Нина Ким
Хвосты Кумихо

Пролог. Лисица Кумихо

Ночь выхватила из темноты туловище лисицы. Изящное, красивое, пушистое, с проблеском лунного света в шерсти, словно вылепленное из затвердевшего хищного пламени. Гордая посадка головы. Ноздри, подрагивающие от возбуждения. Изящные уши, радостный оскал и лапы, приминающие добычу. Лисица на минуту остановилась, словно прислушивалась к чему-то, резко взмахнула хвостами и загородилась ими от любопытного степного ветра с запахом поздней полыни. Вдохнула полной грудью и задвигала лапами, перебирая груду человеческих тел, искореженных смертью. В ярости вспарывала животы, кромсала затвердевшие внутренности, принюхивалась и морщилась от незнакомых запахов. Того, за кем она пришла, не было. В отчаянии лисица задрала морду к далеким звездам – свидетелям ее обиды. Они видели отвращение в его глазах, брезгливость на лице, невольное движение тела назад и приподнятые в ужасе руки.

Кумихо выстрадала свое бессмертие, прожив почти тысячу лет в глухом лесу, куда не проникали даже солнечные лучи. И только полная луна, видевшая страдания лисы, подарила ей бессмертие вместе с волшебными чарами. Однажды, увидев свое отражение в воде, застыла от изумления: на нее смотрела женщина неземной красоты. И в тот момент Кумихо сделала свой выбор, она решила превратиться в человека. Ей предстояло стать «сердцеедкой», съесть не меньше ста человеческих сердец, чтобы исполнилась ее мечта. Лиса бродила по окрестным деревням и выискивала одиноких мужчин. Соблазняла, приводила их в трепет и добиралась до мягкой плоти, еще пульсирующей в кровавых когтях, съедала и становилась ближе к цели. На сосне, росшей у ее логова, отмечала каждое съеденное сердце и с трепетом ждала своего волшебного превращения в женщину навсегда. Когда число зарубок подошло к девяноста девяти, лиса затрепетала от радости. Осталось съесть всего одно сердце. Но радость оказалась преждевременной. В округе не осталось одиноких мужчин. И, когда Кумихо совсем отчаялась, удача улыбнулась ей. Однажды она наткнулась на низкий домик и остановилась: вдруг здесь она найдет свою последнюю добычу. Острые уши навострились, глаза неотрывно следили за широким двором. Вскоре открылась дверь. Из нее высыпала ватага сельской детворы.

– Сэнсей, анненхи кесее¹, – галдели дети и смотрели с обожанием на мужчину, вышедшего вслед за ними.

–Анненхи касее², – поднял руку Сэнсей³.

«Тяжело будет раздирать мышцы, – пронеслось в голове у лисицы, `– но на вкус сердце будет приятное, без запаха немытого тела, которым обычно разило от деревенских мужиков». Опрятный, в белой холщовой рубахе, выпущенной поверх широких штанов, он улыбался детям и стоял на улице до тех пор, пока ученики не скрылись из вида. С этого дня лисица провела много часов в укрытии, наблюдая за своей будущей жертвой: вдруг он женат? Но нет. Ни разу она не увидела рядом с ним женщину. Кумихо начала охоту. Инстинкт подсказывал ей, что прежние уловки для этого мужчины не годятся. Иногда ей было грустно, что придется вырвать сердце из такого красивого, ладно скроенного тела. При встрече с учителем девять хвостов Кумихо начинали мелко дрожать и рассыпаться веером по земле. Что это? Готовность принадлежать мужчине – человеку, которого должна умертвить? Но так или иначе, ей надо торопиться: скоро должно наступить полнолуние, которое отразит в глазах людей ее звериный вид. Совершив девять прыжков вокруг себя, лисица приняла обличье девушки. Потупив взгляд, встала на узкую тропинку, по которой мужчина ходил к роднику за водой. Вскоре она увидела его. Он шел, слегка согнувшись под тяжестью чиге⁴.

«Интересно, зачем ему столько воды?» – спросила себя Кумихо, чувствуя возбуждающий запах сосны и женьшеня, исходивший от мужчины.

«Дети выпивают, – догадалась она и опять спросила себя, – почему я так волнуюсь? Это только жертва».

Но лисье сердце, жившее сразу в двух мирах, зверином и человеческом, учащенно билось и не слушало ее доводов. Как так? За тысячи лет охоты за мужскими особями с ней случилось такое впервые. Она прекрасно знала человеческие повадки, их нравы, обычаи и традиции, порой смешные и нелепые, придуманные глупыми и бесхитростными двуногими существами. Видимо долгое наблюдение за людьми приблизило ее к ним настолько, что сознание Кумихо стало раздваиваться. Она охотилась за мужскими сердцами, притворяясь девушкой на выданье. Чаще всего охота удавалась после праздников, выдуманных глупцами: закон четырех столов давал обильную пищу для ее постоянного чувства голода. Что ни закон, так праздник и гулянка. Даже четвертый, траурный стол, умудрились превратить в торжество еды и питья рисовой водки. Где праздник, там появлялась и она, поджидая пьяных мужчин, засидевшихся в гостях. Добыча была легкой. Пьяные удальцы сами падали под ноги красивой девушке в полупрозрачной одежде. Ей оставалось прогрызть грудь, разодрать мышцы и зацепить ноготками трепещущее сердце. Они были разные на вкус, жесткие и мягкие, пахучие и без запаха. Кумихо механически грызла плоть и запивала кровью трапезу. Вытирала рот пушистыми хвостами и чувствовала себя моложе еще на сто лет. И вдруг, после встречи с учителем, ей надоело быть «сердцеедкой». Она подумала, что может стать ему прекрасной женой, и больше ей не придется скитаться по деревням, соблазнять пьяных мужиков и грызть их сердца. Но последняя жертва оказалась иной. Не пил и не курил опиум, ясный взгляд и сосредоточенное выражение лица смущали Кумихо и не давали покоя. Поэтому ей пришлось долго «ухаживать» за ним. И вот первая встреча состоялась. Пытливые глаза Сэнсея разглядывали незнакомую девушку, неожиданно представшую перед ним на лесной тропе. Поклонившись, задал вопрос, к которому она уже подготовилась.

– Из каких мест вы будете, почему прежде мы не встречались?

– Я живу… – и дальше полился нежный голос, прежде туманивший сознание слушателей.

– Вот как, – произнес он без улыбки, приподнял шляпу, обошел ее стороной и пошел своей дорогой, расплескивая родниковую воду.

Но капля точит и камень. В конце концов встречи их стали постоянными, в глазах у него задрожал тот огонек, который светился в глазах мужчин после знакомства с ней. Но все пошло не по плану. Что в ней его насторожило? Кумихо упустила из вида, что Сэнсей – ученый муж. Однажды он сухо сказал, что им не следует больше встречаться, не то по деревне разнесутся слухи о его недостойном поведении. Он помолвлен с другой девушкой, скоро состоится их свадьба. Кумихо приблизилась к нему и попыталась обнять любимого. Чувства лисицы были настолько сильны, что она не смогла держать себя в руках: из-под юбки блеснули пушистые хвосты, растекаясь волной по земле, почти сливаясь с рыжей листвой. Сэнсей отшатнулся от нее, выставил вперед руки, словно защищался от демона. Затем последовал резкий толчок, и лисица покатилась вниз, упала в ручей, который полностью оголил ее звериное тело. Больше она учителя не встретила, но поклялась, что отомстит ему за свою растоптанную любовь. Никогда Кумихо не превратится в женщину, не станет чьей-то женой, мужчина не будет восхищаться ею и носить на руках. Почему не убила Сэнсея сразу, а поверила глупой легенде, что любовь мужчины превратит ее в человека?

И сейчас, вспомнив свою горькую историю, Кумихо заплакала. Рыдания сотрясали изящное тело, в лунном свете волнами колыхалась пушистая шерсть, жуткий вой раздирал темноту холодной степи и эхом возвращался к ней, заставляя содрогаться от ненависти.  Устав от бесполезных рыданий, Кумихо встала на задние лапы. Медленно собрала девять хвостов, словно готовилась к священному обряду, и застыла от биения сердца. Оно болело. Оно приказывало:

– Ты умеешь ждать! Ты уничтожишь проклятый род Чан! Ты помнишь запах гордеца!

Глава 1. Алекс. 2013 год

. Россия. Прерванное свидание

Алекс боялся. Сейчас проснется, и девочка растает вместе с ночными видениями. И рыжие волосы с запутавшимися в них солнечными лучами, и робкая улыбка, и доверчивый взгляд удлиненных, словно лисьих глаз исчезнут и не вернутся. Алекс сделал шаг навстречу, желая прикоснуться к ней, согреть своим дыханием покрасневшие от мороза тонкие пальцы. И тогда она тоже шагнула ему навстречу. Не отрывая изумленных взглядов друг от друга, мальчик и девочка медленно соединили руки и остановились. Сквозь предобморочное состояние донесся чей-то голос, грубо вырвав их из состояния невесомости. Девочка испуганно вскинула глаза и посмотрела на мальчика, когда зычный голос опять прокричал:

– Алекс, опаздываем!

– Иду, – ответил Алекс и медленно сделал шаг назад на ватных ногах, не глядя на того, кто так грубо нарушил их уединение. Голос не был ему знаком – наверное, у мамы снова новый водитель. Покорно сел в машину и смотрел, как девочка поправляет смущенным движением рыжие, отливающие золотом волосы, надевает шапку и удаляется от него. Вскоре она исчезла из вида, а он закрыл глаза, стараясь удержать волшебное состояние невероятного блаженства, которое испытал впервые.

***

Кляп во рту, связанные руки, грязный пол, к которому он прижался щекой – это опять один из дурных снов, преследующих его? Сейчас проснется и вернется в свою комнату? Алекс приподнял грудь, голову и плечи, совершенно некстати подумал, что сделал неполную «ласточку», и огляделся; перекатился к стене и, помогая себе ногами, смог сесть. «Жуй кляп и думай», – приказал он себе, пытаясь сосредоточиться. Знал же, знал, что нельзя садиться в машину к незнакомым людям. Мать твердила об этом постоянно, но он пропускал ее наставления мимо ушей и лавировал между ними, превращаясь в искусного манипулятора. Прекрасно знал, когда можно прогуливать уроки, когда брать мелочь из маминого кошелька, когда жаловаться на головную боль и валяться в постели с утомленным видом. Разговаривал слабым голосом, заставлял голосовые связки хрипеть так, словно водил по ним смычком.

Головная боль сына держала мать на привязи: вдруг у него возобновятся младенческие судороги и опять вызовут клиническую смерть. Сколько Алекс помнил себя, столько раз мать вздрагивала, показывая при случае автобусную остановку, где он чуть не умер от приступа.

Алекс вырос. И опять заболел. Опять болезнь, но другая: он влюбился, первая любовь привела к беде – так увлекся этой рыжей девчонкой, что, ничего не соображая, потерял бдительность.

«Что делать? Что делать? Что делать? – метались мысли в голове, – кто мне теперь поможет?». Обвел взглядом незнакомую комнату, в отчаянии опустил голову и вздрогнул: мунбэ-оберег, деревянные фигурки тигра и дракона, мирно покоившиеся на его груди, изменили свое прежнее положение; между ними появилась слабая полоска света. Пытаясь прогнать наваждение, Алекс тряхнул головой, одновременно с ним тряхнул гривой тигр. Следом фыркнул дракон и сверкнул красным глазом. Слабая полоска света перешла в голубое сияние, изгнавшее темноту.

Глава 2. Люди в черных песках. Октябрь 1937 года. Узбекистан.

Это была холодная зима 1937 года. На маленьком полустанке в азиатской глуши остановился товарный поезд. Из «телячьих» вагонов вместо скотины показались люди. Втянув голову, испуганно смотрели по сторонам. Тишину нарушил плач детей, затем к ним присоединились всхлипывания женщин. Раздались крики конвоиров. Они пересчитывали прибывших по головам, выкрикивали искаженные имена и фамилии и загоняли в строй. И когда уже люди почти окоченели от холода и страха, их повели в неизвестном направлении. Женщины успокаивали испуганных детей, старики пытались не выбиться из строя, а мужчины несли тяжелые тюки с одеждой и домашней утварью.

Местные жители, которые находились на станции, вздрогнули от неожиданной картины. Между ними пронесся шепот:

– О, аллах! Откуда они? Почему такие худые и почти раздетые?

– Куда их ведут?

– Вдруг это воры, плохие люди, шайтаны?

– Почему у них узкие глаза и желтые лица?

– Больные, наверное, заразные.

– Может быть, прокаженные? Помните дервиша? Он был такой же истощенный.

Колонна с непонятными существами скрылась из вида, а узбеки продолжали смотреть им вслед и произносить:

– Бисмилля рахмани рахим!*⁵

То ли себя они ограждали от напасти, то ли молились за несчастных, бредущих по направлению к черным пескам.

Место это пользовалось дурной славой: здесь не было ни единой живой души, только ветер и песок бились в поисках пристанища. Битва длилась с давних времен. «Перемирие» наступало в редкие моменты, когда грозная тень выплывала из облаков и накрывала землю темнотой. Продержав в плену дрожащие потоки света, тень нехотя исчезала и растворялась в воздухе до следующего раза. И теперь в эти места вели странных людей, привезенных в товарных вагонах для скота.

А странные люди протирали глаза от песка, не понимали, куда их привели и бросили. Ветер трепал бумажки с именами, полученные утром, а они все стояли и стояли, не смея поверить, что проклятые конвоиры исчезли. Боялись, что изверги вернутся, и не могли понять, что случилось? Что плохого они сотворили? Старики вспоминали: с тех пор, как корейцы перешли реку Туманган, сумели завоевать доверие российского государства, стали его верными подданными. Вместе с новой родиной пережили революцию и гражданскую войну. Не прятались в тайге, воевали за Советскую власть в партизанских отрядах, охотно влились в коллективизацию сельского хозяйства и были безмерно счастливы, что их наделили землей.

Совсем недавно радовались, что стоят сухие дни. Им удалось убрать полностью выращенный урожай, зачистить поля, подготовить их к следующему посевному сезону, набить хранилища мешками с рисом, выкопать во дворе ямы, застелить их соломой, засыпать картофелем и другими овощами на долгую морозную зиму. Пяча, корейская капуста, уродилась на славу: белоснежные кочаны, вызревшие и сочные, не тронутые жучками. Хозяева готовили деревянные бочки для кимчхи⁶ и перемалывали острый перец с чесноком.

И эта мирная жизнь, тихая и упорядоченная, оборвалась. Оборвалась внезапно, нежданно и без каких бы то ни было причин. Военные с автоматами обходили дома, отбирали документы, приказали не выходить за пределы деревни и сообщили, что через три дня всех перевезут на другое место жительства. Но до последнего часа, даже собрав самые необходимые вещи, люди не верили, что придется бросить дома, нажитое имущество и уехать неизвестно куда. Последняя ночь оделась в траур. Корейцы оплакивали прощание с местом, где прожили много лет и где надеялись провести остаток своих дней. Что с ними станет? Куда их переселят? За что их наказали? Женщины собирали теплые вещи в дорогу, запасались продуктами и старались удерживать слезы, чтобы не разгневать еще больше Небо. Мужчины приготовили мешочки с семенами риса, в надежде, что они спасут их от голода на новом месте. Не смыкая глаз, жители деревни готовились к встрече с утром, которое принесет им много бед и страданий. Бедные, они уже покорились чужой воле и покорно садились в вагоны для перевозки скота. В суматохе даже не задали себе вопроса, как смогут выдержать дорогу в таких условиях. Никто не знал, куда их повезут. Воздух наполнился криками детей и женщин, руганью конвоиров и гудками паровоза, слегка подрагивающего на стальных рельсах. Поезд загудел, выдохнул пар и медленно, очень медленно, тронулся с места. За окном, заколоченным деревянными досками, мелькали незнакомые места и редкие полустанки. Люди разговаривали шепотом, боясь привлечь внимание конвоиров. Изредка вставали и шли к дыре, прорубленной в середине вагона. Женщины стыдливо садились на корточки и опускали длинные юбки, придерживая подол. Остальные пассажиры отворачивались в сторону, старались не слышать и не дышать. Мужчины спускали штаны, оголяя тощие задницы, и дрожали от ветра снизу, который задувал назад капли желтой мочи, перемешанной с дерьмом. Никого не интересовало, чужое оно или свое. Постепенно холод сделал свое дело, заморозил в пассажирах все чувства: стыда и нескромности, горя и радости, страха и надежды. Они отмахивались от кошмаров, ставших вечными спутниками в долгом пути; устали страдать и молча смотрели, как на редких остановках из вагонов выгружают тела умерших и наспех закидывают их камнями.

И вот, наконец, ненавистные конвоиры исчезли. За время долгого пути это стало первой радостью для выживших. Они на свободе. Могли убежать. Но куда? Куда они смогут убежать без документов и денег?

Вдруг их размышления прервала огромная тень, и «новоселов» поглотила тьма. Сильный ветер швырялся черным песком, который впивался в тело и светился под кожей. Когда боль стала нестерпимой, люди очнулись от страха и закричали. Солнечный свет появился также внезапно, как и исчез, осветив окрестность. Никого рядом не было. Только из камышовых зарослей, видневшихся издалека, раздавался жалобный вой, похожий на плач ребенка. Мужчины схватились за топоры и кинулись на эти звуки. Страх перед невидимыми врагами и холодной ночью заставил мужчин рубить заросли камыша. На помощь им пришли женщины. Ломали засохшие стебли и волокли вперед, не обращая внимания на окровавленные от порезов руки. В первую ночь на новом месте «новоселы» не могли уснуть от непривычного шелеста сухих листьев и стеблей, расползавшихся в разные стороны под тяжестью тел. И вдруг в опять раздался протяжный вой, леденящий душу. Вместе с ним замелькали желтые огоньки, то приближаясь, то удаляясь. Люди вскочили со своих мест, стали жечь костры из камышей, на которых лежали, схватили палки и ждали нападения. Но звери, это были шакалы, оказались трусливыми и не посмели приблизиться к пылающим кострам. Переселенцы победили. Вместе с первой победой в них вселилась уверенность в собственные силы.

И с тех пор корейцы рубили камыш, месили глину, лепили времянки и обживались нехитрым хозяйством. Задымили печи, обогревая полы, сложенные по схеме, известной им от дедов; забулькала еда в котелках, приготовленная женщинам из того, что было под руками; вырастали ребятишки, ползая по камышовой циновке и заставляя смеяться родителей, удивленных звуками давно забытого смеха. Жизнь не оборвалась. Первую зиму на новом месте они выдержали и благодарили Небо, что остались в живых, что никого не пришлось хоронить и плакать от горя.

После холодных морозов пришла весна, неожиданно теплая. Семьи начали обустраиваться: протянули арыки, по которым зажурчала вода, посадили овощи и развели домашнюю живность. Вскоре поселок наполнился хрюканьем поросят и квохтаньем курочек, купающихся в черном песке.

Живое лепилось к живому, глаза боялись, а руки делали привычную работу. Переселенцы не верили своим глазам. Весна сотворила чудо. Расцвели фруктовые деревья, нежные лепестки кружились в воздухе и осыпали землю, разукрасив черный песок цветочными узорами. Солнце описывало круги в синем небе, пронзительном до рези в глазах, отдавая людям самые теплые лучи. И переселенцы поверили, воспрянули духом: на новом месте тоже можно жить.

И вдруг, в конце марта, в дни весеннего равноденствия, из поселка исчезли мужчины. В воздухе раздавались только женские голоса и крики детей. Так прошло жаркое лето, пришла осень, наступил октябрь, который год назад перевернул их жизнь и ввергнул в пучину страха. Что приготовил он в этом году?

В один из прохладных дней женщины увидели странную процессию. Ишаки тянули повозки с мешками и орали, задрав головы. Это вернулись домой мужчины. Вернулись с новым урожаем, которого должно было хватить до следующей весны. А вечером, когда солнце спряталось в горах, женщины приготовили праздничный ужин: паби⁷ из белого риса, выращенного мужьями из дальневосточных семян.

Странно. Корейцев выкинули в такие края, где невозможно было выжить. А они не только выжили, но еще и вырастили урожай, невиданный в этих краях. Потихоньку образовалось маленькое царство – забытое государство. В том царстве-государстве никто не болел, потому что не было больниц; никто не разбойничал, потому что корейцы испокон века трудились и жили честно. Удивительное спокойствие, абсолютно без бунтарских мыслей и действий, овладело жителями «государства» – тишь и благодать. Но, если внимательно вглядеться, под налаженным порядком, словно тина под водой, колыхался страх с вечным ожиданием непоправимого. И это ожидание страшного передалось детям по наследству, как генетическая предрасположенность к острой пище и непереносимость молочных продуктов. Кстати, коровы, которых завели себе некоторые семьи на дальнем Востоке, принесли корейцам много хлопот, которые из-за них были раскулачены и осуждены как враги Советской власти. Поэтому в новой жизни они не заводили коров, не доверяя их покорному взгляду.

Как маленькие солдатики, худые и смирные, корейцы не смели роптать на трудности, осушали болота и сажали рис, семена которого привезли с собой с Дальнего Востока. Боялись выделяться из общей толпы и ходили в одинаковой одежде: зимой – в ватных телогрейках, летом – в халатах и рубашках из ситца. В первое время женщины умудрялись шить юбки из мешков, собранные по талии и подхваченные поясками. Оглядывая друг друга, «модницы» радовались своей изобретательности. Складки шли по кругу или навстречу друг другу, были мелкими или крупными – наверное, с тех пор и пошла гулять пословица «мешком красоту не спрячешь». Иногда женщинам страсть как хотелось пощеголять в ярких шелковых юбках и белых блузах с рукавами-мотыльками, обшитыми цветными нитками. Но ханбок⁸ остался в брошенных домах, не до него было. Мешковина не шелестела, как шелк, и не льнула к коже, но пропускала ветер в жару и позволяла садиться, где попало.

Вроде бы все пошло на лад, но переселенцы цеплялись за память. Не забывали о корейских праздниках, поминали предков и просили их о помощи. В соллаль*⁹ пытались отметить праздник, как в прежние дни. Ходили друг к другу в гости, накрывали на стол и пели протяжные песни, тревожа себя воспоминаниями о прекрасной стране, оставленной за рекой Туманган.

Им повезло. В одном поселке с ними оказался уважаемый человек. Сэнсей.

В Корее, до побега от японских оккупантов, он работал учителем. Умел читать и писать на корейском языке и китайском, толковал расположение звезд, лечил больных иглоукалыванием и прижиганием.

Дом, где жил учитель, самый старейший из переселенцев, отличался от остальных только названием: Большой дом.

В черной шляпе, глубоко надвинутой на лоб, в черном пальто, застегнутом на все пуговицы, он изредка появлялся на улице. Фигура в черном казалась странной, но никто не смеялся над ним. Учителя почитали и уважали. В свободное от полевых работ время он находился дома, водил желтым от табака ногтем по иероглифам и хмурился, пытаясь разгадать смысл прочитанного.

Жена его занималась хозяйством вместе со снохой, женой единственного сына. По корейскому обычаю родители жили вместе с молодыми. Каждый раз, когда в доме раздавался крик новорожденного, учитель с замиранием сердца ожидал внука – продолжателя рода, но рождалась девочка. После родов сноха ходила с виноватым видом и робко заглядывала в глаза мужу и его родителям, словно уверяла, что следующий ребенок обязательно будет мальчиком.

Трижды Большой дом погружался в досаду, но в четвертый раз над ним вознеслась звезда. В Чхусок*¹⁰, в День благодарения, когда семья поминала предков, на свет появился долгожданный мальчик.

Глава рода низко кланялся и благодарил Небо за великий дар – наследника, который продолжит старинный род. И молил о том, чтобы судьба внука была счастливой – не такой трудной и безжалостной, как у него самого, Сэнсея, и его единственного сына, отца родившегося младенца.

Сэнсей достал чжокпо – родословную книгу, послюнявил химический карандаш, старательно вывел имя наследника, но не успел он поставить точку, как иероглифы изогнулись и вспыхнули. Рукавом рубашки учитель быстро потушил пламя, пытаясь разгадать знаки вселенной. О чем хочет предупредить Небо? О тени, мелькнувшей на странице чжокпо, или о том, что соединились Небо и Земля? И в этом соединении нет места наследнику рода?

Чан Соджун, так назвали ребенка. «Надо же, выбрать имя, означающее благородство и удачу», – рассмеялась Кумихо и еле сдержалась от желания изувечить младенца, «благословенного и обладающего возвышенным духом». Но затем она превратилась в искру и стала кружиться над колыбелью и подстилкой из мешковины, пытаясь высечь синее пламя. Но вдруг в своем мельтешении наткнулась на плотную тень, загораживающую колыбель. Тогда искра рассыпалась на тысячи мельчайших частиц, пытаясь проникнуть к младенцу, когда усилия оказались напрасными, она превратилась в живое существо. Рядом тотчас же возник дракон, готовый броситься в схватку. Он грозно посмотрел вниз и отступил в удивлении: перед ним стояла маленькая лисица, такая маленькая, что грозный зверь растерялся; рык перешел в урчание, а когтистая лапа, занесенная для мощного удара, осталась висеть в воздухе. Лисица кокетливо посмотрела на грозного зверя и склонилась в глубоком поклоне, распушив ниже спины обольстительные хвосты. Дракон не мог оторвать взгляда от прекрасной незнакомки, застыл, очарованный неведомой красотой. Хрупкие лапки протягивали грозному зверю длинный сосуд, от которого исходил томительный аромат чувственных желаний. Он не удержался. Молча принял сосуд и опустошил его. Напиток пронзил дракона до того, как лисица трогательным движением провела ноготком по его хвосту, ставшему совершенно безвольным и мягким. Так решилась судьба новорожденного наследника, оставшегося без защиты. До этого времени дракон охранял древний род. Но теперь жизнь его изменилась. Рыжие хвосты, мягкие лапки, кокетливые глазки удлиненной формы и маленькая точеная фигурка вдохнули страсть в холодное сердце дракона. Колдовской напиток, сотворенный лисицей, заставил его забыть о долге: он отказался оберегать вверенный ему древний род и бросил своего помощника. Белый тигр печально смотрел вслед дракону, который обещал ему скоро вернуться. Пушистые хвосты лисицы нежно гладили заскорузлую кожу грозного зверя; лапки игриво водили по сморщенной морде поклонника, который станет ее покорным слугой и сделает ради неё всё. Дракон не мог знать о коварных планах рыжей, решившей извести древний род Чан изнутри: разлучить его с тигром, чтобы никто не смог охранять ее смертельных врагов.

Кумихо не была счастлива. Сердце ее кипело ненавистью и желанием мести: наложить проклятие, чтобы мужчины рода Чан погибли в страданиях. Когда не станет последнего наследника из ненавистного рода, будет поставлена точка. Круг мести сомкнется, и род исчезнет с лица земли, даже если она потеряет оставшиеся хвосты и погибнет в смертельной схватке.

Шерсть ее вздыбилась при воспоминании о том, какой страшный путь она прошла через реку Туманган. Вода не подпускала ее, и пришлось пожертвовать одним хвостом; красться по льду, ломая когти, на берег другой страны. Много дней и ночей Кумихо приходила в себя, но на чужой стороне силы восстанавливались очень медленно. И еще дольше пришлось ждать подходящего случая, чтобы нанести сокрушительный удар по ненавистному учителю. Боже, как он любил свою жену, как радовался рождению сына, наследника древнего рода. Когда Кумихо приготовилась ударить по врагу, неведомые силы разрушили ее замысел. Учитель опять сорвался с места, и подкрасться к нему стало невозможно. Вернуться назад в родные горы, но как? Опять пробираться по льду и терять хвосты? Нет! Только вперед за ним.

Лисица шла по следу того, кому желала смерти, и радовалась. Убежал, думает, что в рай попадет вместе со своей женой?! Сердце Кумихо заныло почти по-человечески, когда вспомнила, как он отгородился от нее. Вот и пусть отправляется в эти гибельные места, ему выпадет много страданий. Глупый, все разгадывает знаки вселенной. Кумихо и есть для него вселенная, расставившая смертельные сети древнему роду, который скоро исчезнет с лица земли.

Дурака дракона, требовавшего от нее плотских утех, лиса усыпила жалобами, что черные пески захвачены врагами, которых необходимо уничтожить. Дракон лениво открыл глаза и хрипло засмеялся, увидев странных пришельцев. Низкорослые, черноволосые, желтолицые и узкоглазые, смутно напоминавшие кого-то. Он пытался вспомнить и напрягся. Лисица тотчас прижалась к его боку, увидев в красных глазах тень воспоминаний, которые могли ожить:

– Дорогой, начинаем охоту?

– Как посмели двуногие существа захватить наши владения? – зарычал дракон, отмахнувшись от смутных видений прошлого.

– Как?! – хихикнула про себя лисица, строя жалобную гримасу и радуясь, что черные пески развеют прах оставшихся продолжателей рода. Никогда, никогда они увидят свою родную землю – страну утренней свежести – и горы, откуда ей пришлось убежать в порыве мести и потерять девственные два хвоста из девяти.

Она хлопнула лапками и впилась в дракона когтями, как будто находилась в состоянии экстаза, так нравившегося дурачку. Отогнала непрошенные видения из его головы и развеселилась в предвкушении событий, где надо будет проявить особую смекалку. Скоро, совсем скоро Кумихо сведет счеты, столкнув лбами того, кто родится, и того, кто должен охранять новорожденного, наследника проклятого рода. Вот тогда начнется большая игра: поиграть с благословенным младенцем, поменять его судьбу и замкнуть круг, если она даже потеряет оставшиеся драгоценные хвосты, в которых хранится семь сотен лет лисьей жизни.

Острое желание погубить сенсея отсекло от ее туловища два пышнейших хвоста. Вспомнив об этом, Кумихо злобно оскалилась и пришла в гнев. Выгнулась, сделала резкое движение и встряхнула лапками. Из каждого когтя вылетели бусинки черного цвета и завертелись вокруг нее. Совершив ритуальный круг, застыли на долю секунды и полетели вниз. Одной из них удалось удержаться на раскрытой детской ладошке ребенка и выполнить задание своей хозяйки – перекроить линию судьбы малыша. Соджун, которому почти исполнился год, удивленно разглядывал бусинку и потянул ее ко рту. Кумихо радостно оскалилась: дело сделано; бусинка попала по назначению и будет вытягивать из родившегося наследника энергию жизни.

Удачу надо отметить. Сегодня она позволит дракону поиграть сразу со всеми ее пушистыми хвостами, что дозволялось ему в редких приступах соития, и он полностью потеряет свой замшелый мозг с одной прямой извилиной. Сегодня лисица испугалась, когда в красных глазах дракона блеснул отсвет прошлого: буквально на минуту, но блеснул.

И теперь, игриво прижавшись к шершавому боку чудовища, приняв беззаботный вид, Кумихо скрылась в тени его крыльев, чтобы продолжить строить планы мести на ближайшие столетия.

Глава 3 Алекс. 2013 год. Россия. Внезапное похищение и освобождение

Алекс пришел в себя. Сияние света померкло так же внезапно, как и появилось. Но страх исчез, уступив место ясности. Итак, его выкрали и в этом виноват он сам. Им нужна его почка? Дядька какой-то рассказывал по телеку, что в таких случаях надо срочно связаться с родными. Совет хороший, надо немедленно позвонить маме.

– Эй, – закричал Алекс изо всех сил.

– Очнулся, джигит? Чего кричишь? – ответил первый похититель, который и усадил его в автомобиль.

– Телефон дай, маме хочу позвонить.

Удивительно, но ему сразу принесли телефон, как будто держали его наготове.

– Слышь, джигит, останешься у нас на пару дней.

Водитель взмахнул кинжалом, лезвие опустилось прямо между руками Алекса. Веревки упали к ногам. Посмеиваясь, «палач» нагнулся, и лезвие блеснуло между ног пленника. Не глядя на жертву, похититель уселся на стул, взял со стола бутылку с водой и широко открыл рот. Алекс со страхом смотрел на его жирный кадык, дергающийся при каждом глотке, и не мог поверить, что это происходит наяву. Происходит с ним, Алексом.

Трясущиеся пальцы набирали номер. Алекс знал его наизусть с первого класса. Мать не только заставила выучить наизусть все цифры, но и проверяла до тех пор, пока сын не стал отвечать автоматически. Алекс смеялся над ней: в телефоне есть функция памяти, на что мать резко ответила, что «функция памяти в мозгах».

Пошли гудки. Время тянулось бесконечно. Он боялся, что у него отберут телефон. Алекс вздрогнул от родного голоса:

– Сынок, я все знаю. Не спорь, сиди тихо. Скоро приеду за тобой.

Алекс откинул в сторону неровно обрезанные веревки и поднялся на затекшие ноги:

– В туалет хочу.

– Первая дверь направо. И без фокусов, сынок.

В комнату зашел другой, с хищным выражением на смуглом лице.

Боязливо оглядываясь на охранников, мальчик вышел из комнаты и увидел широкий коридор. Тусклое освещение выхватывало рисунок ковра на полу и картину в проеме стены. Постояв немного, Алекс вошел в туалет. Открыл воду, помыл руки, сполоснул рот и умылся. Вытерся краем грязной рубашки и присел на край ванны.

– Эй, тебя в унитаз смыло? Выходи скорее!

Ничего не ответив, Алекс вернулся. За время его отсутствия комната наполнилась запахом жареного мяса, а на столе красовалась тарелка с шашлыком, накрытая румяной лепешкой. В животе заурчало так громко, что один из похитителей улыбнулся и широким жестом пригласил к столу. Но Алекс сел на пол и постарался изобразить равнодушную мину: избили, скрутили и теперь кинули, как щенку, кость с мясом. Жрите сами.

Водитель с отвратительными волосатыми руками и выпученными глазами приказал:

– Кушай.

– Мама звонила?

– Ты мужик или баба. Хватит спрашивать про маму!

Волосатый поднял кулак.

– Не трогай!

Второй оттащил волосатого в сторону, сфотографировал мальчика, который моргнул от неожиданности. Фотограф вышел в соседнюю комнату и заговорил на гортанном языке. Алекс провел ладонью по лицу, запоздало стирая выражение растерянности и слабости.

– Мама что-нибудь придумает, – повторял он фразу и пытался взять себя в руки. Из многих предположений одно это придавало ему уверенности: мама что-нибудь придумает.

Алекс снова оказался в темноте. Былая уверенность и прыть покинули его.

Мысли метались от одних воспоминаний к другим, словно хотели собрать его короткую жизнь в один рисунок. Что прежде любил делать? Мечтать. О чем? Изобрести лекарство от рака из акульих плавников. Прославиться? Нет. Избавить человечество от боли. А славы и внимания ему и сейчас хватало через край. Пацаны уважали его и в рот заглядывали. С завистью смотрели, как по утрам Алекс с двоюродным братом Иваном, пацаны звали их Саня-Ваня, вылезали из крутой тачки, поправляли футболки с «мажорными» эмблемами, такими, как и на кроссовках, и громко здоровались со всеми:

– Привет, братва!

– Привет, пацаны!

Кузен Иван – перевернутое отражение Алекса – говорил медленно, много думал и не бежал за первым желанием. Их словно разделили пополам, наделив абсолютно разными чертами характера. Но они не стали близнецами в материнской утробе, захлебываясь в околоплодных водах. Хотя оба появились на свет третьего апреля с разницей в пятнадцать минут.

Бабушка называла их матерей доченьками, но мама Алекса приходилась ей снохой, женой сына. До рождения мальчиков привилегиями всеобщей любимицы пользовалась старшая сестра Алекса, ей тогда уже исполнилось четыре года. Она устанавливала свои законы, и сама себя назначила правительницей дома, полноправным командиром над братом и кузеном. Не каждый деспот вел себя так, как Вика, прозванная мальчиками Пикой. Короче, попила у них столько крови, сколько не снилось комарам со всего света. Но, удивительное дело: с тех пор, как Иван и Саша начали передвигаться, они ползали, ходили и бегали за Пикой; так сложилась неразлучная троица. Вика-Пика вела за собой и остальных малышей, рождавшихся в семье каждые два года. Но больше всех от нее доставалось Алексу, появившемуся на свет безболезненным путем: кесарево сечение, сделанное его матери, явилось легким пропуском в мир. Иван же выбирался самостоятельно, по каким-то таинственным родовым путям и даже немного помял себе голову. Братья были совершенно разными.

Алексу быстро все надоедало, а кузен отличался упорством, приобретенным во время рождения. Мальчикам было кайфово вместе, и радости их не было предела, когда стали жить в одном доме. Единственным минусом являлось постоянное присутствие отца Ивана. Дядя Федя, рыхлый, как баба, освоился в их семье на удивление быстро. Непонятно почему, но все буквально заглядывали ему в рот и смеялись его дурацким шуткам. Даже бабушка Мария попала под гипноз его бархатного голоса и голубых глаз. Наверное, Федя соответствовал ее идеалу красоты: белолицый, с волосами цвета спелой пшеницы и большими голубыми глазами. А кумир снисходительно поглядывал на семью своей жены, кореянки, мамы Ивана. Пару раз шутливо рассказал анекдот про чукчей, с откровенным намеком на бабушку и дедушку. Алекс хотел врезать ему по наглой роже, но мать строго сказала, что со старшими так себя нельзя вести. Пришлось проглатывать унизительные замечания. Главное, ему не хотелось обижать Ивана, который тоже заглядывал в рот своему отцу. Но, в общем, время совместного проживания было для них самым ярким временем детства.

Алекс с Иваном, предоставленные сами себе, занимались тем, что им нравилось.

– Прикинь, что ты на необитаемом острове, – начинал Иван, любитель всевозможных приключений.

– Прикинул, я никогда не попаду на твой таинственный остров, – обрывал его Алекс. Но ребятам никогда не приходило в голову, что кто-то из них может очутиться в такой ситуации, как Алекс в нынешней. В плену у страшных людей не на таинственном острове, а в родном городе. Он смотрел фильмы про похищение детей и смеялся. Разве мог знать, что и его похитят, и это совсем не смешно. Мрачные мысли лезли в голову и не давали покоя. Что сделают с ним? Заберут почки, сердце, печень или потребуют выкуп? А может быть, Алексу повезет, его просто вернут маме? Вернут с почками, печенками и сердцем, живого и невредимого. Вопросы и ответы переплелись в ужасные видения, которые оборвал шум за дверью. Похитители спорили. Голоса то понижались, то превращались в крик; кто-то даже стукнул по столу и остановился совсем рядом с Алексом. Что делать?

Алекс стал дышать, как учила его мама: глубоко вдыхая и выдыхая воздух, раздувая диафрагму. Вдруг ужасная догадка пронзила сознание мальчика. Мама в беде. Его и похитили из-за нее, а так кому нужен обычный пацан. Мысли опять заметались, пытаясь найти решение. Эх, превратиться бы в дракона и … Не успел он дорисовать картину освобождения и спасения мамы, как открылась дверь. Волосатые руки, несмотря на сопротивление мальчика, выволокли его из комнаты, протащили через двор и швырнули в темноту, как мешок с дерьмом. Он стукнулся головой обо что-то твердое и во весь рост вытянулся на земле. Не успел прийти в себя, как те же волосатые руки затолкали его в багажник и резко захлопнули крышку. На мгновение все стихло. Затем машина резко дернулась и рванула вперед. Опять начались гонки в неизвестность. Щека Алекса упиралась в ворсистую оболочку дна, пахнущую пылью и чем-то резким, вроде клея. Скрючившись, свободной рукой попытался найти вокруг себя хоть что-то: провод, щель, защелку, какую-нибудь отвертку, но ничего не обнаружил. Пусто. Темно, как в могиле. Попытался вдохнуть глубже – не получилось. Грудь сжалась. Воздух стал гуще, дышать совсем нечем. И Алекс закричал, но темнота поглотила крики, полностью изолировав его от реальности. Он понял, что такое страх. Липкий, обволакивающий сознание, затягивающий в бездействие: ничего нельзя изменить. И вдруг, когда отчаяние перешло в полное равнодушие, когда приготовился к неминуемой смерти, машина резко остановилась, как будто влетела в стенку. Алекса швырнуло вперед, плечо ударилось о внутреннюю стенку. Все. Началось. Кто-то подошел к задней части машины. Щелк. Замок не открылся сразу. «Наверное, заклинило», – мелькнуло в голове Алекса. И, словно отвечая на его вопрос, раздался злой удар кулаком по металлу. Это был тот, с волосатыми руками.

Щелчок, и багажник открылся. Волосатые руки схватили скрюченного Алекса и вытащили из заключения. Через секунду двигатель взревел, и машина на полной скорости развернулась и умчалась в обратном направлении. Наступила полная тишина, словно ничего не происходило. Алекс стал судорожно глотать воздух, дышать и выдыхать. Не успел он прийти в себя, как опять послышался шум двигателя. Ужас! Похитители возвращаются назад. Они передумали отпустить его. Алекс метнулся вперед, потом свернул на обочину и запетлял, как заяц. Прыжок, и он провалился в пустоту. Он не помнил, сколько времени прошло, когда открыл глаза и увидел темное небо с тусклыми звездами. Чей-то хриплый голос произносил одни и те же слова, завывал и опять говорил те же слова. Галлюцинации начались, видимо, от голода и обезвоживания организма, от страха и шока. Ему слышался голос мамы. И он потянулся к интонациям знакомого голоса, как умирающие от жажды тянутся в пустыне к воде. Холодной, чистой и родниковой, которой на самом деле не было. С трудом разлепил веки, чтобы увидеть ее, самую родную и близкую. Застонал и с трудом повернул голову в сторону голоса. В свете фар, разрезавших темноту как скальпелем, стояла на коленях мама и покачивалась из стороны в сторону с воем:

– Сынок, очнись! Не уходи от меня! Что же делать?

Он застонал опять и пытался приподняться. Раздался дикий вопль. Мама закричала и нагнулась к нему. Лихорадочно ощупывала его и одновременно целовала то в нос, то в лоб, то в глаза.

Прошла неделя. В больничной палате рядом с ним находилась мать. Потрясенная случившимися событиями, не могла прийти в себя и оставить Алекса ни на минуту. Кормила с ложечки и водила в туалет, потому что у него кружилась голова. Мельком сказала ему, что он валялся в глубоком овраге. Врачи поставили диагноз «сотрясение мозга средней тяжести», сказали, что могло быть гораздо хуже, и выписали домой. Мать запретила кому-либо рассказывать о случившемся и вела себя очень странно: не крутилась перед зеркалом, не выносила из спальни пакеты с пустыми бутылками из-под вина, часто звонила бабушке и домой возвращалась раньше обычного.

– Примеряй, – бросила ему в один из вечеров пакет с одеждой.

– Куда так много, я просил джинсы и худи.

– Менять будешь. Чемодан принеси из подвала.

Он ничего не понимал. Обычно новые вещи мать развешивала на плечики. Почему в чемодан?

Наступившее утро было странным.

– Просыпайся, соня! – будила его мама, откидывая в сторону одеяло.

– Рано еще.

– Ехать надо, опаздываем.

– Мам, что за шутки. Куда ехать в семь утра?

– В аэропорт.

– Ты смеешься надо мной? Какой аэропорт?

– По дороге расскажу.

Она не давала времени на размышление:

– Ты хочешь еще раз попасть к тем, кто тебя похитил?

– Нет, конечно.

– Слушай внимательно. Мы полетим к бабушке Марии. Здесь оставаться опасно, похитители могут опять выкрасть тебя и неизвестно, что станет с тобой.

– Почему со мной?

– Потому что ты – моя Ахиллесова пята, самое слабое место, в которое всегда можно выстрелить и попасть без промаха.

– За что стрелять в тебя? Как я полечу один?

– Не один. Ты полетишь со мной, с тетей и ее детьми.

– Когда я вернусь назад?

– Не знаю.

Алекс потрясенно посмотрел на ее измученное лицо без привычного макияжа: впервые мать не смогла ответить на его вопрос.

Вот так из предрассветного сна Алекс полетел в чужую страну. Не один. С ним вместе летели Иван и его сестры. Самой младшей исполнилось пять с половиной лет. Другой – семь. Девочки дурачились и спорили из-за каждого пустяка. Алекс стоял около матери и тетки, разглядывающих бумаги из файла с надписью «Документы», и не верил, что это происходит с ним наяву. Ведь он обещал той рыжеволосой девчонке, что не оставит ее, не поступит, как его родной папаша, который сгинул неизвестно куда и по какой причине. Алекс теребил в руках смешную штучку, оставленную отцом в ванной. Дракон и тигр, вырезанные из дерева, смешно переплелись в объятии, как будто хотели задушить друг друга. Ему не хотелось расставаться с деревянными зверюшками, напоминавшими отца.

Глава 4. Узбекистан. Год 1947. Асянди Соджуна, долгожданного наследника древнего рода. (а-ребенок, сянди-первый год рождения)

Дом Сэнсея готовился к асянди*¹¹. Совсем скоро наступит первая годовщина со дня рождения мальчика, и наследник по корейской традиции, примет свой первый стол.

Глава семьи следил за тем, чтобы подготовили необходимые предметы для священной процедуры, от которой зависело будущее ребенка.

Супруга Сэнсея, хозяйка дома, которая стала амя – бабушкой, занималась материальной стороной праздника: покупала продукты, готовила рисовую водку, следила за брагой, парила рис для хлеба.

Сын Сэнсея, отец Соджуна, ездил на велосипеде от одного дома к другому и приглашал гостей. Приглашал осторожно, чтобы не услышал дракон. Не называл имени ребенка, только извещал, что асянди состоится такого-то числа. Приглашенные, если они являлись родственниками, приходили на торжество до обеда. Остальные гости могли поздравить именинника в любое время: двери торжествующего дома оставались открытыми до наступления следующего дня.

За день до торжества на помощь, по принятому обычаю, пришли односельчане. Во дворе уже суетилась хозяйка. В длинной сатиновой юбке черного цвета, в телогрейке, из-под которой выглядывала теплая кофта, приветливо улыбалась помощникам. Выпрямлялась на несколько минут, держась за спину, оглядывала деревянные решетки на дне котла, исчезая в облаке густого пара. В это время из сарая показалась сноха. Осторожно перешагнула высокий порог, обхватив руками огромный таз с замоченным на ночь рисом. Женщины кинулись ей на помощь и, смеясь, дотащили тяжелый таз до печки. Старуха неодобрительно посмотрела на развеселившихся женщин и начала работать. Крючковатые пальцы, сложенные лодочкой, брали горстями разбухшие зерна риса и бережно рассыпали их на дно котла, застеленного полотняной тканью. Пар охватил первый слой. Немного подождав, пальцы старухи опять пошли по кругу, стараясь ровно рассыпать разбухшие зерна на первый слой. Круговые движения вдруг остановились. Рассыпанные по кругу зернышки риса не слушались ее, шаловливо носились в воздухе, окутанном паром. Страх охватил старуху. Рис не пропарится, чальтокк¹² не получится.

– Не бывать тому, – возмутилась старуха, схватила деревянную крышку, сколоченную хозяином дома, и резким движением закрыла котел. Прислушалась, вроде бы зерна риса успокоились, перестали водить хоровод.

– То-то, – пригрозила она и, подождав немного, продолжила свое дело. Проворно накрыла рис полотняной тряпкой, плотно закрыла котел той же самой деревянной крышкой.

Понаблюдав за ней, помощницы заходили в дом, усаживались на гудури¹³ и начинали работать. Ножи стучали по разделочной доске, нарезая свежие овощи, красный перец и очищенный чеснок. Стук ножей становился тише, когда женщины обсуждали поселковые новости и вспоминали разные случаи.

Первая фраза, произнесенная с особой интонацией, настораживала их и заставляла ахать.

– Гичада!*¹⁴.

То были рассказы о вещих снах или птичке, заглянувшей в окно, о подозрительных прохожих из узбекского кишлака. Вежливо слушали до конца, не перебивая рассказчицу. Потом свекровь поручила Ольге, матери ребенка, простую физическую работу, а сама вошла в комнату, где спал маленький наследник. Подошла к сундуку с иероглифами, достала мунбэ и положила рядом с ребенком; медленным жестом дотронулась до изображения тигра и дракона. Волнение отразилось на лице хозяйки дома. Она ждала, но ничего не происходило. И в ту минуту, когда подумала, что оберег потерял свою силу, золотая вспышка осветила спящего Соджуна. Небо сжалилось над ними: ребенку исполнился годик, а хозяйка Большого дома, ставшая бабушкой наследника, должна повести его к первому праздничному столу. И завтра, если он возьмет мунбэ со своего первого стола, можно не переживать за него. Мальчик открыл глаза и улыбнулся, увидев знакомое лицо:

– Амя, амя, – лопотал он и протягивал к ней руки.

– Да, я твоя амя, твоя бабушка, – умильным голосом произнесла хозяйка. Она ликовала, что мунбэ, старинный оберег, не потерял своей волшебной силы. Теперь судьба оберега и судьба Соджуна слились в одно целое, наследник будет здравствовать долгие годы, и род продолжится.

Мужчины стояли на улице и протягивали друг другу кисеты:

– Берите, махорка неплохая.

– Угоститесь и моим табаком.

Из развязанных мешочков доносился крепкий табачный запах, пальцы с пожелтевшими ногтями осторожно брали щепотку из широко распахнутого кисета и сворачивали самокрутку. Если женщины смеялись и вскрикивали от удивления, то мужчины вели себя степенно. Соблюдали восточные церемонии: никого не осуждали, не высмеивали, говорили намеками. Откровенными и резкими они становились дома. Детям строго-настрого повторяли, что надо почитать старших: здороваться с ними двумя руками, выбирать вежливую форму обращения, не перебивать взрослых в разговоре, не произносить при них бранных слов, вставать, когда гости приходят, вставать, когда гости уходят. Доставалось и женам. Особенно тем, кто любил болтать и разносить вздор, похожий на рисовую шелуху.

Ближе к обеду приходили основные помощники – парни. Учтиво подходили к взрослым и здоровались, протягивая обе руки. Затем отходили в сторону и ждали, пока им приготовят место для работы. В центре двора Ольга постелила мешковину, поверх нее чистую простыню, затем уже клеенку большого размера. На нее установили деревянное корыто с оцинкованными дном и высоким краями. Рядом стояли два ведра с чистой водой, откуда торчали батоги¹⁵. Парни наблюдали, как хозяйка снимала крышку с котла, отмахиваясь от пара, брала горячую полотняную ткань за концы и перекладывала в эмалированный таз. Затем весь рис опять перекладывали порциями на дно корыта, и начиналось представление.

На сцену выходили парни. Волосы перехвачены на лбу скрученным платком, рукава рубашки засучены. Один из них всей грудью вдыхает воздух и высоко поднимает деревянный молот с утолщенным концом. Глаза зрителей устремляются вверх и опускаются вместе с резким ударом по массе горячего риса. Второй поднимает молот, повторяя движение напарника и с резким выдохом опускает вниз. Ритм пойман, удары чередуются равномерно, парни вдыхают и выдыхают воздух, стараясь не сбиться с темпа. Каждые тридцать минут они меняются местами и заканчивают работу до того, как рис не успел остыть. Зрители молча наблюдают за ними, любуются молодой силой и энергией и вспоминают, как сами когда-то били чальтог.

Сноха Ольга ловко собирает готовый хлеб со дна деревянного корыта, накрывает сверху чистой тканью и заносит на кухню. Там уже стоят подносы со сладкой присыпкой из отваренной фасоли. Всё. Главное угощение готово.

Молодая женщина, подруга Ольги, сразу принялась за работу: окунала нож в холодную воду, отрезала кусочек от общей хлебной массы и складывала на тарелку. Здесь тоже таились свои хитрости. Кусочки должны быть маленькими, одинаковыми по форме, красиво лежать на тонком слое фасолевой присыпки. Женщина остановилась на минуту, полюбовалась своей работой и обрадовалась, что ряды ровные. Старые тетки не смогут перемывать ей косточки за наспех сделанную работу.

Первыми угощают парней. Для них уже накрыт стол в отдельной комнате на низком полу. В этот день им можно даже выпить рисовую водку, закусить и чувствовать себя вольготно без старших.

Им предлагают добавки, но парни отказываются, как того требует этикет. Не выслушав до конца, сноха Ольга выходит из комнаты и возвращается с подносом, заставленным едой. Острый запах кимчхи и других панчай – зимних солений – наполняет комнату, а парни придвигаются к столу, от которого минуту назад отодвинулись. Вскоре ребята, насытившись, начинают разговаривать о чальтог, как надо опускать деревянный молот, чтобы не промахнуться. Наконец-то, увидев ночь за окном, поднимаются с гудури, отряхивают с себя крошки еды и прячут под низенький стол пустую бутылку. Усталые, но довольные, выходят на улицу и благодарят хозяев за угощение. Хозяйка дома, бабушка именинника, в ответ церемонно благодарит помощников за работу и приглашает их на асянди: стол внук будет принимать в двенадцать часов дня.

Большой дом замирает и погружается в сон, оставляя на утро праздничные хлопоты. Все готово. Все сделано по обычаю. Ребенок дожил до асянди. Переживать больше не о чем.

На следующий день утром нарядные гости собрались во дворе Большого дома. Топтались на месте и поглядывали на небо, пытаясь определить время. Именинник должен принять стол до двенадцати часов, непременно в первой половине дня, ибо жизнь его только начинается.

По случаю праздника женщины нарядились в праздничную одежду. Из-под ярких платков выглядывали блестящие волосы, подхваченные на затылке шпильками. Блеск волосам придавала рисовая вода, в которой поселковые модницы мыли головы.

Мужчины тоже постарались. Облачились в светлые рубашки и выходные брюки, ждавшие своего часа на самодельных вешалках из сухих веток, обрезанных с чинары.

Вскоре в дверях показался отец ребенка:

– Проходите в дом.

– Да, уже пора, – закивали гости и, переступив порог Большого дома, оказались в небольшой комнате. Увидели низкий деревянный стол с еще не потемневшими краями – видно, хозяин сам потрудился на славу к этому дню. Сквозь маленькое окно солнечный свет освещал коричневую книгу с иероглифами, новую ручку для письма, лук со стрелами и денежные купюры по пять рублей. На заднем плане стола тускло мерцали небольшие алюминиевые чашечки с чальтокк, фасолью и рисом. Все по традиции, все как надо, не пропущена ни одна деталь для именинника.

Возбужденные голоса витали в тесном пространстве: гости гадали, что выберет ребенок, какую судьбу предскажет себе:

– Если бы мне вернуться в день своего асянди, я выбрал бы деньги. Жил бы припеваючи.

– А я бы чальтокк бил бы и ел бы.

Смех и оживленные реплики потонули в возгласах гостей. Наступила полная тишина. Женщина в прекрасном одеянии: в белой шелковой блузе с изящным бантом и в длинной до пят голубой шелковой юбке вела за руку наследника. Судя по ее ханбок, она принадлежала к знатному роду. Потрясенные гости не сразу узнали в ней хозяйку дома, амя, бабушку именинника.

Шаг, еще шаг. Величественным жестом хозяйка дома подтолкнула мальчика:

– Соджун, возьми со стола все, что тебе нравится.

Мальчик робко шагнул вперед и оглянулся на нее.

Гости пришли в себя и стали подбадривать именинника громкими криками:

– Деньги возьми!

– Книгу!

– Мужчина же, бери оружие!

Но внимание мальчика привлек деревянный мунбэ. Бабушкино сердце ликовало. Теперь и навсегда дорогой внук и его дети будут под защитой тигра и дракона.

Худая детская ручонка потянулась вперед и остановилась. Остановилась, как сломанный стебель, и повисла в воздухе. Никто не понял, что случилось. Почему лицо мальчика почернело, а из открытого рта донеслись свистящие хрипы. Тело сползло вниз, дернулось и упало к ногам бабушки. Она закричала. Потом стала поднимать безвольное тельце внука. Опять закричала и позвала мужа. Сэнсей застыл на месте. Он видел перед собой умирающего наследника и жену с лицом, похожим на белую маску. В окне мелькнула тень. Опять она. Ладно его она не оставила в покое, так теперь и до единственного внука добралась.

В это время Ольга, мать именинника, раздвигала толпу и пыталась пробраться к сыну. Наконец-то ей удалось вырвать его из рук свекрови и выскочить на улицу. Она побежала к станции. Бежала, не чувствуя усталости, повторяла, как заклинание:

– Дюктимара – не умирай, не умирай, не умирай.

Нарядный платок сорвался с головы и взвился вверх, словно хотел передать Небесам просьбу матери: дюктимара.

Остановилась перед больничным зданием, взглянула на сына и открыла дверь согнутым локтем. Не успела захлопнуться дверь, как она уже стремглав мчалась по коридору и ворвалась в ординаторскую. Оторвала худенькое тельце от себя и, сдерживая рыдание, протянула сына врачу. Он взглянул на лицо женщины, наполненное ужасом, молча положил мальчика на кушетку и склонился над ним. Фонендоскоп зловеще мерцал в сумрачной комнате, слабо освещенной лампочкой, лицо врача становилось напряженным и мрачным. Перевернул худенькое тело на спину и опять приник к нему, прислушиваясь к хрипящим звукам, доносящимся из фонендоскопа. Сел на стул и замолчал. Ольга сползла на пол, обхватила его за ноги и с мольбой глядела на него. Врач посмотрел на вздрагивающие плечи женщины и кивнул медсестре в сторону палаты.

Сына лечили больше месяца. Трижды в день кололи пенициллин, давали какие-то таблетки и делали прямое переливание крови. Не один раз Ольга смотрела, как медленно перетекает в синюю венку сына её кровь. Так медленно, что он не подавал признаков жизни. И вот однажды раздался слабый писк, который перешел в еле слышный плач. Потом еще и еще. Она закричала вместе с ним, заплакала вместе с ним. Врач, услышав громкие рыдания, открыл дверь в палату. Мать ребенка торопливо произносила слова благодарности на узбекском, русском и корейском языке, словно хотела собрать все языки мира, чтобы выразить свои чувства:

– Рахмет, рахмет, спасибо, гамза ханида!

– Вам надо успокоиться, не то придется и вас лечить, – засмеялся врач и, легонько ущипнув мальчика за порозовевшие щечки, вышел из палаты.

Вдоволь наплакавшись, Ольга отломила кусочек лепешки и поблагодарила соседок по палате – узбечек, делившихся с ней домашней едой.

Сэнсей пытался понять, что случилось. В тот день, когда родился наследник, над ним появилась тень, но тревога его исчезла, когда он прочитал харакси – восточный гороскоп. Знаки утверждали, что наследник проживет долгую жизнь под защитой основных стихий: неба, земли и огня; кроме того, старик нащупал за ухом у младенца маленькое зернышко – признак феноменальной памяти и нунчи¹⁶; то есть мальчик сохранит традиции рода и приумножит его богатство.

Тогда почему наследник не смог принять первый стол, важный для каждого корейца?

Неужели ему не почудилось, и это снова проделки Кумихо, как тогда, после его свадьбы? Чего добивалась лисица, нарушая закон четырех столов?

– Умрет или выживет? – тряслась от страха жена старика.

– Мы ничего не можем предпринять. Небо решит, – печально вздохнул он.

Глава 5.

Алекс. 2013 год. Россия. Чемодан, куча мала и аэропорт

Дети, уставшие от перелета, добрались в Бельгию в конце дня. Бабушка Мария, папина мама, почти не изменилась.

Прошлым летом, они гостили в этом доме, который Нина, самая младшая из внуков, назвала большим. Дедушка Дима удивился:

– Надо же, Нина в точку попала.

– Почему в точку? – не поняла Лизонька.

– Потому что у корейцев так называют даже самый маленький дом, если в нем живут старшие.

Обычно бабушка Мария тормошила внуков, смеялась, играла с ними и даже побеждала.

– Давай, не бойся, – подтрунивала над мальчиками, поставив локти на стол, – померяемся силой.

У внуков не получилось прижать ее маленькую руку к столу. И в беге тоже выигрывала. Короче, в Большом доме дети и взрослые веселились на полную катушку. Вкусная еда, прогулки по пешеходным тропам среди озер, музеи и концерты, фильмы и книги. Из всего перечисленного хуже всего обстояли дела с книгами. Каждое утро после завтрака и уборки внуки читали. Читали вслух и пересказывали содержание. Дома обычно мама Алекса велела ему и Ивану делать уроки или читать книгу, а сама занималась бесконечным делами. Контролировать пацанов ей было некогда, и мальчики наслаждались свободой и делали все что хотели.

С бабушкой Марией такие фокусы не проходили. Она сидела рядом и слушала, поднимала палец, приказывала перечитать и пересказать абзац. Следом они выполняли ее задание, каторжное и муторное, казавшееся им издевательством: бабушка раздавала тетради, велела записывать план текста и по пунктам конспектировать все то, что они прочитали. Занятия заканчивались, когда солнце стояло в зените и шпарило жарой. Вика, Алекс и Иван облегченно вздыхали и выбегали во двор. Присоединялись к Лизе и Нине, наперегонки рвали одуванчики, засорявшие газон, и запускали в небо. Белые шары распадались на прозрачные пушинки, а дети замирали. Пушинки летели в дрожащем от солнца воздухе, застывали на мгновение и медленно-медленно опускались в теплые ладони, в зеленую траву, начинающую выгорать от зноя, исчезали в ней, и волшебное представление заканчивалось.

После обеда наступало свободное время. Внуки сами выбирали, чем им заниматься. В иные дни дом превращался в театр. Юные артисты «играли на сцене»: здоровались со зрителями и называли свое имя, возраст, место жительства, хобби и прочее. Репетировали по нескольку раз, меняли тембр и интонацию голоса, смотрели на зрителей, стараясь им понравиться. Зрителями были бабушка, дед и все внуки по очереди.

За обеденным столом пользовались столовыми приборами, включая серебряные палочки. Да, еще мальчики выполняли роль кавалеров: отодвигали стул, чтобы девочка села, церемонно подавали им руку и улыбались. Во всех ситуациях бабушка Мария учила их улыбаться, «защищаться от внешней агрессии».

Но в этот приезд дети поужинали и отправились наверх, а взрослые закрылись в дедушкином кабинете.

Алекс спустился на первый этаж, прошел мимо кабинета, откуда раздались чьи-то всхлипывания. Странно, кто мог так плакать? Прислушался и поразился. Это плакала его мама. Алекс ничего не понял: кто кого преследует и угрожает, каких детей хотят выкрасть, как можно отобрать бизнес?

Тревожные голоса взрослых и всхлипы матери испугали его. Вспомнил, как его похитили, как потерял сознание и пролежал в больнице. Бедная мама, как справится одна со всеми проблемами? Эх, жаль, что отец исчез.

Через две недели мама Алекса и мама Ивана улетели назад, оставив детей в Большом доме у бабушки с дедушкой. И началась совершенно другая жизнь. Им приходилось привыкать к другому распорядку. Строгое утро. Без лишних слов утренние процедуры, сборы на занятия в школу, завтрак и громадный рюкзак с книгами и контейнерами с едой.

Да, и обязательно завтрак, от которого в прежней жизни они легко могли отмахнуться. Бабушка Мария накрывала на стол с вечера. Стаканы с водой, столовые приборы и салфетки. На тарелке у каждого зеленые листья салата, бутерброды с ветчиной и сыром. На дорожку обязательно йогурт. Бабушка твердила, что йогурт убирает запахи изо рта, и выдавала каждому упаковку с «убийцей запахов». Алекс торопился закончить с завтраком и убежать на волю. Он торопливо глотал и вспоминал, как в той жизни тянул каждую минуту за столом, когда мама находилась дома. Если рядом был отец, то родители ругались по каждому поводу и без повода.

Когда Алекса устраивали в детский сад, отец возмущался:

– Зачем придумывать? Ходил бы в «Ягодку», через улицу перешел – и на месте. Придумали какой-то развивающий детский садик, это два раза в день возить его в другой конец города? Я не ходил по детским садам и лагерям, вырос нормальным человеком.

– Нормальным, – со значением произнесла мать и повернулась к нему спиной. Разговор был окончен. Конечно, его стали возить в элитный детский сад, который находился в верхней части города, и на дорогу уходило много времени. Во дворах располагался старинный дом, где их встречали улыбчивые воспитательницы. Мать с гордостью говорила, что в основе развития детей лежит метод Монтессори. Отец опять возмутился: как можно подстраиваться под кого-то, кто выбрал непонятную методику и «рубит за ерунду такие бабки с легковерных»; гонять надо детей, а не выполнять их желания.

Алексу нравился садик. Дети, особенно девочки, тихо сидели на своих местах. Прежде таких девочек Алекс не видел. Локоны золотистого цвета, голубые глаза и пышные платья, как у принцесс. Мама читала ему книги, где рядом с принцессами стояли принцы в развевающихся плащах. Скакали на коне, размахивали мечом и сражались с врагами. Алекс потерял покой. Он хотел находиться рядом с одной из девочек и быть принцем. Вместо плаща взял мамину юбку, вырезал по бокам два круга для рук и накинул на себя. Достал игрушечный меч, подаренный ему на день рождения, и вгляделся в зеркало. У принца тоже должны быть белокурые волосы. Осторожно снял «плащ» и прошел в ванную. Включил воду, и стал мыть голову. Высушил волосы маминым феном и с волнением подошел к зеркалу, вгляделся и расстроился: черные волосы не только не изменили цвет, они еще и заблестели. Он показал себе язык и стал думать, что делать. Спросил у мамы, а она ничего не ответила и сунула ему под нос свою фирменную юбку, в которой сын вырезал по бокам дыры.

В первом классе его посадили рядом с принцессой. Белокурая, голубоглазая, в красивом платье с воланами, похожая на девочку из садика, ради которой он пытался изменить цвет волос и сшить плащ из маминой юбки.

Но эта оказалась злой. Фыркнула, отодвинулась от него на край парты и сморщила носик:

– Фу, чесноком воняет!

– Дура, чеснок отгоняет нечисть, – разозлился Алекс, размахивая руками и дыша в сторону развенчанной принцессы, превратившейся в дуру.

Глава 6. Соджун. 1955 год. Узбекистан. Наследник превращается в неслуха

– Сын, поднимайся. В школу опоздаешь, – раздался громкий голос матери.

– Голова болит, встать не могу, – донесся сиплый голос.

В комнату вошла амя. Присела возле внука, откинула в сторону одеяло и дотронулась скрюченными пальцами до его лба: ребенок болен. Больной мысленно похлопал сам себе, роль сыграна успешно. Довольно улыбнулся и продолжил лежать, слушая голоса женщин, хлопотавших на кухне. Из их разговоров понял, что сегодня надо перемолоть сою, которую вчера отварили. Он знал, что варят ее в большом казане мешками. Надо сбежать. Выглянул из своего убежища и увидел, что дед с отцом все еще сидят за столом.

Долго завтракают, как будто трапеза царская, а не рис с кимчи и всякой соленой зеленью, приправленной перцем и чесноком. Едят и еще причмокивают, типа, очень вкусно. И что за манера такая, чавкать во время еды. Однажды спросил у об этом у амя. Оказывается, так принято: надо показать, что еда вкусная.

Эх, зря не пошел в школу. Придется работать, крутить через мясорубку сою. Все из-за белобрысой соседки. Зажала нос и отвернулась:

– Воняет чесноком.

– Сама воняешь, дура, – возмутился он, но отодвинулся на край парты.

Обозвала, еще и подружкам жаловалась, как от корейца воняет чесноком. Хотел врезать ей, но передумал. Вдруг выгонят из школы, и родители его накажут. Лучше уроки прогулять.

С другой стороны, если по чесноку, в смысле, по-честному, она права. Соджун перед школой нюхал свою одежду и задыхался: запах чеснока пропитал ткань и сильно била в нос.

Так, кажется, завтрак закончился. Задребезжала посуда. Наверное, отец отодвинул от себя низкий столик для еды. Раздались легкие шаги, дверь скрипнула. Через какое-то время закряхтел дед. Опять скрипнула дверь. Всё.

Мальчишка быстро откинул одеяло, натянул домашнюю одежду и стремглав помчался на улицу прятаться от соевых бобов, вернее, от мясорубки. Пусть работают те, кто три раза в день ест тяй¹⁷. Надоело ему дома. Тошно. И на улице не лучше. Про школу вообще хочется забыть, как про страшный сон. Он засмеялся, представив, как сестры будут работать до вечера. Брату повезло. Маленький еще. И дурачок. Сядет около сестер и уставится на мясорубку.

В прошлом году, когда готовили пасту, Соджун затолкал в нос зернышко сои. Интересно стало, откуда она вылезет. Из уха или из глаз? Но почему-то из носа хлынула кровь. Он испугался и закричал:

– Кровь идет!

– Что случилось? – кинулась к нему амя, подобрав черную сатиновую юбку до пят.

– Опять что-то натворил, – поднялась мать с циновки.

– Горошинка в носу, не знаю, как она попала туда.

Мать помчалась на кухню и принесла банку с черным перцем. Ткнула его туда и закричала:

– Нюхай, втягивай в себя. Сильнее, еще сильнее!

Сын почти задохнулся от запаха перца, затем громко чихнул. Красное зернышко вылетело из правой ноздри и упало перед матерью. Амя радостно вскрикнула и подбежала к внуку, подняла его голову и заглянула в нос, который продолжал кровоточить. Заставила лечь на циновку и велела не двигаться. Полежав немного, он тихо приподнялся, чтобы незаметно выскользнуть на улицу. Но не тут-то было. Крепкая рука матери влепила ему затрещину и посадила его около мясорубки:

– Будешь работать до конца, пока не перекрутишь всю сою.

Отпустили детей поздно вечером, когда из перекрученной массы налепили кругляшки, сложили их друг на друга, перевязали и подвесили на гвозди, прибитые к стене комнаты. В этой комнате спали дети, амя и абай – бабушка и дедушка. По ночам кругляшки мерцали в лунном свете и пугали Соджуна. Ему казалось, что в дом пробрались чудовища. Облепили стены и ждут момента, чтобы отравить спящих смертоносным газом. Как в концлагерях. Душа его уходила в пятки, он боялся, что не доживет до утра. Утром чудовища превращались в соевые лепешки, спокойно висели на стене и сохли, покрывались плесенью и воняли. Раз в неделю их снимали со стены, переворачивали, затем заново складывали столбиком и возвращали на место.

В начале сентября разломанные куски лепешек нещадно скребли железными щетками, вымывали плесень и пыль. Очищенные куски плавали в огромной эмалированной кастрюле с водой и разбухали. Мама и амя поочередно месили коричневую массу до тех пор, пока она не становилась однородной. Из мешка горстями доставали крупную соль и широким движением посыпали коричневую массу. Перемешивали и перекладывали в сухую кастрюлю. Через месяц амя, сгорбившись еще больше от волнения, входила в кладовую и подходила к кастрюле. Бормоча непонятные слова, открывала крышку. Свет проникал в приоткрытую дверь и плясал на ее подвижных губах. Она причмокивала, пробовала свежую соевую пасту и приговаривала довольным голосом, что соль в меру, что тяй набрал силу и вошел в цвет. Бережно набирала ложкой небольшую порцию и вносила в дом. Вечером семья торжественно ела суп из свежей соевой пасты и каждый приговаривал, что все очень вкусно. Амя светилась от радости. Не зря она считалась мастерицей по приготовлению самого важного продукта в корейском меню.

После ужина Соджун выскользнул за дверь и помчался во весь дух. Остановился у дома одноклассника Фили и постучал условленным знаком.

– Чего так стучишь? Мать ругается, говорит, что стекла разобьем.

– Выходи на улицу, жиртрест.

Обиженный друг вскинул узкие глаза и нерешительно произнес:

– Попозже, когда прополку в огороде закончу.

– Вот ты дурак, делаешь все подряд, что тебе велят. Выходи, покажу интересную штучку.

Филя задумался, прикусив толстую нижнюю губу. Затем оглянулся по сторонам и выпрыгнул в окно.

– Смотри, сколько махорки натырил у деда, сейчас курнем.

– А спички есть? – Филя с сомнением оглядел махорку.

– Есть, шевелись живее. Еле из дома убежал.

Друзья торопливо пошли к тайному месту, уселись в скудной тени и принялись за дело. Заворачивали махорку в газетные обрывки, разминали пальцами и прикуривали. Втягивали крепкий дым, кашляли и опять затягивались. Кружилась голова, подташнивало, но они не хотели казаться слабаками.

–Теперь твоя очередь, тащи и ты махорку, – Соджун в упор смотрел на Филю.

– Как?

– Каком кверху, твой отец тоже курит, пусть делится с нами.

– Он знает, сколько у него папирос в пачке.

– Жмот. Короче, он считает, а ты тыришь.

Соджун знал, что с Филей каши не сваришь. Постоянно оглядывается на своих родителей: отругают его или похвалят, заметят или не заметят очередной побег с уроков, спрашивать разрешение или не спрашивать на каждый чих. Хмурое лицо, лоб в морщинах, как у старика, бегающие глаза, привычка смотреть в сторону, а не на собеседника раздражали Соджуна. Глаза Фили бегали в поисках решений и находились в постоянном движении. Придется самому думать.

И он разработал план. В обед, когда дед устраивал себе тихий час, прокрался в комнату. Пополз по заранее намеченной тропе, чтобы пробраться к «жертве»: достать кисет из-под матраса, отсыпать махорку и, самое главное, вернуть на место. Дед спал. Бормотал во сне, постанывал, словно у него что-то болело. Соджун хотел спросить, все ли у дедушки в порядке. Уже протянул руку, но передумал: вдруг операция сорвется. Надо действовать по плану.

Вечером, когда спал зной, он направился к площадке, где обычно собирались пацаны. И здесь, перед публикой, Соджун медленно и торжественно начал представление. Достал кисет, свернул самокрутку, размял табак и чиркнул спичкой. Затянулся. Это он отрепетировал заранее.

В первый раз во время репетиции чуть не задохнулся. Голова закружилась так сильно, что пришлось прислониться к стене сарая и закрыть глаза. Как противно. Но в кино настоящие мужчины курят, красиво держат папиросы в растопыренных пальцах и выпускают дым колечками. Надо научиться. Глубокий вдох и выдох, еще раз вдох и выдох. Его вырвало. Через какое-то время он побрел домой. Амя всплеснула руками:

– Что случилось? Лицо зеленого цвета, сейчас деда позову.

– Не надо, спать хочу, – он отвернулся в сторону, чтобы скрыть запах табака. Странно, дед смолил, как паровоз, и его не тошнило. Спросить бы у него, но нельзя. Через неделю он попытался еще раз. Удивительно, но его не вырвало, и головная боль отступила. Вскоре, осмелев, Соджун стал затягиваться, как дед.

И вот наступил долгожданный момент! Мальчишки ждали, нетерпеливо наблюдая за его руками, а он не торопился, разжигал их любопытство. Медленно поднес огонь к самокрутке, затянулся, отбросил щелчком спичку и выдохнул колечки дыма. Откинул правую руку с папиросой, зажатой средним и указательным пальцем, небрежно спросил:

– Кто хочет покурить?

Соджун чувствовал себя героем: он стал первым, почти как Соколиный Глаз, опытным следопытом и охотником – научился добывать табак, курить и заметать следы. К концу лета все мальчишки научились курить. Они и вести себя стали по–другому: плевались, размахивали руками и громко спорили, убеждали друг друга ломкими голосами, кто прав, а кто не прав.

Тем, кто не смог добыть курево, дедушкин кисет щедро протягивал щепотку табака, крепкого и дразнящего за версту своим запахом.

Больше ничего нового не происходило.

Школа, дом. Одни и те же действующие лица. Унылый дед, ворчливая бабка и лицемерная мать с постным лицом при стариках и веселым без них. Одинаковые дни. Завтрак. Звяканье посуды. Опостылевшая еда. На его возмущение мать советовала не есть, амя впаривала дурацкий «емари» – очередную корейскую легенду.

Какой-то великий Хванун, Соджун не знал и знать не хотел о нем, дал медведице и тигру, пожелавшим превратиться в людей, по двадцать долек чеснока и полыни. Велел принимать в течение ста дней. Тигр сдался после двадцати дней, а медведица выдержала и превратилась в женщину.

Самое главное – запах чеснока отпугивает нечисть. Даже драконы избегают прилетать в места, где люди употребляют в пищу священную еду.

Такую ересь придумать: чеснок – священная еда! По легенде корейцы давно уже превратились бы в медведиц, и опять в людей; ведь съели гораздо больше, чем по двадцать долек в день. И ели чеснок не сто дней, а всю жизнь. Тигр и двадцати дней не выдержал. Сбежал. Про полынь, которая тоже, якобы, приносила пользу, Соджун и слышать не хотел. Она пучками висела у них дома и тоже воняла. Собирали эту вонючку дети. Абай заставлял. Попробуй ослушаться, мир перевернется. Правда, они с мальчишками сначала выходили на «тропу войны» и ловили змей. Забивали их палками и закидывали в кусты. Но однажды случилось странное. Он хотел украсить полынный букет добычей. Снять скальп, как делали индейцы, и обвязать букет змеиной кожей, словно ленточкой. Уже почти достал палкой неподвижное змеиное туловище, как наткнулся на пустоту. Начался сильный ветер, который вырывал с корнем сухие кусты и разносил по воздуху странный запах. У Соджуна закружилась голова. Рядом застыли мальчишки с поднятыми копьями. На них, подняв маленькую головку, смотрела змея с хвостом, свернутым в пушистый клубок. Сделав резкое движение, выбила палку из рук Соджуна, затем исчезла, оставив на песке странные знаки, похожие на иероглифы.

Он не обратил внимания на царапину, но амя обнаружила багровые пятна, заметила, что рука распухла, побежала в сарай и вернулась с соевой пастой в чашке. Усадила внука и густо нанесла сою на руку от кончиков пальцев до плеча. Не давая сое подсыхать, наносила свежую до тех пор, пока отек не спал совсем.

Глава 7. Алекс. 2013 год. Бельгия и ужасы новой жизни

Неделю взрослые и дети приходили в себя от свалившихся на них задач. Самой важной из них, по мнению бабушки Марии, стал вопрос о дальнейшей учебе. По этому поводу прошло домашнее собрание за круглым столом. Опять, как в летние каникулы, она положила перед каждым чистый лист бумаги и ручку. Сама вооружилась очками и, откашлявшись, начала говорить:

– Совсем скоро вы начнете учиться в новой школе. Поэтому вы должны знать бельгийскую систему образования. Дети после шестилетнего начального образования переходят в среднее звено. Вам предстоит именно эта задача. Среднее звено делится на несколько видов. Записывайте:

BSO – базовое обучение. Профессионально-техническое училище. Выбирают профессию, на освоение которой программа выделяет четыре часа каждый день. Нидерландский язык с математикой в самой элементарной форме. Например, вы захотите ухаживать за стариками в доме престарелых или крутить гайки в гаражах, или делать рамы и двери. То есть вы будете работать руками.

TSO – техническое направление. Здесь учеников готовят к определенным техническим специальностям. Короче, это техникумы или, как сейчас называют, колледжи.

ASO. Здесь могут учиться только те ученики, кто хочет после среднего образования получить высшее.

Классы делятся на гуманитарные и технические. Изучают математику, латынь, греческий язык, биологию, химию, языки и литературу.

И после выпускных экзаменов сможете поступить в университет, куда не допускают учеников с дипломами BSO и TSO.

Результаты экзаменов исчисляются в процентах. Купить или получить даже полпроцента нельзя никому. И списывать нельзя.

– Учиться на русском языке?

– Вы в Бельгии, значит, на нидерландском или на французском.

– Как? – испуганно возмутились Иван и Алекс.

– Иностранцы учат нидерландский язык в отдельных классах, но теряют учебный год.

– Сидеть с малышней?

– Поэтому предлагаю вам учить нидерландский с репетитором.

Дед, как всегда, произнес заключительное слово:

– Подумайте хорошо. Вы можете выбрать любое направление: BSO, TSO, ASO. Мы за любое ваше решение.

– Дед, мы не дебилы, – обиделся Иван.

– Тогда берите тайм-аут на раздумье. И запишете на этих листах три заветные буквы выбранного направления, – дед лукаво улыбнулся и стукнул ладонью по столу, – собрание считаю закрытым.

Когда Алекс заикнулся, что не прочь выбрать BSO, Ванька стал прыгать и хлопать в ладоши:

– Дебил, дебил, я всегда знал это!

– Сам дебил! Ты с удовольствием лопаешь еду в ресторанах. Думаешь, там дебилы работают?

– Вот дебил! – еще раз удивился Ванек.

Через месяц, успешно пройдя тестирование по нидерландскому языку, мальчики начали заниматься в школе, похожей на средневековый замок или крепость. Вместо рвов с водой территорию закрывал высоченный забор, за пределы которого ученикам запрещалось выходить.

Алекс с Иваном раскрыли рты от удивления, когда для передвижения получили старые велосипеды. Дед вручил им отвертки, гайки и насос. Пришлось крутить и вертеть, качать колеса и пыхтеть. А электрические фонари к рулям велосипедов дед прикрепил сам, проверил тормоза и вытер руки бумажной салфеткой. Круто! Каждый день крутить педали до школы и бояться, что велосипед развалится от старости.

Лизе и Нине крутить педали не пришлось. В половине девятого к дому подъезжал школьный автобус. Дед выносил на улицу рюкзаки и помогал девочкам подняться в салон, где их ждали сопровождающие. После обеда дед встречал автобус, который развозил учеников по домам.

Занятия шли с половины девятого утра до половины четвертого дня. Потом внуки собирались за обеденным столом.

Алекс машинально считал до двадцати, им велели мыть руки двадцать раз, и бездумно смотрел на воду, льющуюся из крана. День, похожий на другие, подходил к концу, чтобы утром опять все начиналось заново.

– Что это за Вавилонская башня? – спрашивал он с утра, хмуро глядя на контейнеры. По бокам возвышались литровые бутылки с водой. – Я не вьючное животное, рюкзак с книгами неподъемный, еще и это. Шины лопнут у велосипеда.

– Ваш школьный завтрак. Бутерброды, печенья, фрукты и вода. Хватит на три перемены, две маленькие – перекус, а большая длится один час и тридцать минут.

Бабушка готовила им и основательные перекусы, и полноценный обед. В контейнеры складывала все, кроме шоколада, запрещенного по школьным правилам.

– А ты успевала столько съедать в школе, когда училась? – Алекс округлил глаза и развел руки в стороны. – Тут половина супермаркета. Открою свою коробочку и буду один лопать. Может быть, еще и локтем отгородиться?

Потом успокоился. Можно назад домой привезти и сложить в продуктовый склад – бабушкин холодильник. И она поймет, что он абсолютно прав!

Алекс состроил грустную физиономию, схватил рюкзак и выскочил во двор. Иван, как всегда, опередил его: уже осматривал свой велосипед. Они пихнули друг друга, рывком уселись на сиденья и укатили со двора.

Интересно, а какой была она в том возрасте, в котором находились сейчас внуки? Что ей казалось важным тогда? Красивое платье, кофточка с рюшами, много белых и цветных бантов, чтобы выглядеть интереснее? Мечтала пройти мимо противного мальчишки, который и смотреть на нее не хотел, едва отвечая на ее стеснительное «привет»? Наверное, да. Она злилась на гордеца. Он хмурил густые брови и вел себя так надменно, словно родился в знатной семье, над которой не смеялся весь поселок. Смеялся из-за его матери. В отличие от других корейских женщин мама мальчика носила яркие шелковые платья, туфельки на высоких каблуках, красила губы красной помадой и хохотала на улице до неприличия громко. Проходила мимо поселковых кумушек с высоко поднятой головой, оставляя за собой аромат «Красной Москвы».

Ее сын, по которому сохла Мария, как и другие мальчики из корейского поселка, бегал за белокурой девочкой с голубыми глазами, совершенно непохожей на кореянок. Родители мальчиков из корейских семей боялись, что сыновья женятся не на своих. Приведут в дом тех, кто не знает корейские обычаи и традиции; кто родит внуков, которые забудут свою национальную принадлежность. Может быть, поэтому родились дурные утверждения о детях от смешанного брака, их называли «дягубя»: неблагодарные, не знают своих корней, стыдятся корейской нации, живут как попало, в грязи и непослушании. И не только дягубя, а все, что выходило за круг поселка в черных песках, считалось пугающим, плохой приметой.

Мария уехала из дома с отцовским напутствием выйти замуж только за корейца и знала, что подчинится его воле. И еще отец надеялся, что она будет помогать, как было принято в корейских семьях, своим братьям, продолжателям рода.

Валерий был младше Соджуна всего на два года, но отличался идеальным характером. Не имел привычки сбегать с уроков, врать или курить, отлынивать от домашней работы. Мария не могла помогать материально сестрам и братьям: после школы поступила в институт и жила на студенческую стипендию в двадцать восемь рублей, после замужества оказалась полной пленницей в семье мужа, где у нее вместе с зарплатой забирали право голоса и общения со своей родней. Когда уже муж получил квартиру, и они стали жить отдельно от его родителей, смогла общаться со своими близкими. Но близких отношений не случилось, особенно с Соджуном. Наследник рода не желал подчиняться и слушать ее нотаций. Презрительно смотрел на сестру и уходил медленными шагами, не обращая внимания на ее крики:

– Пали! Пали онара!¹⁸

Столько времени прошло, а лицо брата стояло перед глазами. Мария не просто сожалела. Чем дальше она становилась, тем чаще тоска сжимала ее сердце. Почему не смогла быть с ним ласковой?

Но в семье не произносили ласковых слов. Она, как и остальные дети, догадывалась о чувствах родителей по их взглядам, тону голоса, молчанию.

– Нунчи¹⁹ ита²⁰, – слова становились пропуском к уважению взрослых.

– Нунчи опта²¹, – осуждали тех, кто не мог по взглядам догадаться, как надо поступить.

Конечно, это было здорово: чутье становилось обостренным и помогало не оставаться на месте и бежать по правильной траектории; но в том беге не оставалось места для других. Родители внушали, что от старта старшей дочери зависят младшие, она должна стать примером для них. И Мария так старалась, что места нежности и ласки к сестрам и братьям не было.

– Пали, пали.

Это «быстрее» неслось из одного корейского дома в другой, эхом разносилось над поселком, торопило стариков и детей, женщин и мужчин, являясь стержнем их странной жизни в черных песках.

Даже сейчас, достигнув преклонного возраста, Мария произносила привычное «пали» и готова была топать ногами от любой медлительности окружающих; терпеть не могла любителей спать, ленивых и нерасторопных.

– Что ты за человек?! – возмутился муж на ее очередное «пали, пали». – Хоть на отдыхе отстань от внуков!

Слова эти задели Марию. Она долго ворочалась и не могла заснуть. Тунисский рассвет только брезжил. Солнце готовилось к наступающему дню, никак не могло проснуться и лениво подсвечивало горизонт, слившийся с морем. Но вот появилась еще одна полоса, следом другая. Не прошло и получаса, как волны окрасились в яркий свет и плескались у берега.

«Полоса, – вспыхнуло в сознании Марии, – отрезок времени или слой, который можно отделить от других и разложить по полкам остывшие воспоминания».

Первый слой – детство и голод.

Второй слой – студенческие годы – питалась «туманом и запахом тайги».

Третий слой – время тотального дефицита – голод и бег за продуктами.

«Я – скелет, обросший страхом голода, вот откуда растут ноги у моих желаний», – усмехнулась Мария.

Детство на камышовой циновке в маленьком домике среди черных песков, где ветер гонял по кругу колючие песчинки и огораживал ее от другой жизни.

Юность. Книги и страстное желание вырваться на свободу, увидеть другой мир.

Много позже с ней приключился казус. Они со старшей дочерью поехали в Германию за продуктами, цены там за счет налогообложения были ниже, чем в Бельгии. Вместо обычных ценников висели красные: шла акция. Мария кидала в тележку пакеты с мясом и не могла остановиться. Дочь, пунцовая от стыда за мать, тихо произнесла:

– Разгрузи тележку, пожалуйста. Нам хватит двух пакетов.

– Нет, акция закончится.

– Бедная, как же ты наголодалась, – дочь заплакала.

Мария не поняла, от чего расстроилась дочь: от стыда за мать или от жалости к ней.

Когда начался локдаун из-за ковида, она забила подвал рисом и мукой. Ошалевшие от радости жучки и моль кружились над богатством, случайно свалившимся на их хрупкие крылья, и не подпускали хозяев на территорию, полностью отвоеванную у них.

Желания Марии исполнились: наелась, насмотрелась, наездилась. Но почему в душе остался холод? Чего еще не хватало ей?

Мария была в полном недоумении, когда поняла, чего не хватает ей сейчас. Откуда в ней появилось желание говорить ласковые слова и утешать детей и внуков? Слово «нет», с которого начиналось прежде любое общение с ними, заменилось на другие фразы: «не расстраивайся», «это не страшно», «ты справишься», «какая ты красивая, умная, хорошая». Оказалось, что вместе с «пали» и «нунчи» близким нужны слова поддержки и заботы.

Ей хотелось поговорить об этом с отцом, который был бы младше ее теперешней на добрых тридцать лет. Задавала бы вопросы, и сама искала бы ответы на них:

– Абуди²², почему вы были так строги с нами?

– Стеснялся своих родителей, мужчины должны сдерживать свои чувства.

Мама Марии часто вспоминала, что при родителях муж не смел нежничать с ней и детьми. Однажды отец взял на руки новорожденную дочь. Вдруг в комнату вошли его родители. От испуга он бросил малютку на циновку и не смел от стыда поднять глаза. Малышке повезло: не покалечилась от ласки отца.

Слава Богу, времена изменились: молодые родители не скрывают от детей своих чувств, находятся с ними рядом, поддерживают их ласковыми словами.

И дети изменились. Стали вольнее в своих предпочтениях. Не всегда стремятся к учебе, особенно мальчики; не читают книг, не тянутся к свету. Зачем им это делать? Ведь свет льется со всех сторон, наоборот, заставляет щуриться, а не открывать широко глаза. Книги? Зачем, если рядом компьютер, клавиши и Гугл, всегда готовый помочь. Чаще всего Алекс и Иван до полуночи сражались с чудовищами на экране, стреляли и прыгали, метали копья и прятались. И как привести в чувство внуков, ставших жертвами сытости, она не знала.

Слава богу, в доме у нее чистая атмосфера. Детям больше ничто не угрожает. И времени им будет уделено достаточно. Надо подключать психологов и репетиторов, а школа поможет интегрироваться в новое общество.

Мария посмотрела на время и ахнула: дела забросила, и все продолжает размышлять о методах воспитания внуков, неожиданно свалившихся ей на голову. Она не знала, справится ли с такой важной задачей, не искалечит ли их судьбы, как искалечила жизнь Соджуна.

В бельгийской школе, куда определили мальчиков, учились дети разных национальностей. За одной партой с Алексом сидела кареглазая итальянка: смуглая и черноволосая, обладательница тонкой талии и пышного бюста. Большая грудь девушки, словно магнит, притягивала его. Он пытался привлечь внимание красотки: напяливал на себя футболки с лейблами, дорогие кроссовки и джинсы, но она смотрела на него, как на пустое место. Этот европейский взгляд «мимо» Алекс ненавидел. Смотрят, словно видят фигу. Вроде бы ничего не сказали, но чувство оскорбления держалось долго.

– Зря стараешься, модель не по зубам, – подколол Алекса Иван.

– Какая модель?

– Лицо журнала, вон тот чувак сказал.

– Повезло мне, хоть рядом с моделью посижу, – развеселился Алекс, – может быть, еще и за сиськи схвачу, так и просятся сами в руки. Спорим?

Он долго обдумывал, как воплотить эту идею. На большой перемене оказался рядом с красоткой. Резко пошатнулся, словно ему стало плохо, закрыл глаза и в поисках опоры ухватился за ее пышный бюст. Не убирая руки, произнес слабым голосом: «Помогите». И тут она его увидела. Широко распахнула огромные глазищи и поцеловала свои сложенные пальчики: «Пикобелла!» Короче, Алекс выиграл пари. Ивану пришлось целый месяц выполнять поручения победителя. «Лицо журнала» оказалась еще и королевой бензоколонок – заправочных станций с магазинами и пиццериями – дочерью нефтяного магната. А пиццу Алекс обожал. Так он оправдывал свой интерес к девушке. Кстати, она оказалась нормальной, даже иногда приглашала в свой магазин, где оплачивала покупки и держалась скромно. Алекс был ошарашен: хозяйка смирно ждет, когда подойдет очередь, и сидит в общем зале на виду у всех. Может быть, она лапшу им на уши вешает о своем «нефтяном» происхождении? Вспомнил, как мама забирала их из школы и везла на обед в ресторан итальянской кухни. Официанты подносили пиццу из печи, подавали десерт и вертелись рядом с салфетками в руках. А здесь никто не вертелся около них. Ни в пиццерии, ни в школе. Новые одноклассники держались обособленно, как будто Алекс и Иван являлись инородными телами.

Там, где прежде был их дом, ребята не сдерживали чувства и беззаботно хохотали, дурачились, с толпой друзей ходили по улицам, покупали уличную еду и ели столько, сколько им хотелось.

В новой школе в среду, один раз в месяц, ученикам привозили кебаб из турецкого заведения «Али Баба». Раз в полгода, наверное, чтобы не было дискриминации, в школьном ресторане устраивали дни итальянской кухни со спагетти и пиццей.

Алекс однажды начинил бутерброд огненной кимчхи и принес в школу на обед. Развернул фольгу в столовой и наблюдал, как ученики разбежались по сторонам от непривычного запаха чеснока. Иван разозлился:

– Ты идиот? Зачем притащил в школу кимчхи?

– А ничего, что кимчхи входит в список нематериальных ценностей и находится под защитой ЮНЕСКО, – Алекс наслаждался произведенным эффектом и решил пользоваться любимым блюдом как средством массового поражения.

В обычные дни мальчики во время большой перемены, длившейся почти сорок минут, подпирали школьные стены или обходили территорию; делали вид, что им весело вдвоем. Кстати, в укромных местах натыкались на курильщиков из числа одноклассников, в том числе и девочек. Иван не курил, он задыхался от табачного дыма, а Алекс боялся рекламы на пачках с сигаретами: больные зажимали рот носовыми платками, испачканными кровью. Поэтому их фамилии в списках нарушителей не числились.

Алексу хотелось уйти с уроков, погулять по магазинам или просто посидеть в кафе. Но даже птица не смогла бы вылететь со школьной территории без разрешения. Поэтому он решился на другое. Зашел в секретариат с измученным лицом и, держась за голову, еле выговорил, что болен. Отпустили так легко, что он летел домой, как вольный ветер, крутил педали и орал во все горло. Резко затормозил на повороте к дому и не успел принять больной вид. Бабушка Мария ждала его: ей уже сообщили, что Алекс заболел. За свой необдуманный поступок ему пришлось жестоко поплатиться. Бабушка обошла вместе с ним кабинеты специалистов, к которым его направил домашний врач. И что?

– Здоров, – сказали после снимка МРТ.

– Все нормально, – успокоил их окулист.

– Пятна в глазу опасны?

– Абсолютно нет. Отметины природы.

– Я меченый?

– Меченый, меченый, – грозно произнесла бабушка.

Хитрая, все входы и выходы оккупировала.

Алекс не знал, куда деваться от тоски. Новая стерильная жизнь душила его, закрывая доступ свежего воздуха. Вечерами мысленно переносился в дом, откуда ему пришлось срочно уехать. Круглые щеки впали, перестал смеяться и дурачиться. В похожем бессознательном состоянии он уже бывал. Это случилось, когда впервые потерял отца. Нет, отец не умер, не попал под машину, не разбился на самолете. Просто исчез. Испарился. Растаял бесследно.

Алекс ходил в школу, делал уроки, выносил мусор, вроде бы жил обычной жизнью, но ничего не чувствовал. Ноги передвигались сами собой, глаза видели, уши слышали, но ничего в нем не отзывалось. Хотел проснуться, но не смог. Даже уколол себя швейной иглой: кровь потекла, но боль отсутствовала. Мышцы омертвели. Серые дни проходили один за другим, ничего не меняя в нем. И вдруг его бомбануло. Случилось это в конце декабря.

Глава 8. Соджун. 1956 год. Узбекистан. Дружба с Филей и совместные забавы

Как-то Филе пришла в голову идея.

Через арык*²³ от их дома жила большая семья узбеков. Они заготавливали на зиму сено для скота; скирды тянулись так высоко, что мальчишкам не удавалось взобраться наверх. Им нравилось прятаться в сене, странно шуршащем и пахнущем травами, закапываться вглубь и дремать сквозь мышиный писк. Сено, его называли саман, привозили на арбе – большой телеге, запряжённой ишаками, закидывали на верхушку уже сложенной кучи и притаптывали. К осени его становилось так много, что гора сена закрывала дом, хозяева не видели, что делалось с другой его стороны.

– Смотри, что у меня есть! – Филя протянул коробку спичек. – Давай чиркнем, посмотрим, что будет.

– Ты придурок? Пожар будет, – ответил Соджун.

– Мы убежим.

Они отошли на некоторое расстояние, достали спички, чиркнули и поднесли к стогу. Не такое легкое это дело оказалось: огонь не хотел разгораться.

– Может быть, домой сбегать за керосином?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оставайтесь с миром (корейский).

Вернуться

2

Идите с миром (корейский).

Вернуться

3

Учитель (корейский и другие языки).

Вернуться

4

Деревянная рама, к которой привязаны два глиняных сосуда.

Вернуться

5

Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! (узбекский)

Вернуться

6

Кимчхи – корейской блюдо, остро приправленная ферментированная пекинская капуста

Вернуться

7

Паби – рис, сваренный на воде без соли

Вернуться

8

Ханбок – национальная корейская одежда из юбки и блузы с широкими рукавами

Вернуться

9

Соллаль – корейский новый год по лунному календарю

Вернуться

10

Чусок (Чхусок) – один из трех главных корейских праздников, который отмечают по лунному календарю.

Вернуться

11

Асянди – это празднование первого дня рождения корейского ребёнка. Происходит от корейских слов «а» – ребенок и «сянди» – рождение.

Вернуться

12

Чальтог или чартоги – корейский рисовый хлеб.

Вернуться

13

Гудури – традиционные корейские полы с обогревом.

Вернуться

14

Удивительно! (корейский)

Вернуться

15

Батоги – толстые палки.

Вернуться

16

Нунчи – умение видеть окружающий мир и вести себя соответственно увиденному.

Вернуться

17

Тяй – соевая паста.

Вернуться

18

Быстро! Быстро подойди! (корейский)

Вернуться

19

Нунчи – корейское понятие, обозначающее искусство и способность слушать и оценивать настроение других.

Вернуться

20

Нунчи ита – присутствие нунчи (корейский)

Вернуться

21

Нунчи опта – отсутствие нунчи (корейский)

Вернуться

22

Абуди – папа (корейский).

Вернуться

23

Арык – канава для воды в Средней Азии

Вернуться