Владимир Лазовик
Кукловод и кукла

Глава 1. Фасад и трещины

Слова отца, Игоря, падали в утреннюю тишину квартиры так же тяжело, как капли расплавленного олова. Гостиная, залитая безразличным светом огромного, от пола до потолка, окна, казалось, впитывала их, не дрогнув. Безупречный минимализм – холодный мрамор пола, стеклянные поверхности, редкие, но баснословно дорогие арт-объекты – всё здесь дышало выверенным успехом и такой же выверенной пустотой.

«…и я не собираюсь это терпеть, Лена. Ее выходки переходят все границы». Игорь стоял спиной к окну, силуэт против безжалостно ясного неба. Он машинально поправил манжет идеально сидящей рубашки – жест, отточенный до автоматизма, как и многие другие в его жизни.

Елена, мать Марии, сидела в глубоком дизайнерском кресле цвета слоновой кости, таком же безупречном, как и все вокруг. Тонкие пальцы сжимали холодный фарфор кофейной чашки.

«Игорь, я не спорю, она бывает… непростой». Голос у нее был тихий, но с нотками металла, которые не мог скрыть даже бархат интонаций. «Но ты забываешь один существенный момент. На носу золотая медаль. Городская олимпиада по литературе – первое место. Ты хоть иногда вспоминаешь об этом, когда называешь ее просто «трудным подростком»?»

Взгляд Елены скользнул по панорамному виду на город – застывшее море стекла и бетона, такое же холодное и отстраненное, как и атмосфера в их доме.

Игорь медленно повернулся. На его лице, обычно непроницаемом, как хорошо выделанная кожа дорогого портфеля, мелькнуло раздражение.

«Медали – это прекрасно, Елена. Это инвестиция. В ее будущее, в нашу репутацию, если хочешь. Но это не индульгенция на скотское поведение». Он подошел к бару, встроенному в стену из темного дерева, плеснул себе воды. Лед в стакане звякнул одиноко и резко. «Характер – вот что определяет человека, а не количество блестяшек на полке».

«Ее характер – это отчасти и твое невнимание», – почти прошептала Елена, но Игорь услышал.

Он усмехнулся – короткий, неприятный звук.

«Мое невнимание? Дорогая, с твоими-то замашками и вечным «я лучше знаю» удивляться ее строптивости как-то… наивно». Он отпил воды, глаза его холодно блеснули. «Или ты забыла, какой «простой» ты сама была в ее возрасте? Или, может, и сейчас не сильно изменилась?»

Елена вздрогнула, словно от удара. Фарфоровая чашка едва заметно дрогнула в ее руке.

«Это низко, Игорь».

«Это правда, Лена. А правда редко бывает высокой и удобной». Он поставил стакан на полированную поверхность. «Маша – наша проблема. Общая. И я устал делать вид, что очередной ее диплом закроет дыру в ее воспитании. Или в наших отношениях, если уж на то пошло».

Солнечный луч, пробившись сквозь идеально чистое стекло, упал на абстрактную скульптуру из гнутого металла. Скульптура отбрасывала сложную, рваную тень на безупречно белый ковер. Тень казалась единственным живым, беспокойным пятном в этой стерильной элегантности.

Елена молчала, глядя на эту тень. Слова мужа, грубые и точные, повисли в воздухе, липкие, как паутина. Она хотела бы возразить, крикнуть, что он ничего не понимает, что Мария – тонкая, ранимая душа, которую он просто не хочет видеть. Но вместо этого она лишь плотнее сжала губы. Втаптывать себя в грязь взаимных обвинений не хотелось. Игра, как всегда, предстояла тоньше.

«В том-то и дело, Лена, – Игорь облокотился бедром о край массивного стола из цельного спила дерева, отполированного до зеркального блеска. Столешница отразила его искаженный, удлиненный силуэт. – Мы слишком часто реагируем. Слишком много внимания этим… спектаклям. Может, пора попробовать другую тактику? Полный игнор. Пусть побесится в вакууме. Посмотрит, как это – когда на тебя действительно ноль внимания».

Елена медленно отставила чашку на стеклянный столик. Фарфор коснулся стекла с тихим, холодным стуком, почти неслышным в просторном помещении.

«Игнорировать собственного ребенка? Это твое предложение?» В ее голосе не было удивления, скорее усталая констатация. Она знала Игоря. Его методы часто напоминали хирургическое вмешательство без анестезии.

«Не ребенка, а ее поведение, – поправил он, проводя пальцем по безупречной поверхности стола, словно стирая невидимую пылинку. – Ее манипуляции. Ты же сама видишь, она играет нами. Каждая ее выходка – это запрос на реакцию. Любую. Скандал, крик, твои слезы – все идет в копилку. А если не будет реакции? Если стена?»

«Стена может и раздавить», – тихо заметила Елена, глядя не на мужа, а на безупречно белую орхидею в высоком напольном горшке. Цветок, такой же холодный и совершенный, как все в этой квартире.

«Или научит стучать в дверь, а не ломиться, выбивая косяки», – отрезал Игорь. «Я считаю, что это единственный способ донести до нее, что мир не вращается вокруг ее «хочу» и «не хочу». Мы слишком много ей позволяли, оправдывая это ее «тонкой душевной организацией» и медальками». Он скривил губы при последнем слове.

Именно в этот момент, когда напряжение между ними стало почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть, на пороге гостиной, в проеме широкой арки, ведущей в коридор, возникла Мария.

Она появилась бесшумно, словно тень, отделившаяся от темной панели из мореного дуба, которой была отделана одна из стен коридора. На ней были мешковатые джинсы, вытянутая черная футболка с каким-то неразборчивым принтом и старые кеды. Волосы, темные и длинные, падали на плечи без всякого порядка. В руках она держала небольшой рюкзак, который, казалось, весил больше, чем она сама.

Лицо ее было непроницаемо. Ни удивления, ни интереса к родительскому спору – только глубокая, почти старческая усталость во взгляде больших, темных глаз. Она не остановилась, не замедлила шаг. Просто прошла мимо них, как мимо предметов мебели, не удостоив ни взглядом, ни словом.

Игорь и Елена на мгновение замолчали, их спор оборвался на полуслове. Игорь чуть нахмурился, Елена поджала губы, на ее лице промелькнуло что-то вроде досады, смешанной с привычной обреченностью. Но ни один из них не окликнул ее, не задал вопроса. Словно негласное соглашение об «игноре» уже вступило в силу.

Мария пересекла гостиную, ее кеды тихо шаркали по холодному мрамору. Она не смотрела ни на роскошные вазы, ни на картины современных художников на стенах, ни на панорамный вид города, который так любили ее родители. Ее путь лежал прямо к входной двери, скрытой в нише за массивной колонной.

Она не обернулась. Не хлопнула дверью, демонстрируя протест. Просто потянула тяжелую, звуконепроницаемую дверь на себя, шагнула за порог, и дверь с тихим, сытым щелчком дорогого замка закрылась за ней.

Звук этот повис в воздухе на мгновение, а потом растворился в тишине такой же идеальной, как и интерьер.

Игорь первым нарушил молчание. Он кивнул в сторону закрывшейся двери.

«Вот. Ты видишь? Абсолютное пренебрежение. Ей плевать на нас, на наши слова. Так почему мы должны из-за нее ломать копья?»

Елена медленно поднялась с кресла. Ее лицо было похоже на изысканную, но холодную маску.

«Возможно, ты прав, – сказала она, глядя на дверь, за которой исчезла дочь. – Возможно, игнор – это действительно то, что ей нужно. Или нам».

Но в глубине ее глаз, за тщательно выстроенной ледяной стеной, мелькнуло что-то еще. Что-то, похожее на едва заметную трещину на безупречном фасаде.

Едва тяжелая дверь квартиры захлопнулась за спиной, отрезая ее от холодного блеска родительского мира, Мария выдохнула. Воздух в просторном, отделанном мрамором и деревом подъезде показался ей почти свежим, хотя и был пропитан едва уловимым запахом дорогих парфюмов и чистящих средств. Она не стала дожидаться лифта, обшитого панелями из карельской березы, а быстро, почти бегом, спустилась по широкой лестнице, каждый шаг по которой отдавался гулким эхом в этой искусственной тишине.

Оказавшись на улице, среди утренней суеты престижного района – шелеста шин дорогих автомобилей, приглушенных голосов спешащих на работу людей, – Мария тут же достала из кармана джинсов телефон. Пальцы привычно забегали по экрану, находя нужный контакт.

«Мика».

Гудки пошли почти сразу.

«Ну, наконец-то! – раздался в трубке высокий, немного капризный голос Микаэлы, или просто Мики, как все ее звали. – Я уж думала, ты решила сегодня сеанс коллективного игнора с предками продлить до вечера! Я тут уже минут пятнадцать как на стреме у твоего скворечника, если что! Ноги отмерзли!»

Мария чуть поморщилась. "Скворечник" – так Мика называла их роскошную квартиру в элитном доме, и это прозвище, как и многие другие микины словечки, вызывало у Марии сложное чувство: смесь раздражения и какой-то извращенной привязанности. С Микой она общалась… терпимо. Во всяком случае, гораздо лучше, чем с родителями. Мика, по крайней мере, ее видела. Пусть и по-своему, через призму собственной восторженности и желания быть причастной к чему-то «особенному», чем в ее глазах, несомненно, являлась Мария. Для Марии же это общение было фоном, привычной тенью, которая не требовала особых эмоциональных затрат. Она считала, что общается с Микой даже хорошо, по меркам своего внутреннего мира, где планка «хорошего общения» была установлена на уровне ледяного равнодушия.

«Я уже вышла, – ровным голосом ответила Мария, оглядываясь по сторонам. Улица была залита утренним солнцем, но воздух оставался прохладным. – Пятнадцать минут? Врать нехорошо, Мик. Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда врут».

Легкая угроза в ее голосе была почти незаметной, но Мика, как хорошо выдрессированный зверек, тут же ее уловила.

«Да ладно тебе, Маш, ну что ты сразу! – затараторила она, и в ее голосе послышались заискивающие нотки. – Ну, может, десять. Или пять. Какая разница? Главное, что я уже тут! Вот, честно-честно, уже за угол твоего дома заворачиваю! Вижу твою пафосную арку! Бегу-бегу!»

Мария ничего не ответила, просто смотрела в ту сторону, откуда должна была появиться Мика. Мика была предсказуема. Ее жизнь, казалось, вращалась вокруг Марии, ее планов, ее настроения. Хвостик – точное определение. Полезный хвостик.

И действительно, не прошло и минуты, как из-за угла, действительно почти бегом, вылетела Мика. Невысокая, худенькая, с копной неестественно рыжих волос, собранных в небрежный хвост. На ней были яркие леггинсы, короткая джинсовая куртка и массивные кроссовки. Она размахивала руками, и ее рюкзак с многочисленными значками и брелоками подпрыгивал в такт ее движениям.

Подбежав, она остановилась перед Марией, тяжело дыша, и с обожанием посмотрела на нее снизу вверх.

«Фух… Привет! Ну что, готова к великим свершениям?» – выпалила она, и ее лицо расплылось в широкой, заискивающей улыбке.

Мария окинула ее коротким, оценивающим взглядом.

«Пошли», – коротко бросила она и, не дожидаясь ответа, двинулась вдоль улицы.

Мика тут же пристроилась рядом, чуть позади, стараясь не отставать и одновременно не слишком навязываться. Она привыкла к такой манере общения Марии. Главное – быть рядом. Главное – быть нужной. Пусть даже для роли послушного исполнителя.

Они шли по тротуару, выложенному аккуратной плиткой, мимо дорогих бутиков с безупречно чистыми витринами и уютных кофеен, откуда доносился аромат свежей выпечки. Утренняя суета понемногу спадала, город входил в свой обычный деловой ритм. Одиннадцатый класс – это уже почти финишная прямая перед взрослой жизнью, но для Марии и Мики этот конкретный день был скорее стартом чего-то иного.

«…и прикинь, он мне вчера пишет, типа, «а ты чего такая грустная на фотке в сторис?», – щебетала Мика, активно жестикулируя. Ее рыжий хвост подпрыгивал в такт словам. – Я ему такая: «Это мое загадочное осеннее настроение, не для всех понятное». А он…»

Мария слушала вполуха, ее взгляд скользил по фасадам зданий, по лицам прохожих. Она кивала в нужных местах, иногда вставляя короткое «угу» или «понятно», но мысли ее были далеко. Мика, казалось, не замечала этой отстраненности, или, скорее, привыкла к ней. Ей достаточно было самого факта, что Мария рядом и, вроде как, слушает.

«…так вот, я ему говорю, что если хочет понять, пусть сначала…» Мика осеклась на полуслове, когда они поравнялись со зданием их гимназии – старинным, с высокими окнами и лепниной, одним из тех учебных заведений, куда стремились попасть дети обеспеченных и амбициозных родителей. «О, почти пришли. Сегодня же контрольная по химии, ты помнишь? Я всю ночь эти формулы зубрила, башка квадратная».

Она уже было направилась к массивным дубовым дверям гимназии, но Мария, не останавливаясь, продолжила идти прямо, мимо школьного двора.

Мика замерла на мгновение, потом растерянно посмотрела на удаляющуюся Марию и торопливо догнала ее.

«Маш? Ты куда? Школа же здесь».

Мария бросила на нее короткий взгляд, чуть приподняв одну бровь. Этого едва заметного движения было достаточно, чтобы Мика поняла – вопрос был лишним.

«Мы сегодня обедаем не в столовке», – ровным тоном произнесла Мария, как будто это было само собой разумеющимся.

«А… а где?» – Мика старалась, чтобы ее голос звучал непринужденно, но в нем все равно проскользнуло удивление. Школьная столовая, несмотря на все ее недостатки, была привычным местом для обеда. Да и контрольная…

«В «Ателье». Там новый бизнес-ланч, говорят, неплохой», – Мария указала подбородком на небольшое, стильное кафе с панорамными окнами и вывеской из кованого металла через дорогу от школы. Место было известное, модное и, разумеется, не из дешевых.

Мика чуть сглотнула. «Ателье» было явно не по ее карманным деньгам, да и пропускать контрольную…

«Но… Маш, а как же химия? Людмила Анатольевна же нас потом…» – начала было она, но осеклась под холодным, спокойным взглядом Марии.

«Людмила Анатольевна подождет», – Мария произнесла это так, будто речь шла о какой-то незначительной мелочи. «Или ты предпочитаешь давиться вчерашними котлетами под ее кислым взглядом?»

В ее голосе не было прямой угрозы, но была та самая едва уловимая интонация, которая заставляла Мику чувствовать себя неловко и глупо, если бы она посмела возразить. Это было не принуждение, а скорее констатация факта: мы идем в «Ателье», и твое мнение по этому поводу несущественно.

Мика быстро замотала головой, натягивая на лицо восторженную улыбку.

«Нет-нет, что ты! «Ателье» – это супер! Я давно хотела туда сходить! Котлеты – это фу, ты права. И Людмила Анатольевна… ну, действительно, подождет. Один раз – не страшно».

Мария ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула и продолжила путь к кафе. Мика поспешила за ней, стараясь подавить легкую тревогу, смешанную с привычным уже трепетом перед решительностью Марии. Обедать в «Ателье» вместо школы – это было в стиле Марии. Непредсказуемо, дерзко и немного опасно. И Мика, как всегда, была рядом, чтобы разделить этот момент. Или, по крайней мере, быть его свидетельницей.

В «Ателье» было стильно и немноголюдно в этот час. Приглушенная музыка, мягкий свет, официанты в белоснежных рубашках. Мария заказала себе салат с лососем и стакан свежевыжатого грейпфрутового сока, почти не глядя в меню. Мика же долго мялась, изучая цены, которые кусались ощутимее, чем ожидалось. В итоге она выбрала самый дешевый суп дня и воду без газа, стараясь выглядеть так, будто это был ее осознанный выбор в пользу здорового питания, а не отчаянная попытка сэкономить.

Мария ела медленно, с какой-то отстраненной грацией, словно выполняла скучный, но необходимый ритуал. Мика же, наоборот, торопливо хлебала суп, стараясь не отставать, и одновременно пыталась поддерживать разговор, хотя Мария отвечала односложно, явно погруженная в свои мысли. Счет, который принес официант, Мика оплатила с трудом скрываемым вздохом, мысленно прощаясь с планами на новые кроссовки. Мария же расплатилась своей картой, не моргнув и глазом, оставив щедрые чаевые.

Когда они вышли из «Ателье», солнце уже поднялось выше, и до звонка на следующий урок оставалось не так много времени. На химию они опоздали ровно на пятнадцать минут.

Людмила Анатольевна, пожилая, строгая женщина с туго стянутыми в пучок седыми волосами и пронзительным взглядом из-под очков в толстой оправе, уже раздала листочки с заданиями и теперь стояла у доски, что-то объясняя оставшимся ученикам.

Появление Марии и Мики было встречено гробовым молчанием класса и ледяным взглядом учительницы.

«Ну, наконец-то, наши принцессы соизволили явиться», – процедила Людмила Анатольевна, не повышая голоса, но каждое ее слово было наполнено сарказмом. «Надеюсь, причина вашего опоздания была достаточно веской, чтобы пропустить начало контрольной работы?»

Мария молча прошла к своей парте у окна, не удостоив учительницу ответом. Мика же, наоборот, застыла у порога, виновато опустив голову и бормоча что-то невнятное про «непредвиденные обстоятельства».

«Садитесь, Микаэла, – вздохнула Людмила Анатольевна, явно не ожидая от нее вразумительных объяснений. – И постарайтесь хотя бы что-то успеть. Время идет».

Мария уже сидела за партой, невозмутимо изучая листок с заданиями. Она взяла ручку и начала писать – быстро, уверенно, без единой помарки. Ее рука двигалась по бумаге с какой-то механической точностью, словно она не решала задачи, а просто переписывала уже готовый текст из своей головы.

Мика, сев за соседнюю парту, судорожно вцепилась в ручку. Задачи казались ей еще сложнее, чем те, что она зубрила ночью. Она то и дело бросала испуганные взгляды на Марию, которая, казалось, совершенно не замечала ни напряжения в классе, ни тиканья настенных часов, отмеряющих утекающее время.

Прошло двадцать пять минут. Мария положила ручку на стол. Перечитала написанное, чуть заметно кивнула сама себе, словно одобряя проделанную работу. Затем она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и, повернув голову к окну, прикрыла глаза. Через пару минут ее дыхание стало ровным и глубоким. Она спала. Легкая, едва заметная улыбка застыла на ее губах, словно ей снилось что-то приятное и совершенно не связанное с химическими формулами и уравнениями.

Класс продолжал скрипеть ручками, шуршать листками, кто-то тяжело вздыхал, кто-то нервно грыз колпачок ручки. Людмила Анатольевна медленно прохаживалась между рядами, ее взгляд был строгим и внимательным. Она несколько раз останавливалась возле парты Марии, смотрела на ее спящее лицо с выражением, в котором смешались недоумение, раздражение и, возможно, капля какого-то непонятного ей самой уважения к такой демонстративной невозмутимости.

Мика же писала до самого звонка. Ее лоб был мокрым от пота, рука дрожала от напряжения. Она успела решить лишь чуть больше половины заданий, и то не была уверена в их правильности. Когда прозвенел звонок, она с облегчением отложила ручку, чувствуя себя совершенно опустошенной.

Мария проснулась от резкого звука звонка, словно он был для нее будильником. Она потянулась, зевнула, не прикрывая рта, и спокойно положила свой листок с контрольной на стол учительницы, пока остальные ученики еще только собирали свои работы. Затем, не говоря ни слова, взяла свой рюкзак и вышла из класса, оставив Мику одну разбираться с последствиями их совместного опоздания и собственной неудовлетворительной работой.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в приглушенные оранжево-лиловые тона, когда Мария и Мика вышли из массивных дверей гимназии. Уроки закончились, и школьный двор наполнился обычным послеурочным гулом – смехом, громкими разговорами, звуками ударов мяча на спортивной площадке.

Они прошли мимо центрального входа, направляясь к боковому выходу, который вел к небольшой, скрытой за густыми кустами сирени «курилке» – месту, где собирались не самые прилежные ученики школы. Мария не курила, но это место часто служило ей своеобразной точкой наблюдения или местом для коротких, неформальных «встреч».

Именно там, за кустами, они и увидели его. Владислав.

Влад, или как его чаще называли за глаза – «Затравленный», «Вечно Битый» – был местной школьной знаменитостью наоборот. Худой, сутулый, с вечно испуганным взглядом светлых, водянистых глаз и спутанными русыми волосами, он был объектом насмешек и издевательств для всех, кому не лень. Девятиклассники отрабатывали на нем приемы борьбы, старшеклассники отбирали мелочь или заставляли выполнять унизительные поручения. Он был классическим школьным «отбросом», тем, на ком самоутверждались другие.

Сейчас его окружила небольшая группа парней из параллельного класса – трое крепких, самоуверенных лоботрясов, известных своей любовью к «легкой добыче». Они что-то говорили Владу, толкая его в плечо, и его фигура казалась еще более жалкой и сжавшейся под их напором. Влад что-то лепетал в ответ, пытаясь закрыться руками, но это лишь раззадоривало нападавших.

Мика, увидев эту сцену, инстинктивно поежилась и хотела было потянуть Марию в другую сторону, но та уже направилась прямо к «курилке». Ее походка была спокойной, почти ленивой, но в ней чувствовалась скрытая решимость.

«О, смотрите, кто пожаловал! Наши королевы!» – ухмыльнулся один из парней, заметив их приближение. Двое других обернулись, их лица выражали смесь любопытства и легкой настороженности. Влад, воспользовавшись моментом, когда внимание обидчиков переключилось, попытался отступить, но его тут же схватили за рюкзак.

Мария остановилась в паре шагов от них. Она не повышала голоса, не делала резких движений. Просто смотрела. Ее холодный, внимательный взгляд скользнул по каждому из парней, задерживаясь на мгновение, словно оценивая.

«Отпустите его», – сказала она. Голос ее был ровным, почти безэмоциональным, но в нем звенела сталь.

Парни переглянулись. Тот, что держал Влада, усмехнулся:

«А то что, Маш? Пожалуешься мамочке? Или своему папочке-депутату?» (Отец Марии не был депутатом, но слухи о его влиятельности ходили по школе, и их охотно преувеличивали).

Мария чуть склонила голову набок.

«Зачем так сложно? Я просто запомню ваши лица. И имена. А потом… потом будет видно». Она сделала едва заметную паузу. «Или вы думаете, что ваша смелость распространяется дальше школьного двора?»

В ее словах не было прямой угрозы, но что-то в ее взгляде, в ее абсолютной уверенности заставило парней почувствовать себя неуютно. Они знали Марию. Знали, что она не из тех, кто бросает слова на ветер. И хотя они не могли точно сказать, что она может сделать, сама неопределенность пугала больше, чем открытая агрессия. К тому же, все в школе знали: Влад – это «человек Марии». Трогать его, когда она рядом, или даже когда она просто «держит его на поводке», было чревато. Неизвестно чем, но чревато.

Парень, державший Влада, после недолгой паузы с деланым пренебрежением отпихнул его.

«Да ладно, Маш, мы просто… шутили. Че ты так напрягаешься из-за этого ушлепка?»

«Забирай своего… питомца», – добавил другой, стараясь сохранить лицо.

Мария не удостоила их ответом. Она посмотрела на Влада, который стоял, опустив голову, и все еще дрожал.

«Иди», – коротко сказала она.

Влад поднял на нее быстрый, испуганный и одновременно благодарный взгляд и, не говоря ни слова, прошмыгнул мимо своих мучителей к Марии. Он встал чуть позади нее, как верный пес, нашедший защиту у своей хозяйки.

Парни еще немного постояли, пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре, но потом, поняв, что «представление» окончено и они выглядят скорее глупо, чем круто, развернулись и пошли прочь, что-то бурча себе под нос.

Мария молча смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом школы. Потом она повернулась к Владу.

«Нормально?» – спросила она, ее голос был уже не таким ледяным, но все еще отстраненным.

Влад быстро закивал, не решаясь поднять глаза.

«Д-да… спасибо, Маша».

Ей было удобно иметь Влада рядом. Он был ее тенью, ее молчаливым оруженосцем. Ему можно было поручить какую-нибудь мелочь, он мог просто сидеть рядом в столовой, отпугивая своим присутствием (и негласным покровительством Марии) других желающих подсесть. Это создавало вокруг нее определенную ауру неприкосновенности и власти, которая ей нравилась. Все это понимали. И Влад, кажется, тоже понимал свою роль и был ей по-своему благодарен. Ведь пока он был с Машей, он был в относительной безопасности.

«Пошли», – бросила Мария и направилась к выходу со школьной территории. Мика, молча наблюдавшая за всей сценой с выражением смеси страха и восхищения на лице, и Влад, все еще немного дрожащий, но уже не такой испуганный, последовали за ней.

Глава 2. Невидимые гири

Вечернее солнце уже почти скрылось за крышами домов, бросая длинные, причудливые тени на асфальт. Троица – Мария, Мика и Влад – шла по тихой улочке, удаляясь от шумной школы. Влад семенил чуть позади Марии, стараясь не отставать, но и не слишком приближаться, словно боясь нарушить невидимую границу. Мика шла сбоку от Марии, то и дело бросая любопытные взгляды то на нее, то на Влада.

«Ты сегодня какой-то особенно бледный, Влад, – неожиданно произнесла Мария, не поворачивая головы. Голос ее был на удивление ровным, почти заботливым, лишенным обычной ледяной отстраненности. – Они тебя сильно достали перед тем, как мы подошли?»

Влад вздрогнул от неожиданности, что к нему обратились, да еще и таким тоном. Он торопливо поднял голову.

«Н-нет… то есть, да… немного. Но ничего страшного, правда. Я привык». Последние слова прозвучали тихо, почти шепотом.

«Привыкать к такому не стоит», – так же спокойно заметила Мария. Она замедлила шаг, и Влад с Микой невольно сделали то же самое. «Это неправильно. Никто не должен привыкать к тому, что его унижают».

Влад посмотрел на нее с удивлением и проблеском какой-то робкой надежды в глазах. Может быть, она действительно… сочувствует?

«Я… я не знаю, что делать», – пробормотал он, снова опуская взгляд.

«Иногда нужно просто дать понять, что ты не будешь это терпеть», – Мария остановилась и повернулась к нему. Ее взгляд был прямым и внимательным, но без тепла. Скорее, как взгляд исследователя, изучающего интересный образец. «Или найти того, кто поможет тебе это сделать».

Она сделала небольшую паузу, словно давая Владу обдумать ее слова.

«Ты ведь понимаешь, Влад, что такие… инциденты, как сегодня, они не бесплатны? Для меня, я имею в виду».

Влад тут же напрягся, его короткая эйфория от неожиданной «поддержки» мгновенно улетучилась. Он знал этот тон. Это было преддверие очередной «просьбы».

«Я… я понимаю, Маша. Я все сделаю. Что нужно?» – его голос снова стал заискивающим.

«Пока ничего конкретного», – Мария чуть улыбнулась, но улыбка эта не коснулась ее глаз. «Просто помни, что долг растет. И когда придет время его отдать, просьба может быть… немного масштабнее, чем обычно. Ты справишься?»

В ее голосе не было угрозы, скорее деловая констатация. Но Влад почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Масштабнее» – это могло означать что угодно. Он знал, что Мария никогда не просила ничего просто так. И ее «просьбы» иногда бывали весьма… специфическими.

«Я… я постараюсь, Маша», – выдавил он.

Мика, до этого молча слушавшая их разговор, не выдержала.

«Маш, а что за просьба такая? Что ты задумала?» – ее любопытство пересилило обычную робость.

Мария медленно перевела взгляд на Мику. Взгляд был мягким, почти ласковым, но с едва заметным холодком.

«Мика, милая, – она протянула руку и легонько коснулась щеки подруги, – есть вещи, которые тебя не касаются. Просто потому, что так будет лучше. Для всех. Договорились?»

Это было сказано так нежно, что почти походило на заботу. Но Мика поняла намек. Это было вежливое, но твердое «не лезь». Она тут же сникла, почувствовав себя лишней, отодвинутой на второй план.

«Д-да, конечно, Маш. Я поняла», – пробормотала она, отводя взгляд.

В воздухе повисло напряжение. Мария явно что-то замышляла, и это «что-то» было связано с Владом. И, судя по всему, это было что-то серьезное.

«Ну, мне сюда», – Влад остановился у обшарпанного подъезда старой пятиэтажки, которая разительно контрастировала с элитными новостройками, где жила Мария. Он выглядел еще более потерянным и испуганным, чем обычно.

«Спасибо еще раз, Маша. И… до свидания, Мика».

«Пока, Влад», – сказала Мария ровным тоном. «Не забывай о нашем разговоре».

Влад кивнул и быстро скрылся в темном проеме подъезда, словно убегая от чего-то.

Мария и Мика остались одни. Некоторое время они шли молча. Мика чувствовала себя неловко, но боялась нарушить молчание Марии. Она знала, что сейчас лучше не задавать вопросов.

Наконец, когда они уже подходили к дому Марии, Мика нерешительно спросила:

«Маш… ты ведь не будешь его… ну… во что-то плохое втягивать? Влада?»

Мария усмехнулась, но это была скорее гримаса.

«Плохое, Мика, – это очень относительное понятие. Иногда то, что кажется плохим, может привести к чему-то… необходимому. Или даже хорошему. Для кого-то».

Она остановилась у своей парадной, такой же безупречной и холодной, как и ее квартира.

«Иди домой, Мик. И не думай слишком много. Это вредно для цвета лица».

С этими словами она повернулась и вошла в подъезд, оставив Мику одну на улице, наедине с ее догадками, страхами и неотступным ощущением, что Мария затеяла какую-то очень опасную игру, в которой Влад был лишь пешкой. А может, и не только он.

Когда-то давно, в те времена, которые сейчас казались ей наивными и почти смешными, Мария действительно представляла себе это. Свою смерть. Не как трагедию, а как спектакль. Она видела заплаканные лица родителей, их запоздалое раскаяние, их горькое осознание того, кого они потеряли. Это были типичные, почти шаблонные фантазии недолюбленного подростка, отчаянно жаждущего хоть какого-то эмоционального отклика, пусть даже такого – посмертного. Она часами прокручивала в голове эти сцены, смакуя каждую деталь: цветы на могиле, слезы матери, ссутулившуюся фигуру отца. Это приносило ей странное, извращенное утешение.

Но это было раньше.

Все изменилось после одного фильма. «Пленницы». С Хью Джекманом. Фильм, который она посмотрела случайно, поздно ночью, когда родители уже спали или, что вероятнее, были заняты очередным раундом своей тихой войны. Она не ожидала, что он так ее зацепит. Но он зацепил. Не сюжетом, не актерской игрой, а одной единственной, но всепоглощающей идеей.

Похищение.

Не смерть, где все заканчивается, где нет шанса на исправление. А именно похищение. Длительное, мучительное ожидание. Страх. Надежда. И, главное, – то, как это меняет людей. Как это заставляет их отбросить все наносное, все мелкие обиды и ссоры, и сосредоточиться на единственном – на спасении ребенка.

Мария смотрела на экран, и в ее голове рождалась новая мечта, куда более изощренная и, как ей казалось, куда более действенная, чем банальная фантазия о собственной смерти. Она видела, как ее родители, обычно такие холодные и отстраненные, объединяются перед лицом общей беды. Как они забывают о своих бесконечных претензиях друг к другу, потому что есть нечто более важное – их дочь, их Маша, которая в опасности. Она представляла их бессонные ночи, их отчаянные поиски, их молитвы. И, конечно, момент ее спасения. Слезы радости, объятия, слова любви, которые она так никогда и не слышала в реальности. Примирение. Не только с ней, но и между собой. Их разрушенная семья, склеенная страхом и облегчением.

Эта новая мечта вытеснила старую. Смерть казалась теперь слишком грубым, слишком топорным инструментом. Похищение же – это было искусство. Это была драма с напряженным сюжетом, с катарсисом в финале. И она, Мария, будет режиссером этой драмы.

План начал формироваться постепенно, обрастая деталями, как снежный ком. Она изучала криминальные хроники, читала статьи о похищениях, смотрела документальные фильмы. Не из праздного любопытства, а с холодным, аналитическим расчетом. Она обращала внимание на ошибки похитителей, на реакцию жертв, на действия полиции и, главное, на поведение родственников.

Ее комната стала ее штабом. На пробковой доске над столом, среди вырезок с цитатами из любимых книг и фотографий каких-то мрачных, атмосферных пейзажей, начали появляться новые элементы: схемы, карты, списки. Она продумывала все до мелочей.

Место. Это должно было быть что-то заброшенное, но не слишком удаленное, чтобы «похитителям» было удобно ее там «держать». Старый дачный домик, принадлежавший когда-то дедушке Вадима, казался идеальным вариантом. Вадим как-то обмолвился, что туда уже много лет никто не ездит.

Улики. Нужно было оставить что-то, что указывало бы на борьбу, на насильственное похищение. Порванная одежда, следы крови (она уже знала, где достать немного свиной крови на рынке – это было почти смешно в своей кинематографичности).

Записка с требованиями. Текст должен был быть таким, чтобы не оставлял сомнений в серьезности намерений «похитителей», но и не был слишком абсурдным. Никаких миллионов долларов, которых у ее родителей, несмотря на их достаток, могло и не быть в свободном доступе. Скорее, что-то более реалистичное, но все равно достаточно существенное, чтобы заставить их понервничать и действовать.

«Похититель». Изначально она думала сделать все сама, инсценировать исчезновение. Но это было бы не так эффектно. Нужен был сообщник. И Влад подходил на эту роль идеально. Запуганный, зависимый, готовый на все ради ее расположения. Он будет идеальной марионеткой, исполнителем ее воли. Он будет ее «голосом», ее «руками».

Сроки. Не слишком долго, чтобы не довести родителей до настоящего отчаяния или инфаркта. Но и не слишком коротко, чтобы они успели прочувствовать всю гамму эмоций, успели осознать, как она им дорога. Неделя. Может быть, десять дней. Этого должно было хватить.

Мария сидела за своим столом, глядя на разложенные перед ней бумаги и схемы. В ее глазах горел холодный, расчетливый огонь. Она не чувствовала ни страха, ни сомнений. Только предвкушение. Предвкушение того, как ее «идеальный сценарий» воплотится в жизнь. Как она, наконец, станет видимой. Как она заставит их почувствовать.

Мечты о смерти остались в прошлом. Теперь она планировала не исчезнуть навсегда, а лишь пропасть на время. Чтобы потом вернуться – другой, значимой, любимой.

И цена, которую придется заплатить за это, ее не волновала. Во всяком случае, пока.

Комната Марии была ее крепостью, ее личным пространством, и это ощущалось в каждой детали. Она не страдала от той стерильной, выхолощенной безупречности, которая царила в остальной квартире и так давила на Марию. Здесь, в ее мире, был допустим легкий, живой беспорядок – тот самый, который говорит не о неряшливости, а о том, что пространством пользуются, в нем живут, дышат, думают.

Стены были выкрашены в глубокий, насыщенный сине-серый цвет, который создавал ощущение уюта и одновременно настраивал на сосредоточенность. Этот цвет поглощал излишний свет из большого окна, делая комнату немного сумрачной даже днем, что Марии нравилось.

Кровать, застеленная мягким пледом крупной вязки цвета темного изумруда, не всегда была идеальной. Часто на ней можно было увидеть раскрытую книгу, оставленную на том месте, где чтение было прервано, или ноутбук, небрежно прикрытый после ночного киносеанса. Подушки, несколько штук разного размера и фактуры, могли быть сбиты или небрежно разбросаны. Это не было неряшливостью – скорее, свидетельством того, что кровать была не просто местом для сна, а пространством для отдыха, размышлений, погружения в другие миры.

Письменный стол из темного дерева, массивный и основательный, был центром ее интеллектуальной жизни. Да, на нем царил определенный порядок: стопки тетрадей, учебников, органайзер с ручками и карандашами. Но рядом с этим строгим порядком могли лежать несколько листов с быстрыми набросками, исписанных вдоль и поперек, чашка с недопитым остывшим чаем, или несколько фотографий, не нашедших пока своего места на пробковой доске. Это был творческий хаос, контролируемый и осмысленный.

На спинке единственного стула – старого, деревянного, с удобной, чуть потертой кожаной обивкой, который она когда-то отвоевала у родителей, собиравшихся его выбросить, – могла висеть вчерашняя футболка или толстовка. Мария не стремилась к тому, чтобы каждая вещь немедленно отправлялась в шкаф. Она не была к себе излишне строга в этих мелочах, не страдала перфекционизмом, который превращает жизнь в вечную борьбу с энтропией. Одежда на стуле – это просто одежда, которая будет надета завтра или отправлена в стирку чуть позже. Ничего более.

Книжные полки, занимавшие почти всю стену напротив кровати, были забиты до отказа. Здесь соседствовали классика и современная проза, философские трактаты и сборники стихов, детективы и психологические триллеры. Книги стояли не всегда ровно, некоторые были заложены случайными бумажками, у некоторых были потрепаны уголки – явные признаки того, что их часто читали и перечитывали. На одной из полок, среди книг, примостилась небольшая коллекция странных сувениров: старый компас, несколько необычных камней, засушенный цветок под стеклом. Мелочи, каждая из которых имела свою историю, свою эмоциональную привязку.

На полу, возле кровати, лежал небольшой, но мягкий ковер с геометрическим узором. На нем тоже иногда можно было найти следы ее присутствия – забытый блокнот, наушники, или даже пару носков, скинутых перед сном.

Все это – раскрытая книга, одежда на стуле, случайная чашка на столе – не создавало ощущения запущенности. Наоборот, это говорило о том, что Мария чувствовала себя в своей комнате свободно и комфортно. Она не была зациклена на идеальной чистоте ради самой чистоты. Ее порядок был функциональным, живым. Она не была распущена, грязи или пыли в ее комнате не было. Просто она позволяла себе эту легкую степень бытового «шума», которая делала ее пространство по-настоящему ее. Это была здоровая ментальная связь с миром, где не все должно быть выверено до миллиметра, где есть место спонтанности и маленьким несовершенствам, которые и делают жизнь настоящей.

Ее комната была отражением ее внутреннего мира – сложного, многослойного, не всегда удобного для других, но абсолютно органичного для нее самой. Место, где она могла быть собой, без масок и притворства, которые приходилось носить за ее пределами.

Из гостиной доносился приглушенный, но настойчивый гул родительских голосов – очередной раунд их бесконечного словесного поединка. Мария, стоя у двери своей комнаты, прислушалась. Сегодня, похоже, темой вечера снова была «неблагодарность» и «недооцененность». Классика.

«…я просто не понимаю, Игорь, как можно быть настолько слепым! Я всю себя посвящаю этому дому, этой семье, а в ответ – только упреки и недовольство!» – Голос Елены был на грани срыва, но она все еще старалась держать его под контролем, не переходя на крик. Звук был такой, словно она мерила шагами гостиную, ее каблуки тихо цокали по паркету.

«Посвящаешь? Лена, не нужно этих театральных жестов. Ты живешь в свое удовольствие, и это прекрасно. Но не надо выставлять это как жертву вселенского масштаба», – Игорь отвечал с ледяным спокойствием, которое, Мария знала, бесило мать еще больше, чем открытая агрессия. Он, скорее всего, сидел в своем любимом кресле, листая какой-нибудь финансовый журнал или планшет, лишь изредка поднимая глаза.

Марии нужно было поесть. Желудок неприятно сводило от голода после скудного обеда в «Ателье». Но перспектива оказаться между молотом и наковальней родительского конфликта была еще хуже. Значит, операция «Ниндзя на кухне».

Она приоткрыла дверь своей комнаты, стараясь, чтобы та не скрипнула. Коридор был погружен в полумрак, освещаемый лишь тусклым светом, пробивающимся из гостиной. Мария на цыпочках, как заправский разведчик, двинулась в сторону кухни. Каждый шаг был выверен, каждое движение – рассчитано. Паркет под ногами предательски поскрипывал, и она старалась наступать на доски ближе к стене, где они меньше «играли».

«Жить в свое удовольствие? Это ты так называешь вечные попытки соответствовать твоим завышенным стандартам? Твоим «нужным» людям, перед которыми я должна изображать идеальную жену идеального мужа?» – Елена явно подходила к точке кипения. Ее голос стал выше и резче.

Мария достигла арки, ведущей на кухню. Кухня, как и гостиная, была просторной и безупречно чистой. Холодный блеск нержавеющей стали, темные глянцевые фасады шкафов, каменная столешница. Она быстро скользнула к огромному двухдверному холодильнику, стараясь не производить лишнего шума.

«Лена, если тебе так тяжело «изображать», может, не стоит? Будь собой. Хотя, боюсь, это зрелище понравится еще меньшему количеству людей», – Игорь нанес очередной точный, ядовитый укол.

Дверца холодильника открылась с тихим шипением. Мария быстро окинула взглядом полки. Вот оно – вчерашняя лазанья в контейнере. Идеально. Она быстро достала контейнер, стараясь не греметь посудой. Рядом стоял пакет с яблочным соком. Тоже хорошо.

«Ты невыносим, Игорь! Просто невыносим! Ты никогда не ценил и не будешь ценить ничего, что я делаю! Для тебя главное – это твоя работа, твои деньги, твой имидж!» – Голос Елены дрогнул. Кажется, она была близка к слезам. Или к тому, чтобы что-нибудь разбить.

Мария аккуратно закрыла холодильник. Теперь нужно было найти тарелку и вилку. Ящик с приборами открылся с предательским лязгом. Мария замерла, прислушиваясь. Но родители, поглощенные своей ссорой, кажется, ничего не заметили. Она быстро схватила необходимое.

«А что, по-твоему, обеспечивает твое «соответствие стандартам» и возможность не думать о хлебе насущном, Лена? Моя любовь к искусству? Или мои глубокие философские изыскания?» – Сарказм в голосе Игоря был густым, как патока.

Контейнер с лазаньей, тарелка, вилка, пакет сока – все это Мария прижимала к себе, стараясь, чтобы ничего не упало и не издало лишнего звука. Теперь обратный путь – самый опасный участок.

Она снова на цыпочках выбралась из кухни в коридор. Голоса из гостиной стали громче, напряжение нарастало.

«Ты просто эгоист, Игорь! Зацикленный на себе эгоист, которому плевать на чувства других!» – Елена почти кричала.

«А ты – королева драмы, Лена! Готовая устроить трагедию из-за любого пустяка, лишь бы привлечь к себе внимание!» – Игорь тоже повысил голос.

Мария почти достигла спасительной двери своей комнаты. Последние несколько шагов. Она уже чувствовала себя в безопасности.

Она проскользнула в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок замка показался ей самым сладким звуком на свете. Она прислонилась спиной к двери, переводя дух. Успех!

Свой «ужин» она поставила на письменный стол. Лазанья была холодной, но сейчас это было неважно. Главное – она была в своем убежище, вдали от их бесконечной, бессмысленной войны.

А из-за двери все еще доносились приглушенные обрывки их ссоры, как далекий, неприятный шум, который, увы, был неотъемлемой частью саундтрека ее жизни. Но сейчас, по крайней мере, она могла его игнорировать. Или попытаться.

Мария съела свою холодную лазанью прямо из контейнера, запивая яблочным соком из пакета. Тарелку и вилку она оставила на столе – уберет утром. Сейчас у нее были дела поважнее, чем мытье посуды. Главное – Влад.

Завтра. Завтра нужно было все ему объяснить. Или, точнее, не объяснить, а поставить перед фактом. Так, чтобы у него не возникло даже мысли отказаться. Мария знала его слабости. Его страх перед ней, смешанный с каким-то извращенным обожанием. Его патологическую неспособность говорить «нет» тем, кого он считал сильнее себя. Его отчаянное желание быть хоть кому-то нужным, хоть в какой-то роли.

Она подошла к пробковой доске. Ее палец скользнул по фотографии Влада – вырезанной из какой-то старой школьной газеты, где он стоял в общей массе учеников, почти невидимый, сжавшийся. Жалкий. Идеальный инструмент.

«Не знаю как, но нужно…» – прошептала она сама себе, повторяя мысль, которая крутилась у нее в голове. Это "как" было ключевым. Прямой приказ? Угроза? Обещание? Скорее всего, комбинация всего этого. Нужно было найти правильный баланс между давлением и иллюзией выбора. Дать ему почувствовать, что, согласившись, он не просто выполняет ее волю, а делает что-то важное, значимое. Может быть, даже героическое. Спасает ее. Ирония этой мысли заставила ее усмехнуться.

Она еще некоторое время постояла у доски, прокручивая в голове возможные сценарии завтрашнего разговора. Подбирала слова, интонации. Репетировала. Она должна была быть убедительной. Абсолютно убедительной.

Наконец, почувствовав, что контуры плана обрели достаточную четкость, Мария решила, что на сегодня достаточно. Ум был ясен, но тело требовало отдыха.

Она подошла к шкафу, достала чистую футболку и шорты для сна. Переоделась, бросив дневную одежду на стул – завтра утром разберется. В ванной она быстро умылась, почистила зубы. Привычные, механические действия помогали немного успокоиться, отогнать остатки напряжения от родительской ссоры и собственных интенсивных размышлений.

Вернувшись в комнату, она выключила верхний свет, оставив только мягкое, теплое свечение ночника на прикроватной тумбочке. Комната погрузилась в уютный полумрак. Мария откинула плед на кровати, скользнула под него. Прохладные простыни приятно холодили кожу.

Она легла на спину, заложив руки за голову, и уставилась в потолок. Мысли о завтрашнем дне, о Владе, о предстоящем «спектакле» все еще крутились в голове, но уже не так навязчиво. Они постепенно отступали, уступая место усталости.

Дыхание становилось ровнее, глубже. Она чувствовала, как напряжение покидает ее тело, мышца за мышцей. Веки потяжелели. Мария закрыла глаза.

Сначала перед внутренним взором еще мелькали какие-то образы: испуганное лицо Влада, холодные глаза отца, заплаканное лицо матери… Но постепенно они начали расплываться, терять четкость, смешиваться друг с другом, как акварельные краски на мокрой бумаге.

Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди, устроившись поудобнее. Тепло пледа окутывало ее, создавая ощущение безопасности и уюта, которого ей так не хватало за пределами этой комнаты.

Тишина. Только едва слышное тиканье часов на стене и ее собственное ровное дыхание. Город за окном продолжал шуметь, но этот шум доносился сюда приглушенным, далеким, словно из другого мира.

Мысли становились все более вязкими, ленивыми. Они уже не цеплялись друг за друга, а плавно перетекали, убаюкивая. Последней промелькнула мысль о том, что завтра будет важный день. Очень важный. И она должна быть к нему готова.

И с этой мыслью Мария провалилась в сон. Глубокий, без сновидений. Сон, который давал ей силы для того, чтобы на следующий день снова надеть свою маску и продолжить игру. Ее игру. По ее правилам.

Глава 3. Крючок для марионетки

Утро встретило Марию неожиданной тишиной. Ни криков, ни язвительных перепалок из гостиной. Родители, видимо, исчерпали вчерашний запас яда или просто решили взять временное перемирие. Это было редким и почти благословенным явлением. Мария быстро собралась в школу – привычный ритуал, доведенный до автоматизма: душ, легкий макияж, школьная форма, которую она носила с едва заметным пренебрежением, словно это был сценический костюм для нелюбимой роли. Завтракать она не стала, ограничившись чашкой крепкого чая. Главное – не нарушить эту хрупкую утреннюю тишину, не спровоцировать новый виток родительских разборок.

В школе, в привычной суете утренних коридоров, среди гомона голосов и стука каблуков, Мария увидела Макса.

Максим Воронцов. Он был… другим. Не из тех, кто лебезил перед ней, не из тех, кто ее боялся, и уж точно не из тех, кого она могла бы легко «приручить», как Влада. Высокий, с темными, коротко стриженными волосами, умными, чуть насмешливыми глазами и какой-то внутренней силой, которая чувствовалась даже в его спокойной манере держаться. Он не был ни отличником-ботаником, ни отпетым хулиганом. Он был сам по себе. И это интриговало Марию.

Ее симпатия к нему была… особенной. Не такой, как к Мике, где преобладало удобство и контроль. Не такой, как к Владу, где было чистое использование. К Максу она испытывала что-то похожее на настоящий интерес, возможно, даже легкую влюбленность, хотя она бы никогда в этом не призналась даже самой себе. Он был единственным, чье мнение могло бы ее задеть, чье одобрение она, возможно, хотела бы заслужить. Но Макс, казалось, сознательно держал дистанцию.

Он стоял у окна в конце коридора, разговаривая с кем-то из одноклассников, и Мария, проходя мимо, «случайно» замедлила шаг.

«Привет, Воронцов», – бросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, но с той самой ноткой, которая должна была привлечь его внимание.

Макс обернулся. На его лице не отразилось ни удивления, ни особого восторга. Просто вежливое внимание.

«Привет, Мария», – он кивнул. Его собеседник, какой-то невзрачный парень, тут же смутился и отошел в сторону, словно боясь оказаться в поле действия «местной хулиганки», как иногда за глаза называли Марию из-за ее репутации и холодного нрава.

Но Макс не сторонился ее в том смысле, чтобы избегать или бояться. Он просто… не подпускал близко. Он разговаривал с ней уважительно, без заискивания, но и без той фамильярности, которую позволяли себе другие, более смелые или глупые. Он не пытался ей понравиться, не искал ее общества, но и не демонстрировал пренебрежения. И именно эта его отстраненность, эта спокойная уверенность в себе, эта вежливая непроницаемость и подогревали интерес Марии. Он был как закрытая книга, которую ей очень хотелось прочитать.

«Как контрольная по химии? – спросила Мария, останавливаясь рядом с ним. – Людмила Анатольевна, наверное, в восторге от твоего блестящего ответа?»

Она знала, что Макс был одним из лучших по химии в классе.

Он чуть усмехнулся.

«Не думаю, что слово «восторг» применимо к Людмиле Анатольевне в принципе. Но да, вроде справился. А ты? Успела выспаться?»

В его голосе не было осуждения, скорее легкая ирония. Он явно намекал на ее вчерашнее поведение на контрольной.

Мария почувствовала, как легкий румянец тронул ее щеки. Это было непривычно. Обычно она контролировала свои реакции.

«Вполне. Иногда полезно давать мозгу отдохнуть», – парировала она, стараясь сохранить невозмутимость.

«Согласен, – кивнул Макс. – Главное, чтобы этот отдых не был за счет других».

Он сказал это спокойно, без нравоучения, но Мария поняла, что это был камень в ее огород. И, что самое неприятное, он был прав.

Она хотела что-то ответить, что-то язвительное и остроумное, как она обычно делала, но почему-то слова застряли в горле. Рядом с Максом ее обычные приемы манипуляции и холодной отстраненности давали сбой.

«Ну, мне пора, – Макс посмотрел на часы. – Удачи на уроках, Мария».

Он снова кивнул ей и пошел по коридору, не оборачиваясь.

Мария осталась стоять у окна, провожая его взглядом. Легкое раздражение смешивалось с каким-то непонятным ей самой уколом досады. Он снова ускользнул, снова оставил ее с ощущением, что она не смогла пробиться сквозь его защиту.

«Местная хулиганка его не особо интересует», – подумала она с горечью. Но именно это и делало его таким притягательным. Он был вызовом. И Мария любила вызовы.

Впрочем, сейчас у нее были дела поважнее, чем рефлексия по поводу Макса Воронцова. Ей нужно было найти Влада. И начать самый важный этап своего плана.

Мария нашла Влада там, где и ожидала – в самом дальнем и темном углу школьной библиотеки, за стеллажами с редко используемой литературой. Он сидел, сгорбившись над какой-то книгой, но было очевидно, что он не читает, а просто прячется. Его плечи были напряжены, и он то и дело испуганно оглядывался, словно ожидая нападения.

Мария подошла к нему бесшумно, и Влад вздрогнул, когда она оказалась рядом. Он поднял на нее испуганные глаза, в которых мелькнул страх, смешанный с привычной уже покорностью.

«М-маша?» – пролепетал он.

«Привет, Влад», – Мария улыбнулась. Улыбка была мягкой, почти дружелюбной, но в глубине ее глаз затаился холодный блеск. Она присела на корточки рядом с его стулом, чтобы быть с ним на одном уровне. Этот жест должен был создать иллюзию доверия, сократить дистанцию.

«Я тут… просто… читал», – Влад попытался изобразить невозмутимость, но его голос дрожал.

«Я вижу, – кивнула Мария. – Любишь тишину и уединение. Я тоже. Иногда это необходимо, чтобы подумать».

Она сделала небольшую паузу, давая ему немного расслабиться.

«Влад, помнишь наш вчерашний разговор? О долге?»

Влад тут же напрягся, его взгляд забегал.

«Д-да… помню».

«Хорошо», – Мария говорила тихо, почти интимно, словно делилась с ним каким-то важным секретом. «Я ценю твою память и твою… готовность помочь. Это очень важное качество в человеке, знаешь ли. Редко встречается в наши дни».

Она видела, как на лице Влада промелькнуло что-то вроде удивления и даже гордости от такой неожиданной похвалы. Это было именно то, что ей нужно.

«Так вот, – продолжила она, понизив голос еще больше, – пришло время этот долг вернуть. Не весь, конечно, – она усмехнулась, и в этой усмешке проскользнуло ее обычное высокомерие, но так, чтобы Влад не слишком испугался, – но значительную его часть».

«Сегодня?» – Влад сглотнул.

«Сегодня», – подтвердила Мария. «Вечером. Скажем, часов в восемь. Подойдешь к моему дому. Позвонишь в домофон, я открою. Родителей не будет, не волнуйся». Последнее было ложью, но это должно было его успокоить и придать решимости.

«А… а что нужно будет сделать?» – Влад смотрел на нее с опаской, но и с каким-то отчаянным любопытством.

Мария медленно поднялась. Теперь она снова смотрела на него сверху вниз, и ее высокомерие стало более явным, хотя голос оставался ровным и даже немного покровительственным.

«Все узнаешь на месте, Влад. Не будем забегать вперед. Скажу только, что это будет… интересно. И, возможно, немного необычно. Но ты же у нас парень смелый, когда нужно, правда?»

Она чуть склонила голову, внимательно глядя ему в глаза. В ее взгляде была смесь ободрения и негласного приказа.

«И помни, Влад, – добавила она, уже отходя от него, – я на тебя рассчитываю. Очень рассчитываю. Не подведи меня. Ты ведь не хочешь меня разочаровать, верно?»

Последние слова прозвучали почти как угроза, несмотря на спокойный тон. Влад остался сидеть за столом, бледный и растерянный. Он понимал, что это «интересно и необычно» может обернуться для него чем угодно. Но он также понимал, что выбора у него нет. Мария слишком хорошо знала, на какие кнопки нажимать. Она дала ему почувствовать себя почти равным, почти уважаемым, но в то же время недвусмысленно напомнила, кто здесь главный.

Мария вышла из библиотеки с чувством удовлетворения. Крючок был заглочен. Теперь оставалось только ждать вечера и аккуратно дергать за леску.

Уроки закончились, и школьный двор снова наполнился привычным шумом. Мария, однако, не спешила домой. Вместо этого она повернулась к Мике, которая, как обычно, семенила рядом, готовая следовать за ней хоть на край света.

«Пройдемся?» – предложила Мария, и в ее голосе не было вопросительной интонации. Это была, скорее, констатация факта.

«Конечно, Маш! Куда?» – Мика тут же оживилась. Любая возможность провести время с Марией вне школы была для нее праздником.

«В парк. Погода вроде неплохая», – Мария бросила взгляд на небо, где сквозь легкую дымку пробивалось послеполуденное солнце.

Парк, о котором говорила Мария, находился не так далеко от школы. Это было одно из тех старых, немного запущенных, но все еще живописных мест, где любила собираться молодежь. Тенистые аллеи, старые скамейки, небольшой пруд с утками и, конечно, главный ориентир – массивный, покрытый патиной бронзовый памятник какому-то давно забытому поэту или революционеру, у подножия которого часто можно было встретить компании подростков.

Мария знала, что Макс Воронцов иногда бывал там. Она видела его пару раз, когда проходила мимо – он сидел на парапете с друзьями, что-то обсуждал, смеялся. Он выглядел там расслабленным, совсем не таким, как в школе. И Мария решила, что «случайно» оказаться в том же месте и в то же время – это неплохая идея. Возможно, в неформальной обстановке ей удастся пробить его броню. Или, по крайней мере, еще раз понаблюдать за ним.

Они шли неторопливо, Мария – погруженная в свои мысли, лишь изредка бросая короткие реплики в ответ на неумолкаемую болтовню Мики о школьных сплетнях, новых трендах в ТикТоке и планах на выходные. Мика, казалось, не замечала отстраненности подруги, радуясь самому факту совместной прогулки.

Когда они вошли в парк, их окутала прохлада и шелест листвы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны высоких деревьев, создавали причудливую игру света и тени на дорожках. Воздух был наполнен запахами прелой листвы, сырой земли и далеким ароматом цветущих где-то неподалеку клумб.

Мария целенаправленно вела Мику к памятнику. И, как она и предполагала, Макс был там.

Он сидел на широком гранитном парапете, окружавшем памятник, спиной к ним, в компании двух парней и девушки, которых Мария не знала. Они о чем-то оживленно разговаривали, смеялись. Макс был одет в простые джинсы и темную толстовку с капюшоном, откинутым назад. Он выглядел расслабленно, его движения были свободными и уверенными.

Мария на мгновение замедлила шаг, оценивая обстановку. Затем, как бы невзначай, она направилась к свободной скамейке, расположенной неподалеку от компании Макса, но не слишком близко, чтобы это не выглядело навязчиво. Скамейка была чуть в стороне, под раскидистым старым кленом.

«Присядем тут», – сказала она Мике, указывая на скамейку.

Мика удивленно посмотрела на нее – обычно Мария предпочитала более уединенные места или вообще избегала шумных компаний. Но она, как всегда, не стала задавать вопросов.

«Хорошо, Маш. Тут красиво».

Они сели. Мария достала из рюкзака книгу – томик Ницше, который она носила с собой скорее для имиджа, чем для вдумчивого чтения в парке. Она открыла его на случайной странице, делая вид, что увлечена чтением, но ее взгляд то и дело скользил в сторону компании Макса.

Мика же достала телефон и начала что-то увлеченно снимать для своих сторис – себя на фоне памятника, белочек, скачущих по веткам, пролетающих уток. Ее это занимало гораздо больше, чем философские изыскания немецкого мыслителя.

Мария наблюдала. Макс смеялся, что-то рассказывал, жестикулируя. Он казался таким… живым. Совсем не тем сдержанным и немного отстраненным парнем, каким он был в школе. Это несоответствие интриговало ее еще больше. Она пыталась уловить обрывки их разговора, но ветер уносил слова.

Она не собиралась подходить к ним. Пока нет. Ее тактика была другой. Просто быть рядом. Попасть в его поле зрения. Дать ему возможность заметить ее в этой неформальной обстановке. Возможно, он сам проявит инициативу? Или, по крайней мере, это создаст прецедент для будущих «случайных» встреч.

Она сидела на скамейке, внешне спокойная и погруженная в книгу, но внутри все ее внимание было сосредоточено на нем. На Максе Воронцове. На парне, который, сам того не зная, занимал в ее мыслях гораздо больше места, чем кто-либо другой. И чем она сама готова была себе признаться.

Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая небо в теплые тона. Мария продолжала делать вид, что читает, но ее внимание было полностью поглощено компанией Макса. Она ждала. Не знала точно, чего именно, но ждала.

И ее ожидание было вознаграждено. Или, скорее, наказано.

Макс, смеясь какой-то шутке своего друга, случайно повернул голову в их сторону. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом Марии. Он чуть кивнул, узнав ее, а потом, к ее удивлению, поднялся с парапета и направился к их скамейке.

Сердце Марии пропустило удар. Неужели? Он сам?

Он подошел, и его друзья с любопытством посмотрели в их сторону.

«Привет еще раз, Мария», – сказал он, и в его голосе не было той утренней иронии. Просто дружелюбное приветствие. А потом он повернулся к Мике, которая от удивления даже опустила телефон. – «И тебе привет. Мика, кажется?»

Мика зарделась, как маков цвет.

«Д-да… Мика. Привет», – пролепетала она, и ее обычная болтливость куда-то испарилась. Она смотрела на Макса с откровенным обожанием, словно перед ней стоял не просто одноклассник, а какая-нибудь рок-звезда.

И тут произошло то, что ударило по Марии сильнее, чем любая родительская ссора или школьная обида. Макс улыбнулся. Искренне, открыто. И эта улыбка была адресована не ей, а Мике.

«Мы тут с ребятами спорили, – начал Макс, обращаясь в основном к Мике, хотя и посматривая иногда на Марию, словно из вежливости, – стоит ли идти на новый фильм, который вышел на этой неделе. Вы не слышали о нем? Фантастический боевик, говорят, спецэффекты крутые».

Мария молчала, чувствуя, как внутри нее что-то обрывается. Она видела, как загорелись глаза Мики.

«Ой, да! Я видела трейлер! Там такой актер классный снимается!» – защебетала Мика, мгновенно забыв о своей робости. Она начала оживленно обсуждать с Максом фильм, актеров, спецэффекты.

Макс слушал ее с неподдельным интересом, кивал, задавал вопросы. Он смеялся ее шуткам, пусть и не всегда удачным. Он смотрел на нее так, как Мария мечтала, чтобы он смотрел на нее. С интересом. С симпатией.

Мария сидела рядом, как невидимое привидение. Она все еще держала в руках книгу Ницше, но буквы расплывались перед глазами. Внутри нее росло ледяное, тошнотворное чувство. Она проиграла. Снова.

Отец, который видел в ней лишь инвестицию или проблему. Мать, которая замечала ее, только чтобы выплеснуть свою боль и обиду. И теперь Макс. Человек, чье внимание она так отчаянно, хоть и тайно, желала, предпочел ей… Мику. Веселую, простую, немного глуповатую Мику, которая была так не похожа на нее.

Это было не просто разочарование. Это было подтверждение ее самого глубокого страха: она невидима. Она неинтересна. Ее не любят. И никогда не полюбят.

Внешне она оставалась спокойной. Легкая, чуть снисходительная улыбка играла на ее губах, когда она изредка вставляла какое-нибудь нейтральное замечание в разговор Макса и Мики. Никто бы не догадался, какая буря бушует у нее внутри. Никто бы не увидел эту новую трещину, которая прошла по ее сердцу.

Она ведь и правда не хотела быть плохим человеком. Глубоко внутри, под слоями цинизма, холода и расчетливости, жила маленькая девочка, которая просто хотела, чтобы ее любили. Чтобы ее заметили. Не за ее ум, не за ее медали, не за ее умение манипулировать. А просто так. За то, что она есть.

Но мир, казалось, был глух к этой ее тайной, отчаянной мольбе. И каждый раз, когда она пыталась достучаться, она натыкалась на стену равнодушия или, что еще хуже, на предпочтение кого-то другого.

Разговор Макса и Мики продолжался. Они уже обсуждали какую-то новую компьютерную игру. Мария чувствовала себя абсолютно лишней. Она медленно закрыла книгу.

«Что ж, было приятно поболтать, – сказала она, поднимаясь со скамейки. Голос ее звучал ровно, без тени обиды. – Но нам, пожалуй, пора. Мика?»

Мика оторвалась от увлекательной беседы с Максом с явной неохотой.

«Ой, уже? Ну… ладно». Она посмотрела на Макса с сожалением. «Было классно поболтать! Может, еще как-нибудь пересечемся?»

«Конечно, – улыбнулся Макс. – Буду рад». И снова эта улыбка была адресована Мике.

Мария развернулась и пошла по аллее, не дожидаясь их. Она слышала, как Мика торопливо прощается с Максом и догоняет ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.