Иван Миронов
Прохвост

Пролог

Артём смотрел поверх дула на своего сына.

Шурик, похожий на каменное изваяние, сидел на мусорной куче, посреди битого кирпича и ржавой арматуры. Мальчик сейчас совершенно не походил на его сына. Поджатые к груди ноги, поникшие плечи, уставившиеся в пустоту глаза – просто оболочка без внутреннего содержания.

Как же болела голова! Разбитое лицо саднило, а внутрь черепа словно накидали мельчайших бутылочных осколков, которые при каждой мысли впивались в мозг. Логические цепочки в голове никак не хотели выстраиваться. Плотный туман безразличия пытался окутать сознание.

Артём пошевелился, стараясь принять удобную позицию. Захрустела каменная крошка, больно впиваясь в кожу.

Он только сейчас понял, что вцепился в цевьё до ломоты в пальцах. В груди всё трепетало от возбуждения. Он еле сдерживался. Он хотел выстрелить. Хотел узнать, что произойдёт. Потренироваться перед тем, как начнётся игра.

Артём навёл оружие на точку между бровями ребёнка. Палец, лежащий на спусковом крючке, подрагивал.

Выстрел, боль, и всё. Ничего сложного.

Сзади раздался голос:

– Стреляй.

Глава 1

Артём скучал. Он вяло ковырял вилкой в салате и улыбался. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и поэтому улыбка давалась нелегко. Больше всего Артём сейчас хотел оказаться дома, налить в бокал виски, хорошенько засыпать его льдом и подкрасить «Кока-Колой», затем взять «Молодых львов» и на пару часиков уйти в воображаемый мир Ирвина Шоу. Но он был виновником торжества, а потому – приходилось держаться.

Инициатором вечера в ресторане был главный редактор отдела фантастики “Ex Libris” Максим Максимович Родзянко. Это он ввёл традицию отмечать каждую новую книгу Артёма, начиная с третьей – «Гематомы», когда стало понятно, что Артемий Павлович Белозёров выделяется на фоне безликой толпы писателей хоррора и мистики. Тиражи росли, распродавались и допечатывались, а стало быть, повод для небольшого празднества имелся.

На этот раз отмечали успех пятого романа – «Кукловод», который уже вовсю расхватывали в магазинах. Максим Максимович, которого из-за имени, отчества и полковничьей внешности за глаза называли Штирлицем, рассказывал, как Артемий Павлович попал к ним в издательство в качестве молодого неоперившегося графомана.

– Вот вы думаете, он, скромняга, лишнего слова не скажет? Как в том анекдоте про мальчика, который заговорил только в шесть лет, попросил у мамы солонку. Мама в шоке, спрашивает: «Сынок, почему же ты всё время молчал?» А сынок, значит, и говорит: «Да как-то сказать было нечего!»

Главный редактор заржал, словно сам не слышал ничего смешнее. Компания заулыбалась, но скорее не из-за анекдота, а из-за довольного вида главреда. Артём усилием воли удерживал губы в приподнятом состоянии, раздражённо костеря про себя солдафона Родзянко за то, что тот постоянно ставит его в неудобное положение.

– Так что, думаете, он такой? Хрен вам.

Максим Максимович никогда не лез в карман за красивым и эстетичным словцом, а рубил прямолинейно, по-полковничьи грубо.

– После его звонков у меня уши горели от трубки. Он выяснил все, понимаете, все номера, по которым меня можно достать, и, поверьте, он меня действительно достал.

Компания сидела за круглым столом в углу полупустого ресторана. Ленивыми медузами перемещались по паркету вишнёвого цвета официанты, словно решившие немного отдохнуть перед пятничным авралом. Из-под потолка на обшитые деревянными панелями стены разливали мягкий жёлтый свет массивные люстры. С репродукций на стенах, если бы нарисованное вдруг ожило, вылилось бы, наверное, целое море. Боголюбов, Гриценко и, конечно же, Айвазовский – владельцы ресторана явно были под впечатлением от работ русских маринистов. Всё здесь неспешно текло, переливалось и скользило, создавая ощущение уюта. Но Артём чувствовал лишь раздражение и скуку. Он бы с удовольствием променял здешнюю умиротворённость на покой своей игровой комнаты.

Рядом с Артёмом по левую руку сидела его жена Лиза. Элегантное чёрное вечернее платье, прямая спина, лёгкая улыбка на губах – она была создана для походов в ресторан. Возле неё тарелка, вилки и ножи послушно занимали свои места, не позволяя себе внести хотя бы малейший хаос.

Справа от Артёма сидел художник Святослав Иванов. Слава, как его чаще называли, проиллюстрировал все пять книг Артёма, и Артём ни разу не видел в Сети ни одного отрицательного отзыва по иллюстрациям – низшей категорией было «нормально». Обычно живой и весёлый, сегодня Слава был как в воду опущен. За весь вечер не произнёс и двух предложений. Бледные щёки впали, заострив черты лица. Тёмные круги под глазами и небрежная щетина придавали ему сходство с этаким гиком-интровертом. Глаза, всегда смотрящие на людей с весёлым, дружелюбным прищуром, округлились и остекленели. Он глядел на Максима Максимовича и в то же время как будто сквозь него. Артём несколько раз порывался спросить Славу, в чём дело, но болтливый главред не оставлял ни единого шанса на посторонние разговоры.

Место между Лизой и Максимом Максимовичем занял репортёр журнала «Интерлит» Широков Вениамин Михайлович, институтский друг Штирлица. Это был пухлый, но довольно юркий в своих движениях, коротышка. Его одутловатое красное лицо и лысина покрывала плёнка пота. Толстяк поминутно обтирал круглую, как шар для боулинга, голову огромным платком, но всё равно сидел, словно обмазанный толстым слоем жира. Артём даже невольно скривился от отвращения, представив, как обнажённое тело Широкова намазывают топлёным свиным жиром две пожилые суровые дамы в кожаных обтягивающих платьях из арсенала садо-мазохистов. Образ тошнотворный, но прилипчивый, как вредная привычка. Витамин Михалыч (как его называл главред, не стесняясь говорить это в лицо) провёл днём большое интервью с Артёмом, пытаясь выудить из немногословного писателя хоть какую-то информацию. Его напористость и нагловатая, высокомерная манера задавать вопросы выбивали Артёма из колеи, вынуждая давать сухие, односложные ответы. Теперь же, успешно выполнив свою работу, Широков имел полное право расслабиться, но духота в зале и повышенная потливость не позволяли ему всецело отдаться неге.

Посередине стола, глядя обложкой в потолок, лежал «Кукловод». Принести в ресторан книгу тоже придумал Максим Максимович. Артём подозревал, что все эти маленькие элементы, из которых состояла церемония, главред продумал уже давно, составив в своей голове некий устав. И всё, что выбивалось из его регламента, должно было считаться «неуставняком». Хорошо ещё, думал Артём, что Штирлиц не устраивал литературных чтений, которые в его исполнении больше бы походили на политинформацию. На обложке десятки чёрно-белых людей спешили по своим чёрно-белым делам по чёрно-белой улице. Пустые лица, опущенные головы, от каждой из которых вверх уходила еле видимая нить. Выше, за чёрно-белыми «высотками», сверкал свежей артериальной кровью закат. Среди облаков прятались два огромных глаза со зрачками, частично спрятанными под веком, и блестящими белками склер. В глазах угадывалась ухмылка. Артёму казалось, что невидимый кукловод смотрит с книги на сидящую за столом компанию, как бы показывая: «Ваши головы тоже привязаны к моей ваге». Глупость, конечно, но это не отменяло того факта, что обложка в подобном стиле явно не гармонировала с мирной окружающей обстановкой ресторана. По крайней мере, для Артёма.

– Мой редактор, – продолжал Максим Максимович, – прочитал синопсис, прочитал немного текста и отписался, что роман нам не подходит. Не подходит, знаете ли, ни к одной серии, да и самостоятельно слабовато. В общем, красивыми словами сообщил, что роман – дерьмо. Ну дерьмо и дерьмо. Таких сотни в день мимо нас протекают. Один дерьмовей другого. Но наш сегодняшний герой, – Максим Максимович снисходительно перевёл на секунду внимание на Артёма, и тут же вернул его к себе, – буквально осадил меня. Хуже того, он не только выяснил мой личный сотовый, но и узнал, в каком кабинете я сижу и во сколько меня легче там отловить. В общем, получается целая агентурная сеть в лице одного графомана.

Он рассмеялся.

– И представьте себе теперь нашего скромного гения, который стеснительно выясняет, прочитал ли я его роман или нет, и не собирается меня отпускать живым. В конце концов, я сдался. А что бы вы сделали?

Главред обвёл взглядом публику, словно приглашая ответить на его вопрос. Но Артём знал, что Максим Максимович сейчас, во время своего монолога, не планировал выслушивать кого-то ещё кроме себя любимого. Знали это и все остальные присутствующие, поэтому они даже не попытались вставить ни единого слова.

– Вот-вот, – согласился главред с ответами, которых не было. – О чём я и говорю. Пришлось читать рукопись назойливого бумагомараки. И знаете, что? Первые двадцать страниц, кстати, действительно оказались посредственными. Задумка интересная, но исполнение… словно бы писал маленький шкет, который ещё не совсем подружился с русским языком. А дальше… дальше я уже не смог оторваться до самой последней буквы. Я так запойно не читал с института, когда мне подсунули ещё самиздатовскую «Москву-Петушки». Буквально до трёх часов ночи. С утра я вызвал того редактора, очкастого задохлика, и спросил его, мол, внимательно ли он читал эту работу. А тот даже не вспомнил, что это за рукопись, представляете? В общем, я потом уволил этого разгильдяя. А начало романа Артём переписал, естественно. Он у нас личность на всю голову творческая, и правкой занимается только под давлением.

Максим Максимович остановился, медленно, словно питон Каа, обвёл взглядом своих слушателей и, удовлетворённо кивнув, провозгласил:

– Давайте ж поднимем бокалы за человека, который несёт нам прекрасные романы, которые мы превращаем в чудесные книги, которые, в свою очередь, превращаются в безликие цифры на счетах издательства!

Раздался лёгкий перезвон бокалов. Главред наконец-то сел и занялся закуской, гремя вилкой так, словно избивал ей тарелку. Все остальные тоже сосредоточились на угощениях.

Артём подцепил лист рукколы и принялся задумчиво пережёвывать его. Знал бы Родзянко, что источник, из которого “Ex Libris” черпал материал для «чудесных книг», пересох около трёх месяцев назад. Привыкший к безостановочно работающему механизму фантазии Белозёрова Артемия Павловича главред сильно бы удивился и взволновался. Он регулярно спрашивал Артёма, как идёт разработка нового романа, и тому приходилось каждый раз…

– А? – рассеянно проговорил Артём, повернувшись к Лизе.

– Я говорю, он всегда так забавно рассказывает, – прошептала она, – хоть и грубо.

Она опять для чего-то решила вернуться к их периодическим беседам о том, кто таков главный редактор Максим Максимович – добродушный остряк или базарный хам. Артём придерживался второй точки зрения, хоть и понимал, что Родзянко был, в первую очередь, профессионалом. А вот жена всегда умудрялась находить в речах главреда что-то добродушное. То ли она действительно так считала, то ли старалась представить Максима Максимовича в более выгодном свете, понимая его важность для Артёма.

– Угу, – неопределённо проговорил он, поглядывая на Святослава, который вдруг начал взволновано водить взглядом по поверхности стола, уставленной тарелками. Лицо его при этом побледнело ещё больше. После выхода «Гематомы» несколько лет назад Слава и Артём довольно быстро нашли общий язык. Нет, точнее Слава нашёл подход к нему, потому что сам Артём обладал коммуникационными навыками на уровне социофоба. Так, по крайней мере, он сам считал. Он получал удовольствие от общения со Славой и радовался возможности пообщаться, при этом сам никогда не инициировал совместное времяпрепровождение. Это походило на игру в бадминтон одной ракеткой – бил всегда один игрок, не получая ответного удара. Славу это устраивало – по крайней мере, Артём хотел в это верить. Он частенько думал, можно ли считать Славу другом, но каждый раз приходил к неутешительному выводу – человек, с которым не можешь поделиться всем, что у тебя на душе, – хороший знакомый, товарищ, приятель, но – не друг.

– Хорошо, что мы сегодня Сашку отвезли маме с папой, можем вечерком немного посидеть. Шампанского дома завались.

Артём отвёл взгляд от Славы и рассеяно улыбнулся Лизе:

– Тебе завтра разве не нужно на работу?

– Не раньше обеда, – прошептала она, игриво улыбнувшись в ответ.

Раздался наигранный кашель. Артём повернулся. Звук получился на удивление звонким и чётким, он словно разбил монотонное гудение тихих разрозненных разговоров за соседними столиками и негромкой музыки.

Человеком, привлекшим общее внимание, оказался Святослав Иванов. Артём отметил, как у его друга… нет, приятеля… дрожат руки.

– Слава, ты в порядке?.. – начал, было, он, но Святослав поднял руку, призывая его замолчать.

Все взгляды были обращены на художника. Вениамин Михайлович выглядел испуганным – рука, сжимавшая платок, замерла у шеи. Лиза крепко схватила Артёма за локоть, впившись ногтями в кожу.

Максим Максимович, повернув грузное тело в сторону художника, осмотрел последнего и громко (как и всё, что он делал) проговорил:

– Славик, ты, по-моему, либо перепил, либо недопил. Выглядишь хреново.

Он усмехнулся, но, заметив, что никто его не поддержал, подавил смешок.

– Заткнись, – внезапно проговорил Святослав. Он произнёс это слово с трудом, будто что-то мешало звукам выходить из его рта. Челюсть ходила ходуном, а в глазах явственно читался страх.

Главред моментально замолчал. Прошло несколько тягучих, словно ириска, секунд, во время которых можно было услышать дыхание сидевших за столом. Кто-то сглотнул.

Святослав встал. Он слегка покачивался, словно действительно был пьян.

– Я прошу прощения, отрываю вас… от ваших блюд. Я ненадолго, и вы сможете продолжить… если будет желание.

Он невпопад хихикнул, при этом в глазах всё так же отчётливо различался страх. У Артёма появилось странное ощущение, что рот Славы произносил слова самостоятельно, не спрашивая разрешения у мозга.

– Вы – люди образованные, и наверняка читали… «Идиот» Достоевского. Хотя книга в школьной программе, поэтому, может быть, тогда вы и читали в последний раз.

Он говорил отрывисто и сбивчиво, не очень связно строя предложения, глотая слова и делая нелогичные паузы, словно забывая, о чём говорит.

– Там такой герой… Ипполит, чахоточный. Он умирает, всех ненавидит и всем завидует. Помните?

Все промолчали.

Артём, прекрасно помнивший роман, машинально кивнул. Святослав заметил движение, пристально посмотрел в глаза Артёму и больше от них не отрывался. Сам Артём заворожено смотрел в глаза Святослава и пытался понять то, что в них творится.

– Хорошо… Так вот, этот самый чахоточный, он пришёл к князю…князю…

– Мышкину, – подсказал Артём.

Слава кивнул:

– Мышкину. На день рождения. Там собрались все эти Иволгины, Лебедев, Ферд…Ферд…

– Фердыщенко, – вновь помог Артём.

– Да он…все. Он написал им записку…прочитал её вслух. Помнишь, Артём?

Святослав обращался теперь исключительно к Артёму, но тот почти не обратил внимания. Он вспоминал этот эпизод. Он пытался понять, зачем эту сцену вспоминает сейчас Святослав. И почему у него в глазах застыло отчаяние, словно всё, что он делает, он не хочет делать.

– Он рассказывает, что… не хочет доживать те…недели, что остались. Он хочет…по своей воле.

Артём услышал, как Слава выдавил слова «по своей воле», – словно выплюнул протухший склизкий кусок мяса. И ещё он услышал кое-что в этих словах. Зависть. Какую-то странную, будто вывернутую наизнанку и перевёрнутую вверх ногами, зависть.

– И под конец он хочет…застрелиться. Напоказ, перед всеми. А может, не хочет, – Слава выделил голосом «не хочет», словно переступил через препятствие, попавшееся на пути, – но пистолет у него с собой.

Речь Святослава, казалась, полилась ровнее. На лице застыло новое выражение – смесь злости и обречённости. Артём с удивлением смотрел на эти метаморфозы. Внезапно он похолодел. Он понял, зачем Слава рассказывает этот эпизод. Это походило на бред, который казался ещё более невозможным здесь, в тихом ресторанчике в компании, произносящей весёлые тосты и вспоминающей разные забавные истории. То, о чём подумал Артём, моментально наложило какой-то фантасмагорический отпечаток на окружающую обстановку.

– Слава, ты уверен?.. – начал, было, он, но Святослав продолжил, постепенно увеличивая темп и выстреливая словами, словно боялся, что Артём сможет помешать.

–Над ним и его письмом все смеются, а он… он достаёт пистолет и выстреливает себе в висок. Но выстрела нет. Он забыл положить капсюль. Или нарочно это сделал. И опозорился. Перед ними всеми…

– Слава… – громче, но как-то стесняясь, произнёс Артём. У него было чувство, которое возникает, когда нужно сделать что-то непривычное в привычной ситуации. Вроде бы это правильный поступок, и нет других вариантов, но существует мизерный шанс (который кажется в такой момент самым вероятным), что всё это ошибка, и ты просто выставишь себя дураком, и над тобой просто-напросто посмеются или, ещё хуже, промолчат, но за спиной будут слышаться шёпот и насмешки.

– Я – нет, – проговорил Слава, не слушая Артёма, но тому показалось, что Святослав сказал эти два слова именно ему. «Я – нет».

Дальше всё происходило быстро. Слава засунул правую руку во внутренний карман пиджака (он всегда носил пиджак и брюки не по размеру, словно постоянно менял вес то в одну, то в другую сторону) и вынул чёрный предмет, в котором Артём не сразу признал пистолет. Артём раскрыл рот, но вновь это ощущение, что он выставит себя дураком перед всей компанией, сковало горло. Вдруг это какой-то смешной розыгрыш, чтобы скрасить унылый вечер четверга.

Артём видел глаза Славы в этот момент. Они вновь изменились. Теперь в них горела мольба, дикая, необузданная, и готовность сделать всё, что угодно: отдать все свои деньги, украсть пенсию у старушки, убить ребёнка, лишь бы получить контроль над распоясавшимся телом.

Святослав Иванов (главред всегда смеялся над тем, какое благородное и возвышенное имя выбрал для сына отец Святослава при такой-то незатейливой фамилии) приподнял подбородок, упёр ствол в изгиб шеи чуть выше выступающего адамова яблока и, после секундной паузы, нажал на спусковой крючок. В эти мгновения до выстрела Артём успел подумать: «Может, он всё же забыл капсюль».

Раздался оглушительный выстрел, который моментально обрубил все остальные, второстепенные, звуки. Даже музыка, казалось, выключилась сама собой. Святослав с откинутой, словно он внезапно решил посмотреть на потолок, головой опрокинул стул и рухнул на пол. Раздался негромкий, но отчётливый щелчок – это на паркет упал пистолет. Кровь на тёмно-вишнёвом полу мимикрировала, выдавая себя лишь жирным отблеском света люстр.

На несколько секунд всё замерло, словно задетая ваза в точке невозврата. Компания, только что смеявшаяся над историей Максима Максимовича, не издавала ни звука. Лицо Витамин Михалыча, бледнея на глазах, оплывало, словно воск, превращая натуженную улыбку, с которой он слушал непонятный монолог Иванова, в гримасу отвращения. Сам Максим Максимович сидел ровный, как струна, всё ещё держа на своём лице самодовольное и глуповатое выражение, которое он принял после грубого высказывания Славы. Лиза вжалась в Артёма и только тихо не то постанывала, не то попискивала.

Ваза упала.

Крик молоденькой официантки запустил движение. Люди, очнувшись, принялись вскакивать, кричать, звонить, фотографировать, и где-то за спиной (Артём с трудом мог в это поверить) даже раздался смех, пусть и звучал он так, словно автор этого звука выбрал его случайным образом, не учитывая сложившуюся ситуацию. Лиза, наконец, вышла из ступора и закричала. «Вот она не стесняется показаться смешной», – почему-то пришло в голову Артёму.

– Что тут происходит? – медленно, голосом человека, которого прервали на каком-то важном слове, проговорил Родзянко.

Артём, который чувствовал себя сейчас вполне спокойно, размеренно проговорил:

– Слава застрелился. Нужно вызывать врача.

Он достал телефон и, обратив внимание на то, что руки не дрожат, набрал «112». Когда оператор ответил, Артём вкратце объяснил суть дела. Затем, ответив на несколько вопросов, прервал вызов.

– Едут, – проговорил он, про себя отметив, что ведёт себя чересчур спокойно.

Максим Максимович кивнул.

Вениамин Михайлович вскочил со стула и подбежал к телу Святослава.

– Может быть, он жив? Может, жив? Слав, а, Слав?

Его голос срывался на фальцет, а руки ходили ходуном.

– Как проверить пульс? Как проверить?.. – голос окончательно сорвался.

Артём, чувствуя, что в состоянии управлять своими действиями, подошёл и присел рядом с толстяком. Он сам себе сейчас казался воспитателем рядом с несмышлёными ясельниками.

– Запястье, Вениамин Михайлович, нужно проверить запястье.

Он сам взял левую руку Славы и приложил указательный и средний пальцы к артерии. В этот момент он увидел входное отверстие от пули, обрамлённое чёрным кольцом порохового ожога. «Пульса не будет», – решил он. И оказался прав.

***

Полиция и «скорая» приехали одновременно. Двое полицейских просили людей расступиться, пока их коллеги пробирались к телу. Медики стояли в стороне – самоубийце они уже не требовались. Только сейчас Артём увидел, что вокруг тела собралась приличных размеров толпа: официанты, посетители внезапно позабыли о том, что должны играть друг перед другом роли, соответствующие их статусу, и удивительным образом слились в монохромное единое целое – в толпу. Оказалось, что ресторан был не так уж и пуст.

– Отойдите, не мешайте работать, – угрюмо проговорил один из полицейских, взял за плечо Артёма и медленно, но настойчиво отодвинул его в сторону.

Артём сделал несколько шагов назад к Лизе и обнял её. Жена как будто только и ждала этого – уткнулась ему в плечо и глухо зарыдала. На высоких каблуках она была выше Артёма, но теперь ему казалось, что она уменьшилась в росте, как будто съёжилась. Затем, взглянув на её ноги, он понял, в чём дело. Сидя за столом и слушая долгие тосты Максима Максимовича, она сняла туфли, чтобы дать отдохнуть ступням, а вот надеть их она уже забыла. Когда Слава вынул пистолет, ей уже было не до обуви.

«Пистолет. Где же пистолет?» – подумал Артём. Удивительно, но про пистолет все как будто и забыли.

Он повернулся и заметил, как полицейский, пухлый и розовощёкий, словно он только что пришёл с мороза, неуклюже присел и разглядывал что-то на полу. Артём чуть вытянул шею, чтобы разглядеть, что именно полицейский изучал, и, увидев, замер в изумлении.

На тёмном, со светлыми проплешинами, паркете, неуместный, как священник в борделе, лежал чёрный пластмассовый детский пистолетик с лампочкой-фонариком на кончике короткого ствола.

Глава 2

Артём смотрел вслед отъезжающему внедорожнику. «Митцубиши» громоздким, неуклюжим динозавром пробирался по гравийной дорожке, унося в своём чреве Лизу.

Артём стоял возле въездных ворот под светом фонаря и смотрел, как задние габаритные огни автомобиля становились всё меньше и меньше, пока вовсе не исчезли в тёплой летней ночи. Он пошёл в дом не сразу. Несколько минут он просто смотрел в ту точку, где растворились огни машины. Голова была совершенно пуста. Все мысли пока ещё сидели взаперти в тёмной клетушке в дальнем уголке его мозга, не смея поднимать волнение.

Он посмотрел на часы. Их подарили ему на прошлый день рождения в издательстве, и носил он их только потому, что Лиза, любившая дорогие штучки, настояла на этом. Минутная и часовая стрелки, слившись вместе, уткнулись своими острыми носами в двойку. Прошло каких-то четыре часа с того момента, как Слава загнал себе пулю в голову. Артёма передёрнуло от отвращения при воспоминании о чёрной дырочке меньше пятикопеечной монеты размером и пороховом ободке, похожем на подводку для глаз. Два часа они провели в отделении, ожидая, пока их опросят. Полицейские совершенно не проявляли энтузиазма, но, в конце концов, записали показания. На вопрос, замечал ли он в последнее время что-то странное в поведении Иванова С.И., Артём ответил: «Нет». На вопрос о том, откуда у Иванова С.И. взялся «пистолет Макарова», он ответил: «Не знаю». Полицейские, не получив от него ровно никакой информации, попросили расписаться в записанных с его слов показаниях. Артём, не читая, поставил подпись привычным, отработанным до автоматизма, движением, и его отпустили. В коридоре отделения его уже ждала Лиза, освободившаяся чуть раньше.

По пути домой она почти всё время плакала. Артёму показалось, что слёзы были слегка наигранными, словно Лиза для себя решила, что в ситуации, когда гибнет лучший друг её мужа, необходимо соответствовать тяжести момента. Его ощущение подтверждало и то, что, несмотря на слёзы, Лиза вела машину по-мужски чётко и размеренно. Приехав домой, она сразу же сказала, что собирается к сыну. Артём, который не хотел сейчас никому ничего объяснять, да и вообще разговаривать, отказался ехать. Лиза позвонила папе, и пока Николай Александрович ехал за ней, Лиза расслабилась, откупорила бутылку «Киндзмараули», и к моменту, когда «Паджеро» с дизельным бухтением подобрался к въездным воротам, уговорила половину.

Сейчас же, глядя, как большая стрелка решила расстаться с маленькой ещё на час и еле заметным движением вырвалась вперёд, Артём констатировал, что подспудное желание Лизы напиться перебралось к нему и плотно обосновалось в голове. Он поднялся по ступенькам на крыльцо и вошёл в дом.

На покупке дома настояла Лиза. Артёма вполне устраивала их «двушка», но жена, когда дела и у него с издательством и у неё с бизнесом пошли вверх, в ультимативной форме сообщила, что их жильё не соответствует их статусу. После полугода поисков нашёлся участок с небольшим, но достаточно новым и опрятным, двухэтажным домом. После двухкомнатной квартиры дом с огромной кухней и четырьмя просторными комнатами показался Артёму просто гигантским. Он ходил по пустым комнатам, слушая эхо от стука ботинок по полу, и безуспешно пытался представить, чем можно заполнить всё это пространство. Постепенно они обжились, превратив пустую коробку в уютное жилище. Лиза настояла на том, что у Артёма должен быть отдельный кабинет, где он мог бы спокойно заниматься писательством, не боясь, что кто-то спугнёт его музу. Артём, несмотря на сопротивление жены, выбрал себе небольшую комнату в полуподвальном помещении. Узкие окошки под потолком, расположенные в полуметре над уровнем земли, почти не пускали солнечный свет. Он ощущал себя булгаковским Мастером в этой уютной комнатушке, только под окнами вместо сиреней, лип и клёнов росла огромная сосна с неизменным ковром из пожелтевшей хвои. Здесь он проводил много времени: писал, читал, дремал, размышлял и играл.

Для игрушек он выделил целую стену. Лиза снисходительно смотрела на эту причуду, лишь изредка отпуская язвительные комментарии, но всегда останавливаясь у той границы, за которой начиналась открытая насмешка. Артём замечал, как трудно ей иногда сдержаться от того, чтобы высказать своё мнение, и мысленно благодарил её за эту сдержанность, при этом умудряясь обижаться на неё за непонимание. Полки для игрушек он купил сам и самостоятельно установил. Для него, человека, который зарабатывал деньги головой и не очень хорошо управлялся со своими руками, это был практически подвиг. Он зарылся в инструкциях, набрал инструмента и на два дня забросил всё: творчество, семью, дела. Выходил из комнаты лишь для того, чтобы поесть и поспать. Лиза несколько раз подходила, пытаясь предложить помощь сборщиков, но Артём лишь отрицательно мотал головой, не дослушивая жену.

В конце концов, к вечеру второго дня мучений он вышел из своей комнаты, уставший, но счастливый, – дело было сделано. Стеллаж стоял на своём месте, а все игрушки оказались расставлены с педантичностью, совершенно чуждой Артёму.

У противоположной от огромного стеллажа стены разместился небольшой стол. Лиза мечтала поставить здесь массивный письменный стол из красного дерева со старомодной тяжеловесной настольной лампой и громоздким органайзером всё из того же красного дерева, но Артём мягко, но непреклонно, остудил пыл жены и вместо всего этого великолепия купил недорогой стол в «Икее», там же прихватил небольшую лампу и простенькое офисное кресло, а от органайзера отказался вовсе – его старый лаптоп позволял вместо целой кипы канцелярских мелочей иметь лишь шариковую ручку, которая, к тому же, постоянно куда-то терялась, а позже находилась в самых неожиданных местах. Рядом со столом приютился небольшой книжный шкаф. Он разительно отличался от того, дорогого и тяжёлого в гостиной комнате, простотой и неприглядностью потрёпанных обложек книг.

Непосредственно возле стеллажа с игрушками стояло ещё одно кресло, на этот раз мягкое, с дутыми подлокотниками и спинкой. Благородная коричневая кожа позволяла этому креслу ощущать себя патрицием среди остальной плебейской мебели. Рядом с креслом расположился стеклянный, на металлических ножках, журнальный столик, разукрашенный коричневыми кольцами следов от чайных кружек.

Сюда, к креслу, и направился Артём, когда проводил жену и тестя, но прежде завернул на кухню: прихватил небольшое ведёрко со льдом и достал с верхней полочки своего книжного шкафа початую бутылку виски и бокал.

Кресло охотно приняло его в свои объятья. Артём нагнулся к столику, нацедил в бокал виски и бросил три кубика льда, прихватил «Молодых львов» и вновь откинулся в кресле, предвкушая предстоящие тихие пару часов чтения. Получалось так, что Святослав, выстрелив себе в голову, почти в точности исполнил мечту, которая одолевала Артёма в ресторане: виски, лёд, Ирвин Шоу. Разве что с «Кока-колой» вышла промашка – Артём не хотел вуалировать горький привкус своего горя.

Артём водил пальцем по строчкам, но проклятые мысли не хотели сосредотачиваться на приключениях Христиана Дистля, постоянно возвращаясь к выстрелу, раздавшемуся в ресторане несколько часов назад. Наконец, он отложил книгу и залпом выпил содержимое бокала. Обжигающе-холодный виски опалил горло и приятным теплом растёкся внутри. Кто-то набросил на его мысли покрывало, но не то, чтобы спрятал, а так – слегка прикрыл. Отставив бокал, Артём встал. Бесцельно походив по комнате, он приблизился к стеллажу, где расположились игрушки, и оглядел своё имущество.

На самой верхней полке заняли место пластмассовые модели самолётов и вертолётов. Чуть ниже в разные стороны тянули свои стволы модели танков, боевых машин и пушек, разбавленные монохромными проплешинами пластмассовых солдатиков. Моделированием Артём увлёкся в семнадцать, и игрушечная техника удачно влилась в его игру, начавшуюся в десятилетнем возрасте.

Следующие две полки занимали войска. Две противоборствующие армии состояли, в основном, из пластилиновых человечков сантиметров пять высотой. Противники различались по цвету: чуть выше – красные человечки, чуть ниже – зелёные. Среди бойцов выделялись офицеры, которые вместо чёрных беретов носили фуражки, а на правом плече имели знак отличия – чёрный пластилиновый шлепок. В каждой армии было не менее сотни бойцов и с десяток офицеров. У каждой из сторон имелась техника: пластмассовые джипы, небольшие металлические грузовички с открывающимися дверями, – всё разного масштаба, но пластилиновых солдат это нисколько не смущало. В каждом автомобиле сидел водитель, отличавшийся от солдат лишь отсутствием какого-либо головного убора. Среди пластилиновых бойцов мелькали и пластмассовые воины, не сильно отличающиеся от первых по высоте: солдатики, монстрики и просто человечки из совершенно разных наборов. Эта разношёрстная братия исполняла роль неких народных ополченцев, неподконтрольных офицерскому составу армий.

Нижняя ступень в своеобразной иерархии была отдана на откуп всем остальным игрушкам, не подходящим под использование в войсках. Только на этой полке можно было наблюдать ребячью небрежность к вещам, которые не нужны их хозяину, но и которые жалко выкинуть.

Артём простоял несколько минут, водя взглядом слева направо и обратно. Строевой смотр всегда успокаивал его. Что бы ни происходило в его жизни, здесь царили порядок и стабильность. Убедившись, что и в этот раз все на своих местах, он сделал себе ещё один незамысловатый коктейль, внеся лишь одно небольшое изменение в рецептуру – поменьше льда, побольше виски. Когда твой друг неожиданно проводит себе оперативное лечение от всех болезней с помощью девятимиллиметровой пули, хочется согреться. Прогнать повеявший могильный сквознячок прочь.

Допив виски, он принялся спускать на плиточный пол технику и «живую» силу. Делал он это неспешно и аккуратно. В одну сторону он ставил «красную» армию, в другую – «зелёную». Закончив с этим, он прошёлся по комнате, собирая всё, что попадалось по пути: табуретку, сумку, пачку чистых листов, флакон с освежителем для рта, книги. Всё это на глазах превращалось в ландшафт. Появлялись здания, горы, реки, леса, овраги. Затем, всё с той же педантичностью, и даже дотошностью, он стал расставлять войска двух противоборствующих сторон по своим позициям. Артём никогда не повторял одну и ту же расстановку, ведь в противном случае битва становилась отчасти предсказуемой, а предсказуемости он хотел меньше всего. Главнокомандующие – два пластилиновых человечка цвета своей армии, но с фуражками на голове, погонами на плечах и орденами на груди, – сами выбирали, как управлять вверенными им войсками, не интересуясь мнением хозяина. Артём понимал, что звучит подобное утверждение, как бред клинического шизофреника, но, тем не менее, так и было – сказать в начале битвы, чьей победой она закончится, он не мог.

Бой начался с танковой атаки. Немецкие, итальянские и русские танки вперемежку двигались по полу, который в глазах Артёма уже выглядел полем боя. Немногочисленная пехота сновала тут и там, но существенного вклада в бой не вносила. Вот подорвался танк, и к нему уже ползёт солдат в красной форме, чтобы добить выживший экипаж. Но меткий выстрел от спрятавшегося за книгой «зелёного» противника останавливает его. А вот Т-34 пробивает жиденькую броню «Панцера», но тут же сам сражён выстрелом из «Фердинанда».

Когда все танки были подбиты, в бой рванула пехота и мотострелковые войска. Постепенно пол в центре комнаты Артёма превращался в игрушечное кладбище пластмассовой техники и пластилиновых людей. Поначалу «красные» побеждали, но внезапно появившаяся артиллерия «зелёных» перевесила чашу весов в другую сторону. В середине поля боя, среди пластилиновых мертвецов, стоял странный обелиск: прозрачный, со светло-коричневой жидкостью внутри, в которой виднелся почти полностью растаявший кусок льда. Время от времени обелиск исчезал, чтобы потом появиться вновь, с каждым разом всё более и более пустым.

Бой остался за «зелёной» армией. Правда победителями можно было назвать всего лишь десяток рядовых, одного офицера и, естественно, главнокомандующего «зелёных». «Красный» же главком был взят в плен. Артём сидел, мерно покачиваясь, словно под ним был не пол, а дно лодки, которую кидает волнами из стороны в сторону. Он построил перед собой оставшихся воинов и заплетающимся голосом поблагодарил их за службу. Устно раздав ордена и медали, он собирался уже убрать всё на свои места на полках, но внезапно схватил лежащий рядом перевёрнутый «КВ-1» и со всего размаху бросил об стену. Танк ударился на несколько сантиметров ниже маленького оконца, за которым уже виднелось светлеющее утреннее небо. Звук удара оказался не громким и не впечатляющим, поэтому Артём, отхлебнув виски, послал вдогонку «Климу Ворошилову» бокал. Вот теперь звук был более чётким и внятным, словно выстрел из пистолета Макарова. На раненной стене образовалось мокрое пятно крови, состоящей из виски и воды, а внизу, на полу, лежал причудливый салат из пластмассовых обломков танка, осколков стекла и маленьких лужиц скотча.

– Осталось от тебя, Климушка, лишь мокрое место, – проговорил он заплетающимся языком и расхохотался. Он смеялся громко и истерично, на грани слёз, не понимая, зачем это делает, и вскоре уже даже не мог разобрать, смеётся ли он, или, действительно, плачет.

Когда робкие лучики раннего летнего солнца, ещё не жаркого, но уже готовящегося к дневной изнуряющей жаре, проникли в маленькое оконце комнаты, осветив кусок стены напротив, Артём спал, свернувшись калачиком на полу. Вокруг него раскинулось остывающее поле брани, с мёртвыми лилипутами, поубивавшими друг друга по указке пьяного Гулливера.

Глава 3

Артём всегда старался избежать похорон, но проводить Святослава он был обязан. Лиза ни разу не заговорила о смерти Славы, и Артём был ей благодарен за это. Он пытался понять, делала ли она это из врождённого умения молчать в тех местах, где необходимо молчать, либо из собственного нежелания обсуждать тему публичного самоубийства, но так и не сделал для себя окончательного вывода. Да и не всё ли равно, какова причина её такта? Главное, что этот разговор не состоялся. И решение – идти или не идти на похороны, она оставила ему.

Отпевание происходило в небольшой часовенке возле Кузьминского кладбища. Богослужение началось вовремя. Гроб внесли и поставили на подставку ногами к алтарю. Маленький юркий священник, поблёскивая лысиной, едва прикрытой жидкими волосами, споро взялся за дело. Вдова Славы, Марина, милая, но совершенно невыразительная женщина, постоянно всхлипывала, находясь возле линии, за которой начиналась истерика, но священник, не подходя к ней, всё же умудрялся удерживать её на этой грани.

Артём, не понимая и не стараясь понять распевного речитатива священника, всю службу смотрел на бордовую коробку, в которую упрятали Славу. Лишившись души, художник автоматически потерял право на положенные ему на этом свете квадратные метры и километры жизни, а осталось лишь одно койко-место в подземном Кузьминском общежитии. А чтобы усопший не чувствовал себя ущемлённым, добавили оптимистичных обещаний о вечной памяти на траурных лентах и забросали венками. Эрзац-цветы для эрзац-человека.

Артём пытался избавиться от идиотских образов, произвольно возникающих в голове, но без особого успеха. Горшочек варил, и пока каша не превратилась в чёрную гарь по краям, он собирался варить.

Через двадцать минут отпевание закончилось. Четверо незнакомых Артёму мужчин подняли гроб и двинулись к выходу. Марина покорно поплелась следом, всё так же негромко всхлипывая и ежесекундно вытирая платком глаза.

Артём хотел подойти к вдове, но, как всегда в подобных ситуациях, не смог. Он проигрывал в голове возможный диалог, но получалось всё больше какая-то несвязная, набитая штампами, пафосная ерунда. За те годы, что он общался со Славой, он так и не смог начать общение с его женой. Не из-за того, что она ему не нравилась. Нет, напротив, он считал, что выбор Святослав сделал замечательный. Он не общался из-за своего неумения вести разговор. В отличие от героев своих книг, которые знали, о чём говорить, и делали это много и красочно, Артём чаще ограничивался ответами на вопросы, чем сам затевал беседу. Максим Максимович со свойственной ему беспардонностью периодически удивлялся, как Артём вообще смог жениться и завести ребёнка при такой степени социофобии. Штирлиц так и называл его – «социофоб». И вот теперь этот социофоб вынужден был мучиться от своего собственного бессилия до тех пор, пока Лиза не взяла всё в свои руки. Она, дождавшись небольшой заминки у ворот кладбища, взяла Артёма под локоть и подвела к Марине.

– Мариша, мы тебе очень соболезнуем. Слава был чудесным человеком. Если мы что-то можем для тебя сделать, ты обязательно скажи.

Марина подняла покрасневшие, но пока что сухие, глаза на Лизу, затем перевела на Артёма (который внутренне сжался от этого бесцветного, мутного взгляда) и слабо, дёргано улыбнулась. Улыбка подержалась две секунды и тут же поблекла.

– Спасибо, Лизочка, – выговорила она. Артём подумал, что вот сейчас она и расплачется, но нет – глаза так и остались сухими. И такими же опустошёнными, словно функция передачи эмоций в них была отключена за ненадобностью.

Лиза обняла Марину и несколько секунд, ровно столько, сколько нужно, подержала её в объятиях. Потом поцеловала в щёку и прошептала (но так, что Артём всё прекрасно услышал):

– Держись, дорогая, мы с тобой.

Артём неуклюже обнял Марину, так и не произнеся ни слова. Позже он неоднократно обыграет в голове эту сцену, придумает правильные слова, составит разные варианты их диалога и наверняка – когда вдохновение вернётся, и образы в голове вспомнят, как нужно обрастать буквами, – использует этот придуманный разговор в своих работах. Но сейчас он отводил взгляд и стремился поскорее завершить некомфортное общение.

***

Марина потеряла самообладание в тот момент, когда два кладбищенских работника с помощью ремней аккуратно спустили гроб в открытую могилу. Гроб мягко лёг на землю, и могильщики отпустили кончики ремней, которые тут же скользнули вниз. Раздался захлёбывающийся плач, с каждой секундой всё больше походящий на вой. Артём повернулся как раз в тот момент, когда вдова начала медленно заваливаться назад. Её подхватили несколько пар рук, а кто-то шёпотом попросил передать нашатырь. Явно, что близкие Марины подготовились к подобному повороту.

Артём тем временем размышлял, что было бы неплохо, если бы вместо двух могильщиков гроб спускал сингуматор. Он читал о таком приспособлении, когда собирал информацию для своей книги. Мысль была совершенно глупая и неподходящая, но Артём ничего не мог с собой поделать. Он понимал, что должен сейчас скорбеть и думать только о своём мёртвом приятеле, но вместо этого мысли метались от одного к другому, старательно обходя гроб и того, кто был в нём закрыт. Он называл их «одноразовыми мыслями» – то, что не заставляло сосредотачиваться, но, тем не менее, отвлекало. Надуманное быстро стиралось из памяти, как всё, на чём человек не сосредоточен, но свою функцию пледа, под которым тепло и уютно, здесь и сейчас эти мысли выполняли. А иногда и приносили стоящие идеи для будущих рассказов, повестей и романов.

После похорон люди скученно двинулись к арендованному старичку-«ПАЗ»ику со сморщенной кожей бортов, пигментными пятнами ржавчины и надсадным кашлем замученного двигателя. Автобус, который отвозил мёртвых на кладбище, сам уже давно созрел для собственных похорон, но почему-то всё откладывал и откладывал свой последний путь. Сейчас он должен был везти людей на поминки в квартиру Марины и Славы.

«Только Марины», – мысленно поправил себя Артём. Он рефлекторно, не желая того, пытался представить, что будет происходить в голове и сердце бедной вдовы, когда она, проводив всех, останется одна в наполовину осиротевшей квартире. Что будет думать, что вспоминать, о чём плакать, на кого кричать. Как будет считать секунды своей жизни «после Славы», ожидая, как секунды превратятся в минуты, а затем в часы, а затем разгонятся до той скорости, на которой нельзя различить за окном картин прошлого. И это тоже были «одноразовые мысли», из тех, что должны были найти отражение на страницах его романов.

Лиза с Артёмом двинулись к своей «БМВ», когда их нагнал Максим Максимович.

– Артемий Палыч, – громогласно позвал он. – Добросишь?

Его вопрос больше походил на утверждение. Главред не привык спрашивать.

– Конечно, садитесь, Максим Максимович, – ответила за Артёма Лиза, ласково улыбнувшись. Артём совершенно не хотел сейчас ехать под постоянную болтовню главного редактора – его больше бы устроила уютная тишина и мелькающие за окном машины, – но, естественно, промолчал.

Артём сел на переднее пассажирское сидение, а Максим Максимович жирным, неуклюжим пауком втиснулся на заднее. Машина тронулась.

Пару минут они ехали в тишине, если не считать бормотание навигатора, который женским голосом объяснял, как выехать с кладбища. Затем главред открыл рот.

– Представляете, что выкинул? – он не уточнил, кто и что именно выкинул, но в данном случае и так всё было предельно ясно.

– Я такого ещё никогда не видел, – забурлил он, как пузыри в закипающем чайнике, всё быстрее и настырнее. – Видел я сумасшедших, но здесь как всё странно получилось. Тихий, спокойный парень, а выкинул такой фортель, представляете? Никаких ведь намёков, что самое интересное. Под луной голый не бегал, кару с небес не взывал, а взял и снёс себе голову…нет, конечно, не снёс, но… Да ещё и Достоевского примешал сюда. «Читали «Идиот» Достоевского»! Может, и читали, так уже и не помним! А он сам, как идиот…И ведь я же с ним болтал ещё накануне, рассказывал ему что-то… Сейчас уже и не вспомню… А! Вспомнил. Собственно, по обложке «Кукловода». Ты уж извини, но какая-то банальщина получилась. Я так ему и сказал. Но он вроде бы как и не обиделся на меня. Парень без заморочек, нечего сказать. Другие могли бы и губёшку выпятить…

Максим Максимович продолжал говорить, то уходя от темы смерти Славы, то вновь возвращаясь к ней, словно его кидало волной в разные стороны, но неизменно возвращало на то же самое место. Артём некоторое время слушал, но довольно быстро принялся думать о своём, иногда, совершенно автоматически, кивая в подтверждение слов главреда, при этом не понимая, что тот говорит. У него в голове крутился образ пухлого полицейского, раз за разом приседающего, чтобы рассмотреть пистолет. Прозрачный пластик, прикрывающий лампочку, слегка оплавлен и почернел, словно к нему поднесли зажигалку. Полицейский не подаёт вида, что перед ним самое странное орудие самоубийства.

«Потому что для него это обычный пистолет, – рассеянно подумал Артём, глядя, как за стеклом мелькают окна домов. – Для него и для всех это нормальный пистолет, и только для меня – он игрушечный».

Внезапно он услышал что-то интересное, но что именно, упустил. Он посмотрел на свою жену и увидел, как она подняла глаза на зеркало, видимо, пытаясь взглянуть на Максима Максимовича. Тёма изогнулся в кресле так, чтобы было видно лицо главреда.

– Что, Максим Максимович? – тихо спросил он.

«Штирлиц», будто бы ожидающий этого вопроса, взглянул на Тёму с непередаваемым выражением лица, в котором смешалось всё подряд: стремление выдержать театральную паузу и нестерпимое желание открыть рот, самодовольство и некоторая стеснительность, плохо изображённая грусть и плохо скрываемая будоражная весёлость.

– Я говорю, знаете ли вы, что самоубийц нельзя хоронить по православным канонам?

Тёма моргнул:

– Да, но ведь…

Максим Максимович кивнул, и теперь самодовольство явно доминировало на его лице. Он продолжил, не дождавшись, что скажет Тёма:

– Хоронить на кладбище теперь можно. Они же не православные теперь, а общие – для всех желающих.

Тёма не поверил, когда услышал смешок.

– А вот отпевать, класть иконки в гроб, молиться за него – нельзя. И крест сверху не поставишь. Вроде бы как тебе дали крест нести по жизни – неси, а сбросил его – не обессудь, под крестом не похоронят. Представляете? И не один священник не будет проводить все их эти… мероприятия.

– Но ведь, – продолжил Тёма, поймав паузу, – его же только что хоронили по всем правилам. Я почему-то даже и не подумал об этом. А ведь знал же…

– Ты не подумал, а вот вдова, естественно, подумала. И хоть сама не особо верующая, но всё же крещёная и хочет, чтобы всё было, как положено. Вот тут-то и сгодился Максим Максимович. Пришлось поднапрячь знакомого медика, он и родил справочку о том, что Иванов Святослав Сергеевич 1979 года рождения состоит на учёте в психдиспансере номер какой-то там.

Максим Максимович улыбнулся, явно довольный собой.

– Священник на своё усмотрение и под свою, так сказать, ответственность может принять такую справочку и провести всё как с обычным жмуриком.

Тёма заметил, что после последнего слова даже лояльная к главреду Лиза напряглась.

– А этот лысый шибздик, отец Александр, сначала ни в какую не хотел принимать эту справку, но потом, после нашего «теологического» спора, всё же согласился. И теперь наш Славик похоронен по всем православным правилам. И Маринка немного хоть порадуется.

Тёма попытался представить себе вдову на поминках, с радостной улыбкой сообщающую: «Дорогие гости, хочу сообщить вам приятную новость. Мой усопший муж по справке совершенно сумасшедший, а, стало быть, его можно похоронить по-православному». Картина получилась совершенно абсурдной.

– В общем, всё получилось как нельзя лучше.

Навигатор сообщил:

– Поверните налево.

А затем:

– До конца маршрута осталось двести метров.

Тёма с облегчением вздохнул. Машина тихо кралась по заполненному машинами двору. Когда они подъехали к единственному подъезду девятиэтажного дома-«свечки», навигатор доложил:

– Вы прибыли в пункт назначения.

– Вот и приехали, – сказала Лиза, переведя «автомат» в положение «парковки». В её голосе тоже чувствовалось облегчение. Видимо, её терпение по отношению к хабальному главному редактору тоже было не безграничным.

Тёма подумал, услышал ли их незваный попутчик нотки облегчения в голосе Лизы? Или, быть может, их услышал только сам Тёма, потому что хорошо знает её голос и особенности поведения? А может, главред в силу уже своих особенностей услышал, но либо предпочёл не замечать этого, либо не воспринял это на свой счёт. В конце концов, он никогда не отличался особой самокритичностью.

– Вот и спасибо, – прогромыхал Максим Максимович и принялся, кряхтя, неуклюже выбираться через дверь. – Пойдёмте накатим по «соточке» за упокой души усопшего раба Божия Святослава.

Глава 4

В феврале Артёма ждало радостное событие: его роман «Кукловод», тиражи которого, начавшись со скромных десяти тысяч экземпляров, быстро подросли до внушительных семидесяти тысяч, включили в лонг-лист премии «Русский бестселлер». По этому поводу Максим Максимович не преминул отметить, что «без талантливого редактора писатель – всего лишь графоман и бумагомарака, а с талантливым редактором, наоборот, гордость всего литературного мира и талантище».

– Так и приходится ходить в серых кардиналах, – сообщил главред, сидя в гостиной у Артёма с Лизой. – Так бы уже учредил кто-нибудь премию «Главред года» и вручил бы её Максиму Максимовичу за такого красивого и талантливого автора.

Лиза рассмеялась, разливая по чашкам чай из упитанного заварочного чайника. Артём лишь стеснительно улыбался, глядя на рассыпающегося в комплиментах самому себе Штирлица. То, что он выходил на новый уровень, его безумно радовало, но он всё же предпочёл не делиться этой радостью с Максимом Максимовичем. Да, главред был тем человеком, который протащил Артёма в мир известности, интервью и автографов, но всё же не хотелось бросать свои чувства на землю перед грязными «кирзачами» шуточек Максима Максимовича. Работа есть работа, а вот в его личной жизни Родзянко был чужеродным элементом, как «косуха» и «гриндеры» на лысеющем пожилом учителе физики.

Максим Максимович сообщил, что шорт-лист появится не позднее начала мая, и что шансы Артёминого «Кукловода» очень высоки.

– А там, глядишь, и премию получишь. Представляешь, открываешь ты «Википедию», а там указано: «Артемий Павлович Белозёров, Лауреат премии такой-то такого-то года». Будешь сидеть в жюри «Бестселлера» в следующем году. Красота! А потом, может, и другие премии подтянутся. В общем, секс, драгз и рокнролл сплошной.

Лиза рассмеялась.

– А всё благодаря кому? – продолжил главред. – Максиму Максимовичу, естественно. Ну, – гипертрофированно скромно проговорил он, – конечно, не только ему. Всё издательство тебя выпестовывало: и редакторы, и корректоры, и бог ещё знает кто.

– И художник, – пробормотал Артём. Его покоробило, что Штирлиц так быстро списал со счетов Святослава, хотя этому он совершенно не удивился.

– А? – вскинул голову Максим Максимович, и в этот момент Артём почувствовал желание взять чайник и обрушить его на голову главреда. Именно за это хабальное и недовольное «А?» Он даже на секунду представил себе картину: Штирлиц заваливается назад от удара, сломанный нос кровоточит, по щекам течёт густая коричнево-красная заварка, в волосах осколки фарфора и разбухшие чайные листья, в глазах – боль и изумление. На секунду ему показалось, что его руки буквально зачесались от желания воплотить эту красочную картинку в жизнь.

Он непроизвольно поскрёб ногтями запястье.

– Я говорю…

– Конечно, Слава тоже очень постарался, – тут же прервал он Артёма. – Не обложка, а ловушка для мух. Читатели так и липнут.

Артём вспомнил, как Максим Максимович отозвался об обложке на похоронах. «Какая-то банальщина». Получив признание в виде хороших продаж, картинка для главреда из посредственности превратилась в ловушку для читателей.

– Слава был молодец, – сообщил Максим Максимович. – Мастер своего дела. Совершенно непонятно, что это на него нашло.

Артём разозлился. Нашло? Он так говорит, словно Слава чересчур много выпил и позволил себе какую-то экстравагантную, но совершенно безобидную, выходку. Громкий хохот, ругань с официантом или, на худой конец, танец на столе.

Воцарилось неуютное молчание. Артём яростно расчёсывал руки, будто под кожей у него завелись насекомые.

– Может, ещё тортику кому отрезать? – попыталась разрядить обстановку Лиза.

Артём в который раз подумал, что Максим Максимович даже не увидел этого накала. Он всегда вёл себя так, словно по определению не мог создавать неудобства и вызывать неприятие своими действиями. Вид «святой непогрешимости», как про себя называл это Артём, и теперь возник на лице главреда.

– С удовольствием, – проговорил он и, ловко подцепив вилкой маленький кусочек, оставшийся на блюдце, передал опустевшую посуду Лизе.

– А что за жюри? – переспросила Лиза, украдкой подмигнув Артёму, отчего тот немного расслабился и улыбнулся. Чесотка тут же стихла.

– Ну как же! Победитель входит в почётное жюри на следующий год. А я уверен, что наш Властелин букв и предложений несомненно победит. Мы сделали всё, чтобы этот роман не просто заметили, а вбили в мозги читателей гвоздями-«сотками». И мы, знаете ли, охватили всё. Телевидение, интернет, журналы, улицы и метро. Если бы наше издательство создавало Адольфу план Барбаросса, будьте уверены, мы все бы сейчас ходили строем и «зиговали» налево и направо.

– Да ладно вам, – отмахнулся Артём. – Какое там жюри. Думаю, они там и без меня обойдутся. Кроме того, я ещё на премию не наработал.

Он густо покраснел. Он не любил, когда его хвалили, всегда ощущая в дифирамбах скрытую издёвку, и не мог правильно отреагировать: не знал, что сказать, как посмотреть и на какой угол изогнуть губы. И краснел сначала от факта похвалы, и затем, ещё гуще, – от своей реакции.

Максим Максимович громко рассмеялся, словно упиваясь Артёмиными мучениями.

– Артемий Палыч, скромность – страшнейший из пороков. Не скромничай. Это фактически одиннадцатая заповедь.

«Ты уж точно её соблюдаешь неукоснительно», – вновь разозлился Артём и почувствовал ещё больший прилив крови к щекам.

– Будет у тебя и эта премия, и жюри в следующем году, и кокаин через стодолларовые купюры!

Теперь смех уже походил на ржание. Тучное тело главреда при этом тряслось, словно через него пропускали заряд в тысячу вольт. Артём даже успел мысленно представить себе главреда на электрическом стуле. И слова невидимого палача: «А вам последнего слова мы не дадим, вы и так слишком уж много сказали за свою жизнь».

– Насчёт последнего я пошутил. Для стодолларовых купюр тиражи должны быть в разы больше.

***

Чутьё не подвело главреда. Пятого мая был объявлен шорт-лист, и у Артёма оказался внушительный отрыв по баллам от остальных номинантов. Но к этому времени премия была последним, о чём он мог думать. Когда перед его домом появилась нежно-зелёная молодая травка, Артём судорожно пытался сохранить остатки своего разума.

Глава 5

Нина Альбертовна сегодня отвратительно себя чувствовала. Снова скакало давление, и таблетки совершенно не помогали. Весь день она пролежала в постели, пытаясь то почитать, то посмотреть какой-нибудь сериал по телевизору, но надолго её не хватало. Сосредотачиваться, когда у тебя едва ли не сто семьдесят на сто, практически невозможно. Голова тут же начинает кружиться, и тошнота подступает к горлу, будто ты махнула в гостях лишнего. Попытки встать и поделать домашние дела тоже довольно быстро прекращались. Ещё днём она позвонила Венечке и продиктовала список лекарств. И сказала, чтобы он как можно быстрее приходил после работы домой. Она точно ему это говорила. Или подумала, что говорила. Чёрт, с этим туманом в голове совершенно невозможно было о чём-то думать.

Она набрала Венечке в семь, но он не поднял трубку. Тогда она повторила звонок в полвосьмого. Результат тот же. Потом стала звонить всё чаще. В полдевятого она заплакала. Она чувствовала себя брошенной. Веня, неблагодарная сволочь, в очередной раз променял свою жену на работу. А ведь это он ей обещал любить вечно, а не редакции «Интерлита», будь он трижды неладен. Это она бросила ради него свою карьеру, чтобы вырастить ему двух детей – подорвала своё здоровье, потеряла красоту, оставила в прошлом…

Нина Альбертовна расплакалась ещё сильнее. Всё, всё она оставила в прошлом. Всё ради него. А вместо этого получила давление и пустую квартиру, из которой давно убежали дети, и в которую муж приходил всё реже. А после самоубийства этого иллюстратора он как будто ещё больше отстранился от неё. Он стал более замкнутым. И Нина Альбертовна гадала, то ли это последствия того шока, что он испытал – всё-таки не часто у тебя на глазах человек стреляет в себя, – то ли Венечка как-то переосмыслил свою жизнь и понял, что прожил её не так, как хотелось, и теперь винил в этом жену.

Без десяти десять щёлкнул замок входной двери.

– Слава Богу, – выдохнула Нина Альбертовна, тут же выкинув из головы свои печальные мысли. Подспудно она боялась одного – что Венечка в один прекрасный день просто не придёт домой. Естественно, в их возрасте и при внешних данных самого Венечки («солидный», как называла его она; «жиртрест», как называл себя он сам) бояться его ухода было как минимум наивно, но даже самые фантастические мысли с каждой лишней минутой одиночества становятся всё реальней и реальней – уж ей ли этого не знать.

Она стыдливо вытерла слёзы и медленно поднялась с кровати.

– Венечка, это ты? – проговорила она слабым голосом. Немного переиграла, но ничего страшного – сработает.

Никто не ответил.

– Веня! – чуть громче и более нервно позвала она.

Снова молчание.

– Ве…

Она замолчала. Боже! Ведь это могли быть грабители. Они услышали её, сейчас войдут и огреют чем-нибудь тяжёлым. Или начнут выпытывать, где находятся деньги и драгоценности. И хоть ей было жалко расставаться с фамильным золотом и давними подарками Венечки, она понимала, что тут же расскажет, что где лежит. Но самое страшное было не это – она увидит их лица, и им придётся всё равно её убить.

В коридоре раздался шорох.

Она на носочках, стараясь не производить шума, подкралась к приоткрытой двери и выглянула в узкую щель.

И тут же шумно выдохнула. Это был Венечка. Он возился со своей массивной дублёнкой, пытаясь выбраться из неё.

– Веня, ты почему мне не отвечаешь? Разве сложно открыть рот? Я же волнуюсь. Бог весть что уже себе наду…

Вениамин Михайлович поднял глаза.

Только потом, когда у неё было достаточно времени, чтобы в сотый раз прокрутить каждую секунду этого вечера, она сообразила, что в том его взгляде читался дикий страх. Выражение, которого она никогда не видела у него за всю их спокойную семейную жизнь. Этот взгляд словно бы явился из телевизора, где все эмоции гипертрофированы, а выражения лиц – чрезмерно красноречивы.

Сейчас же, в смятении, она так и не поняла, что именно прочитала в его глазах.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

Вениамин Михайлович отвернулся от неё, молча повесил дублёнку на вешалку и принялся за ботинки.

Нина Альбертовна открыла рот, чтобы снова задать свой вопрос, но не смогла произнести ни звука.

Сняв обувь, Вениамин Михайлович выпрямился. Он поднял с пола пакет и извлёк оттуда другой пакет, поменьше, с рекламой аптечной сети.

– Держи лекарства, – протянул он руку. Губы сложились в подобие улыбки, но выглядело это жалко. И нижняя губа дрожала. А в глазах всё так же оставалось это непонятное выражение.

Она машинально взяла аптечный пакетик. Вениамин Михайлович, всё ещё держа большой пакет в руках, прошёл мимо неё в ванную комнату и захлопнул дверь.

Нина Альбертовна ошеломлённо смотрела на дверь, не зная, что предпринять. Затем решила, что нужно сначала сделать то, что она знает, – принять лекарство. Она выложила разнокалиберные коробочки на кухонном столе и принялась изучать инструкции по применению. Всё это время она прислушивалась – не польётся ли вода. Но из ванной не доносилось ни звука. Мелкий шрифт никак не укладывался в голове, и через две минуты женщина сдалась. Она вновь подошла к двери ванной и громко постучала.

– Веня, открой!

Молчание.

– Веня, ты меня пугаешь!

Она забарабанила в дверь.

– Веня!

Она схватилась за ручку… и вдруг дверь распахнулась.

Представшая перед её глазами картина, казалось, выбралась из какого-нибудь современного фильма, набитого пошлостью и руганью. Они с Венечкой всегда переключали такие, и вот теперь сам Венечка…

Вениамин Михайлович стоял в дальнем углу между «мойдодыром» и полотенцесушителем. Он был полностью обнажён. Нина Альбертовна дано не видела мужа голым, как и он её – то ли из-за того, что стеснялись своих обрюзгших с годами тел, то ли потому, что стали друг другу скорее соседями, чем мужем и женой. Теперь же она с некоторой брезгливостью смотрела на несуразное пухлое туловище; раздутые, как бочки, ноги; покрытые наплывами плоти руки; подбородок, который без одежды отвис, казалось, до груди; и (о Боже!) скукоженный детородный орган, который был еле виден в складках паха и внутренней части бёдер. Всё его тело блестело, словно он пробежал несколько километров под жарким солнцем. Опустив глаза ниже, она поняла, в чём причина – посреди разбросанной по полу одежды лежали пол-литровые банки с надписью: «Свиной жир». По всей видимости, за тот промежуток времени, что он прятался в ванной, Венечка умудрился так усердно втереть в кожу нерастопленный жир, что на теле не было видно ни единого белесого развода.

Женщина подняла взгляд и, наконец, заметила, что Вениамин Михайлович был не совсем голым. На шее у него висела какая-то цепочка.

«Верёвка», – сообразил она, в изумлении поднимая глаза вверх.

Тонкая бечёвка змеёй поднималась от блестящей жиром шеи мужа и заканчивалась узлом на верхнем креплении полотенцесушителя.

Нина Альбертовна открыла было рот, чтобы спросить, что здесь происходит, но Венечка опередил её.

– Скажи Тёме, что старых садо-мазохисток я не нашёл. Хотя ты бы, наверное, сгодилась, старая сука.

Он оскалился, изображая широкую улыбку, но в глазах стояло то самое гипертрофированное выражение, которое женщина так и не смогла идентифицировать. Он согнул колени, и его тело ухнуло вниз. В последний момент улыбка сошла с его лица, сменившись гримасой, рот исказился, готовый разразиться криком, но с губ не сорвалось ни звука. Свободный ход верёвки кончился. Раздался лёгкий хруст, словно кто-то разгрыз куриную косточку, вперемежку со стоном крепления в стене. Грузное тело несколько секунд билось из стороны в сторону, а затем обмякло – тонкая верёвка оказалась крепче толстой шеи Венечки. Ступни опустились, нежно коснувшись плитки поджатыми пальцами ног. Колени застыли в нескольких сантиметрах над полом. По ногам побежал ручеёк мочи, скапливаясь в аккуратной лужице под Вениамином Михайловичем.

Нина Альбертовна завизжала. Она попыталась подхватить мужа, но тот ужом выскальзывал у неё из рук. Тогда она попробовала развязать узел, но тот никак не хотел поддаваться. В панике женщина рванула в гостиную, схватила телефон и принялась набирать «ноль три». С третьей попытки ей это удалось, и она, услышав молодой женский голос, заревела. Девушка на том конце провода пыталась добиться от неё внятных ответов, но Нина Альбертовна не могла проговорить ни слова. А у неё в голове всё крутились слова Венечки, чья моча на плитке уже остыла. «Скажи Тёме, что старых садо-мазохисток я не нашёл».

Глава 6

Конец апреля выдался на удивление приветливым. Температура не поднималась выше десяти градусов, но солнце, заманивая своим мягким светом, переливающимся и отражающимся в бесчисленных лужах, говорило: «Расстегни куртку, сними с головы шапку, ведь я привело с собой настоящую весну». Очень хотелось поддаться на обманчивое ощущение и забыть унылую сырую зиму, как страшный сон.

Артём сидел на скамеечке во дворе школы и умиротворённо жмурился на солнце. До объявления шорт-листа оставалась одна неделя, но он старался не вспоминать об этом. Размышления «пройду – не пройду» сбивали с толку и лишали покоя, поэтому Артём всеми силами избегал их. Он пришёл к школе пораньше на полчаса именно для того, чтобы посидеть вот так: расслабившись и ни о чём не думая.

Перед ним, в окружении нескольких скамеек, стоял древний гигант-дуб. Вся композиция: кусты, дорожки, – как будто служили дополнением к этому могучему дереву. Чувствовалась в нём какая-то сила и мудрость. Наверняка, думал Артём, если бы оно могло говорить, оно рассказало бы тысячи интереснейших историй, произошедших с ним за все эти века; описало бы тысячи лиц, меняющихся из поколения в поколение и в то же время остающихся точно такими же; напомнило бы тысячи обещаний: данных, выполненных и нарушенных; вспомнило бы тысячи смертей, случившихся, пока оно стояло тут, невредимое и неизменное. Артём легко мог представить, как древние славяне несут к точно такому же дубу свои дары Перуну: мясо, брагу и мёд.

На соседней скамейке сидела симпатичная молодая мамочка: большие и глубокие глаза, милый маленький носик, слегка порозовевшие щёки. Вся она создавала впечатление хрупкости и, в то же время, твёрдости. Под спортивной курткой угадывалась прекрасная фигура: миниатюрная, почти девичья. Из-под чёрной шапки выбивалась копна тёмно-каштановых волос. Она походила на картинку из рекламы какого-нибудь спортивного магазина – олицетворённые здоровье и красота. В руках она держала потрёпанный, ещё советский, томик фантаста Беляева. Артём моментально узнал это издание – точно такая же серая книга стояла в книжном шкафу в его комнате.

Около молодой женщины бегал мальчишка лет пяти, укутанный гораздо теплее, чем следовало, и от этого чересчур раскрасневшийся. В руках он держал сине-жёлтую пластмассовую пушку, периодически выстреливал поролоновым патроном в соседние скамейки и тут же бежал его подбирать. Когда патроны кончились, юный боец сел и принялся поспешно и неаккуратно вытаскивать поролоновые цилиндры с резиновыми набалдашниками из кармана и впихивать их в «магазин».

– Не торопись, Андрюш, – негромким глубоким голосом произнесла женщина, прикрыв книгу. Она произносила слова неторопливо, мягко и бережно, словно строила из них хрупкий карточный домик.

Мальчик взглянул на маму и кивнул:

– Угу.

И продолжил всё так же быстро и небрежно снаряжать «магазин». Мягкие патроны гнулись и переламывались, вызывая на лице ребёнка почти по-взрослому раздражённое выражение.

Мама не стала повторять и настаивать. Она вновь открыла книгу и углубилась в чтение.

Через пятнадцать минут в школе раздался еле слышный звонок. Минут десять стояла тишина, словно мир, замерев, смотрел на летящие по небу ракеты, далёкие, тихие, но не предвещавшие ничего хорошего. А затем затишье взорвалось детским многоголосьем, нарастая, словно свист десятков приближающихся боеголовок. Двери школы распахнулись и уже не закрывались больше, чем на несколько секунд. Школа выстреливала детей, словно теннисная пушка – мячики, регулярно и беспрестанно. Попадая на свежий воздух, дети укатывались в разных направлениях: те, кто постарше, сразу двигались к входным воротам, а те, кто помладше, – оглядывались в поисках встречающих мам, пап, бабушек, дедушек.

Артём рассеяно поглядывал на эти хаотичные и, в то же время, упорядоченные в своём хаосе перемещения.

– Бум! – раздалось в ушах.

Артём подпрыгнул от неожиданности. И тут же услышал заливистый смех сына.

– Пап, ты снова попался!

Из-за плеча Артёма появился Саша, высокий мальчишка с худощавым лицом и взъерошенными волосами. На носу приютились маленькие, еле заметные очки – компромисс в долгом споре родителей и первоклассника на тему необходимости ношения очков в школу. Костюм, в отличие от причёски, выглядел опрятно: рубашка заправлена, рукава чистые, брюки не мятые.

Артём рассмеялся, немного рассеяно. Он снова блуждал где-то на грани мыслей и снов, по лабиринту своего мозга, наугад выбирая повороты. Хотя, быть может, это повороты выбирали его, заманивая, заталкивая в себя.

– Привет, Шурик. Что-то я опять задумался. Как у тебя дела в школе? Исправил тройку?

– Па-а-ап! – возмущённо протянул Саша, – я же тебе уже объяснял, нам не ставят плохие оценки.

Он принял вид терпеливого преподавателя, в сотый раз объясняющего студенту-тугодуму простейшую задачу.

– Нам нельзя их ставить.

Артём улыбнулся:

– А хорошие можно?

Саша вздохнул:

– И хорошие нельзя.

– Как же всё печально складывается. Так ты исправил?

– Нет ещё, – слегка покраснел Саша. – Я не успел ещё подойти.

– Как же ты не успел подойти? У тебя же был целый день.

Было бессмысленно требовать от первоклассника помнить все те глупости, которые так важны родителям, но всё же Артёму казалось, что рассеянность сына – не временного характера. Он частенько замечал, как мальчишка «подвисал». Точно так же, как делал это он сам. И если себе он это умудрялся прощать и оправдывать, то ребёнку он такой черты характера не желал.

– Зато мне по «физре» сказали, что я молодец, – быстро сменил тему Саша. – Я бегаю быстрее всех в классе.

Артём покопался в памяти.

– Быстрее Юры Старова?

– Ну… мы с ним наравне.

Артём встал со скамейки, принял вручённый ему ранец и двинулся с сыном к выходу с территории школы. Он бросил взгляд на мальчишку, которого симпатичная мамочка называла Андрюшей. Малыш уже оставил пушку возле мамы и теперь ковырялся с чем-то, положенным на скамейку. Сам он при этом сидел на корточках.

– Па-а-ап, – вновь протянул Саша тихим, заговорщицким тоном.

Артём оглянулся и подыграл.

– Что-о-о? – прошептал он, стреляя глазами по сторонам, словно вокруг них полками ходили враги.

– А что у этой малявки за странная игрушка?

Саша теперь всех, кто был младше его, предпочитал называть «малявками». И действительно, при его росте даже ровесники выглядели совершенной мелюзгой.

Он оглянулся и в первый момент даже не понял, что видит перед собой. Затем улыбнулся. «Малявка» Андрюша держал в руках согнутую в нескольких местах и оттого похожую на переломанную ветку, сине-белую «змейку». Мальчик задумчиво покручивал один хвост туда-сюда, пытаясь сообразить, что с этим нужно делать.

Женщина заметила Артёма с сыном и улыбнулась:

– Он нашёл её вчера на улице. И не отдаёт ни в какую.

– Па-а-ап, а что это за штука? – спросил Саша.

Артём посмотрел на сына:

– Неужели не знаешь?

– Не-а.

Артём удивился. Во времена его детства каждый мальчишка знал, как управляться с этой штукой. И хоть сам Артём совсем не общался со своими сверстниками, он, тем не менее, мог не глядя скрутить десяток фигур. Часто, погружённый в свои мысли, он вертел и вертел треугольники звеньев, превращая хаос в порядок и вновь возвращаясь к хаосу. Он представлял, как в своей голове он точно так же крутит и вертит мысли, пока не поймёт, как сложить головоломку. А поняв, уже преспокойно собирал сформировавшийся сюжет.

– Это «змейка», – проговорил он. – У меня была точно такая же. Бело-синяя. Из неё можно делать разные фигурки: шарик, ложку, кобру… да много чего ещё.

Андрюша протянул Артёму игрушку и произнёс, чётко и звонко меняя «р» на «л»:

– Дядя, покажи шалик.

Женщина мягко, но с ласковым нажимом, поправила:

– Не забывай про волшебные слова.

Малыш нетерпеливо махнул головой:

– Пожалуйста, покажите.

Артём нерешительно посмотрел на женщину.

Она кивнула:

– Я бы с удовольствием посмотрела.

Он взял из рук малыша «змейку».

– Шалик, шалик, шалик, – нетерпеливо затараторил малыш, смешно морща нос.

Артём секунду вспоминал, что нужно делать, а когда начал, уже не медлил. «Змейка» оказалась старой, грани тёрлись друг об друга, и части поворачивались со старческим вздохом, но через несколько секунд «шарик» был готов.

– Как-то так, – слегка смущённо пробормотал Артём.

– Класс! – обрадовался Андрюша.

Саша снисходительно смотрел на малыша. Сам он уже потерял интерес к игрушке.

– А тепель коблу! – приказал малыш.

Артём принялся рассеянно выравнивать «змейку», чтобы сделать новую фигуру. Он обратил внимание, что на некоторых звеньях игрушки отсутствуют грани. На трёх подряд: пятом, седьмом и девятом. На его «змейке», той, что он играл в детстве, не было именно этих трёх граней. Он это чётко знал. Свои игрушки он помнил очень хорошо, возможно, потому, что, сидя в своей комнате в одиночестве, имел достаточно много времени, чтобы их изучить.

– Па-а-ап, пойдём, – Саша дёрнул Артёма за рукав.

– Сейчас, – проговорил тот.

«Кобра», его любимая фигурка, получилась ещё быстрее. Артём протянул её Андрею, но рука застыла на полпути. Он моргнул, надеясь, что наваждение пройдёт. Оно должно было пройти. Но – нет, ничего не изменилось.

– Дядя, а что ты ещё умеешь? – спросил Андрюша. Артём взглянул на него, не понимая вопроса. Ему на миг показалось, что вместо мозга ему напихали соломы, превратив его в некоего Страшилу, плохо и медленно соображающего.

– Андрюш, дяде некогда, – проговорила женщина и чуть стеснительно улыбнулась Артёму.

Малыш протянул руку и осторожно, почти трепетно, взял «кобру» из ослабевшей руки Артёма.

– Ну па-а-ап! – заныл Саша, забыв, что должен выглядеть взрослым и искушённым перед «малявкой».

Артём перевёл взгляд на женщину, попытался улыбнуться, но, видимо, получилось плохо, так как на её лице отразилось слабое волнение. А затем вновь поглядел на игрушку в руках Андрюши. Тот, словно нарочно, развернул «змейку» так, чтобы Артёму «кобра» была видна спереди.

С крайнего звена, образовавшего морду игрушечной змеи, на него смотрели два еле видных, почти стёртых временем, глаза. Два глаза, которые Артём прекрасно помнил. Ведь это именно он когда-то нарисовал их чёрным фломастером, чтобы «кобра» выглядела, как настоящая.

Глава 7

Лиза сошла с беговой дорожки и двинулась в раздевалку. Через десять минут она договорилась встретиться с Тёмой и Шуриком в бассейне. Конечно, зная их, она могла ещё побегать четверть часа и всё равно прийти первой, но опаздывать она себе позволить не могла. И пусть это был не деловой ужин и не приём у врача, она не делала исключений. Маленькие слабости могли привести к большим проблемам, а проблемы ей были вовсе не нужны.

Подойдя к своему шкафчику, она разделась. Бросив взгляд на зеркало, прикреплённое на стене, удовлетворённо кивнула.

Она была довольна своим телом. Причина крылась в том, что достижение результата доставляло ей удовольствие. Некоторые её клиентки, например, начинали яростно бросаться на тренажёры, пропадая в зале по несколько часов в день. А потом в один момент «перегорали» и возвращались через несколько недель или месяцев, чтобы сделать то же самое. А некоторые не возвращались. Она же не превращала спорт в достижение каких-то целей. Она просто занималась им и получала удовольствие. И никогда не позволяла себе поддаться тем самым пресловутым маленьким слабостям, грозящим последствиями. Умеренность, регулярность и отсутствие ненужных целей – вот три кита, на которых зиждился её позитивный настрой.

Лиза прошла в душевую и встала под хлёсткие, упругие струи воды.

Она всё время старалась расшевелить Тёму и Шурика, которых неизменно называла «флегматиками». Муж в ответ нарёк её «сангвиником». Он никак не мог привыкнуть к тому, что она постоянно должна находиться в движении.

Ну а как же иначе, если как только Лиза садилась и расслаблялась, у неё внутри тут же появлялось ощущение, что она куда-то опаздывает, что-то теряет, чего-то недополучает? Такой она была с детства, когда куклы всегда проигрывали турникам на детской площадке, а заполнение девчачьих анкет с кучей сердечек – лазанью по деревьям. Мама это видела, но у родителей никогда не хватало денег на кружки, и Лизе оставалось лишь с завистью смотреть через щёлочки дверей на занятия по танцам, карате и волейболу. Но, как ни странно, желание, не получившее поддержки, никуда не исчезло, а, напротив, превратилось если и не в навязчивую идею, то, как минимум, в тяжело преодолимую тягу движения. Скучая на уроках, она раз за разом писала на последних страницах тетрадей: «Движение – жизнь», «Движение – жизнь», «Движение – жизнь», а её душа рвалась из пыльного класса на свежий воздух.

Обтёршись полотенцем, она вернулась в раздевалку, надела купальный костюм и двинулась к стеклянной двери, ведущей в бассейн.

Выйдя замуж за Тёму, Лиза поначалу удивлялась, как они, настолько разные люди, могли уживаться под одной крышей. Она – Perpetuum Mobile, которая даже во сне умудрялась куда-то бежать, сбивая простыни в кучу. Он – постоянно пребывающий в лёгкой дрёме мечтатель, любящий по утрам перевести на «пять минуток» (а чаще всего отключить) будильник. Она – действующая быстро и уверенно. Он – вечно сомневающийся и стесняющийся. Она – смело идущая вперёд, не отвлекающаяся на рефлексию. Он – постоянно занятый самокопанием. Совпадений не найдено.

Но, как выяснилось, вполне себе могли. «Противоположности притягиваются» оказалась не просто сомнительной в своей универсальности фразой. В их случае это стало залогом счастливой, уравновешенной жизни.

Лиза, бывало, просыпалась по ночам от того, что Тёма стягивает с неё одеяло в свою сторону. Она тут же восстанавливала «статус кво». И пока Тёма похрапывал рядом, она лежала и думала, что их семейная жизнь – точно такое же одеяло, которое, если постоянно не возвращать его на место, обязательно в итоге куда-нибудь запропастится. И регулятивную функцию приходилось выполнять именно ей. Иногда она ощущала себя кукловодом, который должен вести марионеток: мужа, сына, маму и папу, – в нужном направлении, да так, чтобы куклы не видели ниток, привязанных к их рукам. Не про неё ли Тёма написал свой последний роман?

Лизу такая постановка вопроса вполне устраивала. Управление семьёй при помощи «мягкой силы» вполне соответствовало её темпераменту. И она в этом преуспела. Единственное, что она никак не могла исправить – это затянувшийся творческий кризис Артёма. Вот уже почти год он не писал. Конечно, он говорил, что всё «на мази», но кого он хотел обмануть? Его потухший взгляд и молчание говорили сами за себя. Когда Артём предложил главреду издать антологию с рассказами, объяснив это тем, что работа над романом пока не закончена, она не удивилась. Как не удивилась тому, что в сборник не вошло ни единого неизвестного ей рассказа. Лиза видела, как творческая «импотенция» выматывает Артёма. Он стал замыкаться. Порой она замечала, что люди вызывают в нём раздражение, и даже озлобленность. Нет, семьи это не касалось, но, когда он говорил о Родзянко или Вениамине Михайловиче, от былой легковесной иронии не осталось и следа. Можно, конечно, было это списать на реакцию на смерть Славы, но обманывать себя было не в привычках Лизы.

Она подошла к «скоростной» дорожке, выкинула грустные мысли из головы и нырнула. Ожидание гораздо веселее, когда ты занят делом.

***

– Ну давай же, ныряй.

Лиза стояла в воде, держась одной рукой за поручень. Артём сидел возле лестницы, опустив ноги в воду. У него был вид ребёнка, которого заставляют съесть склизкий солёный гриб.

– Лиз, давайте уж без меня. У вас двоих так хорошо всё получается.

Мимо по-собачьи проплыл Шурик. Плавать он начал полгода назад, почти вертикально барахтаясь в воде и смешно задирая голову в попытке ухватить ртом воздух. Теперь же он чувствовал себя гораздо увереннее. Естественно, у него тут же появилось жгучее желание ходить в бассейн. Быть может, это быстро пройдёт, но Лиза пользовалась моментом, раз-два в неделю организуя небольшие семейные тренировки. Тёма посещал бассейн без особого энтузиазма, и Лизе иногда казалось, что её муж – полновозрастный мальчик, которого надо убеждать, уговаривать окунуться в воду.

Шурик схватился за ступеньку.

– Пап, ну давай. В «догонялки» поиграем.

– Мы будем мешать остальным плавать.

Лиза окинула взглядом бассейн.

На дальней дорожке неспешно плавали две старушки, дежурный инструктор скучал на своём стуле, из сауны в душевую прошёл молодой парень.

– Кому? – рассмеялась она.

Тёма огляделся и притворно вздохнул.

– Так и придётся лезть в воду. Ну зачем ты придумала эту пытку?

Лиза скосила глаза в сторону сына, показывая, что таких вещей говорить при Шурике не стоит. Она прекрасно знала, как быстро ребёнок впитывает подобные негативные комментарии, не воспринимая их всерьёз, но, в то же время, фиксируя их на подсознательном уровне.

– Молчу, молчу, – догадался он.

– Ладно, так можно весь день торчать, – проговорила Лиза и, надев очки, поплыла брассом по дорожке.

Доплыв до края, она развернулась и увидела, что Тёма всё ж таки соизволил нырнуть. Шурик улепётывал от отца к противоположному краю дорожки, поднимая облако брызг и заливаясь хохотом. Добравшись до бортика, они принялись в шутку бороться. Делали они это довольно шумно, и инструктор, до этого безучастно поглядывавший за окном засуетился, явно намереваясь подойти и сделать замечание.

Лиза улыбнулась. Вот в такие моменты она хотела остановиться: прекратить движение и на миг зафиксировать то ощущение тихого счастья, которое так легко терялось в суете быта. Но она знала, что краткий миг ценен именно своей краткостью, как тепло, ещё не превратившееся в духоту, или сладость, ещё не ставшая приторной.

За огромными панорамными окнами солнце закрыли плотные облака, и на помещение упала тень. Сквозь капли на плавательных очках ей показалось, что она глядит на свою семью через залитое слезами дождя окно.

Образ ей не понравился. Какой дождь, какие слёзы? Приближалось лето, её любимая пора, и грустить не было причин, а события… те две смерти, что так поразили их, прошли, как страшный сон. Нужно было жить дальше и радоваться в двойном размере, что к их семье не приставала никакая беда.

– Ага, давай радуйся. Побольше и почаще.

Лиза обернулась, положив руки на голубой бортик. Там никого не было.

Но ведь она отчётливо расслышала слова. Детский голос. Грубый и мерзкий, словно при каждом слове изо рта вываливались черви и опарыши. И злой. Её пробрала дрожь от концентрации злости и ненависти в нескольких словах. Она чувствовала, как страх пропускает через неё слабый заряд тока, заставляя вибрировать внутренности. В горле пересохло.

Лиза сняла очки, выбралась из воды и пошла вдоль дорожки. Проходя мимо мужа и сына, она бросила: «Я в сауну». Она хотела побыть в тепле. Выгнать из себя холод, оставшийся от голоса невидимого ребёнка.

***

По пути домой они молчали. Тёма как обычно смотрел в боковое окно. Время от времени, глядя в правое зеркало заднего вида, Лиза замечала его отрешённый взгляд. Шурик сидел сзади, в детском кресле, тихонько посапывая. Лизе хотелось рассказать о том, что с ней произошло… Но, в сущности, а что именно произошло? Ей послышался чей-то голос, который был созвучен её мыслям о смертях Славы и Вениамина Михайловича? Конечно, когда рядом происходит несчастье, человек волей-неволей десятки раз прокручивает его в голове, примеряет его на себя, надеясь, может быть, что постоянные мысли о беде отпугнут саму беду. Тут может не только послышаться, что угодно, но и привидеться. Как ни крути, но на какие-то полгода выпало слишком много трагедий. Слишком много для их спокойной, размеренной…

– Ма-а-ам.

Она взглянула в зеркало. Шурик не спал.

– Да, родной?

Сын чуть подался вперёд, насколько позволили ему ремни:

– А что такое «воздушка»?

Лиза на несколько секунд задумалась. Она вспомнила, как бегала в детстве с мальчишками стрелять по мишеням. Всей ватагой они бежали в реденький лес, расположенный за микрорайоном, развешивали на щупленьких берёзках тетрадные листы с нарисованными на них фломастерами кругами разного диаметра. Отходили метров на семь-восемь и соревновались, кто точнее выстрелит. Стреляли из самодельных орудий пластилином. Деревянное оружие по форме напоминало пистолет, спусковой крючок – проволока, дуло – алюминиевая трубка, вместо затвора – деревянный поршень на тугой резинке. Их-то ребята и называли «воздушками».

– Это что-то вроде твоих игрушечных пистолетов с липучками, только не с липучками и не совсем игрушечный.

Шурик непонимающе посмотрел на неё. Лиза невольно рассмеялась.

– Помнишь, вы с папой в парке стреляли в тире по банкам?

– Угу.

– Вот это примерно то же самое. А почему ты спросил?

Сын на секунду замялся.

– Я пошёл забирать своё полотенце, и…

Лиза помнила, как Шурик подошёл к скамейке, на которой он оставил свои вещи, постоял там немного, а затем взял всё в руки и вернулся. Мальчик часто витал в облаках, и она время от времени наблюдала такие «зависания».

– … Там стоял мальчик. Он сказал: «Хочешь, я подарю тебе «воздушку»?»

Лиза вздрогнула. В голове почему-то мелькнуло: «Ага, давай радуйся. Побольше и почаще». Интересно, говорил ли тот мальчик, которого видел Шурик, таким же голосом?

– А… а ты что ответил?

Лиза пристально посмотрела на сына, повернулась к мужу, чтобы узнать, что он по этому поводу думает… Тёма смотрел на неё. В его бегающих глазах плескалось непонимание и… отчаяние?

– Ничего. Я его немного испугался, оглянулся посмотреть, где вы, а он вдруг взял и исчез куда-то.

Глава 8

Артём не находил себе места. Целое утро он бродил из комнаты в комнату, пытаясь занять себя хоть чем-нибудь. Он пытался писать, но, как и весь последний год, мысли разбредались, как овцы без пастушьей собаки, и пальцы, зависшие над клавиатурой лаптопа, так и не опускались на кнопки. Он пытался позавтракать, но календарь возле холодильника, где под вторым мая была приписка «Встреча с читателями», напоминал ему: «Да, да, сегодня именно второе, самое время начинать волноваться». В итоге он решил выйти в садик на заднем дворе дома – подышать свежим воздухом.

Весна, та её часть, которую он больше всего любил, блицкригом ворвалась в Подмосковье и оккупировала территории, быстро и неотвратимо вводя свои собственные порядки. Солнце уже не походило на тот шарик, который обжигал глаза, грел щёки и никак не помогал вечно мёрзнущим ногам Артёма зимой. Пропала и та рахитность, с которой оно пыталось выполнять свои обязанности ранней весной. Теперь, в первые майские деньки, оно напоминало работника, который после долгого и приятного отпуска где-то на югах с новыми силами встал за станок и опережающими темпами выполняет и перевыполняет план.

Настроение Артёма, словно напитавшись витамином D, чуть поднялось. В конце концов, это была не первая встреча с читателями, и всё всегда проходило успешно. Да, до выхода на импровизированную сценку в фойе издательства его руки дрожали, кадык ходил ходуном, а внутренние органы пытались поменяться местами. Но как только он садился за стол с разложенными на нём его собственными книгами, боязнь сцены моментально испарялась. Он справится.

Когда он снова вошёл домой, часы в гостиной показывали девять часов. Саша, умудрившийся к наступлению тепла простудиться, лежал и рассеяно смотрел, как на экране телевизора Смешарики устраивали свои важные смешариковские дела и решали свои серьёзные смешариковские проблемы. Время от времени он громко шмыгал носом, совершенно игнорируя лежавший рядом носовой платок, про который всё утро ему напоминала мама.

Следом за Артёмом в дом зашла Лиза, запыхавшаяся, с капельками пота на раскрасневшемся лице. Она встала возле входа, уперев руки в колени, и довольно улыбнулась. Артём с удовольствием окинул идеальную фигуру жены под облегающими леггинсами и топиком.

– Фух, устала. Прибавила сегодня километр, – гордо сообщила она. – Под конец совсем выдохлась. Когда уже ты со мной будешь бегать?

– Завтра, – сообщил Артём уверенно, не задумываясь. – Проснёмся в пять утра и побежим.

Время от времени он смотрелся в зеркало, изучая своё нетолстое, но довольно рыхлое тело, уже явно проступающий второй подбородок, появляющийся живот. По сравнению с красавицей женой, подтянутой и стройной, он выглядел каким-то бесформенным куском мяса, поставленным рядом так, для контраста. И в такие моменты он отчётливо для себя решал, что нужно заниматься не только своим духовным состоянием, почитывая книги и потягивая виски, но и физическим. Он ставил будильник на пять утра и собирался заканчивать с работой в приемлемые девять часов вечера, чтобы тут же идти спать. Но… в такой день обязательно текст шёл как по маслу, и остановиться не было никакой возможности. Он отрывался от клавиатуры далеко за полночь и с удивлением смотрел на часы. Естественно, в пять утра он спал мёртвым сном и на следующий день мучился от своей безвольности, что, впрочем, почти всегда к ужину проходило. И всё забывалось до очередного обострения чувства неудовлетворённости собой. А в последний год бессмысленное сидение перед экраном, когда после нескольких часов листы оставались чистыми, высасывало энергию в разы сильнее. Результат был один – никакого бега.

Лиза словно прочитала его мысли:

– Ага, я эту историю слышу раз в месяц, если не чаще. Ну да ладно, лишь бы писалось хорошо, марафонец ты мой.

– Ага, – чересчур оптимистично согласился Артём.

Под испытующим взглядом Лизы он в который раз почувствовал себя нашкодившим ребёнком, словно любая его мысль тут же транслировалась в голове жены. Он никак не мог к этому привыкнуть.

***

Дорога до издательства заняла около часа. Путь на маршрутном такси до метро, обычно в рабочие дни долгий и малоприятный, сегодня уместился в рекордные двадцать минут. В метро Артём сел, наслаждаясь отсутствием тряски, которая его очень сильно раздражала в «маршрутке», и закрыл глаза. Сначала мысли витали вокруг его романа, над которым он сейчас работал. Под гомон пассажиров метро он перебирал героев, места и возможные варианты развития событий. Затем мысли становились всё более и более размытыми, затягиваясь в воронку дремоты, а потом и вовсе превратились в череду абстрактных образов.

Рядом пристроился старичок, громко шурша мятой газетой. Складывая по сгибу листы, он задел Артёма, и тот встрепенулся.

«Чёрт, заснул», – подумал он, озираясь по сторонам и пытаясь понять, на какой он станции.

– Извините, гражданин, – прошамкал старичок, полуобернувшись к Артёму, и с лёгким свистом втянул воздух. – Я такой неуклюжий, что постоянно кого-то беспокою.

Он виновато улыбнулся ввалившимися губами.

– Ничего страшного, – пробормотал Артём. – Вы, случайно, не знаете, на какой мы станции?

– Сейчас «Таганская» будет, – почти воскликнул старичок, словно обрадовавшись, что наконец-то получил собеседника. – Меня, кстати, зовут Геннадий Степанович, хотя, признаться, меня давно никто не называл по имени-отчеству. Дожил, знаете ли, до времён, когда остаётся только имя, данное при рождении. – Он снова улыбнулся, на этот раз обнажая чёрную прореху рта, в котором болтались несколько одиноких жёлтых зубов. – Странная штука: рождаешься с одним лишь именем; пока живёшь, к нему успевает прилипнуть и фамилия, и отчество, и звания всякие. А под конец… всё снова отваливается, и ты остаёшься снова при своих. Ну, разве что добавят тебе «дед», намекая на скорое увольнение в запас.

Геннадий Степанович, или дед Гена, моргнул и снова подтянул губами воздух, словно всасывая в себя готовый прорвать дамбу поток слов.

– А вас как нарекли при рождении? – позволил он представиться Артёму.

– Тёмой. А потом превратился в Артемия Павловича.

– Артемий, – шамкая, важно повторил Геннадий Степанович. – Какое благородное имя! А знаете ли вы, что оно означает?

Артём покачал головой.

– Ну конечно же, сейчас никто не разбирается в том, что означает то или иное имя. Называют, как придётся, а потом удивляются, во что вырастает чадо. Но это не про вас. Вы как раз обладатель сильного имени. Артемий! Невредимый!

Артём смущённо улыбнулся, чувствуя, как Геннадий Степанович постепенно повышает голос. Старичок заметил это и принялся шептать, хотя шёпот звучал ещё отчётливее.

– Это имя неагрессивного, но мужественного и сильного духом человека.

Артём хмыкнул.

– По-моему, ваши предположения не столь уж и верны.

Старик упрямо подтянул нижнюю губу, отчего его беззубость стала ещё очевиднее.

– А это вовсе не предположения. Это антропонимика. Вы знаете, существовал такой исторический персонаж – Артемий Антиохийский. Он был военачальником при римском императоре Константине Великом и его сыне. Его очень невзлюбил Юлиан, новый император. Его ещё Отступником называют. Так вот, больно ему не нравилось, что Артемий проповедует христианство, да ещё и заступается за епископов, которых этот самый Юлиан истязал. И император решил, что неплохо бы было, чтобы Артемий отрёкся от Христа и принял языческих богов. И подверг он бывшего военачальника суровым пыткам.

Артём услышал краем уха: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Кузнецкий мост».

Он поднялся, а Геннадий Степанович, словно не замечая, что его собеседник собрался выходить, продолжал:

– Артемий так и не отрёкся ни от чего и никаких богов не принял.

Артём ухватился за поручень и развернулся в сторону выхода.

– Так его и обезглавили, принципиального и непокорённого болвана. А вот ты, Тёма, не будь таким болваном.

Артём, который уже отошёл на два шага от того места, где сидел старичок, обернулся.

– Извините? – проговорил он, пока ещё даже полностью не поняв, что именно произнёс Геннадий Степанович, но уже почувствовав, что последние слова явно выбивались из монотонно-усыпляющего шамканья.

Старичок, замерев, ошарашено смотрел перед собой, будто и сам не мог поверить тому, что только что сказал. Его челюсть отвалилась, вновь открыв тёмную дыру беззубого рта. Нижняя губа ходила ходуном. В его глазах читались страх и недоумение. Совсем немного недоумения и гораздо больше страха.

Двери спрятались в свои норы, и Артём, подталкиваемый сзади нетерпеливыми пассажирами, вышел на платформу. Обернувшись, он поглядел через окно вагона на усеянный редкими жиденькими волосами затылок старичка. Геннадий Степанович неуклюже обернулся и нашёл глазами Артёма. Теперь во взгляде знатока антропонимики страха стало гораздо меньше, но его сменило не менее удивительное выражение – омерзение, будто он силился проглотить отвратительного скользкого гада, а тот беспрестанно елозил у него во рту.

Поезд тронулся. Артём проводил взглядом уползающий земляным червём состав и задумчиво побрёл к выходу со станции. В голове его хаотично летала ни к чему не привязанная фраза, только что произнесённая удивительным старичком. «Не будь таким болваном».

***

Встреча с читателями прошла как по нотам: микрофоны работали бесперебойно, вопросы за рамки творчества почти не заходили, и ни одного конфуза, которые Артём часто живописал себе перед подобными собраниями, не случилось. На вопрос о новых проектах он уклончиво ответил, что «не хотел бы распространяться о деталях», но «идей полно».

Во время автограф-сессии Артёму позвонил Максим Максимович, сидевший двумя этажами выше, и напомнил, что нужно подписать акты.

Последним в длинной очереди на подпись оказался парень, похожий на только что выпущенного из застенков института студента. Слегка ссутуленный, словно не успел ещё расправить крылья и почувствовать гордость за своё образование, он близоруко щурился и стеснительно, как бы извиняясь, улыбался. Щёки его слегка зарделись. В руках он держал экземпляр «Кукловода» с прижатыми к нему очками. Из-за своей робости он казался меньше, чем на самом деле.

– Здравствуйте, Артемий Павлович.

Артём пожал неуверенно протянутую руку. Пожатие стеснительного «студента» было вялым, словно в пальцах отсутствовали кости. Артём буквально почувствовал, как кисть сложилась узкой лодочкой в его руке.

– Привет.

– Мне очень нравятся ваши книги и…

Парень протянул книгу. Артём открыл форзац и поднял глаза.

– Кому?

Парень смотрел на Артёма усталым, затравленным взглядом.

– Г… Грише Водонаеву.

Артём на секунду задержал взгляд на лице странного поклонника его творчества, а затем подписал книгу. «Грише Водонаеву на память от Артёма Белозёрова». Острые, угловатые буквы ложились на бумагу с агрессией идущего в рукопашную бойца. Лиза всегда удивлялась его манере письма. «Тебе совершенно не подходит этот почерк», – говорила она, утверждая, что такому флегматику, как Артём больше присущ плавный, неторопливый стиль».

– Держи.

Парень взял из рук Артёма «Кукловода».

– Я хотел вас спросить… – проговорил он, но вдруг опустил глаза, отвернулся и поспешно зашагал в сторону выхода из издательства.

***

Максим Максимович обладал талантом, который неизменно удивлял Артёма, когда приходилось сталкиваться с проявлениями этого дара. Не соблюдающий границ дозволенного, предпочитающий панибратство такту, в работе главред представлял собой образец корректности. Казалось бы, убеждение автора, ничего не смыслящего в том, как добавить в текст нужных целевой аудитории компонентов, как обернуть текст в красивую и красочную обёртку, в его неправоте должно было неизбежно раздражить этого громогласного человека. Но нет. Всё произносимое им было чётко, ясно и по существу. Ни в единую фразу не проникала его традиционная шутливость, которая, признаться, больше походила на хамство, ни единым словом он не принижал собеседника. В теле Максима Максимовича уживались две несовместимые ипостаси. Он походил на профессионального бармена, который знал, как сделать идеальную «Кровавую Мэри» – соединить две жидкости в одном сосуде, но ни в коем случае не перемешивать.

– Артемий Павлович, привет, – пробасил Максим Максимович.

– Добрый день, – ответил Артём. Обычно, в неформальной обстановке, «Штирлиц» начинал говорить тут же, не дожидаясь реплик собеседника, но в здании издательства властвовало его alter ego. Он провёл Артёма в кабинет и только тогда продолжил.

– Спасибо, что заскочил. Как прошла встреча?

– Замечательно. Скучно и банально.

– Как ты и любишь, – Максим Максимович указал Артёму на стул напротив своего стола.

Кабинет его носил тот же отпечаток основательности и монолитности, что и сам главред. Это выражалось не в массивной мебели и дорогой отделке, а скорее – в маленьких нюансах: в лотках для входящей и исходящей корреспонденции, в аккуратно разложенных карандашах и ручках, в документах, которые, казалось, сами знали своё место и самостоятельно размещались, согласно внутреннему распорядку. Кабинет походил на слаженный механизм, который без устали, по-немецки чётко, выполнял свою работу, не позволяя себе сбоев. «Возможно, у этого кабинета есть своё alter ego в виде беспорядочно заставленной холостяцкой квартиры», – иногда думал Артём, представляя себе Максима Максимовича в роли эдакого стеснительного неудачника Кларка Кента, который перед работой заходил в телефонную будку и переодевался в непобедимого Супермена.

Максим Максимович выложил перед Артёмом пухлую стопку бумаг: договоры и акты, – и протянул ему свою перьевую ручку.

– Много накопилось. Ты не спеши, почитай всё внимательно.

Сказано это было явно для проформы – они оба знали, что Артём не будет вчитываться в мелкий текст документов, удовлетворившись тем, что мельком изучит цифры. Так Артём и поступил. Он пролистал бумаги, ставя на каждой странице свою подпись.

Закончив, Артём протянул Максиму Максимовичу ручку, которую тот моментально положил на своё место. Казалось, главред делал это, совершенно не задумываясь, автоматически.

– Слушай, Артемий Павлович, мне на днях помощник показывал эскизы одного талантливого иллюстратора. Обещал до конца этой недели перекинуть мне его работы по твоим рассказам. Вроде бы как у этого товарища уже готовы рисунки чуть ли не ко всей антологии. Скорее всего, к той части, которая гуляет в сети. В общем, как только я получу картинки, тут же перешлю тебе. Парень очень хорош.

Артём кивнул, не желая развивать эту тему.

Максим Максимович раскрыл свой блокнот и тут же нашёл необходимую информацию.

– Вот. Григорий Водонаев. В принципе, ты можешь найти его страничку…

Артём уже не слушал главреда. Он думал о парне, который протянул ему книгу для автографа. «Грише Водонаеву». Как странно получалось. Ещё полчаса назад он не знал о существовании этого «Гриши».

– Да, обязательно посмотрю его работы, – задумчиво пробормотал он.

Глава 9

Перед тем, как спуститься в метро, Артём набрал домашний номер.

Лиза много раз просила его выкинуть этот старый аппарат с протёртыми кнопками и трубкой на завитом, словно локон после бигуди, чёрном проводе. В век, когда каждый был снабжён сотовым телефоном, подобный монстр казался лишним, словно кривой стартер на современной машине. Но Артёму всегда казалось, что в этом телефоне есть душа, старая, потрёпанная, но живая, – не чета мёртвенно-чёрным экранам смартфонов, оживающим, словно чудовище Франкенштейна, когда этого требует хозяин. Лизе приходилось мириться с этой маленькой прихотью.

Когда двенадцатый звонок провалился в небытие, Артём подумал: «Куда они могли пойти?» Шурик болел, а Лиза ни за что бы не оставила его одного дома. Когда прозвенел семнадцатый сигнал, Артём решил-таки набрать Лизе на мобильник, но не успел он прервать звонок, как в трубке раздался лёгкий скрип, говорящий о произошедшем соединении.

– Алло, Тёмочка, привет.

Она никогда не ждала, когда заговорят на том конце трубки – единственный, кто мог звонить на городской номер, это сам Артём. Поэтому вероятность ошибки стремилась к нулю.

– Привет, родная. Как у вас дела?

– Сашка совсем расклеился. Теперь ещё и горло разболелось. Но сам он явно доволен. Лежит себе на диване и смотрит всё подряд. У тебя как? Всё прошло хорошо?

– Угу, нормально. Через часик буду.

– Всё в порядке?

В голосе жены Артёму почудилась отстранённость. Так бывало, когда Лиза что-то делала на компьютере и параллельно разговаривала по телефону: отвечала краткими фразами, медлила с ответом и, наверняка, мало что запоминала из беседы. Как будто она летала между двумя мирами, не проникая полностью ни в один из них.

– Да, всё хорошо. Родзянко нашёл иллюстратора. И судя по всему, хочет его задействовать на мой сборник. А я умудрился познакомиться с ним чуть раньше, на встрече.

– Ммм, – протянула Лиза с интонацией, похожей на что-то среднее между слегка удивлённым «Вот оно как!» и утвердительным «Понятно». И снова эта отстранённость, проявившаяся в небольшой паузе. А затем:

– И как он тебе?

– Я пока и не понял. Молодой парнишка, растерянный какой-то. Посмотрим, что он там набросал по моим рассказам.

– Угу, – безучастно.

Артём слегка раздражённо спросил:

– Ты за компьютером сидишь?

Пауза.

– Нет. Просто мечтаю принять ванну. Хочется понежиться.

– Ладно, не буду мешать. Скоро приеду. Люблю тебя.

Пауза.

– И я тебя, Тёмочка.

***

Артём подходил к дому, наслаждаясь теплом ласкавших его солнечных лучей. Сейчас мысль о сидении в своём полуподвальном помещении не вдохновляла его. Нельзя было упускать такой денёк, прячась от него за маленькими окошками кабинета. Кроме того, когда вся семья дома, совершенно не получалось уединиться и поработать. Лиза время от времени напоминала, что для вымышленных миров существуют будни, а в выходные Артём был ей нужен в реальном.

Он улыбнулся солнцу. Подумал, что было бы очень неплохо развести огонь, пожарить на мангале сосиски и картошку, достать Шурику нехолодной «Колы», а себе и Лизе – холодного пива, сесть в гостиной, включить какой-нибудь фильм и выкинуть из головы все переживания: смерть Славы и успевшего напечатать отвратительное интервью Широкова, встречу со странным стариком в метро, непрестанное ожидание шорт-листа «Русского бестселлера».

Подойдя к железной двери справа от въездных ворот, Артём решил, что его идея не просто неплоха, она – великолепна, и именно так и стоило поступить. Семья, горячие сосиски и холодное пиво – отличное средство от плохих мыслей.

Он приложил магнитный ключ к замку. Раздалось частое пиликанье, а затем – щелчок. Артём открыл тугую дверь и вошёл во двор. Солнце заливало дорожку белым светом, превращая её в какую-то таинственную тропинку в волшебном лесу. Он со смешком подумал, что здесь не хватает парочки единорогов по сторонам от дорожки и нескольких пёстрых птичек на ветвях.

Артём поднялся на крыльцо и подёргал ручку. Закрыто. Решив не беспокоить Лизу с Шуриком, он покопался в кармане джинсов и достал ключи. Тяжёлая входная дверь отозвалась на поворот ключа хором щелчков отодвигаемых в нескольких местах засовов. У Артёма постоянно возникало ощущение, что дом с такой дверью больше походил на сейф или на противоядерный бункер, подобный тому, на Таганке, что он с Шуриком посетил полгода назад.

Дверь открылась, и Артём вошёл в прихожую. Здесь царили прохлада и полумрак, словно дом не хотел впускать тепло и свет весны. Разувшись, Артём прошёл в коридор, заглянул в широкую арку гостиной. Ни Лизы, ни Шурика не было. Телевизор был включен: по экрану неслись «Молния» Маккуин и Метр, улепётывая от тракторов. Сашин платок так и лежал на полу рядом с диваном. Артём взял пульт и погасил экран. Наступившая тишина показалась ему слишком густой и вязкой, словно манная каша.

– Лиза! – позвал он. Прислушался. Жена не ответила.

Его весёлое настроение вмиг пропало, словно вода в песке. Он почувствовал, что улыбка неуютно жмёт, как тесная обувь.

– Лиза! – он произнёс имя громче.

Тишина, ещё более плотная.

– Шурик!

Сын тоже не ответил.

«Они ушли», – подумал он, и эта мысль крючком зацепилась за мозг.

«Они просто вышли на улицу. Там же тепло и солнечно», – это показалось бы совершенно логичным и естественным, если бы не некоторые «но». Если Лиза собралась принять ванну, то после она точно никуда не пошла бы. Кроме того, Шурик болел, а Лиза, хоть и старалась обходиться без лекарств, всегда очень строго относилась к постельному режиму и ни в коем случае не выпустила бы ребёнка на улицу.

– Лиза, – вновь прокричал он, ощущая, как начинает вибрировать его голос.

На первом этаже никого не оказалось. Артём стал подниматься по лестнице на второй. Скрип расшатанных ступенек в тишине ему показался настолько громким и резким, что он невольно поморщился. Сердце грубо, словно молот кузнеца, ухало в груди, басовыми ударами отдаваясь по всему телу. В горле, казалось, высохла вся слюна, и кадык при сглатывании ходил туда-сюда как несмазанный затвор автомата.

Второй этаж представлял собой несколько комнат: детскую; спальню, в которой спали Артём и Лиза; маленькую гостевую и ванную. Первая дверь, в гостевой комнате, оказалась открытой. Сквозь приотворённое окно лёгкий ветерок слегка колыхал тюлевые занавески. Больше никакого движения здесь не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.