Константин Костин
Невидаль

Глава 1

Зима тысяча девятьсот двадцать первого года выдалась ранней. Снег накрыл Урал еще в середине ноября, затянув землю плотным саваном. В Пермской губернии, без того не славившейся мягким климатом, уже стояли крепкие ночные морозы. Пока не те, трескучие, февральские, что вымораживают душу и превращают дыхание в ледяную пыль, но холод пробирался под кожу, заставляя сжимать зубы до хруста. Снежинки, падая на кожух ствола «Льюиса», не таяли, а ложились пушистым инеем, будто пулемет сам кутался в белый мех, спасаясь от холода.

– Не курить, – прошипел Осипов, не отрывая взгляда от темных силуэтов домов на горизонте, от труб которых тянулись к звездам струи дыма.

Комиссар лежал за поваленным тополем, ствол которого почти сгнил, превратившись в не самый надежный барьер от пуль. Лучшей защитой была скрытность. Скрытность, нарушить которую могла единственная спичка, единственный огонек от зажженной папиросы. Потому шелест бумаги заставил мужчину насторожиться.

– Да не курю я, Григорий Иванович, не курю, – донесся шепот Вольского, такой тихий, что его едва не заглушил ветер. – Книжонку тут читаю… ох, презанятная, доложу я вам, вещица…

Комиссар даже не повернулся. Иван Захарович, учитель в прошлой жизни, был человеком некурящим. В этом отношении ему можно было верить. Нет, не верить. Осипов никому не верил, а интеллигенции после Петроградского дела – особенно, но Вольскому он доверял в тех пределах, в которых успел познакомиться со слабостями преподавателя. И курение к числу тех слабостей не относилось.

– Послушайте, Григорий Иванович, что тут товарищ Маркс пишет…

– Тишина, – цыкнул командир.

Григорий замер. Ветер стих на мгновение, и в этой хрупкой и недолгой тишине он явственно различил скрип снега. Кто-то приближался со стороны деревни. Приближался скрытно – иначе на белом полотне заснеженного поля чекисты давно приметили б гостя даже в молочном марке ночи. И приближался целенаправленно, точно зная, где затаился отряд.

Комиссар медленно провел ладонью по кобуре, нащупал холодный металл «Маузера» и потянул пистолет на себя. Гущин тоже что-то услышал – ствол пулемета, дрогнул, сбросив с себя пушистое покрывало.

– Ты не пальни сдуру, – тихо произнес Осипов. – Может, это Корж возвращается.

– Не извольте беспокоиться, – заверил Лавр. – Сдуру палить не буду. Если палить – то только по делу, как постановил Совет рабочих и солдатских депутатов в семнадцатом…

Командир поморщился. Вроде, люди все – проверенные, надежные, идейные, насколько это возможно в войне всех против всех. Только слишком уж болтливые, любят поумничать. Но, как сказал товарищ Ленин, приходится делать революцию с теми, кто есть.

Скрип снега повторился. Теперь ближе. Григорий снял курок с предохранительного взвода, но даже такой тихий щелчок прозвучал неестественно громко. Гущин зубами стянул рукавицу, дабы было сподручнее давить на гашетку.

– Не стреляйте, корешки, – раздался сдавленный, хрипловатый шепот из темноты. – Свои!

Из сугроба вынырнула голова Степана.

– Тьфу, шельма, – выругался Лавр, разжимая пальцы на рукоятке «Льюиса». – Чего пужаешь зазря?

Поняв, что его опознали и опасность более не грозит, Корж вылез из снега, отряхнулся – быстро, ловко, по-собачьи, и, поднимая за собой белую пыль, придерживая за приклад висящую на плече винтовку, бодро зашагал к засаде.

– Докладывай, – буркнул командир.

– Докладаю, гражданин комиссар…

– По форме, – процедил сквозь зубы Григорий, поднимаясь на ноги и отряхивая от снега тулуп.

Корж, фыркнув, встал рядом, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, как на допросе.

– А, так это… я и докладаю, товарищ комиссар: банды в деревне нема!

– С чего ты взял?

– Так то ежу понятно, граж… товарищ комиссар! Была б банда – были б кони, а раз коней нема – то и банды нема!

– Согласен, – кивнул Осипов.

– А вот мимо деревни Леха-Варнак прошел, или изнутри был – кто ж его знает? Распоряжениев таких не было – с местными разговоры разговаривать. Так что я ужом везде прополз, каждую щель разведал, да обратно драпанул, доложить, как говорится, товарищам все по форме.

– Чернов!

– Ась?

– Свистай Малого.

– Есть!

Федор в черном бушлате, крайне демаскирующим матроса в зимнем лесу, приподнялся на локтях и, засунув два пальца в рот, огласил окрестности длинным, залихватским свистом с переливами.

– Теперь-то курить можно? – поинтересовался Гущин, успев достать серебряный портсигар с самокрутками.

– Курите, – коротко ответил комиссар.

Он и сам затянулся папиросой, пряча огонек в ладонь. Малой не заставил долго ждать. Чекисты еще не успели докурить, а из прилеска выехал Шелестов – самый юный член отряда, ведя за собой остальных лошадей. Никто, включая самого Яшку, не знал его точного возраста, на вид – едва больше шестнадцати, хотя боец и утверждал, будто помнил само Кровавое воскресенье, что вызывало сомнения еще и потому, что он постоянно терял шомпол от трехлинейки, забывая, куда положил инструмент две минуты назад.

Сборы не были долгими. Чекисты отряхнулись от снега, проверили оружие – привычными, отработанными движениями. Гущин затушил окурок, оставив черный след на стволе березы. Корж, шмыгая красным носом, закинул винтовку на плечо, а Вольский, подышав на стекла пенсне, обтер его о рукав и бережно спрятал в карман. Осипов бросил последний взгляд на опушку, хранящую следы засады, и махнул рукой:

– По коням, башибузуки.

Дорога до деревни заняла меньше часа, но казалась бесконечной. Лошади фыркали, проваливаясь в снегу, скрипела замерзшая кожа упряжи. Отряд двигался в напряженном молчании. Даже обычно болтливый Чернов притих, вглядываясь в предрассветную мглу. Зима здесь была не просто временем года – она была соучастницей, стершей память о тех, кто прошел этой дорогой ранее, скрывшей следы банды Лехи-Варнака белым покрывалом.

Деревня встретила путников тишиной и пустотой.

Часть изб покосилась, оставшись без хозяйского ухода, часть изгородей успели разобрать на дрова. Дым шел из труб не больше, чем двух десятков домов, наиболее целых, но никто не торопился выходить, встречать бойцов, никто даже не выглянул в окошко. В деревне царило безмолвие, даже собаки не лаяли. Здесь уже научились бояться любого стука в дверь.

Комиссар подошел к пожарному рельсу, висевшему на скрипучей перекладине возле колодца, привычным жестом протянул руку, но, не найдя ни молотка, ни еще чего подобного – лишь обрывок веревки – достал шомпол и ударил по металлу. Резкий, пронзительный звон разорвал мертвую тишину, отдаваясь эхом в пустых переулках и далеко разносясь в морозном воздухе.

Селяне начали выползать из изб. Сперва – осторожно, украдкой выглядывая из сеней, после – поняв, что скрываться бесполезно, выходили на улицу. В основном – бабы да старики, несколько детских лиц. Люди кутались в рваные зипуны и тулупы, изъеденные молью платки. Даже у детей глаз были пусты – без надежды, без веры. Такие бывают у загнанных зверей, у подранков, окруженных охотниками.

Командир медленно достал папиросу, прикурил от спички и опустился на обледенелый сруб колодца. Дерево скрипнуло под его тяжестью. Остальные члены отряда сгоняли селян на площадь. Не грубо, но настойчиво, легонько подталкивая прикладами в спины замешкавшихся.

– Подходи, честной народ! Начальство говорить будет! – покрикивал Корж.

Люди шли медленно, опасаясь, что за этим собранием последует нечто худшее, чем все, произошедшее ранее. Шли крайне неохотно, но все рано шли. Поточу что привыкли идти, куда зовут. Старуха в черном, похожая на ворону, перекрестилась, шепча под нос не то молитву, не то проклятья. Молодая баба, обнявшая худую девочку, всхлипнула, но тут же закусила губу, чтобы не показать слабость.

– Старший кто? – спросил Григорий, окинув толпу тяжелым взглядом.

Ответом было молчание. Даже ветер стих, будто затаив дыхание, только дымок от папиросы командира вился в воздухе, напоминая, что время идет несмотря ни на что.

– Пока по-хорошему спрашиваю, – повторил Осипов. – Кто старший?

Наконец, вперед выступил древний старик с лицом, изрезанным морщинами, в шапке, развязанные уши которой стояли торчком, как заячьи уши, придавая ему вид одновременно и жалкий, и упрямый.

– Господин офицер…

– Товарищ комиссар, – поправил чекист.

– Ага… так я и говорю, господин комиссар: нельзя нас грабить!

– Чего? – брови чекиста поползли вверх.

Степан, расхаживающий по краю толпы, постукивая пальцами по прикладу – не ради угрозы, а напоминая о порядке, замер, ожидая приказа.

– Грабили уже нас. И красные, и белые, и зеленые. Потом – снова красные…

– Чего-чего? – насупился уголовник. – Ты на что это сейчас намякнул, козья морда? На что намякнул, контра? Что сейчас не наш черед?

– Да нечего у нас больше грабить! – неожиданно резко крикнул старик, сорвав с головы шапку и бросив ее под ноги. – Вот те крест, мил человек. Все, что было, уже ограбили!

Толпа недовольно зароптала, поддерживая оратора.

–Верно бает, – добавил женский голос. – Неча больше у нас брать!

– Тише, дядя Игнат, успокойся, – поднял руку командир.

– Ась? – дед, размазав по щекам проступившие слезы, всмотрелся в лицо Григория. – Гришка? Попов сын! Ты, что ль?!

– Было дело. Но теперь я – комиссар Пермского ГубЧК, товарищ Мельников.

– Хорошо это, – вздохнул староста. – Хорошо, что батька твой не дожил…

– Как? – вздрогнул командир. – Как не дожил?

– Так схоронили его… еще в девятьсот первом. Вот как ты из дома убег – той же осенью и схоронили.

Григорий сжал папиросу так, что на снег посыпалась табачная крошка, и на мгновение склонил голову, пряча лицо за тенью папахи, но через секунду совладал с собой и взгляд чекиста приобрел тот же стальной холод, что и ранее.

– Скажи, дядя Игнат. Банда Варнака здесь не проходила?

– Был твой Леха, был, – проговорил дед, пожевав губы. – С приятелями. Не знаю, банда то была, али нет, но люди – добрые, душевные, грабить никого не стали…

– И маме монетку подарили, – прорезал морозный воздух тонкий голосок.

Тощая девчонка, закутанная, как капуста, во множество рваных платков, вынырнула из-за спины селянина. Женщина одернула ребенка, но слишком поздно. Слово – не воробей, сказанного не воротишь.

– Интересненько, – оживился Корж, потирая руки. – За какие такие заслуги дяди тетям монетки сыплют? Ась?

– Да брешет она, брешет, – замахал руками староста. – Кого вы слушаете? Леха был – в этом спору нет. Переночевал, да ушел восвояси. Чего ему тут, с нами, старыми да малыми, делать?

– Куда ушел? – поинтересовался Осипов.

– Тудой и ушел, – дядя Игнат махнул рукой на восток. – За Камень.

– За кудой-кудой? – переспросил Степан, передразнивая.

– За Камень, – пояснил за селянина Вольский, поправляя пенсне. – Здесь так Уральский хребет называют.

– Нам бы тоже переночевать, – произнес Григорий, подышав в сложенные ладони. – И проводника бы…

– Переночевать – это пожалуйста, – проскрипел старик, обводя рукой деревню. – Пустых изб – вон сколько, любую выбирай, какая на тебя глянет. А что касаемо проводника… где ж я тебе его раздобуду-то, проводника-то? Одни бабы да старики остались! Да и нешто тебе проводник так нужен? Сам же тут вырос, все места окрест знать должен! Дорога за Камень тут одна: Висельной тропой, через Горелый лес, а как на Гнилое болото выйдешь – здесь и до Камня рукой подать…

– Хорошенькие тут у вас места, – фыркнул Корж, нервно поежившись. – Висельная тропа, Гнилое болото… а есть что-нибудь повеселее… какой-нибудь Веселый ручей?

– Веселый ручей – это совсем в другую сторону. Ох, не надобно вам туда идтить, – добавил дядя Игнат, понизив голос до шепота. – Плохое там место, гиблое…

– Лучше бы проводника, – повторил просьбу комиссар.

– Забыл! – хлопнул в ладоши Мельников. – Забыл, как мальцом тут бегал! Эх, Гриня… людским языком тебе сказываю: нет у меня… – тут он осекся, будто вспомнив что-то. – Хотя… знаешь, что Гриня… ступай-ка ты к бирюку. Может, он поможет?

– Что еще за бирюк такой выискался?

– Да-да, – быстро-быстро закивал уголовник. – Кто таков? Какой масти? В смысле – кто по политическим убеждениям, я имею в виду.

– Бирюк – он и есть бирюк, – пожал плечами селянин. – Как звать-величать – не знаю, мне то без надобности. Поселился он на старой мельнице, что возле запруды, почитай уж годков пять назад. Но, ежели и он откажется – больше помочь вам некому.

– И на том спасибо, – коротко поблагодарил командир.

Для ночлега выбрали самый крепкий на вид дом, стоящий на отшибе, возле леса. Изба встретила путников запахом мерзлой земли и печной золы. Стены, некогда плотно проконопаченные, теперь дышали сквозняками, а в углах шевелились тени, будто прячась от незваных гостей.

Григорий, первым переступивший порог, сапогом отшвырнул в сторону обломок разбитого горшка – напоминание о том, что недавно здесь жили люди.

– Ну и хоромы, – процедил Корж, скинув с плеча винтовку. – Теплее, чем в снегу, да только на волосок.

Вскоре в горницу вошли Малой с Лавром, распрягавшие коней. Гущин, усевшись на скамью, с наслаждением вытянул ноги, а Яшка, переполненный кипучей энергией молодости, принялся копаться в мусоре, надеясь найти хоть что-то полезное.

– Эх, – вздохнул Чернов, щупая закопченные кирпичи – холодные, как могильные камни. – В Казани хоть банька была…

– И бабы, – поддакнул вор.

– Вот тебе занятие вместо баб: найди дров, – распорядился комиссар.

– А чего опять я-то? – возмутился Степан. – Почему, чуть что – всегда Корж? Разведка – я, дрова – снова я! Не, братцы, мы так не договаривались! Я не ломовая лошадь, чтобы на мне всю Революцию тащить!

– У вашего брата – это в крови, все тащить, – усмехнулся Гущин.

– Что? Что ты сейчас сказал? Ты на что намякнул, контра? – взъелся уголовник.

– Я схожу, – вызвался матрос, разряжая обстановку.

Командир равнодушно махнул рукой. Ему было все равно, кто принесет дрова, лишь бы заткнуть эту ледяную пасть, скалящую зубы во всех четырех углах.

– Так-то, – хмыкнул мгновенно успокоившийся Корж. – По декрету Совнаркома – равенство и братство!

Федор вышел в сени, через минуту снаружи послышался треск ломаемых досок – видимо, бывший балтиец разбирал полуразвалившийся сарай.

– Григорий Иванович… – учитель, сняв пенсне, задумчиво протер стекла. – А вы правда тут выросли?

Осипов не ответил. Он стоял у окна, вглядываясь в темноту, где угадывались очертания покосившихся изб. Ветер шевелил обнаженные ветви берез, и казалось, будто вся деревня шепчет, проклиная и постылую войну, и постылое время.

Комиссар обернулся только когда услышал грохот дров за спиной. Матрос вернулся с охапкой досок и сгрузил их у печи.

Огонь занялся не сразу. Замерзшее дерево дымило, потрескивало, нехотя подчиняясь диктатуре пролетариата. Но постепенно жар разошелся, языки пламени заплясали в печи, освещая угрюмые, уставшие лица чекистов.

Каждый занимался своим делом. Гущин, закусив самокрутку, смазывал пулемет. Чернов хрустел сухарем. Корж чистил ножом ногти. Вольский достал «Капитал», но не открыл – просто держал книгу в руках, словно ища в ней тепло. Яшка сидел на корточках перед печью, глядя на танец пламени.

– Всем спать, – приказал Осипов, поднимая с пола свой вещмешок.

– А ты?..

– Скоро вернусь.

Комиссар вышел в морозную ночь, и холод сразу впился зубами в лицо. Лунный свет, пробиваясь сквозь редкие облака, рисовал длинные тени. Проваливаясь в рыхлый снег с хрустящим звуком, чекист шел в центр деревни, где находился дом дяди Игната.

Старая избенка покосилась, словно от усталости. Только дымок из трубы говорил, что жизнь здесь еще теплится.

Мужчина поступал костяшками пальцев в потемневшее от времени дерево.

– Это кто? – донесся изнутри настороженный старческий голос.

– Открой, дядя Игнат. Это я, Гриня.

За дверью зашаркали валенки, звякнула железная щеколда. Мельников стоял на пороге, прикрывая лампой лицо, чтобы свет не был в глаза.

– Пустишь?

Староста молча отступил в сторону.

Жилище было крохотным, но опрятным. На столе – чистая скатерть с вышитыми петухами, в красном углу – иконы, прикрытые рушниками. В печи потрескивали дрова, наполняя комнату теплом и уютом.

– Садись, – пробормотал дядя Игнат, указывая на лавку.

– Я ненадолго.

Комиссар бросил вещмешок на стол, растянул путы. Одна за другой на скатерть легли банка тушенки с американской маркировкой, завернутый в тряпицу шмат сала, несколько ржаных сухарей.

– Немного, но… чем богат.

– Гриня… – всхлипнул старик, часто-часто заморгав. – Сынок! Знал бы батька, какого человека вырастил! Дай тебе Бог здоровья…

– Бога – нет, – процедил комиссар, разворачиваясь к выходу.

– Гриня! – старик вцепился в рукав тонкими, сухими пальцами. – Постой, Гриня!

– Что еще?

– Не ходи за Лехой, Гриня, не ходи!

– Это наше с ним дело! – резко оборвал командир.

– Да не в том дело, что дело ваше. Чай, выросли уже, сами разберетесь, только…

– Только – что?..

– Невидаль там завелась, – прошептал Мельников, понизив голос. – Никому от нее спасу нет!

– Что еще за невидаль такая?

– Откель я знаю? На то она и невидаль, что никто ее не видывал! Но силища в ней страшная! Не совладать с ней!

Поморщившись, Григорий высвободился из хватки дяди Игната. Снова со своими мещанскими предрассудками и помещичьими пережитками. Живут тут, в глуши, и не знают, что Советская власть отменила не только попов, но и нечистую силу.

Вернувшись на место привала, чекист отметил, что кого-то не хватает. Пересчитав головы, он убедился – отсутствует Степан.

– Эй, – комиссар тряхнул за плечо Гущина. – Где Корж?

– Я за ним следить не нанимался, – сонно пробормотал пулеметчик. – Видать, до ветра вышел. Где ему еще быть?

Погладив дерево кобуры, Осипов устроился на свободной скамье. Если к утру не вернется – придется расстрелять. Оно и к лучшему. Давно руки чесались…

Глава 2

Утро не торопилось. Солнце, неохотно выполняя свою рутинную обязанность, медленно выползало из-за зубчатой кромки леса, окрашивая восточный край неба в багряные тона, а затем столь же неохотно двинулось по небу, стыдливо прячась за плотными облаками. Оно не грело – лишь бросало на снег бледные, дрожащие блики, от которых становилось еще холоднее.

Комиссар проснулся первым. Он еще некоторое время лежал с открытыми глазами, слушая, как скребется мышь под дощатым полом, как деревья за стеной потрескивают от мороза. Потом резко сел, ощутив, как хрустнули позвонки, и потянулся, разминая затекшие мышцы. Печь давно потухла, и в избе вновь поселился ледяной холод.

Чернов, почуяв движение, еще не открыв глаза, положил ладонь на рукоять «Нагана» и нащупал курок. Привычное движение – щелчок, едва слышный в ледяной тишине, но его хватило, чтобы Гущин встрепенулся и резко сел на лавке.

– Флотский! – окрикнул Лавр, оглядевшись. – Ты чего людев зазря пужаешь?

Подняв свалившийся тулуп, служивший одеялом, старый солдат встряхнул его и принялся одеваться.

– Чертова яма, – недовольно пробубнил Корж, переворачиваясь на другой бок. – Спал бы еще, да спал!

Из угла донесся протяжный зевок. Учитель, морщась, полез в карман, достал пенсне, запотевшее от дыхания, протер стекла шарфом.

– С добрым утром, опричники, – сухо произнес Григорий.

– Чего ж в нем доброго? – поморщился уголовник. – Печь остыла, дров нема… хотя бы кипяточку…

– Некогда, – равнодушно ответил комиссар. – На сборы – десять минут.

Федор, наконец открыв глаза, поднес «Наган» к уху и медленно провернул барабан. Металл звенел четко, без фальши – все семь патронов на месте.

– Как музыка! – расплылся в улыбке матрос.

Представитель интеллигенции уже бережно укладывал свой «Капитал» в вещмешок. Степан, громко чавкая и звеня ложкой о жесть, с аппетитом лопал холодную тушенку прямо из банки.

– Товарищ Корж, – нахмурился Вольский. – Вы слышали о культуре приема пищи?

– А то ж, – бодро кивнул уголовник, вылизав ложку. – В Одесском кичмане один фраер рассказывал. Из политических… правда, до конца рассказать не успел, покамест вывели его до стенки, да плюхнули свинца прямо в лоб. Культурно так плюхнули, даже не разбрызгалось!

– Видать, еще при старой власти было, – заметил Лавр, набивая самокрутками серебряный портсигар. – Сейчас так культурно не плюхают…

Малой все еще спал, свернувшись калачиком у печи, уткнувшись лицом в рукав. Его дыхание было ровным, почти детским, и настолько безмятежным, что командир долго не решался побеспокоить Яшку.

Но и время не терпело.

– Подъем, Шелестов, – комиссар легонько ткнул парня сапогом.

Юноша вздрогнул, мгновенно распахнув глаза, и тут же вскочил, хватаясь за трехлинейку.

– Я не спал! – буркнул он, краснея.

– А то мы не видели! – усмехнулся Гущин. – Просто лежал и храпел для пущей конспирации!

Лошадей седлали молча, изредка перебрасываясь коротким фразами. Воздух стоял неподвижно, вонзаясь в кожу морозным ножом. Деревня вокруг словно вымерла – ни голосов, ни лая собак, только скрип снега под ногами да редкий стук притороченной поклажи. Если б не дым из труб и следы у колодца – можно было б подумать, что жители давно покинули поселение.

– Ну, корешки, в путь? – Корж, затянув подпругу, оглянулся на соратников.

– Извините, Степан, но не «корешки», а «товарищи», – поправил уголовника Иван Захарович.

– А как по мне – хоть горшком величай, только в печь не ставь, – подмигнул уголовник.

– Ты бы хоть запомнил, как людев-то зовут, – проворчал Лавр, приноравливая «Льюис» к седлу. – А то «корешки», «братва», «фраера»…

– А смысл? – дернул плечами вор. – Потом других запоминать…

Старый солдат неодобрительно покачал головой и зажал зубами самокрутку.

Григорий, уже сидя в седле, бросил взгляд на родную деревню. Никто не вышел проводить чекистов. Ни старики, ни дети – даже любопытные глазницы окон темнели пустотой. Дядя Игнат – и тот не вышел попрощаться. Только ветер шевелил жухлые стебли бурьяна, торчащие из снега, да вороны, черными пятнами сидящие на заборах, наблюдали за отрядом с немым равнодушием.

– По коням, – коротко скомандовал комиссар.

Лошади тронулись, выдыхая клубы пара, медленно пробираясь по заснеженной дороге. Деревня оставалась позади, словно отступая в прошлое, растворяясь в белой мгле.

– Гостеприимный же народец, – проворчал Степан, оборачиваясь в седле. – Ни хлеба-соли, ни теплого словца… хоть бы бабешка какая платочком махнула!

– А чего им нас провожать? – пожал плечами учитель.

– Мы же за них сражаемся! – возмутился Корж, резко дернув поводья, отчего его гнедой жеребец вздыбился. – За их светлое будущее!

– Только им поведать забыли, – заметил Гущин. – Да и нужно им это будущее, когда каждый день живут, как последний?

Дорога к мельнице уводила в чащу. Лес стоял стеной – вековые ели, закутанные в шубы, березы с обледеневшими ветвями, похожими на закоченевшие пальцы. Тропа сужалась с каждым шагом, пока не превратилась в едва заметную прореху промеж деревьев. Воздух здесь был гуще, пах смолой и прелью, а тишина настолько плотной, что слышалось, как падают снежинки.

Лошади шли гуськом, ступая след в след, будто боялись нарушить хрупкий порядок, установленный самой природой. Их дыхание клубилось в морозном воздухе, смешиваясь с паром, поднимающимся от разгоряченных тел.

Замыкал колонну Малой. Он сидел в седле, нахохлившись, как воробей, и то и дело оборачивался назад. Там, за спиной, между черных стволов уже терялась тропа, затягиваемая снегом, будто лес намеренно стирал следы, чтобы никто не нашел дороги обратно.

Копыта проваливались в наст с глухим хрустом, похожим на скрип зубов. Ветви вековых елей, согнувшиеся под тяжестью инея, нависали над путниками, как застывшие волны ледяного моря. Иногда с них осыпались хрупкие осколки, звеня, как разбитое стекло, и тогда кони вздрагивали, настораживая уши.

Странное дело – этот лес, пустынный и безлюдный, казался куда живее деревни, полной запуганных селян. Здесь хрустнула ветка, не выдержав веса снега. Где-то ухнул филин и его голос, низкий и печальный, разнесся этом между деревьев. А чуть дальше, за стеной елей, стучал дятел, выдавая мерный, дробный стук.

Природа не замечала людей. Она жила собственной жизнью, равнодушная к их войнам, к красным, белым, меньшевикам, эсерам, монархистам, анархистам, буржуям и пролетариям, чуждая сословий и классовой борьбы. Эти горы стояли здесь задолго до того, как первый капиталист начал угнетать первого рабочего. Этот лес помнил времена, когда человека вообще не было.

И когда все закончится, когда отгремит последний выстрел, лес так же будет шуметь ветвями, река все так же побежит подо льдом, а вороны все так же будут кружить над скалами, независимо от того, кто победит в этой войне. Всего лишь очередной войне людей в этой вечности.

Отряд вышел к мельнице, когда бледная тень солнца стояла в зените. Старая, почерневшая от времени и непогод постройка, стояла на берегу запруды, где река, скованная льдом, застыла в немом ожидании весны. Было видно, что строение не брошено на произвол судьбы: покосившуюся стену подпирали два свежих, желтых от недавней коры бревна, а от порога к полынье змеилась расчищенная тропка, указывая на то, что кто-то пользуется ею каждый день, чтобы набрать воды. Из кривой трубы тонкой струйкой тянулся дым, растворяясь в морозном воздухе.

Комиссар поднял руку, давая знак остановиться. Лошади, уставшие после трудного пути, охотно замерли. Новый хозяин мельницы, конечно, знал, что пожаловали гости – он не мог не услышать хруста снега, шумного дыхания лошадей и бряцанья стремян. Но, как и селяне, не торопился покидать тепло, чтобы встретить путников.

Григорий махнул Чернову. Матрос понял приказ без слов. Он соскользнул с седла, протянул винтовку Гущину, а сам, вооружившись «Наганом», бесшумно подошел к двери, прижал ухо к холодному дереву. Потом резко толкнул плечом. Петли, хоть и старые, но хорошо смазанные, отозвались едва слышным скрипом.

Перехватив поудобнее револьвер, Федор исчез в проеме, но уже через мгновение высунулся обратно.

– Айда, братцы, – крикнул он. – На море – штиль.

Остальные, спешившись, вошли в мельницу. Внутри пахло хлебом, дымом и сушеными чабрецом. Низкие потолки, закопченные балки, грубо сколоченный стол у печи. На столе – глиняная миска с вареной картошкой, краюха черного хлеба, аккуратно порезанная головка сыра. Рядом стоял жестяной чайник, от которого поднимался легкий пар.

На жердочке у окна умостился галчонок – черный, как головешка, с блестящими бусинками глаз. Он склонил голову набок, изучая незваных гостей, но не издал не звука.

За столом, спиной к двери, сидел хозяин. Широкие плечи, плотно сбитая фигура, длинные, до плеч, волосы цвета спелой ржи. Он не обернулся, даже не вздрогнул, лишь медленно положил деревянную ложку на край миски.

– О, картошечка, – обрадовался Корж, сверкнув желтыми зубами в ухмылке.

Не дожидаясь приглашения, он шумно отодвинул табурет и устроился за столом. Поплевав на ладони, уголовник обтер их об потрепанный тулуп и, не церемонясь, выхватил самую большую картофелину из миски хозяина.

– Эх, горяча-а, – воскликнул Степан, перекидывая клубень из руки в руку.

Галчонок на жердочке, будто осуждая, щелкнул клювом, но бирюк лишь откинулся назад на стуле, скрестив на груди мощные руки. Его лицо не выражало ничего – только в уголке глаза мелькнула едва заметная тень презрения, когда вор начал с причмокиванием облизывать пальцы, с которых стекало растопленное масло.

Яшка судорожно сглотнул слюну и дернул Григория за рукав, глядя на комиссара голодными, по-щенячьи умилительными глазами. Тот едва заметно кивнул и Малой рванул к столу, едва не опрокинув скамью по дороге. За ним, повинуясь неслышной команде, устремились остальные бойцы. Только Осипов остался стоять у порога, наблюдая за подчиненными с каким-то странным, почти отеческим теплом во взгляде.

– Вкуснотища! – пробубнил Корж с набитым ртом. – А еще есть?

Бирюк молча ткнул пальцем в сторону печи, где на углях парились еще два закопченных горшка.

Федор, подрагивая в предвкушении, поднял крышку одного из них и повел носом. В глазах бывалого балтийца, видавшего и бунты, и расстрелы, неожиданно заблестели слезы.

– Братцы… – хрипло выдохнул он. – Щи, братцы! Ей-Богу, щи!

Во втором горшке тоже оказалась картошка. Бойцы без стеснения хватали ее голыми руками, оставляя на столе жирные отпечатки. Даже Вольский, обычно такой чопорный, блаженно улыбался, работая челюстями, забывая стряхнуть хлебные крошки с усов.

– Вы, товарищ, извините, – произнес Иван Захарович, косясь на хозяина. – Вы каких убеждений будете? А то давайте к нам, нам такие люди во как нужны!

Голос его звучал неестественно сладко, как у заезжего агитатора.

– Ты чего молчишь, братец, – насупился Гущин, наливая щи в опустевшую миску. – Немой, что ли?

– Ага… ага… – затряс головой Корж, вытирая рукавом жирный подбородок. – Язык проглотил от радости, так сильно хочет своим добром со всем честным народом поделиться!

– Кулак он, – со злобой в голосе процедил Чернов, нервно постукивая сапогом по половицам. – Не видно, что ли? Жирует тут, мразь… к стенке его нужно!

Бирюк за все это время не проронил ни единого слова. И на его лице не дрогнул ни единый мускул. Мужик отрешенно, с полным равнодушием, наблюдал, как разграбляются его запасы провианта, и с тем же безразличием выслушивал угрозы, оставаясь в той же расслабленной позе, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди.

Григорий хлопнул ладонью по плечу Степана, требуя уступить место и, тяжело опустился на освободившийся табурет.

– Я – комиссар ГубЧК Осипов, – представился он. – А тебя как звать?

В избе вдруг стало тихо. Даже галчонок замер, перестав чистить перья. Мужик медленно повернул голову.

– Мамка Егором нарекла, – произнес хозяин глубоким, утробным голосом.

– Вот что, Егор… – продолжил чекист, на всякий случай нащупав под столом кобуру с «Маузером». – Нам за Камень нужно.

– Идите, – пожал плечами бирюк.

– Нет, ты не понял, – вздохнул Григорий. – Нам нужен проводник.

– Ищите.

– Кроме тебя – некому. Поведешь?

– Нет, – едва заметно мотнул головой хозяин.

– Пойми… – медленно проговорил комиссар, подбирая нужные слова. – Очень надо. Мы заплатим.

– Нет, – повторил Егор.

– Ой, да чего ты с ним цацкаешься, гражданин начальник? – оскалился Корж, хватая винтовку. – Сейчас шлепну эту контру – вмиг покладистым станет!

Мужик равнодушно смотрел в наставленный на него ствол трехлинейки. Даже тени страха не мелькнуло в его глазах, лишь безразличие.

Не выдержав молчаливую дуэль, Степан передернул затвор. Звук металла прозвучал в воцарившейся тишине церковным набатом. Мушка уперлась прямо в грудь бирюка, чуть выше скрещенных рук. И только теперь – на какую-то долю секунды – на лице хозяина мелькнула хоть какая-то эмоция. Он усмехнулся, дернув уголком губ.

– Смешно тебе? Смешно, гадина? – истерично взвизгнул уголовник.

Бесполезно. Все угрозы разбивались о каменное спокойствие бирюка. Степан в бешенстве ударил прикладом по половицам – старые доски жалобно скрипнули, выпустив облачко пали. Его безумный взгляд метался по срубу в поисках слабого места непробиваемого противника.

И нашел.

Маленький черный комочек на жердочке встрепенулся, почуяв опасность. Птенец рванул вверх, но Корж оказался проворнее. Его узловатые пальцы обвились вокруг галчонка, крепко сжимая пернатое тельце.

– Крра-а! – разорвал тишину крик птички.

И тогда, только тогда, бирюка проняло. Он вскочил так резко, что стул с грохотом повалился на пол. Его огромные, как медвежьи лапы, руки протянулись к чекисту.

– Стоять!

Три щелчка слились в один аккорд. Щелкнул «Маузер» комиссара, «Наган» матроса и «Браунинг» учителя. Все три ствола смотрели в грудь Егора. В помещении запахло грозой.

– Не поведешь – я твоей птахе голову откручу, – оскалил кривые зубы уголовник.

Мужик замер. Все его плотно сбитое тело дрожало от напряжения. Глаза, прежде холодные и равнодушные, теперь пылали такой ненавистью, что казалось, вот-вот прожгут дыру в наглой роже Степана. Но руки медленно опустились.

– Ладно.

– Что-что? – дернул бровью вор. – Не слышу!

– Поведу.

– То-то!

Корж хмыкнул, празднуя победу. Его пальцы разжались. Черный комочек с писком вырвался и юркнул за печь, оставив в руке уголовника лишь пару выдернутых перьев.

– Собирайся, – распорядился командир, окинув взглядом опустевший стол.

Стол выглядел так, будто его вылизали. Гущин даже собрал со стола все крошки, сметя их ладонью с характерным шуршанием, отправил горсть в рот с каким-то почти ритуальным жестом, и, сглотнув, удовлетворенно улыбнулся.

– Григорий Иванович, – взмолился Шелестов, по-детски теребя за рукав комиссара. – Может, переночуем, а завтра пойдем? Хоть отогреемся…

– Нет, – покачал головой Осипов. – Выходим сейчас.

Чекист понимал – каждый час промедления давал фору Варнаку. За окном уже сгущались сумерки, но зимний уральский день и без того был короток, как счастье в этой жизни. Не успел оглянуться – его уже и след простыл. Да и зимняя ночь в этих местах не была по-настоящему темной – при свете луны, отраженном от снега, можно было пройти немало верст. Лишь бы не поднялась метель…

Егор собирался с методичностью человека, привыкшего во всем обходиться самостоятельно. Он расстелил на столе холщовую тряпицу, положил на нее несколько сырых картофелин, добавил ломоть черного хлеба, половину головки сыра, горсть сушеных грибов. Напоследок достал из сундука мешочек с крупой. Все это проводник завязал особым узлом, вызвав одобрительный кивок Федора.

Затем он надел коричневый армяк, покрытый заплатами разных оттенков, каждая из которых была аккуратно пришита грубыми, но точными стежками. Чувствовалась рука человека, живущего в одиночестве несметное количество лет.

Когда мельник потянулся к топору, висящему на ржавом гвозде, Чернов легонько ткнул его «Наганом» в спину.

– Не шуткуй, братец! – предупредил матрос.

Но Егор с прежним спокойствием снял со стены топор и засунул его за пояс.

– Айда, – коротко отрапортовал мужик о готовности, поворачиваясь к двери.

Комиссар кивнул.

Снаружи ждала ночь – холодная, ясная, бессонная.

Глава 3

Пеший бирюк уверенно прокладывал тропу. Его высокие пимы, с хрустом взламывая снежный наст, оставляли следы, размером не уступавшие медвежьим. За ним, в двадцати саженях, тянулся конный отряд. Кони шли тяжело, проваливаясь в рыхлую целину, их бока вздымались от напряжения.

Проводник же, закутанный в поношенный серый армяк, казалось, не ведал ни усталости, ни холода. Его фигура мерно качалась на фоне заснеженных елей и двигалась тем же монотонным шагом, что и час назад, и два часа назад. Могло показаться, будто это и не человек вовсе, а бестелесный призрак, неведомый лесной дух, указывающий отряду путь в молочной мгле. Лишь глубокие следы валенок выдавали в мельнике земную природу.

Егор остановился внезапно, без единого предупреждения. Комиссар, ехавший сразу за ним, едва не врезался в широкую спину отшельника. Жеребец, резко вскинув голову, испуганно фыркнул.

– Тпру! – командир натянул поводья, с трудом удерживая вздыбившегося коня.

Впереди зияла черная щель незамерзшего ручья, перекрытая просевшим мостом. За этим опасным переходом начиналась Висельная тропа.

– Ночлег, – бросил бирюк через плечо, даже не обернувшись.

Кони, почуяв скорый отдых, тяжело пыхтели, выпуская в морозный воздух клубы пара. Морозный воздух превращал их дыхание в белесые облачка, рассыпающиеся инеем. А мельник стоял неподвижно, и от его рта не поднималось ни единого дымка, словно он – не живое существо, а каменный истукан, вытесанный из уральского гранита.

Ночлег устроили под разлапистой елью, чьи низко опущенные ветви создавали подобие шалаша. Малой с Черновым отправились собирать хворост – Яшка семенил за матросом, как щенок за старой собакой, то и дело проваливаясь в снег по пояс. Гущин смахивал с «Льюиса» налипший снег, бережно похлопывая рукавицей по металлу. Вольский, пристроившись на обомшелом валежнике, повернул книгу к лунному свету. Его глаза были прикрыты, а губы беззвучно шевелились, заучивая приглянувшиеся строки. Временами он вздыхал – то ли от холода, то ли не соглашаясь с Марксом.

– Висельная тропа… – поморщился Корж, распеленав шмат сала. – Нарочно удумали такое, честной народ пужать!

Он плюнул в снег, и слюна прожгла маленькую дыру.

– А как бы ты назвал? – приоткрыл глаза Иван Захарович. – Светлый путь?

– Ну… тропа в Светлое будущее! Звучит?

– Звучит-звучит, – заверил пулеметчик, доставая портсигар с самокрутками. – Только ж разве такой тропой дотопаешь до светлого будущего? Чтобы в светлом будущем оказаться, нужно всех буржуев перевешать!

– Прямо всех до единого, дядя Лавр? – спросил вернувшийся с охапкой хвороста Шелестов, с любопытством косясь на старого солдата.

– Прямо всех до единого, – неожиданно ответил за Гущина комиссар. – Вот как последнего буржуя вздернем на суку – так сразу, в тот же день, светлое будущее и наступит.

– Так это ж… это ж пахать да пахать, – с грустью вздохнул Степан, вызвав всеобщий смех.

Бирюк устроился в стороне от чекистов, прислонившись к стволу сосны. Он просто сидел на снегу, положив руки на колени, равнодушно глядя в темноту. И продолжил сидеть так же, когда пламя устроило пляску на хворосте.

– Эй… как там тебя? – крикнул Лавр, обернувшись через плечо. – Айда, погрейся.

Егор не шевельнулся. Только его губы, скрытый заиндевевшей бородой, чуть дрогнули, будто он что-то прошептал, но ветер унес слова прочь.

– Оставь его, – распорядился Осипов, постукивая папиросой по портсигару.

– И то верно, – процедил Федор, на секунду перестав разминать челюстями жесткую тушенку. – Неча на кулака тепло тратить!

– А как же декрет о равенстве всех трудящихся? – напомнил Иван Захарович, закладывая страницу старой синей пятирублевкой и закрывая книгу.

– Так то – трудящихся. А то – морда кулацкая! Эксплуататор! – произнес Чернов нарочито громко, чтобы мельник не мог не расслышать.

Пусть Егор не подавал повода, но матрос продолжал видеть в нем классового врага. И все, включая самого бирюка, понимали, что единственное, что мешает Федору разрядить «Наган» в мужика, прикрываясь громким именем Революции – нужда в проводнике. А когда эта нужда отпадет, когда отряд настигнет банду Варнака… тут уже судьба Егора была прозрачна, как воды Байкала.

– Как думаешь… думаете, товарищ начальник, – проговорил вполголоса Корж, подавшись вперед. – Не убегёт? Может, связать его?

Проводник издал тихий смешок.

– Не нужно, – мотнул головой Григорий, задумчиво глядя на огонек папиросы. – Не убегёт.

Первыми в караул заступили Степан с Яшкой. Уголовник с мальчишкой – странная пара, но причина крылась в том, что Осипов не доверял им по-отдельности в полной мере. Малой мог заснуть – не со зла, а из-за беспечности юности. После одиночного бодрствования Коржа члены отряда могли лишиться сухарей, тушенки, солонины, а то и часов и портсигаров.

Затем, когда луна, огромная и медная, поднялась выше елей, их сменил Вольский, с неизменным пенсне на носу и книжкой под мышкой. Следующим принял вахту матрос, за ним, когда начали бледнеть звезды – Гущин. Командир взял последнюю смену, когда предрассветный холод становился особенно злым.

Банда не вызывала опасений – Варнак успел уйти далеко. Иным лихим людям в этих местах, тем более в такую погоду, тоже делать нечего – даже волки предпочитали отлеживаться в логовах.

Но чекист все равно проверял кобуру каждые четверть часа. Его тревожил мельник.

Эта молчаливая глыба, застывшая у сосны, беспокоила больше любой банды. Его политическое кредо оставалось загадкой, как и то, почему он избрал отшельничество в это смутное время. Кто он? Дезертир? Беглый каторжанин?

Никто не знал, какие тайны хранило прошлое Егора, и что-то подсказывало, что расспрашивать эту каменную махину совершенно бесполезно. За весь путь он проронил едва ли больше десятка слов, и то – каждое было вытянуто из проводника, как ржавый гвоздь из мореного дуба.

Где-то далеко тоскливо и протяжно завыл волк, грозя клыками луне, но даже этот звук не заставил мужика вздрогнуть.

Когда небо на востоке начало синеть, сперва – робко и боязненно, как ребенок, совершающий первые шаги, но после – смелее и смелее, расплескав по краю бледно-розовую полосу, комиссар отбросил в сторону давно потухшую папиросу.

– Эй, проклятьем заклейменный! Подъем! – разорвал предрассветную тишину голос Григория.

Проводник утром оставался в той же позе, в которой застыл вечером- спиной к сосне, с руками на коленях. Осипов было подумал, что мужик и впрямь околел за ночь, но тот, заслышав приближающийся скрип снега, медленно распахнул глаза и повернул голову.

– Пора?

– Пора, – вздохнул Осипов, поправляя портупею.

Путь продолжили в том же порядке: впереди – несгибаемая фигура бирюка, за ним растянулась вереница всадников. Погода пока не улучшилась, но и хуже не становилась, что уже хорошо. Свинцовое небо висело низко, как прокопченный потолок, казалось – протяни руку, и пальцы зацепятся за шершавые складки облаков. Оно давило на плечи чекистов незримым весом, заставляя инстинктивно пригибать головы.

– Угораздило же этого Варнака в горы податься, – недовольно ворчал Корж, выпуская пар из-под поднятого воротника. – Нет бы в Одессу рвануть! Там тепло… и море!

– Там Котовский без нас управился бы, – зевнул Григорий, разминая затекшую шею.

Около полудня, когда бледное солнце едва проглядывало сквозь облака, Егор внезапно остановился и ткнул пальцем в сторону. Там, чуть дальше от тропы, которую никто, кроме проводника не видел, в небольшой ложбинке чернело кострище – неровное пятно золы, припорошенное снегом.

– Банда Варнака, больше некому в эти дебри лезть, – заметил Федор.

Гущин неторопливо спешился и поворошил угли носком сапога. Пепел взметнулся серой пылью, оседая на белом покрове волнистыми узорами, напоминая море, про которое недавно говорил Степан.

– Дня два назад были, – определил Лавр. – Не дольше.

Комиссар незаметно вздохнул. В деревне говорили, что Варнак пришел три дня назад и ушел утром. Он опасался, что вынужденный крюк до мельницы позволит банде оторваться, но нет. Отряд медленно, но верно настигал беглецов, как охотничьи псы – добычу.

– Гляньте, братцы! – неожиданно воскликнул матрос, взметнув руку вверх.

Все разом задрали головы. Там, в десятке саженей над землей, среди хвои, покачивались сапоги. Добротные, кавалерийские, с раструбами. И, разумеется, такие добротные сапоги не могли пустовать – из них торчали ноги, еще выше сходящиеся вместе и перерастающие в туловище.

– Юсуп, – опознал висельника Осипов, прикрыв ладонью глаза от тусклого, но слепящего зимнего солнца. – Из банды Лехи-Варнака. Тот самый, что весной телеграф брал.

– Это ж насколько человеку жизнь опротивела, что он на такую высь вскарабкался, чтобы вздернуться, – присвистнул Лавр, снимая треух.

Старый солдат привычным жестом занес щепоть, чтобы перекреститься, но рука замерла на полпути и погладила усы, скрывая порыв.

Если б не петля, сдавившая шею, могло показаться, что бандит и не мертв вовсе – так хорошо сохранили тело морозные дни. Лицо посинело, но не обвисло. Губы оскалились, обнажив черные, как гнилушки, зубы. Фуфайка, перехваченная коричневой портупеей, побелела от инея, будто ее обваляли в крупной соли.

– А может, не сам, – предположил Вольский, щурясь сквозь стекла пенсне. – Может, свои же вздернули? Не поделили чего…

– Да сам он, – отмахнулся Чернов. – Больно он кому нужен – на такую высоту тащить, чтобы вздернуть.

– Сам-сам, – со знанием дела заверил уголовник. – Нема дураков, на такую верхотуру подымать эту тушу! Если б не сам – перышко под ребрышко, да весь разговор! Либо, – он сделал выразительный жест, отгибая большой палец, словно курок. – Либо маслину в бубен…

Командир затянулся папиросой, чуть ссутулившись от пронизывающего ветра. Дым вырвался из его ноздрей серыми клубами и тут же развеялся. Чекист долго смотрел на висельника, затем перевел взгляд на бирюка, стоящего поодаль. Мельник тоже смотрел вверх, и его лицо, как обычно, не выражало ничего – ни скорби, ни испуга, ни даже любопытства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.