Тата Свет
Ошибка выживших

Настоящий ужас заключается не в том, что монстры существуют. А в том, что ты смотришь им в глаза каждый день и не видишь.

Комната с видом

Прошло больше года с тех пор, как я окончила университет с красным дипломом. Мне удалось быстро найти работу и скопить немного денег. Съемную квартиру я искала с весны. Варианты в рамках моего скромного бюджета напоминали злободневные анекдоты: первый этаж облезлого хруща, окна на помойку, соседи-алкоголики, планирующие ночевать «где придётся», лишь бы со сдачи жилья раздобыть на выпивку. Квартиры получше взлетали в цене так, будто в них уже была встроена золотая ванна.

Рассказы знакомых, как им невероятно повезло с арендой – просторная квартира со свежим ремонтом в пятнадцати минутах от центра за смешные деньги – пробуждали во мне зависть и негодование. Моя же фортуна подсовывала «хатки бобра» с клопами, плесенью и древним холодильником, источавшим запах мертвечины, и располагающий к философским размышлениям вид на алкопятак. Лето пролетело в бесконечных просмотрах квартир. Наступила осень, а я всё ещё жила с родителями. Мысль о вечном пребывании под их надзором повергала в уныние. Моё внезапное желание отделиться и жить самостоятельно воспринималось в штыки.

С поисками мне помогали друзья, отслеживали объявления в соцсетях, справлялись о пустующей городской недвижимости у своих родственников и коллег. Я не теряла надежду однажды обрести свой отдельный угол. Когда ситуация в отчем доме опять накалилась, а степень моего отчаяния достигла критической отметки, я случайно проболталась об этом бывшей однокласснице. Оказалось, она сама искала жильё и предложила снимать «двушку» втроём – я, она и её парень, рок-музыкант. Горе-парочка славилась на всю округу шумными пирушками и толпами гостей – каучсерферов, случайных знакомых и «просто хороших людей, проходивших мимо». Их жилище напоминало вокзал: вечный квартирник, пьяные крики с балкона, соседи, вызывающие полицию. Переезд из родительского дома в ночлежку для всех желающих не входил в мои планы. Я мечтала о тишине. О месте, где можно спокойно готовиться к поступлению в аспирантуру. Да, мне нравятся иногда сходить на концерт или в ночной клуб, но дом должен быть надежной крепостью, а хаотичный мир пусть остаётся за его толстыми стенами.

Многие мои ровесники до сих пор жили с родителями и не видели в этом ничего зазорного. Бесплатная еда, постиранная и выглаженная одежда – райский пакет «вечного ребёнка». Но я остро нуждалась своей территории.

Жизнерадостная мелодия оторвала меня от меланхоличных раздумий об устройстве вселенной. Марго я знала со школы. Она крутилась в творческой тусовке, иногда звонила мне просто поболтать и несла бремя моего агента по недвижимости.

– Тася, я нашла тебе жильё, – голос звучал слишком уверенно.

– Опять? – вздохнула я, представляя очередной хламовник с тараканами.

– Слушай, это стопроцентный вариант! Вот увидишь, тебе понравится, – даже самая искусная реклама вряд ли могла бы снизить градус моего скепсиса, тем более такие примитивные манипуляции.

– Марго, давай вспомним твои прошлые «стопроцентные варианты». Плесневелая двушка на Пестеля с лежачей бабкой в нагрузку… Ты погоди оправдываться. Давай сперва пройдемся по фактам. Было такое? – Марго недовольно промычала в трубку. – Квартира на Обводном с чадящей чёрным дымом трубой в метре от окна. Стены в копоти, как после пожара. Полузаброшенный дом на Канонерке – шикарный вариант… Ах, ты не знала, – она попыталась меня перебить. – Идем дальше. Образцово-показательная квартирка на Черной речке, в которой полгода разлагался труп деда… Вечный ремонт в Купчино, подвал на Ваське… Их было сто-олько, я ноги до мозолей стерла. А твоя последняя интерпретация однокомнатной квартиры в пешей доступности от метро за умеренные деньги оказалась халупой на выселках под Всеволожском! Без ванной и туалета, с окнами на кладбищенскую помойку за двадцать тысяч в месяц плюс КУ! «Двадцать тысяч, Карл!» – эмоционально возмущалась я. – Потолок и стены расписаны графити – прям дизайнерский проект, лофт! Ты специально отбираешь для меня самые выдающиеся шедевры?

– Насчет Всеволожска… Я тебе уже объясняла… там вышла путаница в названиях улиц. Я была на сто процентов уверена, что это где-то в районе Коменды. Мне хозяйка назвала пятнадцать тысяч уже вместе с коммунальными… Кстати, с Пестеля бабку родственники вроде перевезли. Зря ты тогда отказалась, замечательный район, самый центр… Пусть состояние не идеальное, зато дешево… Ну, а как ты хотела?

– Еще была 2-ая Красноармейская и владелец – мутный сиделец-рецидивист. Наркопритон на Ланском…

– Не наркопритон, а проституточная. В соседней квартире, а не в той, которую я тебе показывала…

– Ага, прям за стенкой!

– Ладно, Тася, – с досадой перебила она. – С твоим бюджетом что-то приличное найти очень не просто. Дай мне последний шанс. Я даже за услуги свои ничего не возьму, оформлю мимо нашей лавочки. Будет мой тебе подарок во искупление «грехов».

Что-то новенькое! Мировоззрение прагматичной Марго зиждилось исключительно на материальной заинтересованности.

– В этот раз никаких сюрпризов, клянусь самым дорогим… Однако, предупреждаю сразу, – она немного замялась, а я напряглась. – Это не совсем квартира, а скорее комната в квартире… Большая, просто огромная! Светлая, роскошная комната. Дом в престижном районе и до твоей работы минут пять всего.

Вранье. Потом окажется, что это бараки где-нибудь в Новолисино или Пудомягах. Пора нажать отбой и добавить Марго в черный список.

– Реально хороший вариант, топчик за свои деньги. Хозяин просил побыстрее найти жильца, – её голос дрогнул, явно что-то недоговаривает. – Если вдруг спросит, прикинься бедной студенткой из области. Да, именно это и скажи. Не спрашивай, почему. Так надо, поняла? Ты – студентка. Нигде не работаешь, живешь на копеечные подачки от родаков. – Марго то манерно растягивала слова, то тараторила быстрее миксера. – Не тупи, обязательно завтра съезди посмотреть! Гарантирую – ты не пожалеешь.

Видимо, пожалею, ой, как ещё пожалею. Комната с гарантиями от Маргоши, оформленная мимо их конторы… Чую, с её «топчиком за свои деньги» что-то «реально» не так.

Справедливости ради придется всё же отметить, что Марго не всегда терпит фиаско на поле своей профессиональной деятельности. Если пренебречь моим случаем, она наработала солидную историю удачных сделок, поспособствовала коллеге моей мамы в сложном размене, наши соседи с ее помощью выгодно продали загородный дом, а другие – нашли квартиру в хорошем районе. Наверное, это моя карма всё портит. Но комната? Хозяин? Я мечтала жить в квартире одна. Из любопытства спросила цену.

– Ну, чего молчишь? Учти, я её ещё в базу не внесла. Придержу денек эксклюзивно для тебя. Очень вкусный вариант. Я эту комнату запросто какому-нибудь приезжему студенту сдам, уйдет, как горячий пирожок на вокзале. Будешь потом локти кусать.

– Ладно, так и быть, съезжу, – в моём ответе ощущался дефицит энтузиазма. – Исключительно в развлекательных целях, вместо цирка с конями.

Марго продиктовала адрес и принялась сбивчиво объяснять, что номер телефона хозяина она точно записала, просто не может сейчас найти, но завтра с четырёх до шести он точно будет дома и разрешил приходить без предварительного звонка. Эта странность должна была меня насторожить.

На следующий день после работы я отправилась на смотрины жилья. Двор оказался уютным: детская площадка, старые клёны, лавочки. Дом – обычная жёлтая шестиэтажка с неработающим лифтом. Судя по нумерации, на каждом этаже по две квартиры и мне нужен последний. Ну, точно, расторопная Марго сосватала мне коммуналку. Если так, ей от меня крепко достанется. Домофон пронзительно запищал, выпуская пожилого собачника и его звонкоголосую карликовую колли.

Дверь квартиры № 24 была чёрной, массивной, без украшений. На звонок ответили не сразу. Когда дверь открылась, на пороге стоял высокий мужчина в свитере с шахматным узором. Он внимательно смотрел на меня сверху вниз и молчал.

– Здравствуйте… Это вы сдаете комнату? – спросила я, чувствуя лёгкий мандраж.

– Да. Проходите.

Я доверчиво шагнула внутрь, тяжелая дверь захлопнулась. Полумрак скрывал детали прихожей, оставляя лишь смутные силуэты. Джинсовую куртку пришлось повесить на услужливо протянутые хозяином плечики и оставить в шкафу. Вообще-то я так никогда не делаю – она совсем легкая, заменяет мне пиджак.

Комната оказалась просторной, с высокими потолками и огромным окном, из которого открывался вид на Неву. Паркет блестел, стены были окрашены в серо-голубой. Мебель представляла собой странный микс из разных эпох: кожаное кресло, узкая кровать, письменный стол.

– Ремонт делали недавно? – спросила я, но ответа не последовало.

Хозяин стоял у окна. Высокий, статный, с густыми тёмными волосами, слегка тронутыми сединой. Черты лица резкие, орлиный нос и тёмные, почти чёрные глаза. Тяжёлый, пронизывающий взгляд изучал меня, будто сканировал.

– Долго будете рассматривать? – его голос звучал слегка раздражённо.

– А, нет… Где кухня и ванная?

Он провёл меня по длинному коридору. Кухня оказалась роскошной: мраморная столешница, современная техника, набор ножей на магнитной планке. Ванная была просторной, с дорогой сантехникой и плиткой.

– Вы живете здесь один? – с сомнением спросила я.

– Да… Вас должны были проинформировать об условиях.

– Депозит и все прочее, – выпалила я.

– Считаю необходимым это проговорить. У меня есть определенные требования к жильцу. Условия – жесткие и не допускают компромиссов, – настаивал он.

Видимо, посудомойка и остальные навороты исключительно к услугам хозяина. Мой хаотично блуждавший взгляд снова остановился на приметном лице мужчины. Пожалуй, так беззастенчиво разглядывать незнакомого человека все же неприлично.

– Во-первых, я не намерен сдавать комнату семье или паре. Жилец должен быть один, без детей, домашних питомцев, жен и мужей, фактических, бывших либо потенциальных, – я ощутила легкую неловкость, и, опустив взгляд, принялась перебирать пальцами волосы, заплетенные в тугую косу.

– Я одна. Не замужем фактически и потенциально.

– Во-вторых, я не люблю шум, не потерплю вечеринок и пирушек в моей квартире.

– Я тоже предпочитаю тишину. Порядок гарантирую, – поспешно закивала.

Его надменное лицо исказила кривая ухмылка. Ну да, в наше время так необычно, когда молодая девушка предпочитает спокойную уединенную жизнь, без «потенциальных мужей» и «пирушек-вечеринок».

– Я часто уезжаю. Нужно, чтобы кто-то присматривал за квартирой, – он закашлялся. – Выставки… Я пишу картины.

Мужчина грациозно сложил руки перед собой. Его длинные пальцы покрывали пятна белой и голубой краски. Я вспомнила, что в коридоре мой нос уловил резкий запах растворителя или лака. А он точно не наркоман? Хорошенькое прикрытие…

– В доступе жильца будет комната, кухня, ванная и туалет. Остальные помещения – под запретом.

– Коридор с прихожей и кладовка – ими я тоже смогу пользоваться? – наивно уточнила я.

– Разумеется.

Он общался в подчеркнуто официальной манере, по выражению лица и позе считывалось провоцирующее высокомерие. Будто ждал, что я возмущусь условиями и уйду, или сам найдет повод меня выгнать. Но когда заметил, как я зябко повела плечом, неожиданно предложил чаю – любезно, почти тепло.

– Только не до краёв, пожалуйста.

Чай горчил и напоминал аптечный травяной сбор. Хозяин квартиры продолжал сверлить меня проницательным холодным взглядом в полной тишине, нагнетая мрачное напряжение.

– Когда можно будет переехать? – я обожгла язык.

– Как только внесёте предоплату за три месяца.

– Согласна, – я встала с табурета. – Деньги привезу завтра. Мне бы хотелось переехать как можно скорее.

Мужчина тоже встал. Двигался он стремительно и свободно с резкой грацией, что несколько удивило меня на контрасте с закрытыми позами античной статуи, которые он демонстрировал минуту назад.

– Ещё я бы хотела привезти свою мебель и, если это возможно, кое-что убрать из комнаты.

– Да, конечно, на ваше усмотрение, – заверил хозяин.

Он проводил меня в прихожую. Если бы не откровенно низкая арендная плата, я бы подумала, что хозяину срочно понадобились деньги. Я сняла с деревянных плечиков свою куртку. На миг показалось, что он ждет от меня чего-то ещё или собирается продолжить разговор.

– Жду вас завтра к десяти утра.

– Может, лучше к обеду? Раньше полудня, боюсь, мне никак не успеть.

– Хорошо, в двенадцать, – выдержав паузу, ответил он и отвел взгляд.

Стоя перед высоким зеркалом я подвернула рукава джинсовки, поправила волосы, критически взглянув на свое отражение, быстро провела по губам гигиенической помадой. Хозяин квартиры пристально следил за мной, словно скрупулезно документировал каждое движение.

Ну и тип, имени не спросил, сам не представился. Смотрины жилья прошли как-то подозрительно, подумала я, сбегая вниз по ступенькам, и едва не влетела на повороте в зазевавшегося худощавого паренька. Выйдя из подъезда, отправила сообщение Марго. Позже позвонила друзьям, они обещали помочь с переездом.

Следующим утром мы грузили мои вещи в тентованную «Газель».

– Ты уверена, что хочешь жить с этим типом? – Сашка хмурился, закидывая в кузов очередную коробку с книгами. – Мужик не представился, комнату сдаёт за бесценок… Пахнет маньяком.

– Ну вот, началось, – я закатила глаза. – Завязывай смотреть трукрайм на ночь. Тебе всюду мерещатся серийные убийцы.

С Сашкой мы выросли в одном дворе и всегда были «не разлей вода». Нас часто принимали за брата и сестру. Он, как и я, белобрысый, сероглазый. Но если присмотреться внимательнее, станет очевидно, что на этом наше сходство заканчивается. Чистейшая финская родословная моего друга играет громкое соло, тогда как в моих генах всё не так просто.

После школы я поступила на психфак СПбГУ, а мой друг – на электротехнический факультет Аграрного Университета. Но, разочаровавшись в сделанном выборе, бросил учебу на первом курсе и занялся тем, что его по-настоящему увлекало – компьютерами, сетями и программированием. Трудится мой друг сисадмином в преуспевающей компании, параллельно заканчивает ЛЭТИ на заочке.

Он давно переехал на съем, поближе к работе, подальше от разборок родителей. Сначала его соседями была молодая семейная пара. Но ребята взяли студию в ипотеку и съехали. Костя в то время расстался с девушкой и тоже искал жилье. С Сашкой их свел мир он-лайн игр. Так уж вышло, что соратники в виртуальном бою стали соседями по съемной квартире.

По многочисленным отзывам знакомых Костик – очаровашка и красавчик. Он обладает неповторимым шармом Купидона, невысок и пухловат, копна темно-русых курчавых волос венчает розовощекое голубоглазое лицо, его теплую, слегка лукавую улыбку невозможно игнорировать. Весёлому и энергичному, иногда немного суетливому Косте можно простить что угодно за его добрый нрав и тонкое чувство юмора. Иногда я ловлю себя на ощущении, что он мне душевно ближе и понятнее, чем увязший в виртуальной реальности Сашка. Костя любознателен и непоседлив, часто меняет сферы деятельности, пробует новое. С весны работает водителем-экспедитором, пригнал свой рабочий автомобиль, чтобы перевезти мои вещи.

Опоздали на целый час. Я попросила ребят ждать в машине, а сама пошла разведать обстановку.

– Я уж было предположил, что вы передумали, – сухо заметил хозяин квартиры.

– Дорожные работы, весь город стоит… – сбивчиво пояснила я, когда он впустил меня в квартиру.

Мы прошли на кухню. На столе лежал договор аренды. Хозяин протянул мне ручку. Подписала, не вчитываясь, лишь пролистала для виду. Договор показался как будто длиннее стандартного. Внимание привлекла подпись на последней странице. «АВаравва». Почерк многое говорит о человеке. Ещё на младших курсах университета я увлеклась психографологией. Буквы некрупные, ровные, написаны с нажимом, резкие росчерки и палочки, без вензелей и украшательств. Наклон в подписи почти отсутствовал. Палочка у «р» и верхняя петелька у «в» были заметно длиннее и стремительнее. Мегаэкспертное заключение на коленке: автор примечательной закорючки человек сдержанный, практичный, обладает решительностью и волевым характером, аналитическим складом ума, прямолинеен и не склонен к дипломатии, независим, любит доминировать. Добавим к этому то, что он художник, и получим весьма противоречивую личность. Варавва. Редкая фамилия, с отсылкой к Библии. Что за «А» такое? Наверное, первая буква имени. Мне следовало быть внимательнее. Александр, Алексей, Андрей, Антон… Артур, Артём… Артемий Варавва. Нет, на Артемия он не похож. Андреи и Алексеи тоже обычно другие, попроще. И уж точно не Антон. Любопытно.

– Ну, вот, с этим закончили. Теперь можно заносить вещи? – спросила я, слезая с табурета.

– Заносите, – смерил меня строгим взглядом, я боролась с желанием теперь уже внимательно изучить договор и найти в тексте имя хозяина, свернула документ трубочкой и засунула в сумку.

Подперев дверь подъезда обломком кирпича, мы приступили к выгрузке и подъему моих вещей на шестой этаж. Утром мне казалось, что их было меньше, к тому же в доме родителей работал лифт. По частям втащили в мою новую комнату диван. Пришлось попотеть с большим количеством тяжелых коробок. Я люблю книги. В эру цифровых технологий предпочитаю аналоговые бумажные издания, которые занимают много места, непрактичны и собирают пыль. Основная часть моей библиотеки – книги по профессии, художественная литература представлена в меньшинстве. У стены выстроились колонны справочников, учебников, монографий и редких изданий. Кресло перенесли к открытому окну, платяной шкаф пришлось двигать в угол. Кровать разобрали и вынесли в коридор. Водрузила ноутбук и всякую мелочь на письменный стол. Сумки с одеждой разберу позже. Костя внес портативную колонку, которую ребята подарили мне на прошлый день рождения. Не то, чтобы я целыми днями слушала громкую музыку, но друзья рассудили, что она мне непременно нужна.

Ребята принялись собирать диван, а я вспомнила про свой велосипед, пошла за ним в машину. Велик – хорошая альтернатива общественному транспорту, пока стоит теплая погода. Раньше я жила на девятом этаже и лифт частенько устраивал забастовку, так что мне не привыкать таскать железного коня вниз и вверх по ступенькам. Носком кроссовки я открыла черную дверь квартиры. На пороге стоял хозяин с грозной миной. Увидев моё транспортное средство, он еще больше посуровел. Возможно, я упустила в договоре пункт «никаких велосипедов». На секунду представила, как мы с друзьями спешно грузим вещи в машину и увозим всё обратно.

– Я так понимаю, это вы тоже намереваетесь хранить в квартире? – кивком головы хозяин указал на велосипед. – И не оставляйте дверь нараспашку.

Я приготовилась защищаться.

– Велосипед будет стоять у меня в комнате. Расстелю клеенку, чтобы полы не пачкать.

– Думаю, здесь найдется место, – он щелкнул выключателем.

Наконец, я смогла рассмотреть просторную прихожую. Под высоким потолком не оказалось ни летучих мышей, ни других жутких существ, которые рисовало моё воображение, что было слегка досадно.

– Можете поставить его туда, – хозяин жестом указал направление.

– Точно, – я споткнулась и едва не уронила железного коня себе на ногу.

– Только не бросайте велосипед на проходе, – предостерег он. – И вот ещё, – мужчина протянул мне ключи. – Два больших – от входной двери, медный – от вашей комнаты.

Вот я и переехала в свой новый дом.

Усталые, но довольные мы с друзьями отправились в паб отметить мой переезд. Сашка и я заказали по пинте светлого и закуски, Костик с кислой физиономией попросил безалкогольное в бутылке и приналег на орешки.

– Предупреждаю, тот, кто сдаст новые явки-пароли моей маме, – больше мне не друг, – с преувеличенно-зловещим выражением лица я провела ребром ладони по горлу.

– Заметано, Тась. Но если что, звони. Мы примчимся с бейсбольной битой. – Костя напустил серьёзный вид. – Не нравится мне этот хозяин квартиры…

– Ой, да ладно тебе. Всё официально, а значит, безопасно – договор, ключи.

Сашка манерно закатил глаза и готовился добавить свои обычные пять копеек параноика, но нам обновили пиво. Мой друг задумчиво подул на высокую шапку пены и сделал шумный глоток.

– У меня есть знакомый мент, – заявил пьяненький Сашка. – Спрошу у него, нет ли в этом районе подозрительных личностей.

– Саш, перестань! – засмеялась я. – Он живописец, а не маньяк.

Посидев ещё полчаса, мы попросили счёт, который, вопреки договоренности и моим протестам, оплатил Костя. Он частенько так делал, я пробовала даже обижаться, но это не помогало. Мы вышли в незаметно наступившие сумерки, уличное освещение уже зажглось, создавая в городе атмосферу уюта. Ожил мой телефон. Я долго рылась в сумочке. Это мама вернулась с дачи и не обнаружила меня дома.

Родители, конечно, знали, что я подыскиваю себе отдельное жильё, однако, пребывали в стойкой уверенности, что моё отселение произойдет лет этак через пятьдесят или сто. Уезжая, я оставила родителям записку, в которой сообщала коротко, но информативно: «Переехала. Целую, Тася».

– Привет, мам, – с неестественной веселостью поздоровалась я.

– Слава Богу, ты жива, – с паническим придыханием начала она. – Нас с отцом совсем не жалеешь. Я вернулась с дачи, захожу домой и что вижу – тебя нет, вещи и диван испарились, шкафы пусты! Меня чуть удар не хватил, в глазах потемнело. Как прикажешь это понимать? Где ты?! Дочь, когда ты вернешься домой?! – даже сильное волнение не способно заставить маму назвать меня по имени, будто оно ей неприятно.

– Ну конечно, ты не заметила записку на холодильнике, – я обреченно вздохнула. – Мама, у меня всё хорошо, не волнуйся. Я нашла квартиру. Сегодня перевезла вещи. Клянусь, я пыталась утром рассказать об этом папе, но он спешил как метеор. Опять проспал свою электричку, – мой голос звучал невозмутимо и ровно – голос взрослого, самостоятельного человека.

– Значит, сегодня тебя не ждать? – не унималась мама.

– Естественно, нет. И завтра тоже, и через неделю… Обещаю иногда проведывать вас.

Не дать слабину – это сейчас главное. Всё решено, обратного пути нет.

– Ты вроде бы собиралась поступать в аспирантуру. Как теперь будешь готовиться?… Говорили мы тебе, надо было сразу после диплома, ещё в прошлом году. Но разве ты слушаешь… Чем тебе с нами-то не жилось?

На прошлой неделе мы с мамой опять поссорились. Её основные претензии ко мне заключались в том, что я поздно возвращаюсь, не перезваниваю, мало бываю дома, ни о чем ей не рассказываю и совсем не помогаю по хозяйству. На пике эмоционального всплеска мама обвинила меня в том, что я даже не пытаюсь быть хорошей дочерью. Я молча развернулась и ушла на работу. Она уехала на дачу и с тех пор мы больше не виделись и не созванивались.

– Ну, как знаешь, дочь… Уверена, скоро тебе это надоест и ты вернёшься…

– Мама… Напоминаю, я уже взрослая, и забочусь о себе сама, – я теряла оставшиеся крупицы самообладания.

– Ох, не так мы с отцом тебя воспитали… – запричитала она со вздохом, а это уже запрещенный прием.

– Всего хорошего, мам. Обнимаю вас. Передавай папе привет.

Отбой, телефон переведен в беззвучный режим и отправлен в сумку. В груди защемило – старый рефлекс, будто я снова виновата. Тем временем Костя не без труда усадил Сашку в машину, и тот принялся искать любимую песню, вывернув громкость на максимум. Ребята подбросили меня до дома. Сашка посапывал с краю, смешно расплющив о стекло щёку и нос.

Простившись с друзьями, я задумчиво стояла у входа в подъезд, глядя, как их Газель не спеша развернулась и проехала в арку. Поднимаясь по лестнице, я пребывала все ещё в расслабленном состоянии, улыбалась своим мыслям, как вдруг на площадке третьего этажа передо мной возникли неясные очертания грозной фигуры. От неожиданности я оступилась и едва не потеряла равновесие, схватилась за перила. Незнакомец, лица которого я не могла различить в тусклом свете одинокого пыльного плафона, вынул изо рта тлевшую сигарету и, зловеще выпустив клубы дыма, обратился ко мне:

– Добрейшего вечерочка, девушка. Видел, вы сегодня к нам переезжали.

Я не сразу нашлась что ответить. Голос у него был хриплый, прокуренный, но не старый. Я сделала шаг вперед. Вряд ли встреча с потенциальным соседом является достойным поводом для истошных воплей о помощи.

– Меня Никита зовут. Живу в семнадцатой, – он указал на старую деревянную дверь. – Извините, если напугал.

– Да нет, ничего. Просто не ожидала здесь кого-либо встретить, – вот уж, действительно, нелепейшее оправдание – искать уединения в подъезде многоквартирного дома.

– А вас как звать-величать? – весело поинтересовался сосед.

– Таисия, – замешкавшись, ответила я.

– 24 квартира? – Никита задумчиво затянулся и выпустил густой дым.

– Да, кажется. А что? – недоверчиво спросила я.

– Всего лишь праздное любопытство. Стало быть, вы – подруга Алана. Мда-а…

Алан. Теперь я знаю имя хозяина квартиры.

– Вообще-то, я… просто квартирантка, – хотела уже пройти мимо, но мужчина не двинулся с места, продолжил курить.

– Даже лучше, – он усмехнулся.

– Что, простите? – я тщетно вглядывалась в темное лицо.

– Да так. Мыслишки вслух, – Никита стряхнул пепел. – Стало быть, претензий к нашему знакомству у него не возникнет. Видите ли, дело в том, что мы с Аланом не очень-то ладим.

Толком и переехать не успела, уже впутываюсь в какие-то соседские междоусобицы. Этого только не хватало.

– Извините, мне надо идти, ещё столько дел, – я легким жестом отстранила любопытного соседа, чтобы освободить себе путь.

– Понял, принял. Простите ещё раз. Я не хотел вас напугать, честно, – я заметила свежие глубокие царапины на его руке, как если бы Никита неосторожно играл с агрессивным животным. – Что-нибудь понадобится, смело заходите. Вечерами я всегда дома и по выходным редко отлучаюсь…

Свет моргнул, я обернулась и смогла, наконец, разглядеть Никиту во всей красе. Стрижка-ёжик, круглая голова, светлые глаза, пухлые щёки. Сосед был широк в плечах и талии. Мягкие домашние тапочки, просторные штаны с вытянутыми коленками и клетчатая фланелевая рубаха создавали образ типичного безобидного увальня. Мне стало совестно за то, что поначалу я отнеслась к нему враждебно. Его улыбка была открытой, глаза – добрыми. Но когда свет моргнул снова, я заметила, как резко изменилось выражение его лица – будто на долю секунды он забыл, что должен выглядеть приветливым.

– Я бы ещё поболтала, но мне правда пора. В другой раз, – я улыбнулась ему, чтобы смягчить ситуацию. Никита простодушно кивнул мне и отвернулся.

Вот и чёрная дверь на шестом этаже. Я потянулась к звонку, но вспомнила про ключи в кармане. Войдя и заперев за собой, подергала ручку, сняла кроссовки и поставила их на аккуратный коврик для обуви рядом с начищенными до блеска ботинками хозяина. Куртку с сумочкой оставила в шкафу. Любопытство привело меня на кухню. Чем же так вкусно пахнет? Острый соус карри. Аромат был яркий, пряный, теплый и чуть сладковатый, чувствовались чеснок и имбирь, корично-гвоздичный шлейф и лимон. Сотейник с соусом стоял на плите, Алан вынимал блюдо из духовки. Амплуа кулинара не очень вязалось с первичным впечатлением. Я подошла к окну и принялась разглядывать детскую площадку во дворе.

– Божественный аромат.

– Хотите? – любезно предложил он.

– Увы, не ем индюшатину, – я с грустью посмотрела на образцовую золотистую корочку.

– Вы – вегетарианка?

– Нет, конечно, – со смехом отмахнулась я. – Мне просто не нравится вкус мяса индейки. Может, этих птичек чем-то пичкают или в магазине отмачивают в каком-нибудь растворе, чтобы дольше казались свежими.

– Я покупаю продукты с фермы, – сообщил Алан, беря в руки нож.

– Можно я кофе сварю? – зябко потерла плечи.

– Варите, кухня в вашем распоряжении.

Я вернулась из своей комнаты с пакетиком молотого кофе, вместительной туркой, больше напоминавшей стильный медный ковш, и пузатой чашкой. Хозяин показал мне, как включать варочную панель, его позабавило, когда я с испуганным возгласом отпрянула, случайно вызвав неожиданно мощный столб пламени. Алан аккуратно срезал аппетитные ломти мяса и выложил их на большую плоскую тарелку с подушкой из бурого риса, полил ароматным соусом, на край положил нарезанный кружочками огурец без кожицы и сердцевины и очищенные ломтики сельдерея. Остатки накрыл колпаком. Мой кофе был почти готов, дождалась момента, когда над туркой выросла шапочка пены, и убрала с огня.

– Будете кофе? – он отрицательно покачал головой. – У вас есть лимон? Могу я позаимствовать кусочек?

– В холодильнике. Кофе с лимоном – необычный выбор, – удивился Алан.

– Кислинки не хватает. Это робуста, а я предпочитаю арабику.

Я поставила на стол свою любимую большую чашку, что вызвало загадочную ухмылку на лице хозяина квартиры. Перелила в неё кофе, достала лимон и, отрезав кусок побольше, плюхнула его в чашку. Алан продолжал с нескрываемым интересом наблюдать за мной. Кривая ухмылка не сходила с его чопорного лица.

– Что вас развеселило?

– Первый раз вижу, чтобы кофе пили ведрами на ночь глядя, приправив лимоном.

– Стандартная порция, – фыркнула я. – Терпеть не могу мензурки. Я – кофеманка со стажем, так что на меня почти не действует.

Забрав готовый напиток, я горделиво удалилась. С удовольствием обозрела свои новые владения. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, интересно, сколько времени потребуется мне, чтобы обжиться на новом месте? С приятными мыслями о наконец-то обретенной свободе и независимости я открыла ноутбук. Сашка подключил меня к wi-fi соседей, подобрав пароль. Это было моё обычное вечернее занятие – бродить по Интернету, читать всякое, попивая кофе, конечно, если никто не пришел мне помешать. Вдвойне приятно теперь пребывать в стойкой уверенности, что вездесущая матушка больше не явится смотреть телевизор, а на самом деле шпионить за мной, ведь по легенде именно в моей комнате каналы с её любимыми передачами показывали лучше всего. И папа не экспроприирует мой ноутбук, потому что он ему срочно понадобился. Он наотрез отказался покупать себе личный. Как-то заразил его вирусами, в результате безвозвратно пропала часть важных файлов, и пришлось даже переустановить операционную систему. Наконец-то мои личные границы отодвинуты на несколько десятков километров и уж точно теперь полностью неприкосновенны.

В дверь постучали. На пороге возник Алан и стал разглядывать обстановку комнаты.

– Я вам не представился. Меня зовут Алан, – сказал он.

– Имя указано в договоре, – я сидела с ноутбуком в кресле, подвернув под себя ноги. Чашка стояла на подоконнике.

– Мне следовало раньше… Невежливо получилось, – он сделал несколько шагов к центру комнаты, взгляд замер на моем портрете.

– Таисия. Официальное знакомство состоялось, – заключила я, делая вид, что с головой погружена в чтение.

Формальности соблюдены, повод для нахождения хозяина квартиры на сданной в аренду территории исчерпан. Каждый из нас может заниматься своими делами и не докучать другому.

– Ваши данные мне сообщила агент по недвижимости, – он принялся с любопытством разглядывать подпертую стопкой книг картину. – Как устроились?

– Вроде бы хорошо, благодарю. Привыкаю к новому месту, – я не выдержала этой затянувшейся экспертизы художественного изображения моей персоны и спросила: – С портретом что-то не так?

– Рама отсутствует. Это специально?

– Ага. Считаю, чем проще, тем проще.

– Вас рисовал какой-нибудь студент или уличный мазила?

– «Мазила», – с улыбкой повторила я. – Почему вы так решили?

Алан подошел к портрету ещё ближе. Ну, чего привязался? Данных, сообщенных обо мне словоохотливой Маргошей, наверняка предостаточно, чтобы потерять ко мне всякий интерес. Представился, удостоверился, что я пока не устроила на полу костёр, не расписала стены граффити, и можешь быть свободен. Я занята своими делами, в компании не нуждаюсь.

– Странная манера, – наконец изрек он, после молчания.

– Вы находите? И что же вам кажется странным? В манере.

Ах, да, надо непременно поговорить о живописи, без этого, видимо, не сможет уснуть.

– Грубая. Автор был весьма небрежен, не довел рисунок до конца, – прокомментировал Алан. – Или такой стиль. Детали не проработаны, изображению недостает объёма и цвета, – он коснулся края полотна пальцем, будто искал там пыль.

– Всё так ужасно? – я отставила ноутбук на подоконник. – Полагаете, мне следовало бы избавиться от портрета, раз он не льстит мне яркими красками?

Алан не ответил и перевел взгляд на мою внушительную библиотеку.

– У вас много книг.

– Да, это трудно не заметить, – сказала я, выдерживая его изучающий взгляд, обращенный теперь ко мне.

Он склонился и потянулся к одной из стопок.

– Вы позволите? – спросил хозяин квартиры, игнорируя мой хмурый вид и нарочитую занятость.

– Конечно. Не стесняйтесь, – я допила остатки кофе.

Алан взял верхнюю книгу, принялся вертеть и листать.

– Увлекаетесь Фрейдом? – с иронией спросил он, перелистывая страницы, как будто пытался найти нечто вложенное между ними.

Я узнала потрепанный томик. Какая банальность – первая книга, попавшаяся Алану под руку – «Толкование Сновидений» на немецком. Вообще-то, правильно говорить «Фройд». Как если бы Пушкина кто-нибудь назвал Пуськин. Впрочем, откуда бы это знать мастеру кисти, пусть даже очень известному в сплоченных кругах ценителей его искусства. Наверняка Маргоша в подробностях рассказала обо мне всё, включая род моих занятий. Обычно она сразу сдаёт меня с потрохами новым знакомым, считая это делом чести. Если Алан подобным образом пытается напроситься на халявную консультацию, то у него ничего не выйдет. Я ведь поселилась здесь не бесплатно. Присутствие в комнате постороннего человека начинало меня по-настоящему раздражать. Непредвиденный минус вынужденного соседства.

– Послушайте… я собиралась занять ванную. Вы не против?

Он положил книгу на место, повернулся ко мне. Уличное освещение разукрасило его белую рубашку. Некоторое время Алан продолжал стоять и смотреть на меня, застыв, подобно неуместному манекену. Очевидно, дожидаться, когда он уйдет, можно было очень долго. Я закрыла ноутбук, встала с кресла и прошла к шкафу, достала халат и пару полотенец.

– Мне хотелось бы разместить там кое-какие вещи, – в самом деле, не бегать же каждый раз в комнату за мылом, зубной щёткой или шампунем.

– Да, конечно, – он ожил и шагнул в сторону. – Можете занять любую полку.

Постоял ещё немного, будто ожидая чего-то, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Его затянувшийся визит произвел на меня странное впечатление. Надеюсь, у Алана не войдёт в привычку без особого повода заявляться ко мне каждый вечер и глазеть в подобной раздражающей манере. Я достала шампунь и гель для душа, зубную щётку и пасту, направилась в ванную. Все полки оказались заняты. Чтобы освободить одну, мне пришлось переселить с нее бритвенный станок хозяина и гель для бритья. Обычно я стараюсь не трогать личные вещи других людей без крайней необходимости. Пару раз случалось в гостях искать пластырь или йод с зеленкой, которые часто хранятся в подобных местах. У Костика и Сашки, например, справа от старого треснувшего зеркала, вмурованного в стену из неровной плитки, весит длинная перекошенная полочка. Все на виду: бритвенные станки, пена, тюбик, перепачканный пастой, подарочная кружка без ручки, которая служит стаканчиком для зубных щеток, кусок размякшего мыла в перламутровой мыльнице и раздутая автомобильная аптечка, под весом которой эта полочка когда-нибудь упадет. В их съемной квартире крошечный совмещенный санузел и всего два крючка для полотенец, но есть старая шелушащаяся батарея, побывав на которой вещи покрываются чешуйками облупившейся темно-зеленой краски. Кран с пластмассовыми ручками течёт, перепутано подключение горячей и холодной воды. В квартире моих родителей ванная комната обустроена просто и компактно. Конечно, краны не текут и установлен электрический полотенцесушитель. Но все стандартное, скромное. В ванной Алана царила совсем иная обстановка. Красиво и стильно как в музее. Личные вещи были скрыты от посторонних глаз. Электрическая щетка пряталась в специальном футляре, тюбик зубной пасты был плотно закрыт, на поверхности большого зеркала со встроенной подсветкой не то, что брызг или пятен, не было даже разводов, под каким углом ни смотри. Стильный диспенсер для жидкого мыла будто парил в воздухе. Пожалуй, здесь не хватало спонтанности – цепочки, забытой на краю широченной раковины, случайного волоска на полотенце. Пойдя на поводу у своего любопытства, я продолжила исследовать содержимое шкафчика. Там оказался дезодорант с приятным ароматом, глазные капли, пузырек с витаминами, тоник для умывания, шампунь и ещё несколько баночек – Алан о себе заботится. Я улыбнулась этому внезапному откровению. Полотенца, аккуратно висевшие на специальных держателях, были абсолютно новые, пушистые и приятно пахли, банный халат располагался не на крючке, как у всех обычных людей, а на модных плечиках. Он был длинный, махровый, насыщенного темно-синего цвета. Огромная ванна с гидромассажем манила скорее опробовать её функционал. Пожалуй, начну с душевой кабины. Прежде чем приступить к ритуалу чистоты, я дополнительно удостоверилась, что дверь надежно заперта.

Рутина

Первая ночь на новом месте прошла спокойно. Проснувшись около полудня, я удивилась обилию солнечного света. С воодушевлением распахнула окно. Ветер игриво рванул тонкие портьеры, впуская звуки улицы и бодрящую прохладу. Конечно, в Питере воздух не такой чистый и свежий, как в зеленом пригороде. Густой смог и скрипящая на зубах городская пыль – неизменные спутники моей свободы.

Плотнее закутавшись в плед, я вышла в коридор. В квартире было тихо, на кухне – никого. Вчера я успела запихнуть в холодильник только то, что могло бы испортиться. Четыре стаканчика йогурта, косичка соленого сыра, зеленое яблоко, пакет обезжиренного молока и нарезка ветчины вполне успешно пережили ночь в недрах шикарного холодильника, в котором можно без проблем хранить месячный запас еды. Мельком глянула на другие полки. Аккуратные столбики контейнеров, на некоторых приклеены стикеры с датами. Пугающий порядок, строгость и организованность. Надеюсь, это не останки предыдущих жильцов. Принюхалась, мертвечиной вроде не пахнет. Я поспешила захлопнуть дверцу, чтобы не быть застигнутой врасплох за разглядыванием коллекции чужих мисок и контейнеров.

Принесла коробку с посудой. Буду пользоваться своей – так гигиеничней. Водрузила на стол литровую бутыль с широким горлышком, которая служила мне для сбора остывшей кипяченой воды. Подложила под неё записку «не выливать! холодная вода». Пока варила кофе, я отвлеклась всего на секунду, в результате пришлось мыть варочную панель, столешницу и дверцу, по которой горячий напиток-беглец стекал на пол.

Хозяина нет дома, я могу осмотреться в спокойной обстановке. Огромная по моим меркам кухня, квадратов тридцать. Вдоль стены выстроилась дизайнерская мебель. Явно спецзаказ – шкафы и тумбы были значительно выше стандартных габаритов. Это и понятно, хозяин квартиры ростом под два метра. Узкий стол, выполненный в виде барной стойки, являлся продолжением кухонного островка и ограждал используемое пространство. Треть кухни пустовала. Алан мог бы поставить сюда обеденный стол персон на шесть, или мягкий диван. Видимо, он живет настолько уединенно, что гости в этом доме – чрезвычайная редкость.

Составила список покупок. Прежде всего, мне нужны шторы блэкаут – люблю сидеть в темноте. Сенсорная депривация успокаивает мысли, уравновешивает чувства. Хозяйские оказались слишком тонкими и прозрачными, а окно моей комнаты выходило на юго-восток.

Весь день я проколесила на велосипеде, рюкзак за спиной заметно потяжелел и раздулся. Домой вернулась затемно. Втаскивая наверх свой транспорт, я столкнулась с Никитой. Он любезно предложил свою помощь. Обливаясь потом и пыхтя как старый паровоз, на финишной прямой сосед уронил мой рюкзак и принялся громко сконфуженно извиняться.

Неделя началась с очередного аврала. Погода била рекорды непредсказуемой изменчивости. Давление прыгало, народ дурел, кареты скорой помощи с громким воем носились по улицам. Осеннее обострение в самом разгаре.

Работаю я психологом в Центре Психологической Консультации и Коррекции, Индивидуальной, Групповой и Семейной Терапии имени В. Н. Мясищева ранее именовавшимся просто Психологическим Центром и для краткости прозванным среди посвященных лиц ПЦ. Дополнительно я пописываю контент в стиле лайт-лайт-научпоп для нескольких интернет-порталов, иногда за скромную плату делаю переводы исследований и статей зарубежных психологов на русский.

Коллектив в ПЦ преимущественно женский, я бы даже сказала «бабский», очень образованный и высокоинтеллектуальный. Как часто бывает в подобных случаях, обыкновенный клубок змей разной степени ядовитости. Больше всего кусают новичков, – это я сполна испытала на себе в былые дни. Трудятся у нас в основном дамы «кому за сорок», а кому и за пятьдесят, шестьдесят и так далее. В ПЦ я – самый молодой сотрудник. К тому же внешне я попросту не дотягиваю до своих паспортных двадцати четырех. Чтобы меня воспринимали всерьез, приходится прибегать к некоторым имиджевым хитростям. На работе я ношу очки без диоптрий в строгой классической оправе, прическу образцовой библиотекарши и одеваюсь официально-чопорно, избегаю юбок выше колена, провокационных вырезов и чересчур облегающую одежду. В моих повседневных футболках-джинсах, без косметики, да если волосы распустить, в магазине пиво и сигареты мне без паспорта не продают. Но и в рабочем камуфляже я, мягко говоря, не вполне соответствую амплуа прожженной жизнью, умудренной опытом психологини.

С первых дней у меня появились заботливые покровительницы и принялись с усердием наставлять в духе принятых в ПЦ негласных норм. Принеси-подай, кофе-пирожными угости, задержись после работы, чтобы помыть окна и убрать бардак, оставленной клиентами после групповой терапии, которую проводили коллеги, уже успевшие слинять домой пораньше. Не тут-то было. При первой же попытке «бабьей дедовщины» я прекратила общение с причастными коллегами. Тогда про меня стали сплетничать. Позже выяснилось, что нашим распоясавшимся «дембелям», не нравится во мне абсолютно всё: внешность, голос, манера речи, ВУЗ, выдавший мне диплом. Вечное противостояние психологов из пединститута имени Герцена («педопсихологов»), коих в ПЦ большинство, выпускников психфака СПБГУ (я из их числа) и так называемой элиты ВЕИПа («избранных», «просвещенных»).

Я зову коллег кумушками. Как водится, они меня уже неоднократно всесторонне продиагностировали заочно, нашли множество комплексов и внутренних конфликтов, поставили печальный диагноз. Ни один день в ПЦ не обходится без профессионального коллоквиума на тему акцентуаций, девиаций, фиксаций, скрытых мотиваций и так далее. И это было бы вполне уместно, если бы относилось непосредственно к работе с клиентами, супервизиям, и повышало ее продуктивность, но нет. Усерднее всего психологических блох ищут в рабочем коллективе. Обсуждения ведутся в курилке, до и после работы, на коротких перерывах, за обедом, шёпотом, в пассивно-агрессивной манере. Естественно, никто никого не хочет обидеть, все друг другу желают исключительно добра.

Я перестала остро реагировать на кривые взгляды и разговоры за спиной лишь полгода спустя. Порция токсичного яда стала значительно меньше и со временем у меня выработалась спасительная резистентность.

Во вторник объявился влюблённый в меня клиент. Тревожный нытик-страдалец. Впервые он обратился в наш ПЦ в начале марта по поводу капризов дочки пяти лет. Вертлявая девочка ни в чём не получала от взрослых отказа, умело воздействовала на них слезами и истериками, часто болела. Папа с дочкой приходили регулярно. Ребенок в моем присутствии вел себя совершенно иначе, что казалось отцу непостижимым волшебством. Девочка прекращала кривляться и капризничать, мне не стоило труда разговорить её, вовлечь в игру или занять рисованием, пока родитель отчитывался о посещении очередного чудо-доктора. Её капризы и плохое поведение, на которые он жаловался, не представляли клинической ценности, аллергия волшебным образом проходила сама собой, когда дома спадало напряжение, и возникала вновь, провоцируемая очередными разборками родителей. Папаша садился в соседнее кресло и пускался в пространные рассуждения о родительском долге, окольными путями пробираясь к сути волновавших его вопросов. Взрослые часто говорят о собственных чувствах и проблемах, робко выглядывая из-за плеча ребенка – выходит не так стыдно и страшно. Родители обошли всех специалистов в нашем городе, регулярно сдавали анализы, съездили в Москву к светиле-академику, вернулись и в семье случился окончательный разлад.

Как-то раз клиент явился один, сел в кресло и долго молчал, ковыряя заусенец. К концу встречи он собрался с духом и рассказал мне, что жена забрала ребёнка, уехала к родителям в Казахстан. Он признался, что чувствует себя покинутым, опустошённым и счастливым, ни капельки не скучает по своей семье, за что ему немножко стыдно. Из плюсов: дома теперь тихо. Нет разговоров на повышенных тонах, которые «только не при ребенке», отпала необходимость в каждодневной влажной уборке, ведь у дочери была ужасная аллергия на пыль. Больше не нужно прятать сладости и фрукты – вдруг она найдет, съест и опять покроется сыпью. Не приходится ездить по врачам, тратить огромные суммы на лекарства и обследования, выслушивать детские капризы, истерики и упрёки жены, которая единственная всегда знает, что и как нужно делать, любит ему указывать, навязывать, поучает и пилит. Из минусов: еду приходится покупать и готовить самому, стирать грязную одежду – тоже. В общем, как это и было до женитьбы. Он ощутил свободу, но что с ней делать, так и не понял. Клиента замучили угрызения совести, он спонтанно напился с другом, а на утро внезапно ему открылось, что он уже очень давно влюблен в меня. И вот он пришел рассказать мне о своих чувствах. Даже цветы купил – красные гвоздики, но оставил их в холле, переволновался. Отведенное на прием время вышло. Толком не успев прояснить чувства клиента и обсудить границы профессиональных отношений, я проводила его за дверь и впустила мамашу с близнецами. Любовь любовью, а регламент работы нашего ПЦ никто не отменял. На одного клиента отведено строго 50 минут.

Беспокойство обосновалось в моем теле в виде болезненного спазма в области левой лопатки. Слегка помешанный на теории заговора и враждебности окружающего мира Сашка давно советует мне обзавестись перцовым баллончиком на всякий случай.

Влюблённый записался ко мне через неделю, пропустил приём, потом явился без записи, на перерыве всучил коробку конфет – белый шоколад с фруктовой помадкой. Спросил, когда у меня день рождения и кто я по гороскопу. От продолжения диалога меня спасло присутствие коллег. Предупредила секретаршу, что для этого клиента у меня нет свободного времени на ближайшие десять лет, но он снова как-то просочился. Его признание в любви было предсказуемым – классический перенос. Бедолага цеплялся за меня, как за спасательный круг – я стала символом свободы от его прежней жизни. Но объяснять это клиенту было бесполезно – он не хотел слышать про «эффект переноса», Влюбленному нужна была сказка про «единственную, которая понимает». Этот человек вызвал у меня смесь замешательства и дискомфорта, и я решила, что с Влюбленным пора заканчивать. Спросила, не считает ли он теперь более продуктивным посещать другого специалиста, ведь я – детский психолог. Клиент предпочел продолжить наши встречи, однако, не смог четко сформулировать цель своих визитов. Я знала, как правильно работать с переносом… но «правильно» в нашем центре означало «выжать максимум денег».

Его пропуски порой нервировали меня больше, чем визиты. Спустя некоторое время мне удалось свыкнуться с ситуацией. Чем спокойнее и безразличнее я была, тем реже он наведывался в ПЦ.

Однажды Влюблённый записался к нашему прославленному «спецу по истеричкам». Я обрадовалась – наконец-то его удалось сбыть. После той единственной встречи, он пропал. И сегодня появился вновь, чтобы рассказать, что ему на выходных звонила жена, плакала, хотела вернуться, а он ответил, что полюбил другую женщину и потому их разрыв окончателен. Он сиял гордостью, а мне хотелось биться головой о стену. В конце часа Влюблённый попросил меня о личной встрече вне стен ПЦ. Я категорически отказала, сославшись на этику рабочих отношений. Есть старое поверье – если гость тебе неприятен, и ты не желаешь, чтобы он пришел снова, проводив за дверь, надо вымыть за ним полы. Пожилая уборщица взялась за швабру сразу после ухода моего невольного поклонника. Хоть бы это помогло.

С детьми все же приятней работать. Они более искренни в проявлении своих чувств, непосредственны и открыты, их манипуляции прозрачны, как оконное стекло: видно, откуда ветер дует. Это крик о помощи, а не расчетливая игра взрослых.

Тот клиент с первых дней вызывал у меня лишь недоумение и стойкую физическую неприязнь до дрожи. От него пахло дешёвым одеколоном и потом – сладковатым, как у грызунов в лаборатории. Его признания в любви не льстили, а, наоборот, роняли мою самооценку в недра болезненной саморефлексии.

А вот наш «спец по истеричкам» – высокообразованное светило – несколько лет назад закрутил тайный роман с клиенткой. Поговаривали о любовных сведениях во время психоаналитических сессий. Закончилась история приездом полиции и рентгеном нижней челюсти, по одной версии мужа, по другой – светилы. Представляю, как бушевала общественность, получив такую солидную порцию зрелищ. Хоть той же общественности верить нельзя, и всё это может оказаться очередным плодом чьей-нибудь бурной фантазии, помноженной на скуку. Доподлинно известно только одно – вышеупомянутый мэтр до сих пор специализируется на клиентах с истерическим неврозом и гистрионным расстройством личности или подозрением на таковой, исключительно женского пола, приятной наружности и не старше тридцати пяти лет. Остальные не входят в круг профессиональных интересов почетного психоаналитика, некогда проходившего стажировку в Сорбонне, и попадают на раздачу другим специалистам.

Влюблённый клиент сам по себе – ещё не беда. Настоящая проблема – слухи и сплетни, пускаемые в кулуарах нашего ПЦ. Это светиле хорошо – он селебрити. А я кто? Так, низшее звено Пищевой Цепочки. Весьма печально, что от моих действий не зависит ровным счётом ничего. Общественность сама придумает скабрезную историю, кумушки непременно сочинят и старательно распространят мыльную оперу, достойную шариковой ручки сценариста бразильских сериалов. Вдобавок всё осложнялось присутствием в ПЦ ещё одного элемента.

Стасик происходил из древнего рода врачевателей. Его Маман заведовала отделением психиатрической больницы и кроме административной работы вела медицинскую практику. В ПЦ она регулярно появлялась на клинических разборах в качестве высокооплачиваемого эксперта. Звали такого специалиста экстра-класса обычно для оценки случаев внезапно обеспеченной клиентуры. На Стасике природа отдохнула сполна, пришлось трудиться родительским деньгам и связям. В придачу к общему отсутствию каких-либо задатков и талантов, в нём процветала патологическая лень и мечтательная задумчивость остолопа. Станислав Вениаминович, 26 лет от роду, окончил весьма напыщенное высшее учебное заведение, где проректором был его дядя. Когда он пытался обсуждать с коллегами случаи из практики, его глаза стекленели, как у рыбы на прилавке. Уже в столь молодом возрасте имел отдельную квартиру на Некрасова, которую сдавал, предпочитая жить в семейной загородной усадьбе с родителями и прислугой, машину известной французской марки, которая не вылезала из автосервиса, и, вне сомнений, блестящее будущее.

Стасик являл собой, по версии наших кумушек, завидного принца и тот самый элемент, осложнявший моё скромное существование в ПЦ. Он млел от меня, как кот возле горячей батареи. С моей стороны ответный интерес полностью отсутствовал, всё вершилось само собой. Завидев меня, Стасик широко открывал глаза, переставал дышать и в мультяшной версии себя ронял на стол слюнявую челюсть. Свои чувства ко мне он считал великой тайной, о которой не догадывалась ни одна душа. Увы, все сотрудники ПЦ, его Маман и даже некоторые клиенты из числа постоянных были в курсе этого строжайшего секрета. Когда другие темы в курилке заканчивались, наши кумушки отрывались на тайной страсти между мной и ПрЫнцем.

Я сообщила о Влюблённом клиенте только директору. Информация чудесным образом просочилась и распространилась одномоментно, снабдив кумушек свежей темой для обсуждения – конкуренция Стасика и Влюблённого за место в моём сердечке. Стасик, обычно витавший в биржевых фантазиях, вдруг стал «случайно» чаще пересекать мой путь – его нескладная фигура маячила то у кофемашины, то под дверью моего кабинета.

Хорошо, что я прихожу в ПЦ исключительно работать, а не пить чай литрами или торчать в курилке до победного. Новая рекламная акция подействовала, клиенты хлынули на приём. В моей профессии приходится радоваться наплыву чужих проблем. К слову, я тщательно разделяю работу и личную жизнь, не допускаю их смешения. Это моё основное правило.

В среду завершив встречу с последним клиентом, я спешила поскорее слинять из мира психологов. Жилище встретило умиротворяюще теплым полумраком. В закоулках недосягаемых комнат хозяин квартиры вершил свои приватные дела. Без лишнего шума я проникла в прихожую и уже шла к себе, когда он возник в проёме одной из дверей.

– Добрый вечер, – поздоровалась я.

– Добрый, – едва удостоил меня вниманием.

От усталости притупилось чувство голода. Надо бы заставить себя съесть хоть что-нибудь. Алан был на кухне, мыл посуду в раковине, старательно протирал каждую тарелку губкой с моющим средством.

– У вас же есть посудомоечная машина.

Я нажала кнопку на чайнике и устало плюхнулась на широкий подоконник.

– Она сломана, фильтр забился, – Алан домыл последнюю тарелку и закрыл кран.

В моей родительской семье весь быт держался на маме. Я же вечный дезертир – то на работе задержусь, то останусь у друзей. Единственная обязанность – пылесосить раз в неделю и мыть окна (мама панически боится высоты). Опыта жизни с чужими людьми у меня нет. В квартире друзей царил хаос с пиццебоксами и горами мусора. Видимо, придётся пересмотреть привычки.

– Утром вы оставили грязную посуду в раковине, – не оборачиваясь, сообщил хозяин квартиры.

– Вероятно, – такие моменты не записывались в памяти, и по моим внутренним часам с тех пор прошло не меньше недели, этот бесконечный день меня совершенно вымотал. – Простите, опаздывала на работу.

– Больше так не делайте. Если вам совсем, – он сделал паузу, подбирая слово, – некогда, – Алан явно хотел сказать «лень», но в последний момент передумал. – Ставьте посуду в посудомойку.

– Она сломана, – напомнила я.

Вместо ответа хозяин квартиры поставил мою чашку на стол. Я – грязнуля. Стыд и позор.

– Я случайно окунул свои кисточки в вашу чашку, – сообщил Алан. – Не беспокойтесь, краски, которые я использую, безвредны, их даже можно есть, опасные примеси и химикаты в них отсутствуют. На всякий случай я хорошенько всё вымыл.

Позже выяснилось, что Алан переставил мою бутыль с кипяченой водой в холодильник. Видимо, по его мнению, холодной воде не достаточно быть просто комнатной температуры, её необходимо остужать градусов до пяти. Не дожидаясь очередного раунда кухонного общения, я ушла в свою комнату.

Несмотря на усталость, настырные мысли в моей голове продолжили водить заунывный хоровод. Чтобы хоть как-то заглушить их, надела наушники и сделала музыку громче. На улице заметно похолодало, я настежь открыла окно и забралась с ногами на широкий подоконник. Внизу мелкая рябь воды разбивала искусственный свет на миллионы цветных осколков, отчего река казалась покрытой пёстрой рыбьей чешуей. Свежесть осеннего вечера пробирала до мурашек, приятно полной грудью вдыхать спокойствие. Все еще стояла необычайно сухая и теплая для сентября погода, воздух был прозрачен и полон городских ароматов. В какой-то миг мне захотелось скользнуть вниз. Казалось, земля спружинит подо мной, как батут, и, оттолкнувшись, я взлечу. Я свесила босую ногу с отлива. Достав пачку сигарет и зажигалку, закурила. Долгожданные минуты единения с собой. Сигаретный дым упруго вился, сворачивался в тугие кольца и, огибая оконную раму, льнул к жёлтой стене дома.

Погрузившись в зачарованный мир, я перестала реагировать на внешние раздражители. В комнате было темно, лишь экран ноута отбрасывал на стену бледно-синий отсвет. Почувствовав, что рядом кто-то стоит, я вздрогнула и моментально вернулась в реальность, сняла наушники.

– Упасть не боитесь? – я буквально физически ощутила его недовольство.

– А я не собираюсь падать, – сделала затяжку и отвернулась, чтобы выпустить дым в окно.

Он стоял так близко, что я уловила запах скипидара и чего-то горького. Свет с улицы падал ему на грудь, скрывая в тени верхнюю половину лица.

– Вас привлекает экстрим и острые ощущения, – напряжённо заметил хозяин квартиры.

– Нет, совершенно не привлекает. Я просто люблю подоконники. Высоты не боюсь, раньше жила на девятом этаже. Птица ведь не думает, как высоко растет ветка, на которой она сидит, – я смотрела вдаль, где по мосту медленно ползли огни машин.

– Значит, вы считаете себя птицей?

Этот вопрос меня позабавил. На четвертом курсе университета у нас была практика в психиатрической больнице, и мне приходилось задавать всякие странные вопросы пациентам, чтобы проверить их вменяемость.

– Нет, я склонна мнить себя человеком, – я затянулась. – А как по-вашему, люди могут сидеть на подоконниках шестого этажа и при этом не считать себя птицами?

Алан молчал. Скрипнула половица под его ногой.

– Будет лучше, если вы слезете с подоконника, – я не двинулась с места.

– Лучше кому? Да не упаду я, – я вытянула над пропастью вторую ногу. – Мне здесь нравится.

– И всё же, я просил бы вас спуститься на пол, – с нескрываемым раздражением настаивал он.

– Ой, да бросьте. Ситуация под контролем.

Вдруг Алан с силой дёрнул меня за локоть, я выронила окурок в окно и едва не свалилась на пол. Он быстро отвернулся и сделал несколько шагов к двери.

– Я же просил вас слезть, – голос, обычно ледяной и отчужденный, дрогнул.

– Что вы творите? – возмущенно спросила я, потирая локоть, который он сильно сжал минуту назад. – А если бы я упала?

– Именно этого я намеревался избежать.

Алан резко развернулся ко мне на каблуках домашних туфель.

– Зашёл, чтобы сообщить вам номер телефона в квартире и пароль от Wi-Fi. Я бы сделал это раньше, но вы ушли. Потом не ответили на стук. И вот еще что. Я буду весьма признателен, если вы перестанете оставлять свои вещи в сушильной машине, это вам не шкаф, – его сообщение звучало вычурно, слова будто спотыкались друг о друга. Мне подумалось, что существуют сотни способов выразиться иначе. – Вчера ваш велосипед перегородил прихожую. Ставьте его, пожалуйста, в углу, как договорились. И огрызок от яблока провел ночь на подоконнике… Надеюсь, этого больше не повторится. Вот, возьмите.

Он протянул мне листок бумаги. Наши пальцы случайно соприкоснулись, я вздрогнула. Алан стремительно вышел из комнаты. Листок с цифрами остался в моей руке.

Метро – испытание для моих личных границ. Пристальные взгляды, толчея, чужие запахи. Иногда кажется, я задыхаюсь в этом калейдоскопе чужих жизней. Мой внутренний радар ловит только аномалии – нормальные люди сливаются в серый фон. Поэтому я предпочитаю уткнуться в книгу или телефон, чтобы не всматриваться в лица людей, не изучать их.

Бывает, узнав о моей профессии, знакомые ожидают от меня проявления повышенной терпимости, снисходительности и понимания. «Тыжпсихолог» – как будто диплом лишает меня права на обычные человеческие реакции, выдает черную метку морального долга поддерживать других.

В студенческие годы на фоне одержимости профессией и в силу малого опыта я прям-таки искрилась желанием спасти всех и каждого. Обжегшись пару раз с тактикой «догнать и причинить добро», я стала осторожней и сдержанней в профессиональных порывах. Всех не спасешь, и уж точно не следует делать этого насильно.

Поскольку на момент моего трудоустройства в ПЦ была открыта вакансия детского психолога, дальнейшая область моей деятельности была скорректирована не моими амбициями или темой научных изысканий, а желанием официально трудиться по профессии. В основном я консультирую детей раннего и дошкольного возраста, хотя на старших курсах была увлечена психологией гендерных различий, столь популярной у западных коллег.

Так как дети не приходят на консультацию одни и крайне редко могут сами описать свои проблемы, в основном я имею дело с сопровождающими их взрослыми. Несмотря на обилие родительских форумов и советов, каждый родитель уверен – их случай уникален. Многие проблемы воспитания передаются из поколения в поколение. Разорвать этот круг без помощи специалиста почти невозможно. Большинство клиентов боятся осуждения и ярлыка «плохой родитель».

Иногда люди приходят, чтобы их пожалели, разделили непосильную ношу проблем, другие – в поиске одобрения и поддержки. Психолог становится аналогом Старшего, вынесенной Совестью. Некоторые коллеги ведут себя с клиентами как родители – разрешают, запрещают, ставят рамки. Вопрос этичности такого подхода остаётся открытым.

В нашем ПЦ специфические правила и понятия. Профессионализм здесь измеряют очередью на месяцы вперёд и ценником в десятки тысяч за сеанс. Психотерапия и консультирование – это процесс ради заработка. «Излечение душевных мук» может длиться годами.

По странному распределению ко мне на консультацию записывают в том числе будущих родителей, пары, которые только собираются заводить детей, но уже сейчас обеспокоены тем, как в домашних условиях взрастить гения, и всех остальных, чьи запросы так или иначе связаны с маленькими детьми. Руководствуясь этой логикой, мне достаются женщины, пережившие выкидыш, и клиенты, у которых умерли маленькие дети. Эти случаи будто вытягивают из меня жизненные силы, час идет за год. Вопреки трудностям, мне нравится моя работа. Каждый клиент – непознанный мир, хотя иллюзия повторяющихся сюжетов иногда обманчива.

В университете я грезила о карьере практикующего психолога – консультации, книги, международные конференции. Диплом с отличием, сотни страниц курсовых… Каким наивным это кажется теперь. Работа в ПЦ открыла для меня мир психологов с новой, неожиданной стороны. Психология оказалась обычным бизнесом. Из каждой оплаты я получаю лишь 40% – остальное идёт на аренду, рекламу и ту самую болтливую секретаршу. Мечты о признании разбились о кассовый аппарат.

Раньше дорога занимала два часа с пересадками. Теперь – всего тридцать минут, и я могу задерживаться на работе без страха опоздать на последний поезд в метро, а при желании – пройтись пешком.

Неделя слилась в однообразную рутину: ночные возвращения, мгновенный сон, кофе вместо завтрака и бесконечные клиенты.

Алан почти не появлялся дома. Единственные следы его присутствия – свежие фрукты и апельсиновый сок (который оказался отвратительно кислым). Его привычки оставались для меня загадкой. Алан никогда не пользовался шикарным джакузи и лишь изредка принимал душ. При этом выглядел опрятно, был гладко выбрит, волосы чистые. Я не видела, чтобы хозяин квартиры занимался уборкой, хотя мусор у него собирался в большом количестве. Чёрные строительные мешки выносил по ночам – не к мусорным бакам, а в багажник такси. Однажды мешок порвался, и я увидела обрезки холстов. В другой раз в корзине под раковиной на кухне обнаружилась кучка пепла, как после сожжения пачки бумаг.

Очень редко мы сталкивались в общем пространстве, и я ловила себя на ощущении, что он опять меня рассматривает, но боялась повернуть голову и встретить его внимательный колючий взгляд. За мной водились мелкие бытовые прегрешения, и совершенно не хотелось получить очередной выговор. Мирное общение с хозяином квартиры как-то не задалось.

Клиент отменил встречу, я воспользовалась этим и заскочила в гости к школьной подруге. Она уговорила меня взять на воспитание экзотическое растение, поскольку переезжала к своему парню в другой город. Растение оказалось фикусом высотой полтора метра, ухоженное, жизнерадостное деревце. Час был поздний, она великодушно предложила подбросить меня на своей машине. Спустя пятнадцать минут мы с фикусом в нерешительности стояли перед кишкой с лифтом.

Ключ в замке повернулся почти бесшумно, дверь медленно отворилась, увлекая за собой сквозняк. В квартире сильнее обычного пахло скипидаром. Судя по узкой полоске света под дверью Алан был у себя. Встреча с ним не входила в мои планы.

– Это ещё что? – его бархатный голос звучал угрожающе.

Я замерла, пытаясь спрятаться за кадкой с деревом в своих руках.

– Это… м-м… фикус Бенджамина, – споткнулась о колесо велосипеда. – Вроде бы пестролистый.

– В моей квартире? Без спроса? – он посмотрел на фикус, как на биологическую угрозу.

Я стала боком продвигаться в сторону своей комнаты.

– От растений появляется плесень и мошка. И не бросайте велосипед на проходе. Я вас уже предупреждал. Он грязный, повсюду остались следы…

– Разумеется, я всё уберу, – сделала оставшийся шаг к двери своей комнаты и толкнула её.

Подумать только, «мошкА»! Фикус украсил комнату, но цена оказалась высока – теперь кухня и ванная стали зоной риска. Через пятнадцать минут я всё же отважилась выйти, голод и жажда победили осторожность.

Алан восседал на табурете, лицом ко входу как страж у врат. Его чашка с чаем – единственный предмет на идеально чистом столе – казалась атрибутом власти. Достала из холодильника упаковку со вчерашним готовым салатом, нарезку колбасы и сыр. Аппетит улетучивался по мере того, как в воздухе росло напряжение. Сделала пару бутербродов с диетическими хлебцами, которые купила в магазинчике возле работы. Чайник был вымыт и поставлен на точную отметку 0.5 л – он явно ждал, когда я нарушу и этот порядок.

– Я уеду на пару недель, – сообщил Алан.

Продолжая молчать, я уставилась в окно. По стеклам морзянкой барабанил дождь, будто передавал тайное послание.

– На время моего отсутствия я прошу вас содержать квартиру в чистоте и поддерживать порядок, – после минутного молчания продолжил он.

– Когда вы уезжаете?

– Завтра утром.

Чайник вскипел. Я поставила на стол кружку с пакетиком чая. Вот и прекрасно, одиночество пойдет мне на пользу.

– Оставлю вам номер мобильного. Если вдруг… впрочем, вряд ли вам понадобится мне звонить, – я повернулась и поймала на себе его строгий взгляд параноика. – Надеюсь, условия, отраженные в договоре аренды, будут соблюдаться в моё отсутствие в полной мере.

Какое там! Я и андерграунд-тусовка устроим здесь грандиозный шабаш, всё разгромим. Плакал твой дорогой ремонт, дружище.

– Разумеется, – процедила сквозь зубы в ответ.

Еду вместе с чашкой поставила на поднос и поспешила удалиться. Мессенджер ойкнул. Сашка звал в гости на выходные. Я отправила ответ: «Лучше уж вы к нам». Последовало три вопросительных знака. Я пояснила, что квартира с завтрашнего дня в моем полном распоряжении и получила в ответ серию восторженных рожиц.

Неприкосновенность границ

В субботу я проснулась ближе к полудню и продрыхла бы, наверное, дольше, но телефон настойчиво трезвонил. Пробежка босиком по холодному полу взбодрила окончательно. По комнате безнаказанно гулял сквозняк. Телефон смолк, едва я успела его коснуться. Закрыла окно. Плотной стеной меня обступила внезапная тишина. Пройдя на кухню, я обнаружила на столе лист бумаги, сложенный ровно пополам. На нем был номер телефона и приписка: «Соблюдайте порядок. Не курите на кухне и не приводите посторонних». Со-блю-дай-те. Как любит приговаривать Сашка, «Очешуеть!», подумала я, восседая на подоконнике на кухне, закуривая сигарету.

После скромного завтрака жажда познания непреодолимо повлекла меня на разведку. Я крадучись подошла к двери одной из комнат и нетерпеливо подергала ручку. Заперто. Хорошо, мистер зануда, посмотрим, поленился ли ты запереть другие двери. Я проверила все ходы, в надежде, что хоть один из них остался открыт. Меня жгло любопытство. Что за скелеты прячет Алан в своих шкафах? К тому же мне ужасно хотелось поступить наперекор его скучным правилам, насолить хозяину квартиры, даже, собственно, не знаю, для чего, но непременно. Разочарованная его скрупулезной предприимчивостью, я решила не отчаиваться, что-нибудь придумаю позже.

Звонок секретарши застал меня на выходе из квартиры. Клиенты дружно отменили прием, у меня образовался внеплановый выходной. Пролетом ниже из полумрака вынырнул паренек лет восемнадцати-двадцати, щуплый и взъерошенный, вытаращил на меня круглые глаза и замер в безмолвии. Он был чем-то озадачен, если не сказать напуган. Знакомое лицо, где-то я тебя уже видела. Парень поправил очки, заозирался по сторонам и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз. Я собиралась зайти обратно в квартиру. Визитер окликнул меня невнятным обращением и назвал имя хозяина. Он сунул мне в руки тяжелый запечатанный пакет и припустил вниз по лестнице. Пакет формата А3 напоминал те, что используют службы доставки. Только на этом не было никаких меток, штрихкодов. даже номера отправления. Анонимный серый пакет без опознавательных знаков. Я оставила передачку в прихожей, гоня прочь мысли о бомбах, биологическом оружии, наркотиках, прочих нелегальных и опасных вещицах, которые могли бы находиться внутри, будь это не моя тривиальная жизнь, а приключенческий фильм с динамичным сюжетом.

Часам к пяти приехали мои друзья. Они принесли с собой 2 литра домашнего крепленого вина – гостинец от многочисленной дальней родни Кости. За окном пестрел красками осенний карнавал и дождь лил без остановки. Я повесила их куртки в шкаф. Мы заказали доставку пиццы.

В качестве культурной программы Сашка настоял на ознакомлении с шедеврами мирового кинематографа, вечер прошёл за просмотром фильмов в стиле арт-хаус. Вино быстро закончилось, Костя сгонял за новой партией. Как это бывает у давно знакомых людей, мы сочетали просмотр фильмов с разговорами на философские темы и просто беседами ни о чем, в которых посторонний едва ли уловил бы хоть капельку смысла. И только для нас троих каждое слово было исполнено важности и содержания.

А дождь за окном усердно поливал свинцовую реку. Я прислушалась, по крыше монотонно шуршали мелкие капли. Ветер, сменив направление, по косой заносил осень на широкий подоконник. В звуках и запахах ощущался особенный уют и безмятежная радость.

– Вот скажи-ка мне, Тася, – глаза Костика озорно блестели. – Этот, как его там,… хозяин, в общем, хорошие картины пишет?

– Откуда мне знать? – удивилась я. – Не видела ни одной.

– Так, может, он вовсе и не художник, – пьяный шёпот Сашки задуман был зловещим, но получился стрёмным. – Вдруг он – киллер.

Костя запустил в него подушкой, но промазал.

– Жуткий тип, – продолжал мой друг-параноик. – Громадный и злой. Одним словом, маньяк. Как думаешь, он на учете состоит? Ну, в психнаркдиспансере. Поинтересуйся у коллег. По-моему, его кукуха свила гнездо где-то далеко.

У меня есть одно категорическое табу. Личная жизнь отделена от профессиональной высоким забором под напряжением. Вся психопатология остается за стенами ПЦ и точка. Друзья прекрасно знают, что в «гражданской» жизни я – обычная девушка, профайлингом и психоанализом не занимаюсь, и всё равно иногда затевают подобные обсуждения.

– Вовсе он не злой. Немного придирчивый, высокомерный и вредный, но точно не маньяк, – заступилась я. – Ваши представления о маньяках почерпнуты из фильмов. В реальной жизни они вовсе не так умны и изворотливы. Часто это люди со сниженным интеллектом из неблагополучной социальной среды. Успех деятельности душегубов вовсе не является следствием особых талантов и продуманности, а скорее вызван недостатками следственных мероприятий и потрясающим везением.

– А чего там проверка у твоего кореша-ментяры показала? – спросил Сашу Костя.

Подушка полетела обратно.

– Показала, что он больше мне не кореш. Придется искать другие источники информации. Не переживай, я обязательно выясню, что с этим Аланом не так. Не нравится он мне.

– Парни, хорош разгонять! Марго сказала, что Алан – известный художник, у меня нет повода сомневаться в её словах.

– Да, Марго разбирается, – кивнул Костя. – Эх, я бы сейчас с удовольствием заценил его искусство. Может, поглядим, чего малюет этот ваш худо-маньяк?

Я рассказала про запертые двери и убедила друзей, что выламывать их будет не очень мило с нашей стороны, Алана вряд ли обрадует такое проявление интереса.

– У него должна быть страничка в соцсети или собственный сайт, – предположил Сашка.

– Нет соединения, – Костя откупорил очередную бутылку вина. – Саня, глянь, что стряслось, ты же у нас спец по этой части.

С компьютером всё было в порядке. Перезагрузка роутера не дала эффекта. Так что пришлось обходиться без социальной инженерии и довольствоваться тем, что успел скачать мой не очень шустрый ноутбук, пока соединение работало.

– Тась, я не понимаю, как ты можешь жить под одной крышей с таким типом. Что ты вообще о нем знаешь? – продолжал вопрошать мой друг-параноик.

– Ни-че-го, – спокойно ответила я Сашке. – И это меня вполне устраивает, даже радует. Мне известно столько конфиденциальной информации об огромном количестве людей – гораздо больше, чем хотелось бы – так что я могу преспокойно жить-поживать, не имея понятия, какие тайны скрывает Алан. Спасибо ему большое, за то, что не жрёт мой мозг и не посвящает меня в интимные подробности своего бытия, – я хрустела сырными чипсами.

– Ты с ним моешься в одной ванне, куда уж интимнее, – хмыкнул Костя.

Друзья навечно записали меня в свою эксклюзивную собственность и дико ревновали, стоило мне завести знакомство с кем-то посторонним их сплоченному кругу. Несмотря на скупой минимализм нашего с Аланом общения, проживание в одной квартире с ним воспринималось Сашкой и Костиком как потенциальная угроза нашей дружбе.

– Мы пользуемся ванной и всем остальным по очереди, – поправила я.

– Но ты видишь его в домашней одежде, в трусах и поношенной майке… – предположил интриган Сашка. – Так бывает, когда живешь вместе с мужчиной. Волосатый, как медведь, и мускулистый. Твой хозяин на турка похож, только бледного. Такой полуфабрикат восточного мужчины в глубокой заморозке… Кстати, он ничё такой в плане фигуры. Нравится тебе?

– Понятия не имею, – отмахнулась я, начиная сердиться. – У Алан нет привычки расхаживать дома в чем попало, не то, что некоторые. Всегда одет, как на деловую встречу. А я не стремлюсь разглядывать посторонних, пусть даже соседа по квартире.

Сашка встал, лениво подошел к окну, распахнул его, достал сигарету из пачки и закурил. Дым сиротливо вился по комнате, не желая угодить под дождь.

– Если бы у этого живописца был непорядок с головой, ты бы заметила? Ты же психолог как-никак, – друзья знают, как я «обожаю» эту фразу, и вопреки тому, хоть изредка, да вменяют моим профессиональным долгом знать всё обо всех. – Я просто волнуюсь, не хочу, чтобы этот амбал тебя обидел. Ведь если подумать, сколько вокруг всяких психов бродит…

– Да угомонись ты! Алан не псих, – уверенно заявила я. – Он вполне нормален. Типичный интроверт – замкнутый, нелюдимый. Нарциссичен в адекватных пределах. Любит во всём порядок. Ну, а кто, скажи мне, без пунктиков? – я затянулась взятой у друга сигаретой, зябко повела плечом. – Не убедила? Хорошо, положим, ты прав и у него не все дома. Ну и пусть. Пока это не коснулось непосредственно меня, всё хорошо. Не возвращаться же мне к родителям из-за ваших нелепых подозрений. Где ещё найти такие условия? До работы близко, район мне нравится, светло, тепло, места много и главное – очень вменяемая цена.

– Лишь бы не пришлось платить сверх договора…

Сашке с его любовью всех стращать, рисуя из обычных людей жестоких маньяков, прямая дорога в сценаристы. Заверила друга, что ему не о чем беспокоиться. Будь Алан опасным злодеем, он бы давно уже со мной расправился, высушил мои внутренности в качестве сувенира на память, а остальное растворил бы в щёлочи и смыл в канализацию.

– Это шедеврально, – воскликнул Костя, вернувшись из ванной в халате Алана, который подобно чересчур длинной мантии волочился за ним по полу. – Вы ботинки видели? Размер пятидесятый, наверное. И огроменный халат! – он продемонстрировал длинные рукава. – Такое впечатление, что я попал в жилище великана!

Рост у Кости ниже среднего, и Сашка, когда злится, называет его «вредным коротышкой». Мебель в квартире Алана была сделана специально для удобства высоких людей. Пьяному Костику всё здесь казалось гигантским и вызывало море восторга.

До поздней ночи мы смотрели фильм ужасов настолько жуткий, что мне с запасом хватит впечатлений на несколько лет вперёд. Под утро уснули вповалку. Во сне я провалилась куда-то очень глубоко, в бездонный колодец. Падение не вызвало ни чувства страха, ни желания закричать. Я летела к центру вселенной, и казалось, что падаю ввысь, в бескрайнее звёздное небо. Моё сознание как будто отделилось от тела и, вернувшись в комнату, зависло под потолком. Я наблюдала себя со стороны. Потом все системы отключились, разум ушёл на перезагрузку.

Кто-то звал меня и упорно тряс за плечо. Звуки медленно приближались из далёкой галактики и вдруг оказались у самого уха. Я с трудом открыла глаза. За окном было серо и пасмурно. Передо мной маячил измученный лик Сашки.

– Тась, у тебя от головы есть чего-нибудь? – страдальчески спросил он. – Намешал вчера, теперь страдаю.

Кажется, в сумочке были какие-то таблетки. Сашка шаркая утопал в коридор искать мою сумку. Вспомнила, что у меня самой тоже есть тело. Эта новость неприятно отозвалась ноющей болью в правом виске и гадким привкусом во рту. Я с трудом повернулась на другой бок и закрыла глаза. Полежав так с минуту, села. Вокруг всё плыло. Мне поможет бодрящий душ. Костя варил на кухне кофе. Как же приятно стоять под сильной струей воды и знать, что кто-то уже позаботился о твоей утренней потребности в кофеине! Если бы Алан хоть изредка приносил мне по утрам чашку кофе в постель, было бы невероятно здорово. Пожалуй, я готова доплатить ему за сервис. Впрочем, достаточно и того, что мне разрешено пользоваться хозяйской стиральной машинкой. Стираю я редко, грязную одежду коплю, чтобы не использовать технику вхолостую и лишний раз не светить своими шмотками перед взором человека, чьи пальцы вечно в краске.

Всё воскресенье я отдыхала и восстанавливалась от субботнего «релакса». Сделала уборку в комнате, постирала скопившуюся одежду, джинсы и блузки развесила в ванной, там пол с подогревом, быстрее высохнет, белье и полотенца закинула в сушильный шкаф. Сходила в магазин, пополнила запасы еды. С четверга зарядили дожди, питерская погода впала в стойкую депрессию. Почитав книгу, уснула рано. Завтра понедельник, работа, люди, их беспорядочные узелки судеб и время, струящееся дождевой водой по ржавым водостокам.

Еще одна неделя из обоймы. Начальство придумало новый маркетинговый ход – бесплатные первичные консультации. Понятное дело, тратить драгоценное время достопочтенных мэтров на подобную чушь не стали. Дармовые первички распределили между теми, кто работает в ПЦ меньше трех лет. Консультация, за которую клиент не платит, длится двадцать минут. В течение отведенного времени от психолога требуется разведать спектр проблем обратившегося, объяснить, что это не пустяк и само не рассосется, оценить платёжеспособность, предложить все разрулить за несколько, разумеется, платных встреч и посулить скидку в случае возникновения у клиента сомнений. Здесь надо учитывать маленькую деталь. Твоя бесплатная первичка может по мановению известного волшебства стать платной консультацией твоего более уважаемого коллеги. Нового клиента запросто направят к кому-нибудь другому «соответственно особенностям нозологии, принципу наибольшей продуктивности и тп». Еще с нас потребовали заполнить анкеты для отчётности. Лучше бы они раздали нам колоды карт таро и стеклянные шары, поставили шатер где-нибудь рядом с парком аттракционов. «Гениальная» идея на деле превратилась в настоящий цирк. Потянулись вереницы любителей халявы.

Вдобавок к новым заморочкам в ПЦ я получила заказ на статью по теме безответной любви и два перевода. Как всё успеть, ума не приложу. Ко мне теперь очередь с самого утра до позднего вечера, постоянных клиентов принять некогда. Все неуравновешенные и одинокие пенсионерки нашего города, которым надоело доставать врачей в районной поликлинике, записались на бесплатную психологическую консультацию, чтобы развеять осеннюю тоску.

Сплетни вокруг Стаса, меня и Влюблённого клиента не унимались, несмотря на обилие других дел. Кто-то из кумушек вообразил, будто наша троица встретилась в кафе для серьёзного разговора. Якобы, коллеги нас там случайно видели. Откуда растут ноги у этой истории – выяснять бесполезно. С каждым новым пересказом бредовый фантик обрастал всё более душераздирающими подробностями.

Наслушавшись всякой мерзости, я возвращалась домой словно побитая, набирала ванну и сидела в ней по часу, пытаясь смыть ощущение вылитых на меня помоев и растворить дурноту мыслей. Мобильник трезвонил без умолку. Родители не оставляли попыток выяснить мой новый адрес, чтобы наведаться в гости с проверкой. В конце концов, я выключила телефон. Ничего не хотелось, ни спать, ни есть, ни скролить в сети. Казалось, голова вот-вот взорвется от творившегося в ней хаоса. Постепенно я привыкла к этой безопасной звенящей тишине квартиры, меня стали раздражать малейшие звуки и чужое присутствие. Я радовалась, возвращаясь вечером в умиротворяющую пустоту временного дома.

Никогда прежде мне ещё не доводилось жить одной, без чьего бы то ни было присутствия в соседней комнате, без постоянного вездесущего надзора. Даже когда родители уезжали на дачу, я не ощущала спокойной уверенности в том, что кроме меня в квартире больше никого нет. Казалось, будто они вот-вот вернутся, откроют входную дверь своим ключом и застукают меня за чем-то постыдным. Хотя тайных грешков за мной не водилось, я не устраивала дома бардак, не звала друзей напиваться, не включала громкую музыку, удовольствие от возможности побыть в одиночестве казалось мне чем-то постыдным, о чем им знать не нужно.

На предстоящие выходные наш ПЦ закрывался в связи с проведением в здании плановых работ по техническому обслуживанию. Запирая дверь кабинета я столкнулась с коллегой.

– Какие планы на выходные? – настроение у Светы было приподнятое, в отличие от меня.

– Первым делом выспаться. Меня последние дни совсем с ног валит. Поздно ложусь, ворочаюсь всю ночь, – честно призналась я.

– Небось сериальчики смотришь… А я хотела пригласить тебя на дачу. Ты же ещё ни разу не была у нас в Сусанино. Поехали, будут песни под гитару у костра и шашлыки.

Со Светланой Викторовной мы никогда не были близкими подругами, однако, я пользовалась у неё особым доверием. Мы вместе ходили обедать, она имела привычку рассказывать мне о превратностях своей судьбы, а я – рассеянно её слушать. Света была старше меня на шесть лет. Она замужем, сыну пять. У нее, как выражались кумушки, был «трудный брак». Тот случай, когда противоположности неведомым образом притянулись. Света – миниатюрная и женственная, с кукольными чертами лица и жемчужно-серыми глазами. У неё каштановые волосы до плеч, высокий, мелодичный голос с грустинкой и интеллигентные манеры. Её муж Егор напоминал карикатуру на бандита из девяностых: коренастый, со «златой цепью на дубе том», водянистыми глазками и вечными рассказами об армии, будто это был единственный значимый период его жизни. Несмотря на столь внушительный внешний вид, он вовсе не был успешен финансово. Их семья ютилась в крохотной трехкомнатной квартирке вместе с родителями Егора и его братцем, бывшим депутатом, который недавно развелся с «алчной фотомоделью».

Со Светой мы познакомились на конференции, тема моего доклада пересекалась с её дипломной работой. Она же и предложила мне вакансию в ПЦ. Каждый обед Светлана жаловалась на мужа, на отсутствие у него постоянной работы и то, что таксовал по выходным, на частые скандалы без причины. Но стоически добавляла: «Зато не пьет» – будто это оправдывало всё. Я выполняла функцию свободных ушей и дружеского плеча, смиренных и безопасных, не то, что наши кумушки. Мысли на тему услышанного держала при себе. Я давно перестала критиковать людей вслух. Среди прочих знакомых Света являлась для меня анти-примером, яркой иллюстрацией варианта будущего, которого я бы себе не пожелала.

Сын Олег обычно во всех вопросах был молодец, мамина гордость и отрада. После того, как забраковала очередной детский сад по санитарным нормам, Света стала приводить сына на работу. Я не занимаюсь диагностикой психологического состояния и развития детей моих коллег, но вынуждена часто наблюдать Олега. Худенький рахитичный мальчик с мамиными глазами и вечно опущенными уголками губ. Он был чересчур серьёзен, порой даже угрюм, никогда не капризничал и не плакал, внезапно пугался незнакомых мужчин, вскакивал и убегал прятаться в шкаф. Олег не рисовал, как другие дети, вместо этого он яростно заштриховывал бумагу и методично зачеркивал лица героев раскрасок. Он давил на свое орудие с такой силой, что грифель карандаша ломался, а фломастеры рассыпались на части в его маленьких руках. Ещё паренек любил отрывать куклам головы, когда никто не видит, и пинать предметы ногами, будь то безобидная мягкая игрушка, хрупкий конструктор или коробка пластилина. Тихо так, без комментариев, мощно, сосредоточенно, будто вполне осмысленно. Благо, всяких игрушек, фломастеров с карандашами и бумаги в ПЦ было достаточно. Света закрывала глаза на тревожные признаки, которыми пестрило поведение её сына. Она, как и некоторые наши клиенты, радовалась отсутствию типичных для этого возраста шалостей и проказ, недетской серьёзности и замкнутости Олега, интерпретируя их на свой лад, приписывая дошкольнику черты организованного взрослого, не по годам развитый интеллект и одновременно полностью лишая его самостоятельности в принятии каких-либо решений. Олег часто был крайне напряжен, избегал контакта с другими детьми, не умел самостоятельно заправлять рубашку в штаны и вообще, одевался, мылся и ел исключительно с маминой помощью, в туалет – только совместно, держась за руки, иначе «напрудит в штаны», как Света призналась мне шепотом. Она мнила сына вундеркиндом и собиралась на будущий год отдать в крутую школу.

Даже на встречах с клиентами, а мне иногда выпадало супервизировать её сессии, Света в первую очередь была мать, а уже потом психолог. В метро, читая утреннюю газету, и во время обеда в столовой состояние «ответственного материнства» не покидало её. Света всё мерила с этих позиций, большая часть её поступков и высказываний так или иначе происходила «в мыслях о ребенке», о будущем грядущих поколений. Это меня раздражало. Иногда откровенно бесило. Но я держалась из последних сил, не пускала на язык то, что проносилось в голове. Мои слова вряд ли были способны изменить её взгляды на мир. А Света от обиды могла переметнуться из дружественного лагеря к кумушкам-сплетницам. У меня и так в ПЦ не было других союзников.

– Ну, так что, едешь с нами на дачу?

– Спасибо за приглашение, я подумаю.

– Позвони мне, если решишь поехать, но не позже десяти – в это время Олежка уже спит.

Олег, его зовут Олег. Не Олеженька, не Олежечка, Олежка и не Олегусик. Олег. Благородное и красивое мужское имя, короткое, простое и древнее. Вырастет, к нему будут обращаться Олег Егорович. Света сама выбрала сыну имя и очень этим гордилась. Она же его и коверкала на все лады.

Мы вместе спустились по ступенькам, вышли через центральную дверь, пожелав тихой смены охраннику, читавшему потрепанный детективный роман. На улице опять лил дождь, будто в облаках прорвало гигантскую трубу. В сыром воздухе царила осенняя обречённость.

Никита по обыкновению курил на лестнице.

– Привет, а я гадал, когда мы снова встретимся, – он дружелюбно улыбался.

– Добрый вечер. Гадали, вероятно, на кофейной гуще? – в руке Никита держал щербатую чашку.

– Ха-ха, шутку понял, оценил. Ну и погодка нынче, – продолжил он, посмотрев в окно. – Противная мокрая осень. Хандра, настроение кислое. Я, представьте, сегодня вообще не выходил, всё дома сижу, уже вторую неделю почти безвылазно.

– Чего так? – Никита, очевидно, хотел выговориться. – Уж не заболели?

– Грудная жаба, – печально подтвердил сосед. – У моей матушки. А я простыл, как назло. На больничном, вот, сижу-лежу, книжки читаю в своем «бомбоубежище», – он засмеялся.

– Вы дома ещё и от бомбежек спасаетесь? – шутливо поинтересовалась я.

– Ну, не то, чтобы… Это, типа, метафора, – гордо пояснил он, продолжая странно улыбаться. – Вы как-нибудь заходите, сами всё увидите.

– Спасибо, как-нибудь – непременно, – отозвалась я, роясь в сумке в поиске ключей.

– Такие вот дела… Как там, кстати, наш великий художник поживает? Раньше-то не часто мимо пробегал, а теперь совсем пропал. И машины его во дворе нет, – Никита закурил очередную сигарету.

Я тактично промолчала. Алан не посчитал нужным поставить соседей в известность о том, куда и на какой срок уехал, мне тем более не следует распространяться на тему его отсутствия.

– Вы давно знаете Алана? – буднично поинтересовалась я, Никита затянулся сигаретой, призадумался.

Хозяин квартиры в моих глазах являл собой персону, покрытую налётом притягательной таинственности. Хоть я и уверила друзей, что рада незнанию подробностей о его жизни, было в Алане что-то интригующее… Порция информации от общительного соседа уж точно не повредит.

– Я в этом доме что-то вроде старожилы. Есть, конечно, и те, кто подольше моего здесь обитают, Изабелла Иосифовна, например, – Никита указал наверх. – Помню, как семейство Алана в наш дом переехало. Шкаф дубовый прям на лестничной площадке пилили, в дверь не пролезал. Много у них багажа было, чемоданы и коробки целый день таскали. Вроде они в Германии до этого жили, – Никита почесал щетинистый подбородок. – Алан в мою школу пошел учиться, потом его отец в элитную перевел. Не простой человек был, поговаривали, бандит. Но такой, про которого с виду так и не скажешь… Родители Алана в аварии погибли. Я слышал, машина взорвалась, а они сгорели заживо… – он чиркнул зажигалкой и пламя на секунду отразилось в его глазах. – А, вру, отец вроде бы до больницы всё же доехал. Крепкий был мужик, помучался и туда же. Врачи не смогли откачать. Лет двадцать назад это было. Такая вот трагедия, да… Алан и в детстве был страшным зазнайкой. Видать, мама с папой внушили ему идею превосходства над остальными. С годами он окончательно утратил связь с Землей, – Никита стряхнул в банку пепел и ехидно осклабился. – Творческая личность, яркий талант. На конкурсах побеждал. Люди говорят, годные картины рисует. Вроде как Шишкин нашего времени. Сам-то я не видел, чего там за мазня, есть ли повод для великой гордости. После школы он уехал. По легенде в армию забрали, но я больше склоняюсь, что такого… великого гения от призыва отмазали и сплавили к родственникам в Германию. И вот, годы спустя Алан вернулся в отчий дом, как снег на голову. Мало в мире других мест… Мы с ним и в детстве-то не сильно ладили, хоть, не поверите, когда-то я считал его другом, – он усмехнулся, – он всегда был себе на уме. Конечно, с таким-то папашей… В девяностые все выживали, как могли, а это семейство – при деньгах, машинах, да охранниках. Слухи разные ходили. То уж дело прошлое, грешно о покойнике плохо говорить… Вы-то как с ним… снимать у него стали?

Никита потушил окурок о дно консервной банки, поправил закатанные по локоть рукава клетчатой фланелевой рубашки, сопровождая наступившее молчание значительной миной. В моей сумке ожил мобильный. Извинилась, достала телефон. Номер не определился.

– Приём-приём! – оглушил звонкий радостный голос. – Долго трубку берёшь. А ещё подруга называется! Рассказывай скорее, как дела?

Голос Эрики, моей «злейшей подружки», было слышно на весь подъезд. Никита попрощался со мной при помощи пантомимы.

– У меня всё хорошо. Переехала недавно. Ты-то как?

– Угадай, где я?! В Дании! При-кинь? И скоро выйду замуж, – Эрика бессовестно счастлива, судя по тону. Я тихо вздохнула.

Это был уже пятый «единственный» за три года. Последний раз она развелась весной и тут же укатила на Кипр с новым возлюбленным.

– Рада за тебя. Кто на этот раз? – бесстрастно спросила я.

– Тор! Ну, Торбьёрн, – она с трудом выговорила имя. – Он тебе понравится, стопудово! Тор очень добрый, весёлый, всё мне разрешает и никогда не бесится, спокойный, как слон. Завтра мы прилетим в Питер. Встретишь нас в аэропорту и поедем тусить, – Эрика всегда бесцеремонно вмешивалась в мой распорядок, переворачивала мои планы вверх дном и требовала полного повиновения.

Подруга знала, что я терпеть не могу романтическую мишуру, но всё равно тащила меня на каждую свою свадьбу – будто надеялась, что я “заражусь”. Я мысленно прикинула: три свадьбы Эрики, где я была свидетельницей, десяток «случайных» свиданий с её бывшими… Дача в Сусанино – меньшее зло, определенно.

– Увы, меня не будет в городе, – солгала я, тряся ключами у трубки. – Позвоню, как вернусь!

– Чао! – Эрика щелкнула языком. – Но на ланч в понедельник ты моя!

Её “ланчи” всегда заканчивались ночными клубами, after-party у незнакомцев и возвращением домой лишь к вечеру следующего дня. Я отключилась. С Эрикой было как с фейерверком: ярко, громко, но после – только пепел и усталость.

Мы дружили с первого класса. Впечатлившись сценой из фильма, Эрика на продленке проколола палец булавкой себе и мне, и торжественно объявила, что мы с ней стали «сестрами на крови». Пик нашей дружбы пришелся на третий курс университета. После новогоднего загула с подругой я плохо подготовилась к важному экзамену и решила, что пора ограничить дозировку наших встреч. С тех пор мы виделись все реже, интервалы между звонками становились длиннее. Впрочем, меня это не особо огорчало.

Мокрый плащ повис на вешалке. Из открытой сумочки выпал тюбик губной помады и юркнул под шкаф. Я опустилась на колени. Закатился в дальний угол. Пришлось сходить за шваброй. Поиски под шкафом заняли некоторое время, но мне удалось-таки выудить помаду. К швабре пристал серый ком пыли и паутины размером с кулак. В его центре тускло поблескивало что-то металлическое. Ключ. Как раз такой мог бы открывать дверь одной из комнат.

Я бросилась за разгадкой давно мучившей меня тайны без раздумий. Дверь легко поддалась, и меня окатило волной резких запахов. Я вошла в просторное помещение, заваленное холстами, рамами и всем прочим. Это была мастерская Алана. У стен стояли деревянные стеллажи, незаконченные картины и эскизы. В центре, против окна был развернут мольберт, занавешенный тканью. Меня жгло любопытство. Подошла и приподняла край материи. Холст под ней оказался нетронут. Я поправила ткань и с любопытством огляделась по сторонам. Несколько холстов были также прикрыты тканью. Посмотрим, что Алан прячет… Городской пейзаж. Вроде бы Италия. Вид на старинную, мощенную булыжником площадь с фонтаном. Красные черепичные крыши, окна с деревянными ставнями, сочные, тёплые цвета. Площадь залита солнечным светом, от неё так и веет послеполуденным маревом, густая тень сулит приятную прохладу. Пестрые лавки торговцев, изящные фигурки прохожих, детвора играет в догонялки.

Следующая работа – величественные горы, ощетинившиеся пиками елей, кучевые облака, словно шапка на заснеженной вершине. У подножья гор в пелене тумана раскинулась долина с приземистыми силуэтами домиков и озеро с одинокими мостками. Чуть позади вдоль стены мастерской стояли ещё несколько полотен с пейзажами. Готический замок пронзает холодное небо острыми шпилями башен, возвышаясь на неприступной отвесной скале, окруженной мрачным черным лесом, скрюченные деревья тонут в плотной зеленоватой дымке.

Старинное кладбище с силуэтом воющего волка на здоровенном камне или могильном склепе. Скорбящая луна всего на миг выглянула из-за грузных облаков, чтобы осветить философское обилие мелких надгробий, уходящее в бесконечность. Цветовая палитра мрачная – лиловые, фиолетово-синие, кроваво-багровые тона. Мазки – резкие, агрессивные, точные.

И снова тёплое солнце, рассвет или закат. Город венецианской эпохи укрылся в тихой бухте у подножья старых карстовых гор. Рыбацкие лодки покачиваются на мелких волнах, в гребнях озорно искрятся лучи южного солнца. Набережная утопает в сочной зелени. Старинные особняки из потемневшего песчаника, нарядные башенки выныривают из пышных крон деревьев, аккуратная церквушка затесалась между домов зажиточных горожан. Прибой нежно ласкает нагретые солнцем камни, а поросшая лесом горная гряда прикрывает город с тыла, возвышаясь неприступной стеной.

На полотне в углу комнаты была изображена Прага. Знакомый мне по фотографиям из интернета Карлов мост. Поздний зимний вечер, пушистые хлопья снега неспешно ложатся на головы замерших статуй. На заднем плане в морозной дымке возвышаются очертания церквей и величественный Пражский град. Пар сизыми лентами поднимается из труб над замысловатыми крышами старинных зданий. Одинокая цепочка следов обрывается у парапета моста.

Среди пейзажей были два портрета. С первого надменно взирал старец. В мудрых и одновременно жёстких глазах цвета стали читалась нелёгкая судьба. Седые волосы небрежно спадали до плеч. Испещрённое морщинами узкое лицо, тонкая ниточка губ, острый, чуть выдвинутый вперед подбородок, орлиный нос с аристократической горбинкой, выраженные надбровные дуги. Он был облачен в средневековый бордово-красный расшитый золотом камзол, из-под которого виднелась белоснежная рубашка с кружевными манжетами. Властный старец застыл в надменном ожидании, сложив перед собой морщинистые руки, на левом мизинце красовался массивный перстень-печатка. Поразительно, с какой скрупулезной точностью были написаны лицо, морщинистая шея, волосы, складки одежды, узловатые кисти рук. Казалось, средневековый дед сейчас шелохнется, предостерегающе кашлянет, наклонится вперёд и протянет ко мне покрытые коричневыми пятнами старости пальцы, вцепится мертвой хваткой и утащит в свой мир новый трофей. Уж не предок ли хозяина квартиры этот старикан? В рубленых чертах угадывалось определенное сходство.

На холсте, стоявшем позади других, была изображена женщина с пышной гривой кудрявых огненно-рыжих волос. Влажные губы тронуты легкой усмешкой. Рыжая взирала с полотна горделиво, с подчеркнутым превосходством. Бледное, будто бескровное лицо, раскосые змеино-жёлтые глаза были наполнены волшебством, в усмешке играла загадка и таилась опасность. Тонкие черты, высокие скулы, мягкий подбородок, длинная шея, покатые плечи. Она была хороша. Зеленый с золотым отливом цвет платья, приспущенного с одного плеча, подчеркивал алебастровую белизну кожи, как будто ни разу не ощущавшей на себе солнечных лучей. Судя по фасону платья на корсете с пышной юбкой, тоже, наверное, век семнадцатый. Художник не пожелал изобразить каких-либо обстоятельств, задний план сцены был темным. История раскрывалась в горделивой позе, наклоне головы. В завораживающем змеином взгляде и мимолетной усмешке читалась неприкрытая сексуальность, отчаянный страстный призыв. Блудница, а, может быть, искушенная светская дама, застигнутая в интересный момент. Я замерла перед портретом рыжей колдуньи. Кто бы мог подумать, что чопорный и отстраненный Алан способен так выразительно и глубоко передать характеры своих персонажей. Жаль, что я не могу открыто сказать ему о своем восхищении.

Картины производили настолько сильное впечатление, что, позабыв, где нахожусь, я совершенно утратила счет времени. Были там и другие полотна, без рам, аккуратно завернутые в мешковину, упакованные в чехлы. Несмотря на свербящее любопытство, я побоялась их трогать. Кредо хорошего разведчика – не попадаться. Убедись, что перед уходом сможешь оставить всё, как было, в противном случае не прикасайся. Алану незачем знать о моем визите в его мастерскую. Напоследок я ещё раз взглянула на портреты. Магия изображенных на них людей, живая, темная, сильная, как магнит утягивала в мир фантазии, созданный рукой талантливого мастера кисти.

На полу лежал открытый тюбик, из которого вытекла и уже застыла часть сильно пахнущего содержимого красно-коричневого цвета. Я едва не наступила в вязкую лужицу. Мастерская Алана больше напоминала хорошо организованный склад. У творческих личностей бывают периоды спада продуктивности, кризиса идей. Не похоже, чтобы Алан в последнее время много рисовал. Тюбики с красками и холсты – все аккуратно сложено, упаковано, как для переезда. Мне захотелось потрогать кисточки в банке, поддавшись искушению, я случайно опрокинула её на бок. Вот же растяпа! Кисточки пришлось ловить в полете. Из банки на пол спикировал маленький зеленый человечек. Это была флешка, выполненная в виде фигурки инопланетянина. Забавная вещица. Я вернула пришельца на место, поправила кисточки. Вряд ли, конечно, хозяин заметит столь мелкие изменения, но лучше не рисковать.

В стене напротив обнаружилась неприметная дверь. Наудачу подергала ручку. Заперто. Поглядеть в замочную скважину, что там, за дверью, тоже не удалось. Чем дольше я оставалась в мастерской, тем сильнее росло беспокойство, очень похожее на то, которое я испытывала, ожидая скорого возвращения родителей с дачи. Я старалась ступать осторожно, живо представляя реакцию Алана, узнай он о моём бесцеремонном любопытстве. Ключ решила спрятать у себя, вдруг ещё пригодится. И, правда, не отдавать же его хозяину. Теперь мне надо быть осторожной, чтобы случайно не проговориться и не выдать себя. Маленький ключ словно жёг мне ладонь.

Визит в мастерскую только распалил моё любопытство. Следующим шагом стали поиски в интернете. Увы, я никак не могла припомнить необычную фамилию хозяина квартиры, даже попыталась найти договор аренды – безуспешно. Обычно все важные документы я кладу «в надёжное место», чтобы случайно не испортить и не выкинуть в мусор по недоразумению. Поиск в сети по запросу «художник Алан В» или «галерея Алана В» не дал толковых результатов. Перерыв гору бесполезной информации и перейдя по куче ссылок, я не узнала ровным счетом ничего, лишь забрела на страницу фотографа Ольги Алановой с красивыми снимками лошадей. Ладно, успокаивала я себя, отыщутся ключи и к другим дверям, раз нашелся этот. Поскорее бы. Я бываю опрометчиво нетерпелива, когда дело касается вожделенных тайн. Загадка подпитывает мой интерес, интрига – необходимый элемент, без неё ужасно скучно.

Ох, если бы Алан узнал… На его месте я бы сразу выставила вон любопытного жильца, нагло вторгшегося на запертую территорию. Личное пространство – священно, нарушителей нужно казнить немедля или изгонять, других вариантов нет. Мне стало капельку стыдно, но чувство быстро улетучилось, ведь Алан ничего не узнает.

Как ни странно, эта находка в итоге охладила моё желание инспектировать кухонные шкафы и другие возможные хранилища на предмет всего интересного. Достаточно пока и этого, здраво рассудила я, внезапно испугавшись перспективы обнаружить слишком много и от жадности подавиться новизной. Хозяин запер двери, поставил условия, – значит, ему есть о чём беспокоиться. Не только картины Алана представляют ценность, есть что-то ещё, более важное и, возможно, опасное.

Сидя в кресле с ноутбуком на коленях, я писала ответ американскому коллеге. Роберт жил в Калифорнии, имел степень доктора наук по психологии и тяготел ко всему психодинамическому. В письме он сообщал, что весной планирует приехать в Питер читать курс лекций в моём университете в рамках программы академического обмена. Было бы здорово увидеть Роба живьём. Мы с ним могли часами спорить на профессиональные темы по мессенджеру. Он считал меня интересной собеседницей, а я очень уважала американского коллегу за его гибкий ум и впечатляющий профессиональный опыт.

Пока писала ответ, призадумалась. Ехать на чужую дачу в дождливую погоду, коммуницировать с людьми? Увольте. Ни за какие песни с шашлыками. Спрячусь дома, отключу телефон. Сегодня я – мизантроп. Любимая книга, негромкая музыка и полное отсутствие других людей – что может быть лучше? Суббота прошла под знаком лености и востока. Истребив коробку рахат-лукума и уменьшив количество купленных накануне фиников вдвое, я перечитала «Кафку на пляже».

Непопулярная психология

Все мои понедельники слились в один, бесконечно долгий «день сурка» – те же фрики в метро, жалобы и проблемы клиентов как под копирку, крепкий кофе на вынос, шушукающиеся кумушки, долговязый Стас. Незавидное постоянство. Сейчас в тренде не любить понедельники, и я подвержена этой моде. Отпирая утром дверь своего кабинета, встретила Свету.

– Привет, – поздоровалась она.

– При-вет, – я продолжала возиться с ключом.

Чёртов замок опять заклинило. Придётся в миллионный раз пинать секретаршу, чтоб она напомнила рабочему по зданию, ведь он обещал с этим разобраться ещё в прошлом месяце.

– Твой телефон был выключен все выходные. Я уж было подумала, что с тобой случилось что-то плохое.

Ну да, какие могут быть ещё варианты?

– Всё в порядке. Просто я сильно устала и спала, – я сделала паузу в попытках отпереть дверь, чтобы перевести дух.

– Понятно. Сейчас простуда ходит. Смотри, не заболей, – безразлично протянула она. – Олежка про тебя спрашивал.

– Передавай ему привет. Как сами-то съездили? – я продолжила, ключ наотрез отказывался поворачиваться, мой вопрос прозвучал с нажимом, относившимся к заклинившему замку.

– Можно было и лучше, – она печально вздохнула и вымученно улыбнулась. – Были соседи, Аня и Сергей, мы делали горелое барбекю… Они привели с собой сына, Олежкин ровесник, озорной и балованный ребенок… – её голос приобретал всё более грустные оттенки. – А потом Егор выпил лишнего и у него испортилось настроение… Он становится такой… агрессивный, теряет над собой контроль… Может всякого наговорить. Не он сам… это водка в нем говорит… Егор бы… Он так не думает, конечно, но выпил и… понеслось…

Дурацкий замок! Придется высадить с ноги эту чёртову дверь, если она сейчас не откроется! Замок подчинился именно в тот момент, когда я мысленно грязно выругалась. Ключ повернулся, я ввалилась в кабинет, злая и вспотевшая. Света застыла на пороге, нервно заламывая руки.

– Ты же говорила, что Егор не пьет, – напомнила я.

– Ну, он иногда… выпивает. Не запойный, – она подала мне выпавшую из рук папку с бумагами и поспешно одёрнула рукав, но я успела заметить тёмный след на запястье.

В обед Стас проявил небывалую активность, подсел ко мне за столик в кафе. Наблюдая, как я меланхолично ковыряю вилкой остывшее пюре, невзначай осведомился, могла бы я в теории иметь достаточный интерес к посещению филармонии. Очень осторожная формулировка. Если я отвечу положительно, меня, вероятно, пригласят. Если мой ответ будет отрицательным, то Стас отказа не получал, потому что и приглашения не было. То ли дела на бирже пошли вверх, то ли опять магнитная буря. А у меня просто болит голова и нет аппетита.

Эрика с её принцем датским так и не объявились. Ничего удивительного, зная изменчивость настроений моей подруженции. Ее телефон оказался выключен. Я отправила несколько сообщений, но ответа не последовало.

На среду в моём расписании был запланирован поход к дантисту. Посещение стоматологического кабинета с детства вызывает у меня нервную оторопь и приступ паранойи, будто вот сейчас мне просверлят-таки дополнительную дырку в черепе. К тому же у меня плохая переносимость анестезии – голова кружится, подташнивает и выраженная слабость.

Домой добиралась на такси. Никита курил в подъезде. Он любезно проводил меня до квартиры и помог отпереть дверь. Сосед болтал без умолку и явно напрашивался зайти на чай. Никаких гостей сегодня.

Скинув туфли и куртку, я прошла в комнату, не раздеваясь, повалилась на диван. Сон накатил расслабляющей волной. Действие анестезии прошло, осталась лишь пульсация в десне. Теперь можно и поужинать. У меня сбит режим питания, могу легко забыть пообедать, обойтись без завтрака или ужина, готовить не люблю. Зато потом иногда жадно набрасываюсь на еду без чувства меры. Скудный ужин – разогретый рис с соевым соусом и сосиска – хоть как-то восполнил пропущенный обед. За окном дождь зарядил не на шутку. По небу мрачным парадом шествовали низкие черные тучи. Ветер часто менял направление, налетая порывами, окатывая полчищами увесистых капель крыши и стены домов, припаркованные во дворе машины. Я открыла окно, в кухню ворвалась буря. Природа негодовала, ветер гнул деревья, безжалостно обрывая жёлтую листву. На улице ни одного прохожего. От такого дождя зонт не спасет, тут подавай гидрокостюм. Асфальт покрыли реки мутной воды, машины с трудом гребли в потоке. Казалось, Нева вышла из берегов. Я поёжилась. Хорошо, что мои дела на сегодня завершены и можно переждать ненастье дома, в тепле и комфорте.

Шум в коридоре привлёк моё внимание, вдоль пола потянуло сквозняком. Нет, мне это не почудилось, я расслышала, как хлопнула входная дверь. Вооружившись сковородой потяжелее, отважилась проверить, кого это принесла взбунтовавшаяся стихия.

В тусклом свете одинокого плафона возвышался грозный силуэт. Я испугалась высоченного незнакомца, стоявшего посреди прихожей, и едва удержала сковороду. Сердце забилось часто, я замерла на месте. Гость промок до нитки, с его плаща на пол сбегали струйки воды. Я потянулась к выключателю. К моему неописуемому удивлению в прихожей стоял Алан. Ну и видок у него! Будто только что из реки достали.

– Вы меня напугали, – от сердца отлегло, я поставила сковороду на тумбочку. – Подумала, это воры.

– Значит, так вы встречаете воров. Надеетесь победить их сковородой? – Алан запыхался и пребывал в крайне раздраженном настроении. – Моё такси сломалось в километре от дома, пришлось идти пешком. Ну и погода.

В своём одеянии он был похож на итальянского мафиози, какими их изображают в кино, имитируя эпоху тридцатых годов прошлого века. Мафиози, которого окатили водой с ног до головы из пожарного гидранта. Алан снял стильную шляпу, с полей ринулся небольшой водопад. Странно, что он не догадался снять её в подъезде.

– Не ждала вас раньше субботы.

– Планы изменились, – он запутался в мокрых полах черного дорожного плаща. – Мне кто-нибудь звонил?

Я наблюдала за его тщетными попытками выпутаться из мокрых объятий липнувшей к телу одежды и невольно улыбалась. В беспомощности Алана было что-то комичное. Такой большой, самодостаточный мужчина не может справиться с плащом, злится, продолжает тщетные попытки снять его с себя, ткань трещит по шву, оторванная пуговица со звоном падает на пол и катится под шкаф, приводя Алана в бешенство.

Не получив ответа, он повторил вопрос.

– Вроде бы нет. Я не слышала звонков.

Хозяин квартиры демонстративно убрал с телефона мою тёплую куртку, которую я забыла повесить в шкаф несколько дней назад, смерил меня осуждающим взглядом, вздохнул и покачал головой. На время своего отъезда он отключил другие телефонные аппараты в квартире. Едва сдерживая улыбку, я подошла ближе и помогла Алану освободиться от плаща.

– Повешу его в ванной, – он требовательно протянул руку, чтобы забрать у меня свою вещь, но я не отдала. – Плащ мокрый, хоть отжимай. Впрочем, как и вся одежда на вас.

Я вернулась с пушистым банным полотенцем, подала его снимавшему ботинки Алану. Лицо и волосы были по-прежнему мокрыми, капельки воды стекали по мускулистой шее за воротник рубашки. Я думала, шляпа с полями защитит голову от дождя. Похоже, мы оба ошиблись в этом.

– Пожалуй, заварю вам горячий чай, – я ушла на кухню.

Тем временем моя еда совсем остыла. Я нажала кнопку на чайнике, не проверив, достаточно ли в нем воды. Хоть мы и проживали в одной квартире уже больше месяца, я все ещё не знала, пьет ли Алан сладкий чай или предпочитает без сахара. У него определенно не было личной или любимой чашки, на полке аккуратным рядком выстроились шесть одинаковых безлико-белых с блюдцами. Я бы не купила такие чашки себе домой. В офисе или в кафе они бы смотрелись вполне к месту, но дома хочется особенного уюта. Посуда на этой кухне была стандартной, как в хорошем ресторане. Интересно, сколько чашек и тарелок можно незаметно унести с бизнес-ланча за один раз? Ресторанная клептомания – распространенная история. Как-то раз Эрике очень понравились бокалы и она под шумок спрятала их в сумочку, дождавшись, когда официант отвернется. Хрупкие сувениры не дожили до утра, моя подружка долго вытряхивала осколки из недр дизайнерской сумочки в мусорное ведро в уборной ночного клуба.

Алан переоделся в чёрный свитер с широким воротом и светлые джинсы свободного кроя. На ногах красовались домашние замшевые туфли, на влажных волосах остались бороздки от расчески.

– Вы хоть иногда можете сидеть нормально? – спросил он с укором, проверяя, есть ли в чайнике вода. – Прямая спина и здоровая осанка – это красиво.

– Не будьте моей мамой, – отозвалась я, подворачивая под себя ногу.

Я продолжала есть, сосредоточившись на содержимом тарелки и ощущениях в области вылеченного зуба, потом подняла взгляд. Алан подпирал стол и оценивающе взирал на меня, будто сверял какие-то данные. Я застыла под его испытывающим взглядом, система дала сбой. В горле застрял ком, чуть не подавилась.

– Не гипнотизируйте меня, пожалуйста, – попросила я, откашлявшись. – У меня, когда вы так смотрите, внутри всё сжимается. Или вы раньше не видели, как едят рис вилкой?

Отставив тарелку на подоконник, я спустила босые ноги на пол и подошла к холодильнику. Выдав струю пара, чайник закипел и отключился. Я опередила Алана, протиснулась между ним и чайником, намереваясь оказать промокшему и усталому путнику небольшую любезность. Сегодня я отчего-то необычайно добра, особенно к угодившим под дождь.

– Вот ваш горячий чёрный чай. Сколько ложек сахара?

Он приземлился на табурет по другую от меня сторону. Точнее, подпёр им свою статную фигуру.

– Да, спасибо.

– Что «да»? Сахара сколько класть?

– Две. И лимон, – он положил руки на стол. Я увидела на одном из пальцев в точности такое кольцо, что было у старца на картине, и задержала на нем взгляд дольше положенного. Конечно, Алан заметил это.

– А вы знаете, что означает, когда мужчина носит массивное кольцо на мизинце? – спросила я, нервно улыбнувшись.

– Сейчас вы скажете, что это признак скрытого гомосексуализма, Эдипова комплекса или чего-то подобного, – тихо отозвался он.

Я от души рассмеялась. Оказывается, хозяин квартиры обладает чувством юмора. Рановато я записала Алана в мрачные буки.

– Вы хотите признаться мне в своих тайных наклонностях? – шутливо поинтересовалась я, ставя перед ним блюдце с ломтиками лимона.

– Не сегодня.

– Вообще-то, трактовка иная. Но вам не интересно…

– Выкладывайте, что там об этом думает ваш Фрейд, – он изобразил внимание.

– В мире психологии есть и другие солидные фигуры. Например, Абрахам Маслоу, Карл Густав Юнг, Ганс Айзенк, Роджерс, Харлоу, Экман и даже Выготский Лев. Ну да ладно, я поняла, о них вы никогда не слышали, – вздох полный эрудированного сожаления. – Так вот, существует теория, согласно которой человек подсознательно выбирает аксессуары и расставляет акценты на своей внешности. В частности, кольцо на мизинце показывает, что самовыражение посредством творчества для вас – главная цель, – я поправила ломтики лимона на тарелке, чтобы они лежали ровно. – Вы хотите подчеркнуть свою индивидуальность, стремитесь быть не просто самым лучшим в том, что делаете, но даже уникальным. Вы правша, а кольцо на левой руке, чтобы не сразу бросалось в глаза, – разворачивая интерпретацию в стиле «к гадалке не ходить», я опять погрела еду в микроволновке, холодная сосиска больше напоминала мокрую прессованную бумагу. – Некоторые научные статьи утверждают, что люди, предпочитающие носить кольцо на мизинце, часто говорят неправду, изворотливы, склонны к изменам и авантюрам.

Вместо «некоторых научных статей» мои глубокие познания по этой теме были недавно почерпнуты на просторах интернета в источниках сомнительной достоверности, из раздела «познавательная фигня». Алан вскинул бровь и погладил подбородок. Не придумав, что добавить, я для виду заинтересовалась облупившимся лаком на своих ногтях.

– Это вы прочли в модном журнале очередные фантазии британских ученых?

– В авторитетных научных изданиях, – обиженно процедила я.

– Глянец – сомнительный источник, – усмехнулся Алан.

Промолчала. О чем с ним вообще говорить? Алан пил горячий чай и следил за тем, как я собирала со своей тарелки остатки риса, снова устроившись на подоконнике.

– Совершенно ясно, что на мизинце правой руки носить массивный перстень неудобно. Готова поспорить, это фамильная реликвия, – он равнодушно молчал. – Куда вы ездили, если не секрет? – полюбопытствовала я.

– В Мюнхен, – краткость для него, очевидно, была в некотором смысле сестрой, лишнего слова клещами не вытянешь. – Это город такой в Германии, – уточнил, показывая, что считает меня географически тупой.

– Город на реке Изар, административный центр Баварии, славится своими пивоваренными традициями. Наслышана, представьте себе. Отдыхали или по делам? – не отступала я.

– Дела.

– Дела какого рода?

– Выставка.

– Ваша?

– Моя.

– Кого выставляли?

– Художественная экспозиция, если так вам будет понятней, – по тону и этому вздоху отчаяния, напрашивался вывод, что Алан находит меня недостойной подробностей.

– Вот как? Ах, да, вы же вроде бы художник.

– Вроде бы, – с мрачным безразличием повторил он, достал из кармана телефон и принялся в нем что-то искать.

– Ну и как прошло? – не унималась я.

– Утомительно, – выдохнул он. – Послушайте, если вам совершенно нечем заняться или по какой-то причине вдруг стало интересно…

– Мне очень интересно, – искренне ответила я, не дав Алану договорить. – Расскажите!

– В двух словах: скучная рутина. Такие мероприятия сопровождаются не слишком приятными для меня официальными ритуалами, – это уже больше чем два слова. – Фуршеты, знакомства с полезными, – он особенно выделил это слово, – по мнению организаторов, людьми. Пустые разговоры, навязчивые предложения сотрудничества, что-нибудь продать, пожертвовать, поучаствовать, купить или написать заказ.

– Ведь это не так плохо. Ваши картины, наверное, стоят прилично, можно заработать.

Во взгляде, которым он окинул меня, ясно читалось «Зачем я только взялся объяснять этой умственно отсталой дурочке такие сложные вещи? Все равно что беседа с муравьем».

– Деньги меня не интересует, – отчеканил он и продолжил. – Есть работы, которые я не продам ни за какую цену и ни при каких обстоятельствах, но почему-то коллекционеры зациклились именно на них. – Алан устало вздохнул и потер переносицу. – Я бы предпочел, чтобы выставки проходили без моего участия. К тому же, далеко не всё следует демонстрировать широкой публике. По настоянию агентов мне приходится присутствовать на вернисажах и отвечать на дурацкие вопросы… – Ещё один глубокий вздох. – Заказы не пишу. У меня это выходит плохо. Бездушный меркантилизм. Удел жадных маляров.

Интересно, что на это ответили бы Алану Эрик Булатов, Гриша Брусникин, Александр Виноградов и Владимир Дубосарский или, на худой конец, Никас Сафронов?

– Но ведь это ваша работа. На что тогда жить? Вы же продаете свои картины, пусть и не все. Разве их пишите без души?

– Это не моя работа. Мы говорим о разном. Попытаюсь объяснить. Художник не может писать без души. То, что он переносит на холст – отражение его сути, глубинных мыслей и чувств, среди которых есть очень личные, ими не с каждым захочешь делиться.

Пожалуй, впервые со времени переезда мне удалось пообщаться с Аланом дольше двух минут не на тему бытовых правил. Его бледное лицо утратило надменное выражение, в глазах поблескивали искорки вовлеченности. Как ни странно, я обрадовалась, что хозяин квартиры вернулся раньше запланированного. Привычное одиночество на фоне ненастной погоды стало тяготить меня, в мыслях зародилось невнятное беспокойство.

– Откуда вы обычно черпаете вдохновение?

Он хмыкнул, долил в чашку воды из чайника, выудил за нитку пакетик, переложил на блюдце, помешал ложечкой чай.

– Путешествую. Сейчас меньше, раньше постоянно был в разъездах. В мире остались ещё интересные места, жаль, нетронутых мало. Везде полно туристов. И воображение, естественно.

– Наверное, это здорово – творить, – заметила я.

Алан сделал глоток, внимательно посмотрел на меня, будто прицеливаясь, встал и задумчиво прошелся по кухне.

– Несмотря на моё предостережение, вы всё же нарушили условия нашего договора и приводили в дом посторонних, – жестко констатировал он.

От резкой перемены темы разговора и его настроения у меня волосы на затылке встали дыбом. Как он узнал?

– Думали, я не замечу, – он торжествующе усмехнулся.

Я замерла и молча уставилась в окно стеклянным взглядом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышит его.

– Разве я не предупреждал, чтобы вы не приводили гостей?

– С чего вы вообще решили, что кто-то приходил? – набралась смелости и с вызовом посмотрела в ответ. Губы вдруг стали ватными, язык прилип к нёбу.

– Не отпирайтесь. Врать – худшая из стратегий, – холодно продолжил он.

Может, я не заметила скрытых камер? Взгляд украдкой скользнул по сторонам. Как же Алан узнал, что друзья оставались у меня, пока он отсутствовал? Я продолжала выразительно молчать. Он подошел ближе, настолько, что пересек мою личную границу. Я вздрогнула и инстинктивно отпрянула в сторону.

– Это мой дом и мне известно всё, что творится в его стенах, – он был пугающе близко, я сильно зажмурилась и втянула воздух как в последний раз, ощутила стыд, панику и его легкий парфюм с приятной древесной нотой.

Алан стремительно развернулся и двинулся прочь.

– И если вам вдруг захочется яблок, сока, бутылочку пино-нуар или чего-нибудь ещё, что вам не принадлежит, сначала спрашивайте. Воровство – это преступление. Раньше за него жестоко карали, – грозно изрек напоследок.

Пино? Не брала я никакого пино, тем более нуар. Вспомнила про ключ от мастерской. Холодная волна ужаса окатила меня от макушки до пяток. Самое время паковать вещички. Дверь моей комнаты закрылась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба.

Следующим утром в дверь квартиры позвонили. Я не спешила открывать. Непрошеные гости скромностью не отличались. Позвонили ещё раз, уже настойчивее и сразу принялись барабанить. В глазок я увидела троих мужчин в рабочих комбинезонах и женщину в халате. Открыла дверь, но цепочку оставила.

– Доброго дня, девушка. Нам бы ключик от щитка.

– Добрый. Хозяина нет дома. Так что ничем не могу помочь, – уже собралась закрывать дверь.

– Тогда нам придется срезать замок. Согласны? – обратился тот, что держал бухту кабеля.

– А вы не можете вернуться вечером или завтра? – спросила я с надеждой.

– Заявка срочная. У ваших соседей телефон не работает, обрыв кабеля. Мы в квартире проверили, выходит, дело не в нем.

Я снова собиралась возразить, но вмешался сосед из квартиры напротив, он пообещал купить и повесить новый замок взамен срезанного. На том и порешили. Я закрыла дверь и продолжила заниматься своими делами. Но рабочим постоянно что-то требовалось – то позвонить на базу, то спросили, нет ли у меня удлинителя метров на десять. В дверь опять постучали.

– Эй, хозяюшка, можно вас на минутку? – я выглянула на лестничную клетку – Тут провода какие-то странные в щитке и коробочка. Ваши?

– Н-не знаю. Говорю же, хозяина нет дома, а я так… в гостях.

– Странные провода, – задумчиво протянул парень. – Точно не от нашего оборудования. В доме всем – интернетом, телефонией и телевидением, только мы занимаемся, конкурентов нет. И свое оборудование я знаю, оно другое. Витая пара от распределителя на чердаке…, – парень изложил краткий ликбез о том, какие бывают провода и коробочки. – Короче, у наших такой вот кабель – белый. Ну, ещё серый из старых запасов, а эти совсем другие, тонкие и черные. Устройство похоже на роутер или хаб.

Я пожала плечами.

– Хорошо, пусть так. Вам они мешают? – раздраженно спросила я.

– В принципе нет. Но мы следим, чтобы все исправно работало, устраняем косяки, – он задумался. – А у вас в квартире сигнализация есть?

– Вот уж это вас совершенно точно не касается, – возмутилась я.

– Та не от охранки это, – вступился его напарник, который сматывал остатки белого кабеля. – Я системы в прошлом году с одним приятелем ставил, опыт имеется. Там оборудование совсем другое и в щиток его бы только круглый дурак засунул.

Тут подоспел третий.

– А ну, посмотри, что на коробе написано. Провод в квартиру уходит, а приходит откуда?

Устроили консилиум на мою голову! Так я на работу опоздаю.

– Друзья! – взмолилась я. – Ну да, провода и коробочка. Допустим, не ваши. Какая, собственно, разница? Не мешают, жалоб нет – значит, и проблемы тоже нет.

– Не скажите, – задумчиво улыбнулся тот, который присоединился последним. – Щиток – это общедомовое имущество. Размещать внутри всякие посторонние предметы не положено. А ну как оно от нашего оборудования запитано? Крадет электричество, создает помехи. Если что случится, коротнёт, все шишки в нас полетят. Так что с этим надо разобраться. К тому же ваш подъезд последние два месяца лидирует по количеству обращений в техподдержку. Постоянные жалобы на перебои в работе и скачки напряжения. Но проблема не на нашей стороне, мы всё проверили. И электрики из ЖЭКа тоже были, говорят, это не их… У жильцов, мол, спрашивайте, кто-то возомнил себя гением инженерной мысли и аварию наколхозил, квартиры обойдите…

Я начинала терять терпение. Винить непонятную коробочку с кабелем в том, что соседи не умеют вилку в розетку втыкать, это, на мой взгляд, глупость и некомпетентность.

– Что за шум, а драки нет? – покинув свое, как он выразился ранее, «бомбоубежище» к нам присоединился запыхавшийся Никита.

– Да вот, – я всплеснула руками. – Молодые люди собираются надругаться над кабелем в щитке, который им не понравился. Вандальничают. Не хотелось бы полицию вызывать…

Никита в свою очередь тоже полез заглянуть в щиток, чуть не навернулся с шаткой табуретки.

– Хм… ясно-понятно, – прогнусавил он. – А что, собственно, не работает-то?

– Да в том-то и дело, сейчас всё работает, – заверила я. – Соседям телефон починили, кабельное провели. У меня претензий нет и не было. Кроме того, что я на работу опаздываю.

– Так, уважаемые, – обратился Никита к ремонтникам. – У вас в наряде что написано? Телефон починить и кабельное провести?

От неожиданного натиска нового фигуранта парень с чемоданчиком даже полез в карман и нащупал там свернутый лист бумаги, Никита остановил его жестом.

– Ну и всё тогда. Вы же от нашего провайдера? – спросил он, ребята синхронно кивнули. – Я староста дома, мои координаты у ваших в офисе есть. Беру это на себя. Вечером переговорю с хозяином квартиры. Вдруг у него какое охранное оборудование установлено…

– Да не может это от охранки быть, – гнусавил парень с бухтой. – Я ж говорю…

– А ты все на свете охранные системы изучил, эксперт? – насмешливо спросил Никита. – Всех видов и производителей?

Парень замялся и продолжил сматывать кабель.

– Так что, товарищи, инцидент исчерпан. Расходимся.

Трое рабочих поспешили вниз по лестнице. Я накинула пальто, взяла сумку и ключи. Пока возилась и запирала дверь, Никита спустился к себе на этаж. Пробегая мимо него по лестнице, я споткнулась, сосед вовремя подхватил меня под локоть и удержал от падения.

– Между прочим, та коробочка похожа на систему перехвата. В народе именуется «прослушка» или «жучок», – шепнул в самое ухо и скрылся за дверью, оставив меня наедине с возникшим замешательством.

Его слова засели в мозгу как заноза. А что если это не шутка? По пути на работу меня не покидали тревожные мысли паранойяльного характера. Последнее время электричество в квартире частенько сбоило, лампочки мигали, соединение с интернетом внезапно пропадало, а мой мобильный показывал отсутствие сигнала, хоть секунду до этого прием был отличный. Можно, конечно, винить толстые стены и оборудование на подстанции в районе, но всё это казалось странным, какая-то аномальная зона. Сашка, когда я ему пожаловалась, перечислил ряд возможных причин неполадок: старая проводка, техническая ошибка, раздолбайство сервисных служб, человеческий фактор, наконец.

Вернувшись домой позже обычного я уже начисто забыла про ремонтников и коробочку в щитке. Хозяину квартиры о дневном происшествии я не рассказывала. Скорее всего, с Аланом уже поговорил Никита, как обещал, и всё уладилось. Об этом случае я снова вспомнила лишь спустя пару дней.

Простуда начала сбор осеннего урожая и двое подряд клиентов отменили встречи. Когда образуется не учтённое свободное время, я совершенно не знаю, что с ним делать. Вот и лезут в голову всякие глупости. Праздного любопытства ради я выглянула на лестничную клетку. Новый замок соседи так и не повесили. Что ж, тем лучше. Маленький шкафчик с проводами завис на недосягаемой высоте. Встав на цыпочки я смогла дотянуться кончиками пальцев лишь до нижнего края. Да, проблема. В кладовке за швабрами пряталась стремянка. Я пользовалась ей, когда вешала новые шторы. Помимо стремянки в кладовой хранилась гора вещей, я бы полдня их оттуда доставала и ещё полдня складывала обратно. Шутника-соседа не оказалось дома, и я вернулась к щитку, стала думать над альтернативными методами решения этой головоломки. Может быть, если удастся чем-нибудь поддеть край металлической дверцы там, где она неплотно прикрыта, мне удастся заглянуть внутрь. Вдоволь поупражнявшись и настоявшись на цыпочках, отчего ноги начали гудеть, мне удалось осуществить задуманное. Поспособствовал длинный кухонный нож. К своему ужасу я обнаружила, что сломала его острый кончик. Но самое большое разочарование и досада постигли меня, когда я заглянула в щиток. Скрутки серых и белых кабелей. Ничего лишнего или постороннего. От чёрной коробочки с проводами не осталось и следа. Теперь мне ещё и за сломанный нож влетит.

Вечером новый замок блестел как предупреждение. Кто-то явно не хотел, чтобы в щиток снова заглядывали…

Нюансы совместного быта

Осенние дни тянулись медленно, были полны никчёмной грусти и серой тоски. Частенько я допоздна засиживалась на работе. Если позволяла погода, домой возвращалась пешком, гуляла по людным улицам, заглядывала в кафе. Световой день укорачивался, темнело всё раньше. Внезапные заморозки поспособствовали досрочному завершению дачного сезона. Мои родители законсервировали летний домик и прочно обосновались в городской квартире, не забывая надоедать мне ежедневными звонками. После утомительного рабочего дня мне нравилось неспешно бродить по городу и часами ни с кем не разговаривать, остужать мысли, медитировать. Даже когда накрапывал дождь и дул промозглый ветер, я предпочитала зябкую сырость улиц духоте подземки. Вереницы машин тянулись в шумных пробках, уличные фонари и яркие вывески рассыпались в лужах миллионами разноцветных огней. В моду снова вошли тёплые шарфы, ароматный глинтвейн и прогулки парами. Я плутала по узким улочкам и мостам, иногда ловя на себе случайные взгляды прохожих. Запахи осеннего города насыщенные, чистые, краски прозрачные, акварельные. Знакомые мелодии и звуки навевали воспоминания о том, как я училась в университете, ездила на пары, суетилась, нервничала по пустякам и часто опаздывала. Теперь мои дни лишены той суматохи, мне без надобности куда-то спешить. И город с каждым годом кажется всё меньше, будто съёживается.

В одну из октябрьских пятниц я вернулась домой за полночь. С Аланом после его поездки в Мюнхен мы почти не общались, ловко избегая друг друга. Он по своему обыкновению рано утром завтракал и покидал владения. Домой возвращался со здоровенной спортивной сумкой, и, случайно встретив его в прихожей, я гадала, что же хозяин квартиры в ней принес. Не удовлетворившись простым и очевидным объяснением, любопытство в паре с воображением рисовали всякие страшилки.

Всё чаще я задавалась вопросом, с какой целью он сдал мне комнату в своей квартире. Обещанные частые поездки по делам художественным обернулись той единственной, из которой он вернулся раньше запланированного срока. С первых дней маниакальная приверженность Алана к порядку держала меня в напряжении. Ряды контейнеров с едой в холодильнике, как по линейке, чопорность манер и свод строгих правил казались избыточными. В моменты редких встреч хозяин квартиры считал своим долгом непременно приструнить меня за очередную бытовую оплошность. Но это ещё было терпимо. Однажды я случайно подслушала, как он отчитывал кого-то по телефону. Короткая словесная тирада, произнесенная ледяным тоном заставила меня содрогнуться. Другой раз он спорил с кем-то по-немецки. Это подкинуло дров в печку моих сомнений. Произнесенные Аланом обычные фразы вне контекста звучали безапелляционно уничтожающе. В целях профилактики возможного конфликта я постаралась сократить до разумного минимума свое пребывание в местах общего пользования, когда хозяин квартиры находился дома. Пока что кара за сломанный нож меня не настигла.

Ароматы мастерской стали едва заметны. Напрашивался вывод про творческий кризис. Трудно опознать в Алане художника. Он был чрезвычайно закрыт, странен и слишком организован. Картины свои прятал. Не знаю, как обстояло дело в других комнатах, но в коридоре и на кухне можно было бы повесить парочку пейзажей, оживить обстановку. Депрессивных настроений добавлял серый цвет стен. Большая квартира, по моим меркам, огромные хоромы, обстановка пустая и неуютная. Будто целая вселенная, холодный вакуум, и мы с ним живём на разных её концах, лишь изредка перебрасываемся пустыми, скомканными фразами.

В тех редких случаях, когда мы всё же сталкивались на бытовой почве, я старалась выдерживать максимальную дистанцию. В присутствии Алана я испытывала парализующую неловкость, мои движения становились скованными и неуклюжими. Я постоянно делала какие-нибудь глупости, ставила кипятиться пустой чайник, путала соль и сахар или варила яйца в холодильнике. Кажется, он на меня реагировал аналогичным образом.

Вечером я осторожно приоткрыла тяжёлую входную дверь и прошмыгнула в квартиру. Потихоньку сняла промокшие насквозь туфли и аккуратно поставила их на коврик. Хозяин квартиры уже несколько раз выговаривал мне за грязный пол в прихожей. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я не стала искать выключатель. По пути в свою комнату, заметила свет на кухне. От долгого сидения в кресле у меня болела шея и докучливо ныл правый висок. Скорее бы лечь спать, но сначала минут десять смотреть в окно и одну за другой гасить навязчивые мысли. Я устало оперлась руками о широкий подоконник. Ночной город за стеклом продолжал световую суету. С неба на меня взирала желтоватая луна с надкушенным краем. В дверь постучали.

– Сегодня вы позже обычного, – прорезал тишину его низкий голос.

Я молча слушала шаги за спиной. Алан подошел ближе и пересек невидимый дальний рубеж моего личного пространства, я взглянула на него через плечо. В холодном свете луны он казался бледнее и старше. Черты лица заострились, глаза черными дырами уперлись в меня.

– Что не так на этот раз?

Нам вовсе не обязательно общаться, разговаривать, интересоваться друг другом и так далее. Уж точно не сегодня.

– Вам звонили пару часов назад. Константин. Просил передать послание. Я записал. Вот, – он положил на подоконник рядом со мной сложенный пополам листок бумаги.

– Благодарю, – я взяла записку, но читать не стала.

Перед приемом я выключила мобильный, неудивительно, что Костя мне не дозвонился. Еще и Сашка панику, небось, навел.

– Кажется, я уже несколько раз предупреждал, чтобы вы не оставляли вещи в сушильном шкафу. Утром грязная посуда была в раковине. Опять. Мы ведь договорились, что это больше не повторится… – не получив ответа на претензии, он продолжил. – Вас долго не было. Я подумал, не вернётесь сегодня, – в голосе Алана звучало неодобрение, а пульсирующая боль в моем виске отсчитывала секунды. – Не боитесь гулять так поздно? Это может быть опасно для молодой девушки.

Передав записку и отчитав нерадивую жиличку, хозяин квартиры вовсе не торопился уходить. Я оперлась о подоконник и, подражая манере Алана, сложила руки на груди, прищурилась, посмотрела на него с вызовом.

– Вы, я вижу, любите всё держать под контролем, – нарочито резко подытожила я. – Образцовый порядок во внешнем мире нужен тому, у кого неспокойно на душе. Запертые двери, тысяча условий… Как будто вас раньше часто предавали, – он оставил моё предположение без комментариев. – Могли бы днем позвонить мне на мобильный, номер у вас есть, напомнить о пропускном режиме и прочих правилах в вашей квартире. Записку сунуть под дверь. Не обязательно становиться моим надзирателем и ждуном. Или вам доставляет удовольствие лично отчитывать меня за причиненное беспокойство? Вы и входную дверь проверили, надежно ли заперта, перед тем, как явиться с наставлениями. Я умею обращаться с ключами, не переживайте.

Повисла мрачная пауза, его лицо казалось каменной маской.

– Вы меня не так поняли, – почти примирительно сказал Алан. – Впрочем, оставим этот спор. Я лишь прошу вас соблюдать договоренности и напоминаю о разумных мерах безопасности, – большим пальцем он коснулся излома густой брови.

– Конечно, мир опасен, по улицам ходят сплошные вурдалаки, – нервно хихикнула я. – Да бросьте, в нашем доме всё спокойно. Даже если забудете запереть дверь, неужели думаете, кому-то придет в голову вас грабить? Шестой этаж без лифта. Вы это серьезно? По мне, волноваться нет причин.

– Причины есть. Примерно год назад здесь побывали домушники. В квартире шел ремонт. Я заехал кое-что забрать и столкнулся с ними. Двое с монтировкой искали, чем поживиться. До стрельбы, к счастью, не дошло, пригрозить оказалось достаточно, – поучительная история на ночь. – На всякий случай я заменил и усилил входную дверь.

– Монтировка не стреляет, – я насторожилась.

– Зато пистолет стреляет отлично. В целях самообороны, – лунный свет выхватывал из темноты только его бледное лицо.

– Пистолет был у грабителей или у вас? – уточнила я, немного смешавшись.

– У меня.

– Вы как будто этим хвастаетесь…

В носу нестерпимо зачесалось, я громко чихнула, успев прикрыть лицо рукой. С самого утра болело горло, будто я наелась кактусов. Алан протянул мне платок. Даже в тусклом свете было заметно, что он белоснежный, выглажен и аккуратно сложен. Разве остались ещё на свете люди, использующие тканевые платки, чтобы вытирать сопливый нос?

– Спасибо, – я помедлила. – Ну почему вы всегда так на меня смотрите? Даже когда я сморкаюсь. Это что, так любопытно?

Алан взъерошил волосы на макушке, на его лице проступила ухмылка.

– Вы вообще любопытная.

– Вот как? Поясните, уж будьте добры.

– У вас всё не как у людей, – немного подумав, ответил он. – Стопки книг на полу, вёдра кофе после полуночи. Мебели предпочитаете подоконники, сидите, как акробатка, не воспринимаете опасность всерьёз, ведете себя…

– И как же я, по-вашему, себя веду? – я долго рассматривала чистый платок, которым было жалко вытирать содержимое моего заложенного носа.

– Будто вам всё позволено и правила писаны не для вас. Полная свобода действий, любое нарушение сойдет вам с рук, – я включила лампу, тень от его фигуры легла на меня, как предупреждение. – По-детски слепо верите в свою безнаказанность и благосклонность окружающего мира.

– Так-то я тоже могу сказать, что ваши привычки для меня не вполне… стандартны…

– Я проявил по отношению к вам какую-либо несправедливость? Пренебрег обязательствами или договоренностями? Нет.

– До сих пор подозреваете меня в нарушении местного кодекса? Вменяете свою фантазию насчет гостей? – с ироничной полуулыбкой я наклонила голову, Алан уставился на меня обвиняющим взором, того и гляди прозвучит расстрельный приговор.

Опять он меня рассматривает, как под микроскопом. Я скомкала платок и сунула в задний карман джинсов.

– Вы знаете, что это не фантазия, – сказал Алан со вздохом, вдруг его голос посуровел. – Совершенно ни к чему продолжать уверять меня, будто вы не приводили гостей. Говорю же, мне известно обо всём, что происходит в квартире.

Алан упорно гнул свою линию, не прикладывая доказательств. Он полагал, я сломаюсь, достаточно с напускной уверенностью припереть меня к стенке, дрогну перед его блефом, пойду на попятный.

– Вы – медиум? Третий глаз транслирует в ваш мозг видео с расположенных в квартире скрытых камер? Я бы очень хотела знать, если таковые имеются. Потому что это является грубым нарушением моего права на неприкосновенность частной жизни. А если вы записываете, как я переодеваюсь, моюсь и хожу в туалет, то …

– Бред. Здесь нет камер, – рыкнул он.

– А если найду?

– Ищите, – спокойно предложил Алан, внезапная вспышка ярости мгновенно погасла. – Исходя из того, как вы вели себя в ряде ситуаций, я пришёл к выводу, что вам свойственно обманывать других.

– Изучили мой пресловутый modus operandi? Это интересно, продолжайте, – я дерзко улыбнулась.

– Вы пренебрежительно относитесь к соблюдению правил, считая их необязательными в отсутствии свидетелей. Обещание для вас – пустая формальность. Его можно нарушить. Вы не гнушаетесь брать что-либо без спроса, поступать, как вам вздумается. Сперва создаете образ благонадежности, чтобы потом отступить от него при малейшей возможности, проявив свою истинную сущность. Будучи застигнуты врасплох, изворачиваетесь, как уж на сковородке, выдумываете отговорки, корчите невинность, наконец, вы обещаете больше так не делать и, что вполне ожидаемо, не держите слово.

– Хм, экстравагантный способ назвать меня лицемеркой, воровкой и лгуньей. Из перечисленного я готова признать только одно, – снова хотелось чихнуть. – Я действительно не люблю глупые правила и нелепые законы, смысл которых не вполне понятен.

– Смысл нашего с вами договора в том, что вы на известных условиях арендуете комнату и живете в ней, – жестко отрезал Алан.

В носу продолжало свербеть, я злилась на подкравшуюся тайком простуду и душные придирки хозяина квартиры, которому приспичило заняться моим воспитанием. По степени занудства он в точности как мои родители. Нет, Алан определенно на порядок хуже, так как не имеет никакого права указывать мне, что делать. Предки, они – родная кровь, а этот мнительный верзила – чужой мужик с раздутым Эго. И кто знает, какой ещё экзотический вид тараканов прячется в его голове. Может быть, прав Сашка… За эти два месяца было достаточно предостерегающих знаков, и это всё – цветочки. Не уверена, что хочу пробовать ягодки.

– Раз уж вам мое присутствие столь невыносимо, – только спокойно, без лишней экспрессии. – Ищите нового жильца, – я резко выпрямилась и с гордым невозмутимым видом направилась к шкафу, слегка задев Алана плечом. – Того, кто не станет шокировать вас сидением на подоконнике. Подобного вам затворника без друзей и строгого поборника правил.

Он обернулся мне в след и молвил, не скрывая раздражение:

– Похоже, мы с вами не пришли к взаимопониманию. Считаю бессмысленным продолжать этот разговор.

– Ну и прекрасно!

Вот и свалил бы отсюда. Я принялась вынимать вещи из шкафа, встряхивать их, аккуратно сворачивать и класть обратно на полку. Конечно, я вовсе не собиралась съезжать немедленно, только показывала готовность к таким радикальным мерам. Алан намека не понял.

– Вот ещё одна ваша характерная черта, – сказал значительно мягче, – но я думаю, это скорее чисто женская прихоть – демонстративно перекладывать вещи в час ночи. Или вы вдруг решили, что пора бы навести порядок?

Я метнула в него полный ненависти взгляд. Алан стоял весь такой самоуверенный и надменный. Его закрытая поза, изогнутая бровь и ехидная ухмылочка – это вызов, я немедленно вспыхнула, как спичка, которой резко чиркнули.

– Ну, вот что, знаете?! – бешено захлопнула дверцу шкафа, та задрожала. – Я за эту комнату оплатила, – решительно направилась к двери. – И не хочу, чтобы вы здесь торчали. Понятно?

Он не двинулся с места, только шире расплылась неприятная улыбка на белокаменной маске породистого лица.

– Убирайтесь! – прошипела я, затем добавила более спокойно и нарочито вежливо. – Будьте так любезны!

Алан одарил меня ледяным взглядом, не двинулся с места.

– Смелее, брысь отсюда! Вы оглохли? Сколько раз повторить?! – я рассвирепела.

Он сделал несколько решительных шагов и резко остановился возле меня. Я держала дверь за ручку, намереваясь запереть её за ним.

– Не выпендривайтесь, – угрожающе прошелестел Алан. – Перестаньте вести себя как маленькая.

Я обуздала внутреннюю ярость, с которой мне вдруг безумно захотелось расцарапать его физиономию.

– Разговор окончен. Последний раз прошу вас покинуть мою комнату, – повторила я уже спокойнее, но все ещё с вызовом.

– Ухожу, – заверил он с насмешкой. – Только помните, что хозяин здесь – я. И вам придется с этим считаться, желаете вы того или нет.

– Тоже мне, хозяин! – я резко захлопнула за ним дверь.

Смех вырвался неожиданно – нервный, на грани истерики. Всё это было так абсурдно… Сегодня я как никогда прежде оказалась близка к экстренному выселению. На идеально пустом месте! И он тоже хорош. «Хозяин здесь – я». Грозный доминантор, альфа, чтоб его! Утром надо будет извиниться. Хотя мысль о маленькой мести продолжала сверлить мозг, как назойливый комар.

Проснулась я ближе к полудню, накинула халат и отправилась на разведку. Привычная тишина означала, что Алана нет дома. Сомневаюсь, что моего дружелюбия хватит до вечера. У меня сильно болело горло и нос был заложен наглухо. Бросив в стакан воды шипящую таблетку я закрыла слезившиеся глаза. Ну вот, только простуды мне не хватало, очень вовремя.

Хозяин квартиры вернулся около восьми вечера, я сидела у себя в комнате и читала, специально оставив дверь открытой. Прошёл мимо. Наблюдая поверх книги я заметила, что он как бы невзначай окинул меня быстрым взглядом. Подождала несколько минут. Алан переоделся, вернулся в прихожую, забрал пакеты с продуктами и ушел на кухню. Ещё утром я обратила внимание, что контейнеров в холодильнике поубавилось, значит, он подчистил свои запасы, и будет стряпать новые. У меня есть шанс застать Алана в хорошем расположении духа, обычно он менее мрачен, когда готовит.

Алан резал на доске мясо. Пожалуй, не буду подходить слишком близко к этому типу с ножом в руке. Я остановилась в дверном проеме. Он поднял на меня внимательный взгляд. Хотела дружелюбно улыбнуться, но вместо этого чихнула.

– Вы простыли, – серьёзно заметил он.

– Да, немного, – еле сдержала повторный чих.

Подошла к раковине, наполнила чайник водой из-под крана, включила. Безопасное действие, вечерний ритуал.

– Не удивительно, если ходить босяком и постоянно открывать окна настежь…

Я пропустила его замечание мимо ушей.

– Вчера мы оба погорячились. Не знаю, что на меня нашло, вероятно, простуда тому виной. Мне стоило выражаться менее эмоционально.

По лицу Алана скользнула полуулыбка – или может, просто дёрнулся нерв? Он отложил нож, вымыл руки и встал в излюбленную позу, опершись о край стола.

– Вы признаёте содеянное и сожалеете об ошибках? Пришли каяться… – Алан совершенно неверно истолковал мою попытку наладить мир. Самодовольство скоро полезет у него из ушей.

– Моя единственная ошибка заключается в экспрессивной несдержанности, – сухо отрезала я, украдкой посматривая на тот самый нож.

Заметил или ещё нет? Может быть, оставил «на сладкое», пропишет за всё оптом.

– А, так вы по-прежнему стоите на своём. Впредь тоже будете пытаться меня обмануть? – тон отеческий, нравоучительный, отчитывает меня, как нашкодившего ребенка.

– С чего вы это взяли? И в чём, собственно, обман? – во мне снова начинало расти желание немедленной жестокой расправы над этим самодовольным типом. Ох, как же мастерски он умеет выводить из себя!

– Ладно, не будем усугублять, – спокойно предложил Алан. – Есть хотите?

– Нет, благодарю. Что-то совсем нет аппетита.

– Зря. Вы плохо питаетесь, – он вернулся к мясу. – Поэтому и болеете.

Через минуту чайник вскипел, я налила воды в кружку и высыпала туда пакетик лекарства. Запахло лимонной отдушкой. Вооружившись горячим напитком я присела на подоконник. Сквозняк холодил поясницу. На мне была одета старая толстая футболка с длинными рукавами и выцветшей рожицей на груди, линялые домашние шорты и вечно сползающие толстые носки ручной вязки. Я прислонила ступни к батарее. Домашние тапочки не ношу, круглый год хожу по дому босяком, если совсем замерзну, надеваю шерстяные носки.

А вот так называемый Хозяин любит наряжаться. Алан тоже не носит тапочки, вместо них мягкие кожаные туфли на тонкой подошве. Предпочитает просторные светлые джинсы, заметила у него несколько пар таких, или пресловутые классические чёрные брюки, интересно, сам их наглаживает? Я его ни разу не видела в футболке, только свитера, водолазки и застегнутые на все пуговицы рубашки. И теперь на нем был одет серый свитер тонкой вязки. Интересно, он колючий? Внезапно мне захотелось потрогать его одежду. Алан взял с полки баночку со специями. У него много всяких приправ. Запах некоторых был мне знаком, другие я прежде не встречала.

– Мне бы хотелось взглянуть на ваши картины, – тихо сказала я. – Вы покажете?

Он обернулся и внимательно посмотрел на меня, то ли удивленно, то ли с недоверием.

– Как-нибудь покажу, если будете хорошо себя вести, – последние слова сопровождала тень кривой ухмылки.

– А вы не подарок, – я отпила из своей кружки. – Как вообще с вами люди уживаются?

– Никак. Я сам с собой уживаюсь – этого достаточно.

– Вы что, всегда один жили? – с нескрываемым любопытством спросила я.

– Не всегда, – уклончиво процедил он, натирая куски мяса солью и специями.

– Вам люди не нравятся?

– Чаще бывает наоборот, это я им не очень-то по душе, как вы успели заметить, – Алан вздохнул, кажется, наш разговор ему надоел.

– Вот как. И что же им в вас не нравится? Такой милый, добрый человечище, само очарование.

Лицо Алана перекосило, как от кислого лимона, он отвлекся от своего занятия и обернулся ко мне.

– А вы, значит, очень людей любите? – густая бровь скользнула вверх. – Идеальный вечер – распить бутылочку-другую в мужской компании.

– Я такого не говорила, – горло обжигало при каждом глотке лекарства, и когда я умудрилась так сильно простыть?

Намек понятен, Алан опять припоминает мне несанкционированных гостей. Теперь до старости будет нудить.

– На вас соседи донесли.

– Послушайте, – поборов первоначальное желание все отрицать, я сдалась и со вздохом покаянно опустила голову. – Ладно, признаю, в ваше отсутствие ко мне один раз заходили друзья. Те двое, которые помогали с переездом. Не какие-нибудь там проходимцы или бездомные. Саша и Костя вполне порядочные ребята, мы дружим много лет. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Обносить квартиру или устраивать бедлам – не их метод.

– Поясню, раз уж снова вернулись к этой теме, – куски говяжий вырезки, натертые специями и солью, возлежали на доске, Алан выбрал подходящую сковороду, поставил её на огонь. – Дело не в том, кто по-вашему мнению порядочен, а кто нет. Вы согласились с условиями, подписали договор и, ничтоже сумняшеся, его нарушили.

Пока сковорода грелась, он достал из холодильника масло, отрезал кусочек. Я невольно скривила физиономию. Не люблю топленое масло.

– Давайте заключим новый или внесем правки, – со вздохом предложила я примирительным тоном. – Чтобы ко мне совершенно никто и никогда не приходил – такое, увы, невозможно. Я не отшельник в горах. Но и устраивать здесь проходной двор не собираюсь. У меня не так много близких друзей, только Костя и Саша. Они очень хорошие, мы как родные друг для друга, – я сложила руки в молитвенном жесте. – Вы их даже не заметите, гарантирую… Ну, если вас это совсем не устраивает, тогда в следующем месяце я съеду.

Я поникла, опустив голову, сообщая этим жестом, что искренне раскаиваюсь в своём поступке.

– Да живите, – сменил гнев на милость. – Только предупреждайте меня, если решите позвать гостей. И впредь без обмана.

Обрадованная скорым разрешением конфликта, я мысленно пожурила себя за все те гадости, которые хотела наговорить хозяину квартиры. Оказывается, Алан способен пойти на уступки, вовсе не такой ужасный тиран и супостат, каким я его записала. И за сломанный нож мне не предъявил. Пока что.

– Точно не хотите поужинать? – настойчиво спросил Алан.

– Для меня немножко поголодать во время болезни – обычное дело, – я украдкой снова взглянула на нож с обломанным кончиком.

Алан проследил направление моего взгляда. Я нервно сглотнула, вцепилась в кружку.

– Сейчас буйствует опасный вирус, – сказал он с предостережением.

– Простое недомогание, к утру пройдет, – я поспешила убраться восвояси, прихватив кружку с остатками лекарства.

Глобальное потепление

Проболев все воскресенье, в понедельник утром позвонила на работу и предупредила, что не приду. Знакомые симптомы – ломота в теле, слабость и быстрая утомляемость, приступы кашля, сопли как из крана. Я не стала мерить температуру вопреки Сашкиным уговорам. Когда мой друг по телефону выяснил, что я болею, предложил немедленно приехать, на силу его отговорила.

Долго отлеживаться в постели мне не пришлось. Уже во вторник в ПЦ затребовали моего присутствия. Неявка на общее собрание грозила серьезными проблемами. Я натянула самый тёплый свитер с высоким воротом, дополнительно замоталась шарфом, вооружилась каплями для носа и несколькими пачками бумажных салфеток, набила сумочку леденцами от кашля и собралась выходить. Алан надевал пальто в прихожей.

– На работу? – спросил он вполне дружелюбно.

Я кивнула. Ну что за манера вместо приветствия задавать вопросы? Мой голос охрип до неузнаваемости.

– Могу подвезти, – непринужденно предложил он.

Видать, ночью хозяина укусил комар великодушия. Возле подъезда стояло несколько автомобилей. Откликнувшись на брелок сигналки, моргнул черный BMW. «Боевая Машина Воров» называет такие автомобили Сашка, великий почитатель криминальных сериальчиков. Я и раньше видела этого ухоженного красавца, но даже не предполагала, что автомобиль принадлежит Алану. Он любезно распахнул передо мной дверь. Удобно расположившись на сидении, я принялась разглядывать элегантное внутреннее убранство. Строгий кожаный салон был безупречен. Автомобили моих знакомых – сплошь бюджетные марки в комплектации «лишь бы оно ехало», подержанные, видавшие лучшие времена «ведра с болтами» разной степени коррозии металла. Другими словами, непритязательный эконом-класс – вот к чему я привыкла.

– Куда вас везти?

– Петроградка, – провела пальцем по аккуратной отделке приборной панели.

Как здорово было бы навсегда променять сомнительные прелести общественной подземки на индивидуальное транспортное средство с роскошным кожаным салоном, системой климат-контроля и подогревом сидений. Эх, пока что с моим скромным бюджетом мне это не грозит.

– Шикарная машина, – с восторгом отметила я. – Мощная, наверное.

– M-серия, – гордо сказал Алан. – Спецзаказ. Четыре месяца ждал из Германии. Кое-что доделывали в тюнинг-ателье. Единственный экземпляр.

– Механика? – удивилась я, глядя на рычаг КПП.

– Да. Сейчас всё чаще покупают автомат.

– Люди предпочитают удобство. В наш прогрессивный век высоких технологий «ручка» считается признаком консерватизма, – ехидно заметила я и заслужила неодобрительный взгляд.

– Не люблю, когда за меня электроника думает, – посетовал Алан.

– Разве здесь совсем нет электроники? – удивилась я. – В чем же, по-вашему, преимущества механической коробки?

– Она дает больше свободы, лучшую управляемость и контроль, но требует навыков. Водитель сам выбирает момент переключения передач, есть возможность «раскрутить» двигатель до высоких оборотов для максимальной мощности. Механика позволяет быстро реагировать на изменение дорожной ситуации. Заранее понизить передачу перед поворотом или подъемом, чтобы двигатель работал в оптимальном диапазоне или резко – для мгновенного ускорения при обгоне. Автомат удобнее в пробках, но проигрывает в динамичных и сложных условиях.

– Как часто вы гоняетесь с другими водителями по горным серпантинам? – с усмешкой спросила я. – Мы живем в мегаполисе, здесь сплошные заторы и ни одного гоночного трека. Вообще-то, автомат экономичнее и разгон более равномерный… Мне друг рассказывал.

По выражению лица Алана было ясно, он решил, что в машинах я совсем не разбираюсь, и не стал продолжать эту тему. BMW плавно тронулся и нырнул в дворовую арку. Машина легко шла в разгон, но водитель очень скупо давил на газ, предпочитая ехать 50 км/ч. Меня знобило, мышцы сковало напряжением, малейшее движение требовало усилий. Я попросила включить музыку. Из динамиков звучал Ben E King – Stand By Me. «Всё это странно, неправдоподобно, и больше напоминает музыкальный клип» – подумалось мне. Мы оказались на набережной.

– Здесь не проехать, – пояснил он. – Авария.

BMW пробирался тесными зигзагами запруженных улиц. Судя по плейлисту, Алан любит сонное зарубежное ретро. Автомобиль медленно плелся в потоке, замирая в ожидании зеленого сигнала. Здесь рокочущему мотору было негде разгуляться, узкий лабиринт со светофорами диктовал свои правила. Алан задумчиво молчал, покручивая кольцо на мизинце, изредка поглядывал на меня. Ему, наверное, скучно и муторно в моей компании, да еще и расход бензина в таком режиме езды, должно быть, просто космический. BMW будто нарочно упорно лез в самую гущу затора и любезно пропускал другие автомобили вперед.

– Это надолго, – заметил мой шофер с лёгким негодованием, в искренности которого я на секунду усомнилась.

Пора предупредить коллег о моем опоздании. Переговорив с секретаршей ПЦ, я ещё сильнее закуталась в шарф. Отопительная система работала на полную мощность. Алан чуть откинул назад моё сидение, приглушил музыку. Незаметно для себя я задремала. Сколько это продолжалось, не знаю, меня разбудил его голос.

– Куда теперь? – я очнулась и заметила, что BMW остановился у тротуара возле входа в метро.

Алан взирал на меня с беспокойством и зачем-то потрогал мой лоб.

– У вас высокая температура.

– Просто ваши руки холодные, – я поёрзала на сидении.

BMW плавно двинулся вперёд.

– Так куда вас везти? – повторил он вопрос.

– Сейчас прямо, затем на светофоре направо. Два квартала… Там будет большая вывеска…

– Лучше назовите адрес.

Алан прибавил газу и пообещал, что через пару минут доставит меня на место.

– Вы серьёзно простыли, – в голосе звучало неожиданное сочувствие, я промямлила, что работа для меня превыше всего. – Так не годится. Вот что, когда заканчиваете?

– Я?

– Ну да, я же вас спрашиваю.

– После пяти.

– Заеду за вами.

Как-то подозрительно. Может, у меня и вправду жар, галлюцинации? Или я всё ещё сплю? Машина затормозила перед фасадом здания из красного кирпича. Алан не стал глушить двигатель.

– Что ж, до встречи, – сказала я, пребывая в легком шоке от его внезапного предложения.

– В пять, – напомнил Алан.

Он отстегнул свой ремень безопасности, отрыл водительскую дверь, намереваясь выйти и помочь мне, но я стремглав выскочила на улицу. Опустив стекло Алан окинул меня недоверчивым взглядом и отъехал. Черный BMW скрылся за поворотом, как будто его и не было. Пошатываясь я вошла в парадную дверь, она с грохотом захлопнулась, подгоняемая порывом ветра.

Уважительной причиной неявки на собрание в ПЦ считается только официально подтвержденная смерть. Обсуждение насущных вопросов затянулось, было решено сделать получасовой перерыв. Мой иммунитет отчаянно боролся с заразой. Волевым усилием я заставила себя встать и сделать несколько шагов – дальше будет проще, нужно только начать. Света сидела рядом, её мысли витали где-то далеко. Судя по бледному усталому лицу и мрачным теням под глазами, дела у Светланы обстояли не лучше моих.

Мы спустились вниз по широкой лестнице и вышли на улицу. Ветер трепал сырой воздух, обдавая лицо мелкой моросью. Напротив ПЦ работало кафе, в котором мы обычно обедали. Пока шли, Света молчала, как партизан. Мы заняли столик, она заказала кофе со сливками, я – горячий напиток на основе имбиря и мёда.

– У него другая женщина, – ломающимся голосом произнесла Света.

– С чего ты это взяла? – неужели кому-то ещё мог приглянуться её распрекрасный Егор?

– Видела их вчера, – она окинула меня пронзительным взором.

За соседним столом три женщины вели оживленную беседу и громко смеялись.

– Ты застала мужа с любовницей?

– Угу, – глотая слезы она неуверенно мотнула головой и опустила взгляд. – В торговом центре. Зашла после работы Олежке шапку купить, старая совсем мала. И видела их вместе. Егор мне утром сказал, что задержится на новой работе допоздна. Мол, он только устроился, руководитель очень строгий. Откажется – его уволят. А сам ходил с этой… – её голос дрогнул, губы сжались. – Обвешанный пакетами. Тряпки ей покупал… Мне говорит, что заплатят только в следующем месяце… Он меня не заметил, улыбался, суетился вокруг неё.

Она уставилась в выцветшую скатерть, покрывавшую стол.

– Ну, торговый центр – это ещё не постель, – неудачно пошутила я. – Ты уверена в своих выводах? Могут быть другие объяснения…

– Да неужели? – когда Светлана убеждена в своей правоте, иные точки зрения перестают существовать.

– А ты у него спрашивала?

– Спросила. Егор ответил, что мне пора проверить зрение и перестать сочинять. Ни в каком торговом центре он, якобы, не был, а до ночи возил начальника по объектам и потом сразу же поехал домой. Наорал на меня, обозвал истеричкой и сказал, что у меня крыша едет.

Я посмотрела на коллегу с сочувствием. Для неё это была полнейшая катастрофа. Света и раньше-то не особо доверяла мужу, неодобрительно высказываясь о его работе в такси. За соседним столиком посетители уронили тарелку, она вздрогнула от звука бьющейся посуды.

– А я нормальная и ничего не сочиняю, – смахнула слезы. – Залезу в его телефон, если там не найду доказательств, найму детектива. Узнаю, кто она и где живет. Поеду, расскажу, что у него есть семья, сын растет.

– С детективом это ты отлично придумала, – горько усмехнулась я. – Но, допустим, ты узнаешь адрес, съездишь, может быть, устроишь скандал… А что потом?

– В глаза ей посмотрю… Может быть, у них не зашло далеко…

– Это имеет значение? – я помешивала ложечкой горячий медовый напиток, простуда временно отобрала у меня обоняние.

– Он мне врет и называет истеричкой! – в серых глазах ярко горела обида. – А сам… Как он может так с нами поступать? Егор ведь любит сына, он нас не бросит ради какой-то шалавы…

Она замолчала. Света боялась заглядывать в свой омут, её помыслы ограничивались лишь разоблачением неверности мужа. Ей важно было доказать, что подозрения обоснованы, и снять с себя обидное клеймо «истерички». Она упорно держалась за иллюзию, что брак ещё можно спасти.

– Вдруг ты всё же ошиблась. Допустим, Егору начальник поручил возить жену по магазинам, – к нам подошла официантка. – А сказал он так потому что это более почетно и не вызовет лишних вопросов, – муж Светы по её словам, легко привирал, по мелочам и просто так, для красного словца, если ложь выглядела привлекательнее правды. – Тем более ты не раз говорила, что Егор терпеть не может ездить с тобой за покупками, считает это ниже своего достоинства. Вот и… сочинил. Кроме того, легко обознаться.

– Ну не могла я собственного мужа не узнать! Это был Егор! – Света закрыла лицо руками и съежилась. – Боже мой, какой стыд! А если бы Олежка увидел папу с чужой тётей?! Это должно немедленно прекратиться… Знаешь, он и раньше… была женщина с его старой работы. Давно. Я на последнем месяце с Олежкой дохаживала, вся на нервах. Узнала от добрых людей. Егор тогда уволился, прекратил все контакты… Он мне поклялся…

– Ну да, ну да, – тихо сказала я себе под нос.

– Я уверена, что эта девка… её в детстве бросил отец. Вот и вешается на чужого мужа… Подсознательно мстит…

Я молча пересчитывала леденцы в сумочке. В теории Светы было столько дыр, но спорить с человеком в таком состоянии – всё равно что пытаться остановить лавину.

Без двух минут пять. Выйдя на улицу, я едва разглядела в сумерках черный BMW. Алан ждал возле машины, его профиль резко вырисовывался в свете фонарей.

Мы неслись по мокрому асфальту, слепящие фары встречных машин резали глаза. Утренняя пенсионерская манера вождения сменилась бешеным драйвом. Не такой уж Алан праведник, каким хочет казаться, видимо, ПДД не для него писаны, когда уверен, что это сойдет с рук.

– Нужно кое-куда заехать, – бросил он, глядя на телефон.

После рискованного разворота мы резко остановились у гостиницы "Октябрьская". Из толпы вышел невзрачный человек, постучал в стекло. Их короткий разговор выглядел напряженным – Алан взял конверт с таким выражением, будто это было что-то грязное. Когда он вернулся в машину, между сидений упал ключ с красным ярлыком "34".

– Что-то случилось? – осторожно спросила я.

– С чего вы так решили? – в каждом слове звучала сталь.

Машина рванула с места. Он вел ее теперь с холодной яростью, будто пытался оставить позади что-то неприятное. Я никогда не видела его таким – вцепился в руль, челюсти сжаты. Обычно сдержанный, сейчас он едва контролировал злость.

– Утром будто везли фарфоровый сервиз на крыше, теперь лихачите… Хотите поговорить?

– Не хотим, – отрезал он, даже не взглянув в мою сторону.

Я откинулась на сиденье. Что ж, его право. За окном мелькали огни, сливаясь в золотые нити.

Когда мы остановились у дома, Алан еще несколько секунд сидел неподвижно, его пальцы медленно разжимались на руле.

Сырая прохлада окатила щеки и лоб. В окнах подъезда тускло мерцал свет – опять неполадки с электричеством. Алан пропустил меня вперёд. Знакомый силуэт маячил между этажами. Никита по своему обыкновению курил, стряхивая пепел в консервную банку. Сосед кашлянул и поздоровался, я коротко ответила. Алан прошел мимо, не удостоив его даже взгляда.

Поднявшись на свой этаж, я остановилась перевести дух. Пот катил градом, ноги подкашивались. Вот что значит жить в доме без лифта. В прихожей Алан забрал у меня плащ и повесил его в шкаф. Стянув ботинки, я направилась в свою комнату. Перед глазами все плыло. Казалось, до кровати не дойду, рухну по пути.

– Померяйте температуру, – раздалось у меня за спиной. Я кивнула и удалилась за дверь.

Как будто это поможет. 39 с чем-то. Зрение утратило четкость. Я порылась в аптечке. Нашла пустую упаковку из-под аспирина. Вывернула содержимое на постель. Бинт, бактерицидный пластырь и активированный уголь. В дверь постучали. Алан вошел не дождавшись, пока я прохриплю приглашение.

– Ну, что там? – спросил он деловым тоном.

Я потянулась за градусником, в надежде спрятать его, но хозяин квартиры оказался ловчее. Алан посмотрел на шкалу и скептически покачал головой.

– По-видимому, у вас и лекарств нет, – а он догадливый. – Вот, – протянул мне таблетки.

– Что это? – спросила я, недоверчиво вертя в руках яркую упаковку.

– Хорошее средство, эффективное и безопасное. Привез из Германии. Примите две таблетки, – он вернул мне градусник и удалился.

Давно я так не болела. Ночью проснулась вся в поту. Тяжело дыша по стеночке дошла до туалета и вернулась обратно. Впитавшая пот постель остыла. Я перевернула подушку и одеяло, легла обратно. Утром температура спала, я чувствовала себя гораздо лучше, чем накануне.

Трель телефона. Очередной раунд нравоучений от мамы. Со времени переезда я так и не удосужилась хоть разок навестить родителей.

– Привет, – сонно прогнусавила я, потирая глаза.

– Дочь, ты бы хоть иногда перезванивала. Мы все-таки твои родители и беспокоимся, – тон голоса требовательно-тревожный.

– Знаю, прости. Тут столько работы навалилось… Сегодня взяла отгул.

– Ты там случайно не болеешь? – от проницательной мамы не ускользнуло то, что я говорю в нос и охрипла.

– Простыла немного, – нехотя призналась я, и поспешила добавить. – Ничего страшного, мне уже намного лучше.

– Ты хоть что-нибудь ешь или опять голодаешь? Небось, без шапки, без шарфа, как всегда нараспашку, вот и заболела. У тебя лекарства есть? – мамы часто умеют сочетать строгость и заботу с упреками. – Вызови врача на дом…

– Не надо врача. Конечно же я ем, а как иначе!? Лекарства есть и, если что, аптека за углом.

– Всё, я к тебе сейчас приеду…

– Мам, это я приеду, обещаю. В гости. Как поправлюсь. Договорились?

Я закашлялась и тут пропал сигнал. Телефон никак не реагировал, в нем поселилась упрямая тишина. Ну вот, теперь мама на меня еще больше обидится. Пробовала перезвонить, безуспешно. Придется идти в коридор к стационарному телефону. Осознавая последствия прерванного разговора с мамой, я встала, закуталась в плед и направилась в прихожую. Телефон в прихожей тоже молчал. Опять эти подозрительные перебои. То линия мертва, то свет мигает, будто нарочно.

Алан был на кухне.

– Телефон не работает. Который сейчас час? – спросила я, подавляя зевок.

– Половина двенадцатого, – ответил он, оторвавшись от газеты.

– Вы сегодня дома, не поедете никуда?

– Да, – коротко и ясно.

– Я говорю, телефон не работает, а на моем сотовом нет сигнала.

– Сломался, наверное.

Исходя из минимализма его ответов напрашивался вывод: либо я сильно раздражала, либо это какая-то суперважная газета. Я заметила, он вырезал некоторые статьи.

С каждым днем хозяин квартиры казался мне всё более странным, его привычки и манера общаться били рекорды экстравагантности. Кто станет наглаживать стрелки на домашних брюках и одевать белую рубашку, когда готовит? В быту Алан был столь же педантичен. Мне постоянно влетало за оставленные не на месте вещи, обувь и велосипед «на проходе», за пучки волос в сливе душевой кабины, за грязный пол на кухне и прочие погрешности, вызванные моим проживанием в квартире. Он вдруг появлялся из-за угла, лаконично описывал факт зафиксированного нарушения, требовал немедленно устранить и сразу исчезал. Раньше мне казалось, что творческим личностям присущ хаос и бардак. Стремление Алана к порядку было фанатичным, на грани обсессивно-компульсивного расстройства. А его манера водить машину напоминала гонки «Формулы-1».

– Я вам очень признательна.

Алан поднял глаза. Во взгляде читалось полное непонимание.

– Ну, за чудодейственные пилюли и за то, что вы меня вчера возили на работу и обратно, – пояснила я.

– Мне было по пути. А вы бы, вероятно, по своему обыкновению опять отправились на прогулку до поздней ночи. Верх безрассудства, – он снова погрузился в газету.

– Не вижу ничего плохого в пеших прогулках, – отозвалась я, наполняя чайник водой. – Они полезны…

– Не вижу ничего полезного в ночных прогулках с больным горлом и высокой температурой, – нравоучительно высказался Алан из-за газеты. – К тому же у вас холодная и неудобная обувь.

– Это моя любимая пара, – отчасти он был прав, ботинки довольно сильно натирали пятку. – Вы бы знали, как я за них в магазине сражалась…

– Подошва тонкая, задник стоптан. Для дождливой погоды не годятся, – не преминул заметить он, переворачивая страницу. – И пора бы надевать теплое пальто по сезону.

Я молча кивнула. Вот прямо сейчас побегу в магазин за новым пальто, раз мой куцый плащик он забраковал. Обувь тоже поменяю и весь шкаф перетряхну. Модный критик нашелся. Проинспектировав содержимое своего отсека в холодильнике, я заварила сладкий чай, изменив своим утренним привычкам.

– Всё хотела спросить, как вы обычно проводите свободное время? Куда ходите? Что вам интересно? Какие развлечения предпочитаете? Ну, кино…шахматы… горные лыжи… что-нибудь такое.

– Мне не до развлечений, – строго ответил Алан.

– Чем же вы занимаетесь, если выдался свободный день? Газеты читаете, как сейчас?

Он молчал. Мне показалось, Алан задумался. Надо же, столь простой вопрос напряг его извилины.

– Я постоянно занят, много дел, – наконец сказал он.

– Работаете в другой мастерской? – уточнила я.

Алан опять взглянул на меня поверх газеты, чуть изогнув бровь.

– Не понял.

– Мне показалось, что вы больше не рисуете… здесь… У вас есть хобби? Увлечение какое-нибудь, марки-сканворды…

– Не интересует. При моем стиле жизни и образе мышления собирать марки или ходить на концерты, чтобы разнообразить свой досуг, нет нужды. Кому нечем заняться, заводят хобби. Это не про меня, – его уверенности в себе в пору позавидовать.

– Так вы что же, круглые сутки пишите свои картины? Чем ещё занимаетесь помимо мазни кисточками? Куда возите ту здоровенную черную сумку?

Он свернул газету и отложил в сторону, демонстрируя, что, наконец, снизошел до меня и теперь весь во внимании, готов общаться.

– Помимо мазни кисточками я любою готовить и посещаю спортзал. Это вас устроит?

Я улыбнулась. Алан говорил таким тоном, будто рассчитывал, что, испугавшись нарочитой скупости и надменности ответов, я оставлю его в покое. Но это произвело обратный эффект.

– Книги читаете? – спросила я.

– Иногда, – вздох с оттенком разочарования. – В юности читал запоем. Я прочёл всё, что могло бы меня заинтересовать.

Чувство собственной важности улетело в космос. Книги надоели, все прочел и перешел на газеты? В них только реклама, политика, сплетни и спорт – «сверх-полезная» информация. Алан снова уставился на меня своим коронным немигающим взглядом. Вот сейчас я отвернусь, а он как прыгнет и сделает «кусь»…

– Что у вас за привычка такая – пристально смотреть на собеседника? Ещё чуть-чуть и будет уже неприятно или неуместно, – я тоже вперилась в его чернющие зенки, но смутилась и невольно отвела взгляд.

– А вам больше по душе, когда человек разглядывает противоположную стену, беседуя с вами?

– Нет, но и долгий пристальный взгляд… В психологии он трактуется как признак агрессии или иного сильного чувства, желание подчинить или спровоцировать. Это как открытый вопрос. Но вы вроде бы не спрашиваете ни о чем. Мне непривычно, что вы на меня так смотрите.

– Привыкайте, раз уж нам приходится общаться, – он встал и подошел к высокому шкафчику, в который я ещё ни разу не заглядывала.

Внутри оказался бар. Я заметила силуэты пузатых бутылок причудливых форм. Алан долго возился внутри и звякал стеклом, затем вернулся к столу, и к разочарованию дремлющего во мне сыщика поставил перед собой вазочку с орехами и курагой.

– К вам гости ходят?

– Очень редко и только по делу, – он отправил в рот ядрышко фундука.

– У вас что, совсем нет друзей? – допытывалась я.

– Послушайте, вам не надоело это интервью?

– Вовсе нет. Жизнь на больничном скучна. Мне нечем заняться, а мозг не терпит пустоты, – я простодушно улыбнулась, он хмыкнул. – Вы же меня ни о чем не расспрашиваете. Только смотрите и молчите.

– Хотите? – Алан придвинул вазочку ко мне.

– Нет, спасибо, – я отрицательно покачала головой.

– Завтракать будете?

– Это и есть мой завтрак, – я продемонстрировала свою кружку. – Сладкий чай – все, что мне сегодня нужно.

– Плохо, конечно. Ладно, дело ваше. Если закончили, пойдемте, – Алан встал.

Я вопросительно вскинула бровь, не двинулась с места.

– Ну же, пойдем, – повторил он более настойчиво. – Что вы так пугаетесь? Я не сделаю вам плохого. Хотели же посмотреть мазню кисточками.

Мы остановились возле знакомой двери, ключ от которой я случайно нашла за шкафом. Сердце ёкнуло и замерло. Всего на секунду мне показалось, будто Алан прознал о моей тайне и ведет преступницу на символическую казнь. Хозяин повернул ручку и пропустил меня вперед. В мастерской со времени моего незаконного визита произошли изменения. Вещей прибавилось, появился новый набор масляных красок и палитра. Мольберт по-прежнему был накрыт тканью, но подставка со свежими красками указывала на то, что Алан недавно с ними работал. В воздухе витал сладковато-смолистый запах. Я не удержалась и потрогала кисти, окрасив палец в желтый цвет. Сами краски не воняли, пигмент и льняное масло пахли слабо и приятно. Совсем другое дело разбавитель и покрывной лак. Полотен в мастерской стало больше. Закончив инспектировать баночки и тюбики я с неподдельным интересом принялась за картины. Я старалась уделять время поровну новым и уже знакомым полотнам.

– Нет, так не годится. Рассказывайте, – я застыла в ожидании пояснений и комментариев.

– Что именно вас интересует? – Алан в задумчивости погладил гладко выбритый подбородок.

– Проведите экскурсию, расскажите о вашем творчестве, – я кивнула в сторону полотен.

– С чего начать?

– Вот с этого, – я сделала шаг к полотну с замком.

– Это замок, – молвил Алан, сама бы я ни за что не догадалась.

– Действительно. На рыбу не похоже. Он существует в реальности? – не думает же он так просто от меня отделаться?

– А что вы подразумеваете под «реальностью»?

– Ну, знаете ли… – я разочарованно развела руками.

Так не пойдет. Сам привел, а рассказывать не хочет, разводит семантический вздор.

– Для художника реальность – ещё большая абстракция, чем «правда» или «вера». Этот замок существует, хотя бы потому, что вы его сейчас видите.

– Может быть, у него есть прототип?

Алан медлил с ответом.

– В Германии и Австрии красивые замки, но в точности такого нет. Это компиляция нескольких, – сказал с видом крайнего утомления.

– То есть, вы пишете не с натуры. Понятно… У меня сосед был художник старой школы. Приметный дедуля. Он работал в реставрационной мастерской при Царскосельском музее, а по вечерам зависал в парке с мольбертом и складной табуреткой. Он был добрый, слегка не в себе, даже летом носил на голове берет. Я привыкла думать, что все художники такие, – мой взгляд невольно метнулся к портретам. – Люди, которых вы рисуете, тоже не существуют? Они – такая же мозаика?

– В каком-то смысле, для вас – возможно. Для меня же и замок, и лес, всё это существует в большей степени, чем условный остальной мир. Я бы даже сказал, что именно и только они есть на самом деле.

– Вы меня запутали…

– Здесь нечего понимать, – он торжествующе улыбнулся и повернулся ко мне. – Дело в восприятии.

Алан стоял близко, рассеянный свет скользил по его лицу, рисуя контрастные тени на бледной коже, подчеркивая угловатую линию подбородка, заостряя скулы. Такие странные глаза, тёмные, почти чёрные, граница между зрачком и радужкой едва различима. Густые длинные ресницы, впору позавидовать. Лицо асимметричное, черты резкие, будто выструганы ножом. Густые стремительные брови придавали взгляду особенную драматичную выразительность. Губы как у греческой статуи и маленькая ямочка на подбородке. Он был красив. Но не как актеры кино, его красота была неправильная, противоречивая, резала глаза. От Алана исходила самобытная сила, не просто уверенность, тихая властность, сквозившая в каждой чёрточке, морщинке, волоске, струящаяся в свободе жестов и движений. Мне вдруг непреодолимо захотелось его коснуться. Потрогать линии скул, проверить, чисто ли выбриты щеки. Будто электрический ток пробежал по мне, когда Алан оказался так близко. Я отступила назад и незаметно ущипнула себя.

– Ну, а эта женщина, у неё есть имя? – мы подошли к Рыжей Бестии, как я окрестила её про себя.

Алан апатично взглянул на портрет, как если бы холст оказался пустым.

– Пусть будет безымянная дева, – с небрежной иронией ответил он.

– Ваша знакомая? – он отрицательно мотнул головой. – И вы никогда не встречали похожую особу? Но должна же быть модель или натурщица, хотя бы фото из интернета…

Алан сделал шаг в сторону, вероятно, чтобы и я тоже пошла дальше, не задерживалась возле Рыжей.

– Это вовсе не обязательно, чтобы писать портрет, – нетерпеливым жестом поправил волосы.

Я, как вкопанная, застыла на месте. Интуиция подсказывала, с портретом связано что-то глубоко личное, о чем я непременно хотела узнать.

– Так красиво и старательно выведены черты, портрет отражает сильные чувства. Признайтесь, это ваша… возлюбленная? – Алан упрямо молчал. – Значит, она вам приснилась?

– Ничего это не значит, – плохо скрываемое раздражение в голосе выдало его. – Это далеко не лучшая моя работа. Здесь хранятся лишь немногие старые…

– Один из тех «бездушных заказов» и вы теперь его стыдитесь? – продолжала допытывать я, следуя за ним. Алан стиснул зубы, взгляд полоснул, будто лезвие ножа. – Сильно переживаете, поэтому прячете полотно от посторонних?

Художник продолжал молчать, игнорируя мой интерес. Делать нечего, пойдём дальше. На новой для меня картине во всех деталях было изображено старинное кладбище с грузными фамильными склепами, горгульями и печальными ангелочками, отбрасывавшими густую тень. Вычурно-мрачное, гротескное, оно наилучшим образом подошло бы в качестве иллюстрации к какой-нибудь страшилке о вампирах с оборотнями.

– А это – кладбище вашей мечты? – с иронией спросила я.

– Вам нравится задавать глупые вопросы? – с негодованием спросил Алан.

– Нормальные вопросы. Посетители ваших выставок глазеют молча? А как же понять «что хотел сказать автор»… Впрочем, я могу просто смотреть и делать просвещённое лицо, – я зябко поежилась. – Вы очень талантливый человек, хоть и скупы на презентацию своего мастерства, как если бы это были чужие работы. Пейзажи потрясающие и вместе с тем очень разные. Некоторые кажутся совершенным вымыслом, другие чересчур настоящие, лучше, чем фотографии. Вот эта площадь, например. Италия? – Алан в полголоса уточнил, что это Тоскана. – Очень красочно и тепло, мне кажется, словно я была там с вами буквально вчера, смотрю на полотно и ощущаю лучи солнца на своей коже. Предновогодняя Прага, как будто слышу часы на той башне, вот-вот хлопья снега начнут залетать сюда с полотна, падать на пол и таять. Хоть я и не видела этих мест вживую, мне почему-то кажется, что они именно такие. Вы очень верно передали атмосферу. С другой стороны, вон тот замок – из сказки, и лес оттуда, а кладбище – из ночного кошмара. Как вам удаётся совмещать такой натуральный реализм с чистейшей фантазией, полной волшебства? Будто эти картины рисовали совершенно разные люди и только штрихи, стиль и техника исполнения говорят, что их автор – один человек.

– Кладбище и замок я написал, когда помогал знакомому с декорациями для театральной постановки, – Алан нервно дёрнул плечом. – В Италии я некоторое время жил… Здесь только малая часть экспозиции…

– Это место больше напоминает хорошо организованный склад, чем мастерскую. Вы вообще на художника не похожи. «Человек, чьи пальцы вечно в краске». Может, это обман?

Мы остановились в тесном закутке между стеной и грудой пустых подрамников разных размеров, поставленных друг за другом. Я пыталась прочитать по лицу Алана и в закрытой позе невербальный ответ, но поняла только одно, экскурсия подходит к концу. Он заметно напрягся, когда расстояние между нами опять сократилось до критического. Кажется, живописец-интроверт разочаровался в идее привести чужака в свою мастерскую. Я подошла к мольберту. Мне вдруг захотелось сорвать с него покрывало. Перепачканные кисточки и свежие краски свидетельствовали о том, что Алан работал над чем-то новым. Моё любопытство готовилось взорваться.

– А что вы теперь рисуете? – я подцепила пальцем край тряпки. – Палитра свежая, а не засохшая…

Алан ловко обошел меня и встал между мной и мольбертом, загородив путь к раскрытию тайны.

– Там сырой набросок, – он провел рукой по шее, будто поправлял несуществующий галстук. – Толком ещё ничего не успел…

– Но вы мне покажете, когда картина будет готова? – я вопросительно посмотрела ему в глаза и была вынуждена убрать руку.

– Разумеется, – процедил хозяин квартиры.

Что у него там? Портрет старушки в неглиже? Или натюрморт из свежих внутренностей? Пробует новый жанр. Чего так испугался?

– Намекните хотя бы о чем ваша новая работа? – взмолилась я.

– Сказал же, всего лишь набросок, ничего конкретного, – холодно отозвался Алан.

– Абстрактная мазня? Что-то непристойное?

– Послушайте, – выдохнул он и потер лоб. – Это не так просто. Я пока не решил…

– Можно посмотреть? Совсем нет? Ну, хоть одним глазком, – настойчиво упрашивала я. – Ведь вы сами меня сюда привели, значит, хотели показать. Не смущайтесь, мне можно доверять. Я никому не скажу…

– Я показываю только завершенные работы, – он колебался и провернул на пальце кольцо. – Не думаю, что вы поймете. Это личное, – он теснил меня к двери.

Выпроваживает. Наверное, и с посетителями на своих выставках ведет себя аналогично. Не удивительно, что из Мюнхена вернулся раньше – всех разогнал. Как только Алану удаётся что-нибудь продавать с таким характером и отношением – не понимаю.

– Вы такой стеснительный и суеверный, очень жаль, – я улыбнулась, он ответил мне ледяным взглядом. – И последний вопрос. А правду говорят, что смерть художника положительно сказывается на цене его картин? – Алан недоуменно вылупился на меня.

– Извините. Дурацкая шутка. Я не это хотела спросить. У того старца такое же кольцо, как у вас – приметный орнамент, сапфир и оникс. Интригующее сходство черт лица с вашим. Вы себя нарисовали, верно? Прибавив полсотни лет.

– Это мой дед, – сказал Алан, и, воспользовавшись моим замешательством, подтолкнул к выходу, закрыл за мной дверь.

Здоровье и привычки

Следующие несколько дней прошли в борьбе с вирусом. Обычно мой weekend полон активностей. Находится масса дел, я не привыкла проводить столько времени в вегетативном состоянии. Вирус отобрал все силы, надежно приковав меня к дивану. Не считая отважной вылазки в аптеку, я только и делала, что постоянно спала и принимала лекарства.

Внезапно Алан зачастил с визитами в мою комнату. Предлог вполне благовидный, хозяин квартиры вправе интересоваться здоровьем жильца. Он раскритиковал мою схему лечения и заменил с таким трудом добытые мной таблетки и капли импортными средствами. Алан выразил свою обеспокоенность тем, что я отказываюсь от пищи и попытался накормить меня куриным бульоном. Но аппетит отсутствовал, отравленный медикаментами желудок съёжился и велел никого не пускать.

– Это всё из-за того, что вы о себе не заботитесь, – сказал Алан, принеся мне очередную порцию воды.

После фиаско с предложением поесть он решил накачивать меня жидкостью. Эта идея пришлась бы по вкусу моей маме – она тоже верит в торжество воды над любой хворью, и что «при простуде положено тёплое питьё, чем больше, тем лучше», пока не лопнет мочевой пузырь. Алан вручил мне стакан мутной жижи светло-коричневого оттенка, поставил на тумбочку графин с ней же и застыл в своей излюбленной позе, созерцая мои страдания свысока.

– Ну да, ну да, разумеется, причиной всему является мой неправильный образ жизни, – слабо отозвалась я, на споры сил не осталось.

– Бросьте курить, регулярно питайтесь и добавьте физическую активность. Займитесь своим здоровьем.

– Чьим же тогда, по-вашему, здоровьем я занимаюсь, если не своим? – слабая попытка возмутиться.

Вот ещё, советчик нашелся! С курением я уж как-нибудь сама решу, бросать или нет. А вот насчет физической активности позвольте заметить, что в тёплое время года, когда погода благоволит, я самозабвенно кручу педали велосипеда, за день наматываю десяток-другой километров. И много хожу пешком. Разве это не считается? Летом мы с друзьями по выходным зависаем на пляже. Когда вода в озерах и реках достаточно прогревается, я охотно плаваю. В холодный период года моя физическая активность снижается, из зимних развлечений мне нравится исключительно диванинг. Зато в отличие от многих моих знакомых я очень редко употребляю алкоголь и почти не ем всякую бурду. В нашем городе подавляющее большинство живет гораздо неправильнее меня.

– Вы сколько собираетесь пробыть в этом теле? Десять лет, двадцать? – строго поинтересовался Алан.

– У меня в роду, между прочим, есть долгожители…

В горле першило, я взяла принесенный Аланом стакан, внимательно посмотрела на коричневую муть, понюхала. Запах жижи, ощущался странно и я поставила стакан обратно.

– Это сироп шиповника, не бойтесь, травить вас не входит в мои планы, – объяснил он.

Я покосилась на стакан, потом на Алана.

– Мне тяжело всякий раз запрокидывать голову. Вы либо уйдите, либо сядьте, если хотите ещё поболтать, – я закашлялась и указала ему место рядом с собой.

Алан опустился на край моего больничного ложа. Он взял с тумбочки стакан и поднёс мне. Я отрицательно помотала головой и демонстративно отвернулась.

– Выпейте, пожалуйста, – необычайно мягко попросил он. – Здесь концентрат из ягод, разбавленный тёплой водой, и алтайский мёд. В меру сладкий. Витамин C, это полезно. Не доверяете мне? – он поднес стакан к своим губам, чуть отпил или сделал вид, и настойчиво протянул его мне.

– Теперь придется подождать три часа – некоторые яды действуют медленно, – недоверчиво заметила я.

Вдруг Алан переменился в лице, нахмурился.

– Ну-ка выпила быстро и без разговоров, – приказал он, не повышая голоса.

К своему удивлению я повиновалась.

– Через полчаса повторим, – он воспринял то, что я подчинилась, как должное.

– Помилуйте, – испугано взмолилась я, если так дальше пойдет, я буду постоянно бегать в туалет.

– Через тридцать минут я вернусь, и вы соизволите выпить ещё одну порцию, – он собрался уходить, я вздохнула с облегчением и потянулась за пачкой сигарет.

– Кстати, курить вы бросаете прямо сейчас, – Алан взял с тумбочки сигареты, зло скомкал и метко швырнул в корзину для мусора. – Ещё есть? – спросил он и, не дожидаясь ответа, достал из нижнего ящика тумбочки 3 пачки.

Алан взял корзину для мусора и высыпал в нее окурки из пепельницы, ещё две начатые пачки сигарет, лежавшие рядом. Пока болею, я разрешила себе курить прямо в постели, чтобы лишний раз не вставать и не мерзнуть у окна.

– Что за самоуправство? – я вскочила, позабыв про температуру и слабость, закуталась в плед. – Какого черта? Я вас об этом не просила и вообще… Дайте сюда!

Алан уже вытряхивал сигареты из моей сумочки в мусор. Схватка была недолгой, я быстро выдохлась и села, тяжело дыша. Он опустился рядом.

– Вы по ночам сильно кашляете, мне слышно из другого конца квартиры. Так не может продолжаться. Вам сколько лет? – спросил он озабочено.

– Двадцать четыре. Я достаточно взрослая, чтобы не нуждаться в стороннем контроле. Что мне нужно, а что нет – решаю сама, – закашлялась.

– А выглядите и звучите так, будто вы – старый моряк, не выпускавший папиросу изо рта лет пятьдесят, – пристыдил меня злодей-самоуправец. – Где у вас ещё припрятано?

Уняв приступ, я придала лицу выражение полного недоумения.

– Это всё, – сказала я, изображая искренность, подвёл осипший голос.

– Едва ли. Мне устроить обыск? – Алан сверлил меня жестким взглядом.

– Послушайте… Ну, нельзя же так, – сокрушенно вздохнула я. – Какое вам вообще до меня дело?

Алан коршуном навис надо мной.

– А вот такое, – зашипел он. – Ваша дурная привычка мерзко пахнет, терпеть не могу вонь от курева, – я протестующее хмыкнула, кто бы говорил, его лакокрасочная фигня разила куда сильнее. – Зажженная сигарета не только вредит здоровью, но и может стать причиной пожара, – я собиралась возразить, но Алан жестом приказал молчать. – Вы заходитесь приступами кашля, это отвлекает меня от дел, мешает сосредоточиться.

– Ну вот, знаете! – взбеленилась я. – Люди иногда болеют! Даже если вам это не нравится. Простудиться может каждый. А ещё живые люди дышат, ходят, разговаривают, и, вот ужас, пользуются туалетом! И я – не исключение. Я болею и издаю разные звуки, потому что живу. Вы сдали мне комнату. И я хороший арендатор! – опять закашлялась, но Алан не стал пользоваться моментом и перебивать. – Я слежу за порядком… Мою полы… Убираю…

Последние слова дались мне с особым усилием. Пол в коридоре я мыла целиком всего однажды, по причине выпавшей из рук и фонтаном залившей всё вокруг банки колы. Это произошло как раз во время поездки Алана в Мюнхен. Так что он не в курсе моих стараний по обеспечению чистоты помещений совместного пользования. Вообще, я из тех людей, которые верят, что чисто не там, где постоянно убирают, а там, где не пачкают, и не считаю нужным лишний раз себя утруждать.

– Оставьте меня в покое, – хрипло потребовала я и потянулась к мусорке. – Вам больше нечем заняться?

Злодей отодвинул от меня корзину, снова огляделся.

– Эй, они, между прочим, денег стоят! – возмутилась я.

– Где заначка? – тихо спросил Алан у самого моего уха.

Тон его голоса не предвещал ничего хорошего, я ощутила себя подозреваемым на допросе. Кажется, он не станет церемониться в выборе методов, чтоб меня расколоть.

– Вчера вы купили блок сигарет, когда ходили в аптеку. Говорите, где эта гадость, и ущерб другим вашим вещам будет минимален.

– А вы не можете тихонько убраться восвояси? – предложила я. – Так не честно, я болею и не могу дать вам полноценный отпор.

– В блоке двадцать пачек. Здесь только шесть. Где остальное? – с нажимом потребовал Алан.

– Уйдите, ну, пожалуйста, – прошептала я. – И компот свой заберите. От греха. Так и хочется плеснуть в лицо.

– Попробуйте, – его глаза недобро сверкнули. – Увидите, что будет.

Внутренне я вся напряглась. Чего он вообще ко мне прицепился? Будто мой личный надзиратель. Родителям тоже не нравилась моя вредная привычка. Поначалу мама устраивала мне скандалы с досмотром содержимого моих карманов. Я оправдывалась и сочиняла истории про то, как стояла с друзьями, они курили, а мои волосы и одежда пропахли дымом, что пачка сигарет в сумке не моя, а Эрики. Родители верили. Когда надоело изобретать оправдания, призналась, что курю. Регулярные перепалки на эту тему подливали масла в огонь наших разногласий. Не для того ли я переехала, чтобы обрести долгожданную свободу? Кто ж знал, что хозяин квартиры окажется отмороженным деспотом и с лихвой заменит мне обоих родителей.

– Алан, послушайте, – я впервые обратилась к нему по имени. – Так не пойдет. Это уже не смешно. Сейчас я плохо себя чувствую, не лучший момент для переезда…

– Разве я вас выгоняю? – удивился он.

Опустила голову и сцепила руки в замок на макушке.

– Зачем тогда устроили это шоу? Я не понимаю.

Алан тяжело вздохнул.

– Постараюсь объяснить, – задумчиво проговорил он. – Вы так молоды. Это прекрасно – бунтовать, игнорировать правила и авторитеты, делать ошибки… – он выразительно на меня посмотрел. – У вас впереди целая жизнь. Задумайтесь, стоит ли вредить своему здоровью? Пройдет лет двадцать, тридцать, вы будете об этом жалеть, я точно знаю.

– О чём жалеете вы? – с любопытством спросила я.

– О некоторых поступках, – уклончиво ответил Алан.

– Ну, а я ни о чем не жалею, – вздохнула, украдкой поглядывая на корзину с сигаретами. – Откуда вам знать, что ждет меня через тридцать, – я закатила глаза, – лет?

– Рассказать, как всё будет? – поинтересовался Алан.

– Валяйте, – я плотнее закуталась в плед и скрестила ноги по-турецки.

– Вы уже сейчас тяжело дышите, поднимаясь на шестой этаж.

– Я болею простудой. И вообще-то в большинстве домов есть работающий лифт.

Алан взглянул с укором. Молчу-молчу.

– У вас могут начаться головные боли, проблемы с сердцем, курильщики чаще заболевают гриппом, у них плохой иммунитет…

– Не продолжайте, я поняла, куда вы клоните. Ещё спросите, читаю ли я предупреждения на пачках сигарет…

– Вы такая упрямая, – Алан нетерпеливо встал.

Я воспользовалась этим, потянулась и ловко схватила корзину для мусора. Но торжествовать мне предстояло недолго. Он с силой вырвал у меня добычу.

– Не хотите по-хорошему, будет по-плохому.

Алан направился к шкафу, распахнул дверцу. Вот негодяй!

– Эй, какого черта? – запротестовала я и бросилась на перехват. – Я не потерплю, чтобы выбрасывали мои вещи!

Плед остался на диване, из одежды на мне были только старые трусики и тонкая майка-алкоголичка, съехавшая с одного плеча. Волосы растрёпаны, ноги босые. В комнате прохладно, окно приоткрыто, вдоль пола тянет сквозняком. Но мне наплевать, я полна решимости и не допущу наглого самоуправства. Алан на миг остолбенел, сканируя меня взглядом с ног до головы и обратно, но быстро опомнился. В стрессовой ситуации так легко себя выдать. Он заметил мой короткий испуганный и злой взгляд, вытащил пачку сигарет из-под красного свитера, который лежал на кресле.

– Умница! – торжественно воскликнул злодей. – Показывай, где ещё припрятано?

Он буквально пожирал меня черными глазами, нагло пялился, изучая едва прикрытое одеждой тело. Сконфуженная таким нахальством, я поспешила обратно в постель.

– Значит, здесь больше нет. А в шкафу? – раздался его требовательный голос.

Я закуталась в одеяло с головой. К чувству стыда примешивалось какое-то ещё, незнакомое мне ощущение. Зачем он так на меня смотрел? Это неправильно. Ни стыда, ни совести.

– Завтра напишу на вас заявление в полицию, – обиженно заявила я, обнимая подушку и с опаской поглядывая на Алана.

– Это будет завтра, – улыбнулся он. – А сегодня я избавлю вас от этой гадости.

– Не рассчитывайте на моё содействие, – я насупилась и отвернулась.

– Вы уже помогаете, – Алан не унимался.

Он прошёлся по комнате, останавливался у предметов мебели, считывая мою малейшую реакцию, как в игре холодно-горячо.

– Здесь? Нет? Ничего нет, значит. Хорошо, продолжим, – он грациозно мерил комнату размашистыми шагами, как крупный хищник арену цирка. – Тут тоже пусто?

Он обращался ко мне, я не отвечала, продолжая кутаться в одеяло. О, я тебе отомщу! Вот только погоди, найду твоё слабое местечко. Обыскав все закоулки Алан выжидающе замер в центре комнаты. Казалось, обыск закончен. Злодей ещё раз окинул взглядом мебель, потом меня, запрокинул голову, посмотрел на люстру. Опять на меня… И тут издал торжествующий возглас «Ага!», решительно направился к дивану.

Мне сделалось жутко, я вцепилась в одеяло. Что ещё задумал этот ярый последователь здорового образа жизни? Алан подошёл ко мне, опустился на пол на одно колено. Его лицо оказалось совсем близко, я смутилась. Постоял так некоторое время, не моргая, вперившись в меня взглядом. Я нервно сглотнула. Выудил блок сигарет из-под дивана и победоносно сунул в корзину для мусора.

– Для протокола: я протестую! – крикнула ему в след, когда самодовольный негодяй двинулся на выход.

– Можете нырнуть за ними в мусоропровод, если пожелаете.

Входная дверь хлопнула. Я осталась одна. Меня переполняли бессильная злоба и отчаяние. Тиран, самоуправец, мерзкий гад! Я не буду пить твой дурацкий компот, подслащенную отраву ЗОЖника. Ни за что. Схватила графин – руки дрожали от злости – и вылила проклятый шиповник в кадку. Пусть фикус здоровеет!

Алан застал меня в тот самый момент, когда последние капли компота пролились на землю.

– Стоять! – бешено скомандовал он из дверей.

Я испугалась, ладони моментально сделались потными, пальцы разжались. Следующие секунды растянулись в моем сознании, как при замедленной съемке. Тяжелый стеклянный сосуд выскользнул из моих рук и грохнулся об пол. Осколки веером разлетелись по всей комнате, я ощутила несколько болезненных уколов в ноге, застыла и перестала дышать. Тоненькая струйка теплой крови сбегала по голени. Я не сразу поняла, что поранилась. Парой быстрых шагов Алан пересек комнату.

– Не стоило этого делать, – взволнованно сказал он.

– Вам тоже, – я оттолкнула протянутые ко мне руки.

– Стой, поранишься. Здесь везде осколки.

Он снова попытался схватить меня в охапку. Я опять оттолкнула его и сделала шаг назад. Под босой ступней захрустело стекло.

– Это вы виноваты, – пробубнила я, сделав ещё один неуверенный шаг. – И не смейте меня трогать!

Алан глубоко вздохнул и в следующую секунду очень ловко подхватил меня за талию, быстро перенес с усыпанного стеклом пяточка и усадил на постель.

– Сиди здесь, – приказал он и вышел из комнаты.

Страшно представить, зачем он отправился. Этот жуткий тип повременит с уборкой, предпочтет сперва наказать меня. Не угадала. Алан принёс аптечку и робот-пылесос в виде большой чёрной глянцевой шайбы, мигающей лампочками. Я с детства боюсь вида собственной крови. Других в моём присутствии можно хоть на кусочки резать – и бровью не поведу. Но когда требуют сдать кровь на анализ или если я сама порежусь, тут без нашатыря не обойтись. Ещё у меня низкий болевой порог и я совершенно не умею терпеть даже малейший дискомфорт, вызванный медицинскими манипуляциями.

Алан достал флакончик перекиси водорода. Ненавижу шипящий звук, когда она пенится из-за реакции с гемоглобином. Я зябко поёжилась. Он щедро полил обеззараживающей жидкостью торчащий из моей ноги осколок стекла. Я непроизвольно дернулась и зашипела вместе с перекисью.

– Не дёргайся, – приказал он.

Наиболее удачный момент, чтобы перейти к менее официальному формату обращения.

– Ай! Больно! – хрипло вскрикнула я.

– Терпи, нужно достать стекло.

Я опять дернула ногой, когда Алан извлек из аптечки пинцет.

– Что ты вертишься? Ещё же ничего не сделал, – садист посмотрел на меня с укором.

Кусая пальцы рук и закатывая глаза, находясь на грани обморока, я старалась не смотреть, что он делает, но почему-то в такие моменты мне не только страшно до чертиков, но и жутко любопытно.

– Таисия… Тася! Сюда смотри, на меня, – я закатила глаза, поскуливая продолжала ёрзать и дрожать, он положил руку на моё колено. – Сейчас я достану осколок. Если ты посидишь спокойно, больно не будет, обещаю. Ты поняла?

Наконец я сфокусировала на Алане обреченный взгляд, кивнула, и вся напряглась, силясь прекратить истерические конвульсии своего тела, прикусила губу и заскулила ещё громче. Алан подавил улыбку. Конечно, садюгу мои мучения забавляли, ведь это не из его ноги торчала добрая половина графина. Скосив взгляд, я следила за его четкими действиями, рискуя утратить сознание. В самом финале плотно зажмурилась, приготовившись к невыносимой боли, но её не последовало.

Алан аккуратно вынул из ранок три стёклышка и сложил их на вату. Если бы не моя кровь вокруг, осколки едва ли удалось бы разглядеть. Он заботливо промыл ранки перекисью.

Пока Алан возился со мной, пылесос успел собрать мелкие кусочки стекла и оттеснить к стене большие.

– Почти всё, – сообщил Алан, доставая пластырь.

– Очень жаль, что графин разбился, – ломающимся голосом проговорила я.

Алан заклеил мелкие порезы на моей голени. Он взял ещё вату, смочил перекисью и протёр мне подошвы ног.

– Щекотно! – я задрыгала ногами.

– Интересная формулировка, – сказал он. – «Графин разбился». Какой самостоятельный неодушевленный предмет.

– Я только хотела сказать, что сожалею, – повторила скомкано. – Куплю вам… тебе новый.

Алан замер и посмотрел мне в глаза иначе, чем раньше, я смутилась и покраснела, но взгляд не отвела.

– Черт с ним, с графином, – на выдохе произнес он задумчиво. – Ну, и что мне теперь с тобой делать?

– Понять и простить, – машинально ответила я, подавая ему аптечку.

Алан усмехнулся, нежно погладил мою ногу, провел вдоль подъема ступни и отпустил. Его прикосновение было легкое и приятное, ласкающее и щекотное. Собрав мусор и крупные осколки стекла, он вышел из комнаты. Пылесос продолжал независимо и деловито нарезать круги.

Раздался дверной звонок. Кого там ещё принесло? Я уж точно сегодня гостей не жду. День выдался трудный, я ощутила небывалую усталость. Голова кружилась, мысли запинались. Одна из них была про фут-фетиш. Я накрылась одеялом и провалилась в липкую пучину глубокого беспробудного сна. А когда проснулась на следующее утро, обнаружила на тумбочке большую пластмассовую бутыль все с тем же шиповниковым компотом, бумажный стаканчик и записку от Алана: «Уехал на несколько дней. Пей шиповник. Поправляйся».

В пустой квартире без странного Алана мне стало совсем одиноко и неуютно. За окнами не прекращался унылый осенний дождь. Чтобы хоть как-то справиться с внезапной пустотой, я включила на ноутбуке фильм.

Маниакальная забота, заботливый маньяк

Болеть в полном одиночестве – дело неблагодарное. То ли моему организму это наскучило, и он решил быстренько прикончить вирус, то ли помогли немецкие лекарства. Два дня спустя я уже чувствовала себя вполне здоровой, но возвращаться на работу не спешила. Вечера наводили на меня тоску и скуку, одиночество, за право на которое я некогда ожесточенно боролась, вдруг оказалось совершенно невыносимым. Проверив, не оставил ли хозяин лазеек и, убедившись, что граница на замке, я позвонила маме.

Родительский дом встречал румяными пирожками с мясом, в которых по традиции было много теста и очень скудно начинки. Два дня пролетели незаметно. Как прыжок в прошлое, будто и не уезжала вовсе – моя комната, забытые вещи – всё на своих местах. Кассиопею забрали с дачи. Свернувшись полосатым клубком, она мирно посапывала на пуфе возле электрического обогревателя. Мама суетилась на кухне, папа тонул в научной работе. Каждая попытка моего общения с ними по отдельности или вместе оборачивалась взаимными упреками с последующим обиженным молчанием. Основная претензия – я, видите ли, неправильно живу, не по заветам своих предков. Только кошка была рада моему возвращению, не ставила ультиматумов, ласкалась и мурлыкала. Хотела бы я взять её с собой. Перед моим внутренним взором возникла вытянутая физиономия Алана, обнаружившего в своей безупречной квартире оставляющее повсюду клочки полосатой шерсти животное с прилагающимися к нему мисками, игрушками и лотком. Считается, что кошки привязаны к месту своего обитания, переезд для них – большой стресс. Так что Кассиопея остаётся с родителями, а у меня есть повод чаще приезжать в гости.

Обратная дорога стерлась из памяти начисто, как садилась в маршрутку, спускалась в метро – ничего не помню. Словно эту часть пути вырезали на монтаже. Вот он, подъезд с кишкой лифта, в окнах горит свет, привычный запах табака.

– Привет.

– Добрый вечер.

Широкая фигура Никиты преградила путь.

– Как дела? – осведомился он весело.

– Лучше всех, – устало промямлила я.

– Постоите со мной? – предложил Никита и для убедительности добавил. – Умоляю! Я сегодня вообще ни с кем не разговаривал, вы представляете? Ни словечка!

– Охотно верю, – вздохнула я.

Ужасно захотелось курить. С тех самых пор, как деспотичный хозяин квартиры обчистил все мои тайники, я не выкурила ни одной сигареты и даже, на удивление, забыла о своей вредной привычке. Никотиновая зависимость напомнила о себе при виде соблазнительного сизого дыма.

– Скучища смертная, – пожаловался Никита. – Подумал вечерком друзей позвать, но потом вспомнил, каким погромом это закончилось в прошлый раз… – я пожирала взглядом кончик тлеющей сигареты. – Вообще-то они ребята смирные… бывают, когда захотят, – Никита выпустил клубы дыма и улыбнулся. – Вот. Угощайтесь.

Он протянул мне пачку сигарет.

– Вы – мой спаситель! Или искуситель, – улыбнувшись, я взяла сигарету. – Несколько дней без никотина и я готова убить за одну затяжку.

– Понимаю. Самостоятельно решили бросить или по настоянию окружающих? – Никита проницательно посмотрел на меня, всем своим видом выражая глубокое понимание дилеммы.

Вместо ответа я глубоко затянулась. Голова привычно слегка закружилась, мне вдруг стало хорошо и спокойно. Серый туман последних дней растаял вместе с дымом сигареты. Дверь квартиры за спиной Никиты скрипнула, послышалось удаляющееся шарканье.

– У меня дома тоже не все одобряют, – нарочито громко сказал он. – Понабегут проповедники со своим ценным мнением да советами. Или сутками молчат в воспитательных целях. Вам, небось, тоже нравоучений прилетает, угадал? Алан терпеть не может курильщиков, мне ли не знать, – я скромно кивнула. – Характер у него тяжелый и бездна спеси. Вы приходите пожаловаться, если допечет. Уж коли помочь не смогу, так хоть выслушаю. Нам, курящим, надо держаться вместе, а то совсем затюкают.

Из квартиры доносилась знакомая музыкальная заставка вечерней телепередачи. Я посмотрела на часы.

– Всё ясно, вам пора, – с сожалением усмехнулся Никита.

– Да, увы. Не думала, что уже так поздно. Спасибо за сигарету.

– Вот, возьмите ещё, – Никита опять протянул мне пачку, я взяла пару сигарет.

– Ещё раз спасибо. Мне, правда, неловко, что я всегда спешу, будто убегаю от вас.

– Как-нибудь заходите на кофе или поболтать. Где меня найти вы знаете.

На площадке шестого этажа перегорела лампочка. Вот, черт! В темноте попасть ключом в замочную скважину никак не удавалось. Повесив сумку на ручку, я принялась искать в ней сотовый, чтобы подсветить замок. Сколько же всяких мелочей живет в моей сумке, а нужного не найти. Дверь квартиры бесшумно распахнулась, на пороге возвышалась фигура хозяина.

– Решили-таки вернуться, – хмуро отвесил он, впуская меня внутрь. – Вы не ночевали дома.

Видимо, Алан приехал ещё вчера и не обнаружив меня в квартире чуть с ума не сошёл от беспокойства и тоски. Со времени его внезапного отъезда градус наших отношений резко ушел в морозный минус. В чем я на этот раз провинилась?

– Так точно, капитан-очевидность, – ответила с подчеркнутым безразличием.

Ему-то, собственно, какое дело? Взрослая уже, отчитываться не собираюсь. Тем более, после такого приема, после его ледяного «Вы». Между нами снова разверзся ров с колючими айсбергами.

– Застряли? – спросил он минуту спустя, все также стоя в прихожей и наблюдая за тем, как я тщетно пытаюсь расстегнуть молнию на куртке.

– Нет, всё в порядке, – сквозь зубы проговорила я.

Край шарфа застрял в молнии. Сколько я ни дергала, бегунок отказывался двинуться с места. Похоже, придется пока ходить в куртке. Прервав тщетные попытки расстегнуть молнию, я посмотрела на Алана, который все ещё стоял у шкафа и ухмылялся в своей обычной манере, что больше походило на насмешку.

– Очень весело, прям оборжаться, – зло прокомментировала я, мечтая поскорее разобраться с курткой и лишить зрителя повода для издевательской ухмылки.

– Помощь нужна?

Я чуть не проглотила собственный волос.

– Пожалуй, – и мрачно осведомилась. – Чего мне это будет стоить?

– Как и в прошлый раз – ничего. Идите сюда, – он подманил меня к свету. – Ближе, мне нужно видеть, что делаю.

Алан притянул меня за край куртки, теперь мы стояли лицом к лицу, вплотную друг к другу. Кольцо на мизинце отсутствовало. Невольно подметила, что он выше меня примерно на пол головы, не такая огромная разница. Я чувствую его дыхание на своем лице, а сама стараюсь не дышать. Молния застряла пониже шеи. Алан немного ссутулился, его лицо выражало высшую степень сосредоточенности. Я отвела взгляд. Напряжение в теле росло, я боялась пошевелиться, вытянулась в струну. Кажется, он это заметил.

– Таисия, расслабьтесь и дышите, – сказал строго и вернулся к молнии. – Ещё немного… от вас опять пахнет табаком.

Молния сдвинулась с мертвой точки, я отпрянула. Ощутив себя нашкодившей кошкой, мне хотелось только одного – броситься прочь со всех ног. На лестнице я переложила заначку в сумку, и теперь пожалела об этом. Алан всё прочел у меня на лице. Он первым добрался до моей сумки и выудил из неё сигареты. Я застыла на месте.

– Догадываюсь, кто ваш сегодняшний спонсор по части этой дряни, – недобро отозвался он, потрясая в воздухе находкой.

А если попытаться обратить все в шутку? Нелепый повод для скандала. Я не школьница, он напрасно пытается меня перевоспитывать.

– Послушайте, что вы…

Он не дал мне договорить, подлетел и зашипел на меня, смяв в кулаке сигареты.

– Я полагал, у вас хватит мозгов завязать с этим, – я зажмурилась. – Но вы опять выбрали отраву. Поблагодарите приятеля со второго этажа, когда снова заболеете или когда будете не в состоянии одолеть лестничный пролет без одышки. А знаете, что хуже всего? – он наступал, я пятилась к стене в оцепенении. – Красивое женское тело в качестве пепельницы. Газовая камера – это способ казнить преступников, а вы дышите ядом добровольно.

Совершенно сбитая с толку его натиском и нравоучительной тирадой, я лихорадочно пыталась придумать ответ.

– Но ведь это моё тело, – с долей сомнения начала я. – И мне решать, курить ли, приходить ночевать или нет. – Голос постепенно набирал силу и уверенность. – Как-нибудь сама разберусь. Благодарю. – Отобрала свою сумочку. – Я не нуждаюсь в вашей опеке и навязчивой заботе. И, кстати, про женское тело. Если вдруг у вас или у кого бы то ни было ещё есть планы относительно будущего этого тела, – я жестом указала на себя. – Про «рожать когорту спиногрызов», стать донором органов или ещё что-то ещё, я предпочту любую из картинок на пачке! – голос сорвался на крик.

Выхватила у Алана смятые сигареты, скомкала их ещё сильнее и швырнула в другой конец коридора. Вдруг отчаянно захотелось что-нибудь разбить или бросить.

– Почему вы так настойчиво вредите себе? – тихо спросил хозяин квартиры, все ещё зловеще нависая надо мной.

– Ой, всё! – воинственно потрясая открытой сумкой, я ушла в свою комнату.

Света позвонила справиться о моём самочувствии и обсудить последние вести с передовой ПЦ. Оказывается, пока я болела, разгорелся нешуточный скандал. К Стасику недели три назад пожаловала новая клиентка. В ПЦ он работает без особой специализации, секретарша записывает к ПрЫнцу контингент с легкой депрессией и тех, кто ради моды приходит рассказать психологу как прошёл его день.

Станислав – типичный представитель псевдопсихологов. Окончил Санкт-Петербургский Государственный Институт Культуры, в народе насмешливо прозванный Кульком, по специальности «Социально-культурная деятельность», но благодаря маминым связям и стопке купленных сертификатов повесил на дверь табличку с гордой надписью «психоаналитик». Его метод – рассеянное кивание, пока клиенты изливают душу.

И так, его клиентка, дама сорока с чем-то лет, пришла со стандартными жалобами на скуку, бессонницу, «муж не понимает». Ещё она вскользь упомянула о «знаках свыше» и пророчествах, что в зеркалах мерещится всякое и кот на неё как-то странно смотрит, со значением. Стас, естественно, не стал углубляться. А знаки свыше видят не только лишь все.

Недавно Маман привезла из Иерусалима любимому сыну сувенир – деревянный крест ручной роботы. Слишком большой, чтобы украсить им тощую шею с торчащим кадыком, слишком маленький, чтобы поучаствовать в искуплении грехов человечества на библейский манер. Станислав повесил вещицу на «стену славы» среди дипломов, сертификатов и прочего бумажного мусора, подтверждающего его высочайшую квалификацию. Для женщины с недиагностированной шизофренией крест начал «пульсировать и плакать кровью». Когда клиентка бросилась изгонять из него бесов, пришлось вызвать скорую. Трое санитаров унесли страдалицу под галоперидолом.

Сарафанное радио разнесло по всему городу слухи о компетентности специалистов в ПЦ, авторитет нашего заведения был подорван. Маман водит близкую дружбу с директором. Любого другого на месте Стаса уволили бы тут же и без сожаления. Но родословная, связи, – всё это дало горе-специалисту иммунитет и неприкосновенность. ПрЫнца слегка пожурили и отправили в принудительный отпуск. Местом своего изгнания он выбрал шикарный отель на Гоа.

Даже если я спровоцирую психоз у трёх десятков клиентов, никто не отправит меня и в самый дешевый санаторий Ленобласти в качестве наказания. Мораль: хочешь безнаказанно облажаться – родись в правильной семье.

Закончив болтать по телефону, я совсем позабыла о деле с сигаретами. Бурное обсуждение новостей усилило желание перекусить. Алан был на кухне. Он опять готовил что-то экзотическое с манящим ароматом. В животе предательски подвывало. Я застыла в дверном проеме.

– Проголодались, – верно угадал он. – Наверняка сегодня не обедали по своему обыкновению. Угостить вас?

Похоже, война закончилась, наступило перемирие – время позднего ужина.

– Не откажусь, а что это?

– Телятина в кисло-сладком соусе.

Я уселась на подоконник. Ощущение неловкости свернулось рядом невидимым котом. Алан обернулся, смерил меня строгим взглядом и продолжил готовить. Я заметила, что он постригся, волосы на затылке стали короче и забавно топорщились. У Алана низкая линия роста волос и темное родимое пятно на шее. Непривычно подмечать о нём такие мелочи. Он снял фамильное кольцо и положил на кофейное блюдце. Внимание привлекли странные насечки внутри. Образ хозяина квартиры в моей голове состоял из смеси противоречий. С одной стороны чужой, загадочный, временами пугающий и даже зловещий интроверт, строгий, мрачный силуэт, от него веет холодом и высокомерием. С другой – живой человек из плоти и крови, обладатель темной родинки на шее, любитель вкусно поесть. Стрижется в парикмахерской, пьёт горячий чай, способен проявлять заботу, пишет картины, чувствителен к критике своих творений.

– Я гостила у родителей, – надо было что-то сказать.

Алан будто не слышал, или ему все равно. Вообще, зря я с ним заговорила. Как теперь нам следует общаться? Погода, политика, автомобили – подходящие темы для нейтральных разговоров. Если сильно не увлекаться, можно вполне мирно сосуществовать.

– Вы, правда, вознамерились умереть молодой? – спросил он, не оборачиваясь.

Ну вот, началось. Неловкость-кот настойчиво потёрся об моё колено.

– Давно хотела спросить, почему вы выбрали марку BMW? Вам ближе коммунисты или социал-демократы? К утру опять похолодает, как вы считаете?

Алан обернулся, недоуменно приподняв бровь.

– Три, – показала ему оттопыренные пальцы, – безопасные темы для беседы. Я очень хочу есть и не собираюсь с вами ссориться, – пояснила я.

– Я вас накормлю, не переживайте, – пообещал он. – Но я первый спросил.

– Думаю, BMW – комфортная машина, поэтому вы остановились на ней. Вряд ли коммунисты вам импонируют, хотя, могу и ошибаться. Похоже, ночью будет лить дождь. Во-от… А что вы об этом думаете?

Он остановился напротив, вытер руки кухонным полотенцем, вздохнул.

– Если настаиваете. У меня были автомобили разных марок, пожалуй, эта отвечает моим текущим потребностям. Политикой не интересуюсь. Погоду лучше посмотрите в интернете. Теперь извольте ответить на мой вопрос.

Не иначе как сегодня парад планет, редкое мистическое явление объяснило бы его странный интерес и извращенную заботу. Еда почти готова. Желудок захлёбывается предвкушением и урчит. Я налила себе стакан воды.

– Какой был вопрос? Ах да… Припоминаю, ещё более глупый, чем мои три. Это провокация? – если поужинать все же не получится, хоть воды попью.

Алан усмехнулся.

– Мне кажется, вы лукавите. Хочу понять…

– А я хочу есть. Если стану с вами ругаться, то рискую остаться голодной.

– А вы не ругайтесь, – сказал он, выкладывая мясо на большие тарелки. – Прошу к столу.

Надо бы договор заключить и лучше письменный. Алан закончил сервировку и поставил на стол тарелку с потрясающе ароматным блюдом. Я слезла с подоконника, подошла к высокому столу, протянула руки, намереваясь ретироваться с добычей в свою комнату, чтобы не накалять обстановку.

– Нет, так не пойдет, – отодвинул еду от меня. – Поужинайте со мной.

Алан галантным жестом указал мне на табурет, он был непреклонен. Я с мольбой посмотрела на тирана.

– Таисия, это единственное мое условие. Прошу вас, – он поставил свою тарелку напротив.

С недовольным видом я проследовала на указанное место. Неуверенно поковыряла вилкой мясо, вооружилась ножом, отрезала кусочек телятины, отправила в рот. Вкуснотища! Распробовав, я жадно набросилась на еду, забыв о правилах приличия и этикета. Нетерпеливо распилила мясо на кусочки, сглатывая слюнки. Алан с усмешкой наблюдал за мной. Ну вот, мы – в контактном зоопарке с опцией «покорми зверька».

– Вино пьёте? – спросил он.

На столе появились два бокала. Алан налил чуть-чуть красного, на самое донышко. Большие бокалы, видимо, нужны, чтобы подчеркнуть, что этого напитка в мире осталось очень мало. Ну, хоть на тарелки положил нормальные порции, не пожадничал.

– Каберне или Шардоне? – спросила я, с видом знатока рассматривая вино на свет и принюхиваясь. Алан хмыкнул. – В винах не разбираюсь, – я подняла бокал. – За аттракцион невиданной щедрости! – выпила залпом и поморщилась. – Кислятина-а! Повторим?

Он смерил меня критическим взглядом и налил ещё столько же.

– Не жмотничайте, – я звонко чокнулась поднесенным бокалом с бутылкой в его руке. – Я так не распробую букет.

Добавил еще чуть-чуть.

– А вы не пейте всё сразу, – предупредил мягко. – Растяните удовольствие.

Гурман, значит. Прием пищи превратил в ритуал. Я же не привыкла церемониться с едой.

– Так вы мне расскажете, почему хотите истребить себя в столь молодом возрасте? – как бы между прочим продолжил он.

– А вы зануда, – сказала с набитым ртом. – Кстати, очень вкусно у вас получилось, прям можно вместе с тарелкой съесть.

Моя лесть не сработала, а вот вино начало потихоньку ударять в голову.

– Ладно, раз настаиваете. Всё просто, – сказала я, продолжая жевать. – Я не вижу положительной корреляции между ЗОЖем и долгой, счастливой жизнью. Мне не интересно маниакально следить за здоровьем, считать калории и тратить деньги на типа-здоровую-еду и модные обогатители мочи, которые с вероятностью в сто процентов не отменят старение и смерть. Они определенно помогают некоторым людям, – факт. Например, их производителям и торгашам. Вам продают иллюзию здоровья и долголетия, а главное – заботы о себе-любимом. Но для меня это лишь дополнительные ограничения, очередные «можно» и «нельзя». А тот, у кого много жестких рамок, едва ли живет свободно и счастливо.

Алан снисходительно изображал внимательного слушателя. Он ел аккуратно, по всем правилам этикета, тщательно жуя пищу, и деликатно промакивал тканевой салфеткой уголки рта, как на приеме в высшем обществе.

– Я вовсе не утверждаю, будто в жизни нужно попробовать все. Это каждый решает сам. Просто ненавижу, когда мне пытаются указывать или командовать. Пусть всё будет естественно. Только так я смогу понять, что мне подходит, а что нет.

С переменным успехом я сочетала свой монолог с поглощением пищи.

– Возвращаясь ко всяким «вредностям», обратите внимание, мы с вами сейчас пьём вино, а в том милом шкафчике я заметила бутылки с крепким алкоголем. По правилам ортодоксального ЗОЖа это тоже табу. – Алан отложил нож. Зачем он опять так на меня смотрит? Это меня сбивает. – Но я никого не осуждаю. Вы вольны заблуждаться в меру внушённых вам принципов. Только всё же помните, что это ваши принципы, не мои, – кажется, я чересчур увлеклась философскими рассуждениями. – А то иногда кажется, что вы вписали дополнительные пункты в договор аренды…

Горящие ехидным лукавством чёрные глаза хищно следили за моей разудалой пантомимой и попытками жонглировать столовыми приборами.

– Надо было табличку повесить: «Осторожно, злой ЗОЖник!» – я легко пьянею и теряю контроль над языком. – О! Знаю! Вас недавно покусали адепты здорового образа жизни. Ну, это как вампиры, когда человек становится одним из них… – К чему я все это вообще говорю? Уже сама не помню. А мрачный зануда продолжает откровенно меня рассматривать. В горле пересохло и я снова приложилась к бокалу. – Вроде бы взрослый человек, а верите во всякую чушь от непопулярного гуру. Если вдруг вы не знали, не существует статистически достоверных сведений о том, что полное отсутствие вредных привычек и регулярные занятия спортом обязательно продлят вашу жизнь. Определенно сделают её настолько здоровой, что захочется повеситься на эко-полотенце. – Алан слушал меня внимательно, не перебивал, лишь тень ироничной улыбки временами мелькала в блеске его кромешно-тёмных очей.

Я замолкла, и потянулась к бутылке. Алан коварно ухмылялся, ожидая продолжения моего стендапа. Может, мне с него деньги брать за шоу? Кажется, я могла бы сэкономить на аренде или даже выйти в плюс.

– Я не хочу быть функцией. Все норовят урвать кусочек, а мне не нравится ощущать себя мясом. Соответствовать чужим ожиданиям, своду строгих правил и жить по надуманным понятиям, коих нельзя потрогать. Поэтому пусть хотя бы моё право выкурить сигарету будет тем, что я решу сама.

– Значит, вы устроили бунт, – заключил Алан. – Почему бы тогда не прыгнуть с крыши или не застрелиться? Эдакий манифест безумия и свободы воли.

Меня кольнула догадка, что тема радикального бунтарства и добровольного ухода из жизни отчего-то близка Алану. Мысль мгновенно улетучилась под влиянием алкоголя.

– Ну, зачем же? Это так не эстетично, – брезгливо поморщилась.

– Здесь вы сами себе противоречите, – обрадовался супостат. – Эстетика – такое же понятие, надуманное, которое нельзя потрогать. Меж тем, на вашей привычке корпорации делают деньги – те же производители и торгаши, о которых вы упоминали ранее. Вас подсаживают на вещества, прикрывая типичную наркоманию картинками красивой жизни и иллюзией свободы выбора. Кроме того, если уж говорить об эстетике, в болезнях нет ничего эстетичного. Страдать от боли и кашлять кровью ради того, чтобы отстоять свое право выбора – сомнительное достижение.

– Некоторые творческие личности могли бы с вами поспорить, – парирую я. – Ну те, что пишут картины собственными экскрементами или приколачивают гениталии к брусчатке, – теперь очередь Алана неприязненно морщится. – Ой, простите, зря я такие темы за столом… – Набираюсь смелости. – Мне вот интересно, почему вы опять обращаетесь ко мне на вы? Как будто нас разделяет огромная пропасть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.