвежьему, свою атаку повел Бамсы. Его воины не стреляли. Они, как таран, врубились в ряды врага, круша все на своем пути.

Для византийцев это был ад. Они оказались зажаты в тиски. Их строй распался. Началась паника. Те, кто гнался за Михалом, теперь сами пытались развернуться, чтобы встретить новую угрозу, но было уже поздно. Долина Волков превратилась в кровавую мясорубку.

Ярость морских топоров

Филарет, видя, как рушится его план, пытался перестроить свою пехоту, чтобы отразить фланговые удары. Но Осман приготовил для него еще один сюрприз.

– САМСА! – прокричал он, давая сигнал своему последнему резерву.

И с холмов, где до этого прятался Осман, вниз ринулись они. Пираты. На своих двоих, без коней. Но их вид был страшнее любой конницы.

Бородатые, обветренные, с горящими глазами, они неслись в бой с диким ревом. Их оружием были не мечи и копья, а тяжелые корабельные топоры и абордажные сабли.

Они врезались в ряды византийской пехоты, как акулы в стаю рыб. Они не соблюдали строй. Каждый из них был машиной для убийства. Они рубили щиты, дробили шлемы, подрезали ноги коням.

Их дикая, необузданная ярость окончательно сломила дух врага. Византийские солдаты, атакованные с трех сторон, бросали оружие и пытались бежать.

Сломленный Орел

Битва превратилась в избиение. Армия Филарета была разгромлена.

Сам «Орел», окруженный остатками своей личной гвардии, в отчаянии пытался организовать оборону на небольшом холме.

Осман увидел его. Это был его шанс. Шанс покончить с этим раз и навсегда.

– За мной! – крикнул он своим сорока нукерам, личной гвардии.

Небольшой отряд, как острие копья, пронзил остатки вражеского строя и устремился прямо к холму, где находился Филарет.

Осман прорубился сквозь последних телохранителей и оказался лицом к лицу со своим заклятым врагом. Их кони встали на дыбы.

Филарет, его лицо было искажено от ненависти и осознания своего поражения, выхватил меч.

– Ты!.. – прорычал он.

– Филарет! – ответил Осман, и его голос прогремел над полем битвы. – Твой судный день настал!

Глава 3. Падение Орла: Последний поединок

Тишина в сердце бури

Вокруг них ревел ад. Крики умирающих, лязг стали, ржание обезумевших лошадей, победные кличи воинов Кайы и отчаянные вопли византийцев – все смешалось в один оглушительный, чудовищный гул.

Но здесь, на небольшом пятачке земли, усыпанном телами павших гвардейцев, наступила оглушительная тишина. Время словно замерло, сфокусировавшись на двух фигурах.

Осман, тяжело дыша, смотрел на своего врага. В этом человеке напротив он видел не просто полководца. Он видел квинтэссенцию всего, с чем боролся. Он видел надменность старого мира, который считал его народ лишь пылью под ногами.

Он видел жестокость, что проявилась в сожженных стойбищах и замученных пленниках в монастыре. Он видел тень «Руки», тайной организации, чья цель – хаос и страдания.

В его памяти всплыли лица погибших братьев, глаза спасенной девочки, полный надежды взгляд Бала. Эта битва была не за землю. Она была за право на жизнь, за право на будущее. Его гнев был холодным и чистым, как лед горной реки.

Филарет смотрел на Османа с не меньшей, а то и большей ненавистью. В этом молодом тюрке он видел не просто врага. Он видел живое воплощение своего краха.

Этот «варвар» разрушил все, что он строил годами. Он уничтожил его союзников, захватил его казну, раскрыл его тайны. Он был причиной его унижения.

В глазах Филарета не было страха. Страх остался в прошлом, вместе с надеждой. Теперь там была лишь выжженная пустыня, в которой росла только черная, ядовитая ненависть. Ему было нечего терять, а значит, он был опасен, как никогда.

Его доспехи, хоть и покрытые вмятинами и грязью, все еще хранили следы былого имперского величия, а в его руке был меч, выкованный лучшими мастерами Константинополя.

Они были идеальными врагами. Две стороны одной монеты. Два хищника, для которых в целом мире остался лишь один противник.

Танец стали и ненависти

Поединок начался без предупреждения. Филарет, издав яростный рев, направил своего боевого коня прямо на Османа. Это был удар таранной мощи, рассчитанный на то, чтобы смять, опрокинуть, сломать.

Осман не стал принимать удар в лоб. Он резко натянул поводья, заставив своего коня шарахнуться в сторону, и в тот момент, когда византиец проносился мимо, нанес короткий, режущий удар по ноге его коня.

Конь Филарета взвизгнул от боли и рухнул на землю, погребая под собой седока. Это был дерзкий, степной прием против рыцарской тактики. Осман тут же спешился, давая врагу возможность освободиться. Он хотел честного поединка, лицом к лицу.

Филарет, выпутавшись из-под туши коня, вскочил на ноги. Его лицо было багровым от ярости.

– Ты дерешься, как шакал, тюрок! – прорычал он.

– А ты умрешь, как загнанный в угол волк, византиец, – спокойно ответил Осман.

И они сошлись. Их клинки запели смертельную песню. Филарет был настоящей машиной для убийства. Его школа – это десятилетия тренировок в лучших военных академиях империи.

Каждый его удар был выверен, мощен и точен. Он вкладывал в них всю свою тяжесть, всю свою ярость, пытаясь пробить защиту Османа, сломать его клинок, иссушить его силы.

Осман же был подобен ветру. Он не стоял на месте, он двигался, кружил вокруг своего врага, уходя от самых опасных ударов. Его стиль был инстинктивным, природным.

Он использовал скорость, ловкость и непредсказуемость. Он не блокировал тяжелые удары Филарета, а отводил их в сторону, используя инерцию врага против него самого, и тут же наносил свои, короткие и быстрые, как укус змеи, контрудары.

Они топтали окровавленную землю, спотыкаясь о тела. Пыль и пот смешивались с кровью на их лицах.

– Где твои боги, варвар?! – кричал Филарет, нанося очередной мощный удар, от которого Осман едва увернулся.

– Они наблюдают за тем, как мой меч вершит их правосудие! – отвечал Осман.

В какой-то момент Филарету удалось провести свой коронный прием. Он сделал ложный выпад, а затем резко ударил не мечом, а тяжелым стальным щитом. Осман не ожидал этого. Удар пришелся ему в грудь, сбив дыхание и отбросив на землю. Его меч выпал из руки.

Филарет торжествующе взревел. Он занес свой меч над головой для последнего, смертельного удара. Казалось, все было кончено.

Последние слова и сломленный клинок

Но Осман не был бы Османом, если бы не был готов к такому повороту. В тот момент, когда клинок Филарета начал свое движение вниз, Осман, лежа на спине, выхватил из-за пояса свой короткий кинжал и что есть силы вонзил его снизу вверх в незащищенное доспехом бедро византийца.

Филарет взвыл от боли и ярости. Его удар сбился. Меч вонзился в землю в сантиметре от головы Османа. Нога подкосилась, и он, пошатнувшись, отступил на шаг, пытаясь вытащить кинжал.

Этого мгновения Осману хватило. Он вскочил на ноги, подобрал свой меч и одним прыжком оказался рядом с раненым врагом. Короткий, точный удар выбил меч из руки Филарета. «Орел» был обезоружен и повержен. Он рухнул на колени, зажимая рану.

Осман приставил острие своего меча к его горлу.

– Это конец, Филарет.

Византиец поднял на него глаза, полные не страха, а черной, всепоглощающей ненависти.

– Ты… думаешь, ты победил? – прохрипел он, и кровь пузырилась на его губах. – Ты убил меня… убил еще двоих… Но «Рука»… «Рука» бессмертна! На месте каждого отрубленного пальца вырастут два новых!

Он безумно рассмеялся.

– Ты ищешь ее главу? Длань? Ты никогда его не найдешь… Потому что он ближе, чем ты думаешь… Он всегда рядом… он среди тех… кому ты доверяешь…

Это были его последние слова. Осман, не желая больше слушать этот ядовитый шепот, прервал его страдания.

– За моих братьев. За мой народ, – сказал он тихо и нанес последний, милосердный удар.

Великий враг, византийский Орел, пал.

Рождение легенды

Вокруг воцарилась тишина. Солдаты обеих армий, застыв, смотрели на исход поединка. И когда они увидели, что их предводитель стоит, а великий Филарет лежит у его ног, по рядам воинов Кайы пронесся сначала робкий, а затем все нарастающий рев.

Бамсы, увидев это, издал свой знаменитый боевой клич, который подхватили сотни глоток. Это был рев триумфа. Победы.

Осман, шатаясь от усталости и потери крови, подошел к телу врага. Он поднял с земли личный штандарт Филарета – знамя с вышитым на нем золотым орлом. Он поднял его высоко над головой, чтобы видели все – и свои, и чужие. А затем, с оглушительным треском, переломил древко о свое колено.

Символ тирании был сломлен.

Он обвел взглядом поле битвы. Усеянное телами. Пропитанное кровью. Он не чувствовал радости победителя. Лишь тяжесть ответственности. Он одержал свою самую великую победу. Он разбил регулярную армию империи. Он убил ее полководца.

С этого дня он перестал быть просто предводителем пограничного племени. Он стал силой, с которой отныне будет считаться сам Константинополь. Легенда Османа-гази, воителя за веру, родилась здесь, в этой долине, пропитанной кровью и славой.

Он посмотрел на восток, туда, где за горами лежали новые земли, новые города, и понял, что эта победа – не конец. Это лишь начало. Начало долгого, кровавого пути к его великой мечте.

Вот и все. Главный антагонист, который терзал наших героев на протяжении двух книг, повержен. Это была долгая и кровавая охота, и она завершилась. Осман доказал свое право быть лидером не только силой, но и умом.

Глава 4. Цена победы: пепел, трофеи и яд подозрения

Поле тишины

Победные кличи стихли, сменившись стонами раненых и скорбным плачем тех, кто искал на поле своих близких. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-багровые тона, словно само мироздание оплакивало павших.

Долина Волков, ставшая ареной триумфа, теперь превратилась в поле скорби, поле оглушительной тишины.

Осман медленно шел по полю битвы. Он снял шлем, и ветер трепал его темные, слипшиеся от пота и крови волосы. Он больше не был полководцем, ведущим армию. Он был отцом, пересчитывающим своих детей. Он проходил мимо тел византийских солдат, чужих, незнакомых, но все равно людей, у которых были семьи, мечты, жизни. Он видел их застывшие в предсмертной агонии лица и не чувствовал ненависти. Лишь тяжелую, глухую усталость.

Но по-настоящему сердце его сжималось, когда он видел павших воинов Кайы. Вот лежал молодой Алпагут, который всего два дня назад хвастался, что его невеста вышила ему новый пояс.

Осман наклонился и закрыл ему остекленевшие глаза. Вот лежал старый воин, помнивший еще Эртугрула-бея. Он погиб, защищая молодого товарища, его тело лежало поверх другого.

Он подошел к краю поля, где разбили временный лазарет. Картина здесь была еще страшнее. Десятки раненых. Лекари, включая людей Кёсе Михала, метались между ними, пытаясь остановить кровь, вправляя кости, выпаивая их горькими отварами.

Бамсы-бей, могучий гигант, сидел на корточках рядом с совсем юным воином, которому отрубили руку, и что-то тихо говорил ему, по-отечески похлопывая по здоровому плечу. Его собственное лицо было мокрым от слез, которые он не считал нужным скрывать.

Тургут, с лицом, превратившимся в суровую маску, молча выслушивал доклады о потерях. Каждая названная цифра была для него личным ударом.

К Осману подошел Акче Коджа. Он ничего не сказал, просто встал рядом.

– Великая победа, бейим, – наконец тихо произнес он.

– Великая цена, – так же тихо ответил Осман, не сводя глаз с лазарета.

– Одно без другого не бывает, – вздохнул старик. – Чем выше растет дерево, тем длиннее его тень. Твое древо сегодня выросло очень сильно, Осман. И тень его стала длиннее. Эта победа – не конец. Это лишь начало новой, большой войны. Ты показал Империи свою силу. Теперь она бросит на тебя все, что у нее есть.

Осман знал, что старик прав. Он чувствовал это каждой клеточкой своего уставшего тела. Радость победы улетучилась, оставив после себя лишь холодное понимание того, какой тяжелый груз он взвалил на свои плечи.

Ядовитые семена

Поздней ночью, в наспех разбитом командирском шатре, горел одинокий светильник. Осман собрал свой самый ближний круг. Тех, кто был с ним с самого начала. Тургут, Бамсы, Аксунгар, Акче Коджа. Их лица были измождены, доспехи сняты, но напряжение в шатре можно было резать ножом.

Осман обвел их тяжелым взглядом. Он доверял этим людям больше, чем самому себе. Они были его братьями, его опорой, его силой. И то, что он собирался им сказать, могло отравить эту веру, разрушить их братство. Но он не мог молчать.

– Перед смертью Филарет говорил со мной, – начал он, и его голос звучал глухо. – Он смеялся мне в лицо. Он сказал, что «Рука» бессмертна. Что на месте отрубленных пальцев вырастут новые.

Он сделал паузу, собираясь с духом.

– А потом он сказал, что я никогда не найду их главу, Длань. Потому что… – Осман с трудом выговорил эти слова, – …потому что он среди тех, кому я доверяю.

В шатре воцарилась мертвая тишина. Было слышно лишь, как потрескивает фитиль светильника.

Первым взорвался Бамсы. Он вскочил на ноги, опрокинув скамью.

– Ложь! – прорычал он, его лицо налилось кровью. – Это предсмертный бред змеи, которая хотела укусить тебя в последний раз! Он хочет, чтобы мы перегрызлись между собой, как псы! Среди нас нет предателей! Я за каждого из присутствующих отдам свою жизнь, и знаю, что каждый из них отдаст жизнь за меня и за тебя, бейим!

– Успокойся, Бамсы, – остановил его Тургут. Его лицо было спокойным, но в глазах застыл холод. Он смотрел не на Османа, а куда-то в пустоту, перебирая в уме все события последних месяцев. – Может, и ложь. А может, и нет. Мы сражаемся с врагом, чье главное оружие – предательство и обман. Было бы глупо думать, что они не попытались бы заслать своего человека в наше сердце.

– Тургут прав, – подал голос Акче Коджа. – Мы не должны поддаваться яду подозрений. Это именно то, чего хотел добиться Филарет. Разрушить наше единство изнутри. Но и закрывать на это глаза – значит проявить слабость.

Аксунгар все это время молчал. Он сидел неподвижно, и его лицо со шрамами было непроницаемо. Но его единственный глаз внимательно, почти незаметно, изучал каждого из присутствующих. Он не сомневался в их верности, но его работа – сомневаться во всем. Филарет мог солгать. А мог и сказать правду. И если это правда, то предатель сейчас сидит в этом шатре. Или очень близко к нему.

Осман посмотрел на лица своих братьев. На гневное и честное лицо Бамсы. На хмурое и рассудительное лицо Тургута. На мудрое и спокойное лицо Акче Коджи. На непроницаемое лицо Аксунгара.

И впервые в жизни в его сердце закрался холодный, липкий червь сомнения. Кому он может доверять? Полностью? Безраздельно? Он ненавидел это чувство. Оно было страшнее любой вражеской армии.

Раздел трофеев и новый закон

На следующее утро Осман принял решение, которое должно было укрепить его пошатнувшуюся веру в своих людей и показать всем, что он строит нечто новое.

Перед шатром собрали все захваченные трофеи. Горы оружия, доспехов, сотни коней, повозки с провиантом и, конечно, личная казна византийских командиров.

Осман созвал на совет не только своих беев, но и Кёсе Михала с Самсой Чавушем.

– Мы одержали великую победу, – сказал он, обращаясь к ним. – И каждый, кто проливал свою кровь в этой долине, заслуживает награды.

Самса Чавуш хитро прищурился, ожидая, что сейчас начнется торг, как это было принято у пиратов и наемников.

Но Осман продолжил.

– По старому обычаю, вождь забирает себе львиную долю. Но я хочу установить новый закон. Закон справедливости, который станет основой нашего государства.

Он обвел всех властным взглядом.

– Пятая часть всей добычи – оружия, золота, коней – отныне будет поступать в общую казну, в Бейт-аль-Мал. Из этих средств мы будем платить жалованье постоянному войску, строить новые посты и помогать нуждающимся.

– Еще одна часть, – продолжал он, и его голос потеплел, – будет выделена семьям погибших и тем воинам, кто из-за ран больше не сможет держать в руках оружие. Мы никогда не забудем тех, кто пожертвовал собой ради нашей победы.

– Все остальное, – заключил он, – будет по справедливости разделено между всеми воинами, что участвовали в битве! Мой воин Кайы, воин текфура Михала, воин капитана Самсы – каждый получит свою долю! Всадник получит вдвое больше пешего, но никто не будет обделен!

Кёсе Михал смотрел на Османа с восхищением. Он видел перед собой не просто удачливого военачальника, а настоящего государственного мужа.

Самса Чавуш, который поначалу отнесся к этому скептически, вдруг громко расхохотался.

– А ты хитрый пират, Осман-бей! – прогремел он. – Я думал, ты заберешь себе все золото. А ты покупаешь то, что не купишь ни за какие сокровища, – верность! Мне нравится твой закон! Мои акулы будут драться за тебя еще яростнее!

Этот указ, изданный прямо на поле боя, сделал для укрепления союза больше, чем любые клятвы. Воины видели, что их предводитель заботится о них и ценит их, и были готовы идти за ним хоть на край света.

Путь домой и тень на горизонте

Победившая армия, забрав раненых и трофеи, двинулась в обратный путь к Биледжику. Это было медленное, скорее траурное, чем триумфальное шествие. Радость победы смешалась с горечью потерь.

Осман ехал во главе. Он только что издал свой первый государственный закон, проявив мудрость и справедливость. Но в душе его не было покоя. Ядовитые слова Филарета не выходили из головы. Он смотрел на спины своих соратников, ехавших рядом, и невольно задавался вопросом: «Кто из вас?».

К нему поравнялся Аксунгар.

– Не терзай себя, бейим, – тихо сказал он, угадав его мысли. – Это мой долг. Моя работа. Я буду смотреть. Я буду слушать. Я найду эту змею, даже если она прячется в самой глубокой норе. А ты… ты должен верить своим братьям. Иначе мы все проиграем.

Осман кивнул. Аксунгар был прав. Он не должен позволить этому яду отравить его душу.

Когда они поднялись на последний перевал перед Биледжиком, Осман обернулся и посмотрел назад, на долину, где они одержали свою победу. Он завоевал эту землю. Он заплатил за нее кровью. Но он понимал, что настоящая война только начинается.

И теперь ее фронт будет проходить не только по полям и горам, но и по душам его самых близких людей. Внешний враг был разбит. Настало время искать врага внутреннего.

Глава 5. Город радости и теней: Возвращение и первое подозрение

Ворота, встречающие героев

Когда авангард армии Османа показался на холме перед Биледжиком, в городе ударили не в набат, а в праздничные колокола.

Весь город, казалось, высыпал на улицы. Женщины, старики, дети, ремесленники, торговцы – и тюрки, и греки. Они стояли вдоль дороги, ведущей к главным воротам, и ждали. Ждали своих мужей, сыновей, отцов, братьев. Ждали своего Бея-победителя.

Шествие было медленным и величественным. Впереди ехали воины, чьи лица были усталыми, но глаза горели гордостью. За ними тянулись повозки с ранеными, и при виде них радостные крики сменялись тихими, сострадательными вздохами.

Женщины выбегали из толпы, протягивая раненым кувшины с водой и платки, чтобы утереть пот. Затем шли трофеи – сотни захваченных коней, горы оружия и доспехов. Это было зримое доказательство великой победы.

Осман ехал во главе, и сердце его сжималось от этого зрелища. Он видел радость в глазах своего народа, и эта радость была для него дороже любых трофеев. У ворот он увидел ее. Бала-хатун.

Она стояла не в стороне, а в самом центре, вместе с другими женщинами, руководя распределением помощи раненым. Она больше не была просто дочерью шейха. Она была Хатун этого города, его хозяйкой.

Их взгляды встретились. Он спешился и подошел к ней. Он хотел обнять ее, прижать к себе, но на глазах у всего народа это было неуместно. Он просто остановился перед ней, и в этой тишине было больше, чем в тысяче слов. Она смотрела на него, и в ее глазах была не только любовь и радость от его возвращения.

В них была гордость за своего мужа-победителя и тихая скорбь о тех, кто не вернулся. Она увидела на его лице не только копоть битвы, но и тень новой, глубокой усталости.

– Потери велики? – тихо спросила она, и ее голос был полон сострадания.

Осман лишь на мгновение прикрыл глаза и медленно кивнул.

– Но победа стоила того, мой Бей, – так же тихо ответила она, давая ему понять, что она разделяет с ним не только триумф, но и бремя. – Твой дом ждал тебя. Добро пожаловать домой.

Пир победителей и тихий разговор

Вечером в главном зале цитадели Биледжика гремел пир. Столы ломились от яств. Вино и кумыс лились рекой. Атмосфера была пропитана счастьем и облегчением.

Бамсы-бей, уже залечивший свои раны, оглушительно хохотал, рассказывая молодым воинам преувеличенные истории о своих подвигах в битве. Самса Чавуш, к всеобщему восторгу, сидел за одним столом с ветеранами Кайы и, попивая крепкое вино, травил свои морские байки, вплетая в них подробности недавнего сражения, где его «акулы» показали себя во всей красе.

Кёсе Михал и Тургут, два серьезных воина, вполголоса обсуждали тактические детали прошедшей битвы, рисуя на столе схемы пальцами. Это был пир победителей, пир братьев по оружию.

Осман сидел во главе стола. Он улыбался, поднимал свой кубок, отвечал на приветствия. Но его душа не была здесь. Он смотрел на своих друзей, на своих братьев. На честное, открытое лицо Бамсы. На верного, как скала, Тургута. На мудрого Кёсе Михала, который не раз доказывал свою преданность. На хитрого, но прямолинейного Самсу. И ядовитые слова Филарета эхом отдавались в его голове: «Он среди тех, кому ты доверяешь…».

Он незаметно покинул шумный зал и вышел на тихий балкон, откуда открывался вид на спящий город. Прохладный ночной воздух немного остудил его разгоряченную голову.

Через некоторое время рядом с ним бесшумно появилась Бала. Она накинула на его плечи теплый плащ.

– Твое сердце не на празднике, мой Бей, – сказала она мягко. – Оно все еще на поле боя.

Он тяжело вздохнул и решил поделиться с ней тем грузом, который не мог доверить больше никому. Он рассказал ей о последних словах Филарета. О ядовитом семени подозрения, которое тот бросил в его душу.

Бала долго молчала, внимательно слушая его, ее рука нашла его руку и крепко сжала.

– Яд действует, только если позволить ему проникнуть в кровь, Осман, – сказала она наконец, и ее голос был спокоен и мудр. – Враг умер, но его слова пытаются воевать вместо него. Не дай им этой последней победы. Ты построил этот союз на доверии. Если ты убьешь доверие, ты разрушишь все своими же руками. Верь своим глазам и своему сердцу, но пусть твой ум остается холодным. Пусть Аксунгар ищет змею, если она есть. А ты – строй государство. Не позволяй тени управлять твоей рукой.

Ее слова были как целебный бальзам. Она не развеяла его тревог, нет. Но она дала ему опору. Она напомнила ему, кто он такой. Он – правитель. И он должен быть выше этого.

Первая нить паутины

В то время как в цитадели гремел пир, в одной из самых тихих и неприметных комнат горел одинокий светильник. Аксунгар не праздновал. Он работал.

Перед ним на столе были разложены сокровища, куда более ценные, чем золото из вражеских сундуков. Это были захваченные документы «Руки». Торговые реестры, шифрованные донесения, списки…

Его единственный глаз внимательно скользил по строкам, а мозг, острый как бритва, сопоставлял факты. Он был охотником, идущим по едва заметному следу. Он искал нестыковки. Аномалии. То, что выбивалось из общей картины. И он нашел.

Это была мелочь. Пометка в торговом реестре магистра Деметриоса. Запись о получении крупной суммы от одного из купцов Биледжика. Сама по себе запись ничего не значила. Но дата… Дата была за два дня до того, как на один из караванов шейха Эдебали было совершено нападение, в котором чуть не погибла Бала. Тогда все списали это на обычных разбойников.

Но Аксунгар не верил в совпадения.

Он начал копать глубже. Купец, отправивший деньги, был уважаемым в городе греком, одним из ближайших сподвижников Кёсе Михала. Но в то же время, его торговые пути вели далеко на восток, к землям других тюркских беев, которые не скрывали своей зависти к успехам Османа.

Нить была тонкой, почти невидимой. Но она была. Греческий купец из окружения Михала, связанный с завистливыми беями и отправлявший деньги «Руке» прямо перед нападением на невесту Османа.

Это была первая нить в паутине предательства. Аксунгар аккуратно занес все свои наблюдения в отдельный свиток. Завтра он начнет слежку за этим купцом. Охота началась.

Ночная встреча и новая клятва

Пир закончился далеко за полночь. Но Осману не спалось. Слова Бала успокоили его, но не излечили. Ему нужно было посмотреть в глаза своим братьям.

Он послал за Тургутом, Бамсы и Аксунгаром. Он встретил их не в зале совета, а у подножия цитадели, где был установлен символический камень в память о его отце, Эртугруле-гази.

Они стояли вчетвером в ночной тишине.

– Филарет хотел посеять между нами недоверие, – сказал Осман твердо, глядя поочередно в глаза каждому. – Он не преуспеет. Наше братство – это фундамент, на котором стоит все, чего мы добились.

Он положил руку на холодный камень.

– Положите свои руки рядом с моей.

Тургут, Бамсы и Аксунгар без колебаний сделали это. Четыре руки, покрытые шрамами от сотен битв, лежали на камне рядом.

– Клянемся духом моего отца, – продолжил Осман, и его голос эхом разнесся в тишине, – что мы доверяем друг другу, как самим себе. И если среди нас или рядом с нами есть предатель, мы найдем его и вырвем, как гнилой зуб.

Но мы никогда не позволим яду подозрения отравить наше братство и разрушить то, что мы построили на крови и верности.

Они произнесли эту клятву. Момент был сильным и искренним. Их братство, закаленное в огне, стало еще крепче.

Но когда они расходились, и Осман смотрел им вслед, он видел перед собой не просто трех воинов. Он видел верного и прямого Бамсы. Он видел мудрого и несгибаемого Тургута. И он видел Аксунгара, который только что поклялся в доверии, но в чьих глазах уже началась его собственная, тайная война.

И Осман знал, что эта тайная война необходима. Потому что внешний враг был разбит. Настало время искать врага внутреннего.

Глава 6. Тихая охота в мирном городе. Осман становится отцом

Утро новой эры

Первые недели после возвращения армии были наполнены гулом мирной жизни. Биледжик, еще недавно бывший лишь греческой крепостью, на глазах превращался в столицу нового, молодого государства.

Осман, сбросив доспехи, с головой ушел в дела правления. Каждое утро он обходил город. Он больше не видел в нем лишь стены и башни. Он видел, как на рынке греческий гончар с улыбкой торгуется с тюркской женщиной, покупающей кувшин.

Он видел, как кузнецы, еще вчера ковавшие мечи, теперь выковывают лемеха для плугов. Он видел, как его воины, получившие свою долю добычи, строят себе дома, женятся, пускают корни в этой земле. Это было то, за что он сражался. Не за золото. За это утро. За этот гул мирной жизни.

Вместе с Акче Коджой и Кёсе Михалом он часами сидел над картами и свитками, но теперь это были не планы битв, а планы будущего. Они разрабатывали систему справедливого налогообложения, чтобы казна пополнялась, но народ не стонал под бременем.

Они решали, как наладить торговлю, как обеспечить безопасность караванных путей. Осман впитывал мудрость своих советников, как сухая земля впитывает влагу. Он учился быть не только воином, но и государем. Он строил свой дом.

Но каждую ночь, оставаясь один, он смотрел на спящий город, и в его душе шевелился холодный змееныш сомнения, оставленный последними словами Филарета. Он строил дом, но знал, что где-то в его стенах, возможно, уже есть трещина.

Первый допрос

В отличие от Османа, Аксунгар не знал отдыха. Для него война не закончилась. Она просто перешла в тень.

Его первой целью стал греческий купец Андроникос, чье имя он нашел в реестрах Деметриоса. Аксунгар не стал врываться к нему в дом. Он действовал тоньше. Двое его самых верных людей, переодетых в обычную городскую стражу, подошли к лавке купца на рынке.

– Господин Андроникос, – вежливо сказал один из них. – Осман-бей желает говорить с вами по поводу поставок для войска. Пройдемте, пожалуйста, в портовый склад, там вас ожидают.

Лицо купца мгновенно побледнело. Он был достаточно умен, чтобы понять: если бы бей хотел говорить о поставках, он бы позвал его в цитадель, а не на заброшенный склад у реки. Но отказаться он не мог.

Место для допроса Аксунгар выбрал идеально. Старый, пустой склад, пахнущий пылью и мышами. Никаких камер, никаких цепей. Лишь стол, два стула и один-единственный фонарь, свет которого выхватывал из темноты их лица.

– Я не понимаю, в чем дело, – начал лепетать купец, когда остался наедине с Аксунгаром.

Аксунгар молчал. Он просто положил на стол перед купцом копию торгового реестра, где была отмечена его сделка с Деметриосом.

– Пять тысяч золотых, – тихо сказал Аксунгар, и его голос в гулкой тишине склада прозвучал, как шелест змеиной кожи. – Очень щедрое пожертвование монастырю, не находите? Особенно если учесть, что через два дня после вашего «пожертвования» на караван шейха Эдебали было совершено нападение.

Андроникос начал заикаться, отрицая все. Он клялся всеми святыми, что это простое совпадение, что он благочестивый человек.

Аксунгар не перебивал. Он дал ему выговориться. А когда тот замолчал, он сказал еще тише:

– Я не палач, Андроникос. Я не буду тебя пытать. Но Осман-бей издал новый закон. За пособничество врагу и предательство – смерть. А все имущество предателя отходит в казну. У тебя большая семья, я знаю. Красивый дом. Уважаемое имя. Подумай о них. Потому что если о твоей связи с «Рукой» узнает не только я, но и весь город… твоим детям придется просить милостыню на паперти. Я вернусь через час. Подумай хорошо.

Он встал и вышел, оставив купца одного в темноте, наедине со своим страхом, который был страшнее любых пыток.

Признание и новая нить

Когда Аксунгар вернулся, Андроникос был сломлен. Он сидел, обхватив голову руками, и плакал.

– Я не хотел! – зашептал он. – Они заставили меня!

И он рассказал все. Несколько лет назад его единственный сын попал в беду в Никее, связавшись с азартными играми и большими долгами. Люди Деметриоса предложили ему сделку: они прощают долг, но взамен Андроникос становится их человеком в Биледжике. Он должен был передавать сведения и иногда выступать посредником в финансовых операциях.

– Я не знал, что это деньги на нападение! Клянусь! – всхлипывал он. – Мне сказали, что это просто дань одному из их людей.

– Кто сказал? – голос Аксунгара оставался бесстрастным. – Опиши человека, который передавал тебе приказы.

– Я не знаю его имени. Он не грек, он тюрок, – ответил купец. – Он приезжал несколько раз. Всегда ночью. Высокий, молчаливый…

– Особые приметы, – настойчиво повторил Аксунгар.

– У него… у него на запястье татуировка! – вдруг вспомнил Андроникос. – Маленькая, черная. Скорпион.

Сердце Аксунгара пропустило удар. Скорпионы. Элитные убийцы «Садовника». Одного из трех «Пальцев», казненных на площади. Это означало, что ячейка убийц все еще действует. И ее член свободно приезжает в Биледжик.

– Этот человек… он говорил, от чьего имени действует? От какого бея?

– Он не говорил… Но однажды он обмолвился, что его господин очень недоволен тем, как ты, Осман-бей, возвышаешься. Что тень от твоего шатра скоро накроет его земли. Его господин… бей племени Гермиян.

Гермияногуллары. Могущественное и гордое племя. Их земли граничили с землями Османа. И их бей всегда с завистью смотрел на его успехи.

Нить потянула за собой целый клубок. Не просто предатель. А могущественный сосед, работающий на остатки «Руки».

– Ты будешь моим глазами и ушами, Андроникос, – сказал Аксунгар, поднимаясь. – Ты продолжишь делать вид, что служишь им. А обо всем, что узнаешь, будешь докладывать мне. И тогда, возможно, твоя семья не пострадает.

Он оставил купца, который был теперь не только сломлен, но и навсегда пойман в двойную ловушку.

Доклад в тени и рождение наследника

Той же ночью Аксунгар доложил обо всем Осману.

Они стояли в оружейной комнате цитадели, среди холодной стали. Осман слушал молча, и его лицо становилось все мрачнее.

– Гермиян… – проговорил он. – Я думал, он просто завистник. А он, оказывается, змея, которую пригрела «Рука».

– Он опасен, бейим, – сказал Аксунгар. – У него сильное войско. И теперь, когда Филарета нет, он может стать их новым «мечом». Они попытаются натравить его на нас. Окружить нас враждебными тюркскими племенами.

Осман понимал, что это значит. Победа в Долине Волков не принесла мира. Она лишь изменила характер войны. Теперь враг будет действовать не в открытую, а через предательство, интриги и союзы с его же соплеменниками. Эта война будет долгой и грязной.

Он чувствовал, как на его плечи снова ложится тяжелый груз. Не успел он отпраздновать одну победу, как на горизонте уже сгущались новые тучи.

В этот самый момент тяжелая дверь оружейной распахнулась, и в комнату, задыхаясь, вбежал слуга.

– Бейим! Осман-бей! – прокричал он, его глаза были круглыми от волнения. – Быстрее! Ваша госпожа! Бала-хатун! Началось!

Осман замер. Все мысли о войнах, интригах и предателях мгновенно вылетели из его головы. Он бросился из оружейной, на ходу отталкивая слуг, и побежал в свои покои.

Весь этаж был наполнен суетой. Повитухи, служанки… Его не пустили внутрь. Он остался стоять в коридоре, сжимая кулаки. Великий полководец, победитель армий, чувствовал себя совершенно беспомощным перед величайшей тайной жизни. Он слышал приглушенные стоны, тревожный шепот…

И вдруг все стихло. На несколько секунд воцарилась звенящая тишина, которая показалась ему вечностью.

А затем из-за двери раздался он. Громкий, требовательный, полный жизни плач новорожденного ребенка.

Осман прислонился к стене и медленно сполз на пол. Он, не знавший слез на поле боя, почувствовал, как по его щеке катится горячая слеза. Слеза облегчения, счастья и огромной, всепоглощающей любви.

В тот самый день, когда он узнал о новом, коварном враге, в его доме родился тот, ради кого стоило вести все эти войны. Его сын. Его наследник. Будущее его народа.

Глава 7. Имя для наследника: Первый крик и первая клятва

Шаги на пути к отцовству

Плач новорожденного затих так же внезапно, как и начался. Для Османа тишина, что наступила после, была еще более мучительной. Он сидел на полу, прислонившись к холодной стене, и боялся дышать. Он, не знавший страха перед армиями, сейчас был во власти первобытного, иррационального ужаса.

Дверь тихо скрипнула. На пороге показалась старая повитуха, лицо которой было уставшим, но светилось мягкой улыбкой. Она молча кивнула ему, приглашая войти.

Осман медленно, как на чужих ногах, поднялся и шагнул в комнату. Его верные Бамсы и Тургут, стоявшие поодаль, почтительно склонили головы, но в их суровых глазах стояли слезы радости за своего бея. Они остались за порогом, понимая, что это священное пространство принадлежит только ему.

В комнате пахло травами, чистым бельем и… жизнью. Все было тихо. Служанки бесшумно убирали следы тяжелых родов. Вся суета мира осталась за дверью. Здесь был только покой. И в центре этого покоя, на большой кровати, лежала она. Его Бала. Бледная, измученная, но с такой счастливой и светлой улыбкой на губах, что, казалось, она освещает всю комнату.

Он медленно пошел к ней. Каждый его шаг, обычно твердый и уверенный, сейчас был осторожным, почти робким. Он чувствовал себя чужаком в этом царстве женщин, в этой обители, где только что свершилось величайшее из чудес.

Взгляд, в котором отразилась вечность

Он подошел к кровати и опустился на колени, взяв ее слабую, прохладную руку в свои.

– Ты подарила мне мир, моя Хатун, – прошептал он, и его голос дрогнул.

– Нет, мой Бей, – ответила она так же тихо. – Я подарила тебе будущее.

Она чуть подвинулась, показывая ему маленький, туго спеленутый сверток, лежавший рядом с ней.

– Посмотри на него.

Осман затаил дыхание. Он осторожно, боясь потревожить это хрупкое создание, заглянул в сверток. Оттуда на него смотрели два крошечных, еще мутных, но уже внимательных темных глаза. Пухлые щечки, крошечный нос и еле заметный пушок темных волос на голове. Его сын. Его кровь. Его продолжение.

В этот миг мир для Османа перевернулся. Все его битвы, все завоевания, все планы по созданию государства вдруг обрели новый, высший смысл. Все это было ради него. Ради этого крошечного комочка жизни.

Он осторожно, одним пальцем, коснулся его щеки. Кожа была нежной, как лепесток розы. В ответ младенец издал какой-то звук, и его крошечная ручка, высунувшись из пеленок, инстинктивно вцепилась в палец отца. Хватка была слабой, но для Османа она была крепче любых цепей. Она приковала его сердце навсегда.

Он смотрел на своего сына, и в его взгляде, взгляде воина и правителя, отразилась вечность. Он видел в этом младенце не только своего ребенка. Он видел в нем своего отца, Эртугрула. Он видел в нем будущих правителей, своих внуков и правнуков. Он видел то самое мировое древо из своего сна, которое только что дало свой первый, самый главный побег.

Имя, выбранное сердцем

Днем, когда Бала-хатун немного отдохнула, а в цитадель прибыл шейх Эдебали, чтобы увидеть своего первого внука, состоялась церемония наречения имени.

Это был не пышный праздник, а тихий семейный ритуал. В комнате собрались лишь самые близкие: сам Осман с Бала, шейх Эдебали, Акче Коджа, Тургут, Бамсы и Аксунгар.

Повитуха передала младенца в руки отца. Осман, держа своего сына на руках с непривычной, но удивительной ловкостью, подошел к окну. Он прикоснулся губами к правому ушку младенца и трижды прошептал в него Азан – призыв к молитве, первые священные слова, которые должен был услышать мусульманин.

Затем он повернулся к собравшимся и громко, чтобы не было никаких сомнений, произнес:

– Твое имя будет Орхан!

Он посмотрел на сына.

– Ты будешь Орхан-гази, мой лев. Твое имя означает «правитель крепости», «великий вождь». Твой дед Эртугрул был воином, что проложил путь. Я – вождь, что закладывает фундамент. А ты, мой сын, ты будешь строителем. Ты будешь править из крепостей, которые мы построим. Ты укрепишь наше государство и понесешь наше знамя дальше, чем я могу даже мечтать.

Шейх Эдебали подошел, его глаза светились от слез гордости. Он возложил руку на голову младенца и прочитал над ним длинную, красивую молитву, прося у Всевышнего для своего внука здоровья, мудрости, справедливости и веры.

Первая клятва отца

Поздней ночью Осман вошел в комнату сына. Орхан спал в своей новой колыбели, которую лучшие мастера Биледжика сделали за один день. Бала-хатун тоже отдыхала в соседних покоях.

Осман стоял над колыбелью и смотрел на своего спящего сына. Крошечное, беззащитное существо. И в то же время – центр его вселенной.

Вся радость этого дня, все поздравления и улыбки схлынули, оставив место холодному, ясному осознанию. Он вспомнил доклад Аксунгара. Зависть беев Гермияна. Таинственного убийцу со скорпионом на запястье. Всемогущую «Руку», которая все еще пряталась в тени.

Он понял, что каждый его враг теперь был врагом этого крошечного существа. Каждая угроза его государству была угрозой жизни его сына. Его борьба перестала быть просто борьбой за мечту, за народ, за землю. Она стала чем-то первобытным. Борьбой самца за свое потомство.

Он медленно опустился на одно колено рядом с колыбелью и осторожно положил свою руку на ее резной деревянный край. Это была его первая клятва не как вождя, а как отца.

Он не произнес ее вслух. Она прозвучала в его сердце, и эта клятва была страшнее любой, произнесенной на мечах.

Глава 8. Два фронта: колыбель и кинжал

Первые дни мира

Прошло несколько недель. Биледжик жил своей новой, мирной жизнью. Грохот битвы сменился стуком молотков на стройках и гулом голосов на рынке. Город рос, и вместе с ним рос и его правитель.

Осман изменился. В его движениях появилась новая основательность, во взгляде – глубина. Каждый вечер, закончив с делами в совете, он спешил в свои покои, и там, у колыбели сына, суровый воин превращался в обычного, немного неловкого, безмерно любящего отца.

Он часами мог смотреть, как спит Орхан, как тот морщит во сне крошечный нос или сжимает кулачки. Он осторожно брал его на руки, боясь своей силой повредить это хрупкое тельце, и что-то тихо шептал ему, рассказывая о великих предках и о будущем, которое он для него построит.

Рядом всегда была Бала. Оправившись после родов, она расцвела новой, материнской красотой. Она стала для Османа не просто женой, а тихой гаванью, где его мятежная душа находила покой. Они много говорили. Она рассказывала ему о том, как наладить жизнь в городе, как помочь вдовам и сиротам, как завоевать доверие греческого населения не силой, а справедливостью. Она была его мудростью, его совестью, его напоминанием о том, ради чего он сражается.

Эти дни были наполнены светом. Казалось, что тени войны отступили навсегда, и впереди их ждет лишь долгое, счастливое строительство новой жизни. Но это была лишь одна сторона медали. Другая, темная, сторона все это время не дремала.

Паук плетет свою сеть

Пока Осман познавал радости отцовства, Аксунгар плел свою сеть.

Он не трогал купца Андроникоса. Наоборот, он приказал тайно охранять его, чтобы с ним ничего не случилось. Теперь купец был его ценнейшим источником. Но просто ждать было не в правилах Аксунгара. Он решил сам дернуть за ниточку.

Через несколько дней Андроникос, следуя точному приказу Аксунгара, отправил своего самого доверенного слугу с вестью к бею Гермияна. В письме, написанном под диктовку шпиона, купец сообщал, что один из византийских текфуров, недовольный возвышением Османа, готов предать своего нового сюзерена и передать «Руке» огромную сумму золотом, но для этого ему нужны гарантии и личная встреча с человеком, которому он доверяет. С человеком с татуировкой скорпиона.

Это была наглая и рискованная ложь. Приманка, брошенная в темную воду. Аксунгар не знал, клюнет ли на нее рыба. Он мог лишь ждать.

Он превратил свою маленькую тайную службу в глаза и уши Османа. Его люди, незаметные, как тени, были повсюду: на рынке, в караван-сараях, среди городской стражи. Они не носили оружия, их сила была в умении слушать и запоминать. Они докладывали Аксунгару о каждом новом прибывшем, о каждом подозрительном разговоре. Паук терпеливо ждал, когда муха сама влетит в его паутину.

Гость с татуировкой скорпиона

И муха прилетела.

Через неделю один из наблюдателей Аксунгара доложил: в город под видом простого торговца коврами прибыл высокий, молчаливый тюрок. Он остановился в караван-сарае и через полчаса отправил мальчика с запиской в лавку Андроникоса.

В записке было одно слово: «Сегодня. В полночь. Старая конюшня».

Аксунгар удовлетворенно кивнул. Приманка сработала.

В полночь, в заброшенной конюшне на окраине города, перепуганный Андроникос ждал своего гостя. Он не знал, что на балках под крышей, в глубокой тени, затаились Аксунгар и десяток его лучших воинов.

Дверь скрипнула. Вошел тот самый «торговец коврами». Он был высок и силен. Его лицо ничего не выражало.

– Где золото, грек? – спросил он без предисловий.

– Текфур… он хочет гарантий. Он хочет говорить с тобой лично, – пролепетал Андроникос.

Гость усмехнулся.

– У него будут гарантии. От нашего господина.

Он шагнул вперед, и лунный свет, упавший из дыры в крыше, осветил его протянутую руку. На запястье четко виднелась черная татуировка скорпиона.

В этот самый момент все выходы из конюшни были заблокированы. Со всех сторон из тени вышли воины Османа с арбалетами наготове.

Посланец «Руки» понял, что попал в ловушку. Он выхватил меч, но было уже поздно. Аксунгар спрыгнул с балки прямо ему за спину. Короткий, точный удар рукоятью меча по затылку – и убийца без сознания рухнул на землю.

Аксунгар подошел к нему и грубо задрал рукав его рубахи. Скорпион. Тот самый.

– Мы ждали тебя, – прошептал он с ледяным удовлетворением.

Новые имена, старые враги

Допрос состоялся там же, в конюшне. Пленника привели в чувство и привязали к столбу. Напротив него сел Осман, которого срочно позвал Аксунгар.

Это был не первый убийца из братства, которого они поймали. Но он был первым, кто был так высоко в их иерархии. Он был одним из личных телохранителей и посланников «Садовника».

Он долго молчал, бросая на Османа взгляды, полные ненависти. Но Аксунгар знал нужные слова. Он не угрожал пытками. Он просто в деталях описал, что случилось с монастырем Святого Георгия, с его жрецами и воинами. Он рассказал о казни трех «Пальцев» на площади.

– Твои хозяева мертвы или в бегах, – закончил он. – Твоя «Рука» сломана. Служить тебе больше некому. Но ты можешь послужить себе. Расскажи все, что знаешь, и, возможно, Осман-бей дарует тебе быструю смерть, а не мучительную казнь на площади.

Это подействовало. Фанатик понял, что его дело проиграно. И он заговорил.

Он подтвердил, что бей Гермияна действительно вступил в сговор с остатками «Руки». Он назвал имена еще нескольких мелких текфуров, которые были готовы предать Османа.

Но потом он сказал главное. Он раскрыл их следующий план.

– Филарет мертв, – прохрипел он. – Но его место занял другой. Новый «Орел». Еще более жестокий и хитрый. И он готовит удар, которого вы не ждете. Не по вашим землям. Они собираются перерезать Великий шелковый путь. Сжечь караван-сараи, убить купцов.

Они хотят устроить голод и нищету в ваших городах, чтобы народ сам восстал против тебя и твоего «справедливого» правления. Они хотят убить твое государство, задушив его экономически.

Осман слушал, и его лицо каменело. Он понял. Война снова меняет свое лицо. Она уходит с полей сражений на торговые пути. Она становится подлой, тихой и еще более опасной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.