Дэйв Уоллис
Выжили только влюбленные

Dave Wallis

Only Lovers Left Alive

© 1964 by Dave Wallis + This edition published by arrangement with Valancourt Books and Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)

© Тулаев В. Н., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Вступление. Детишки правят бал

Идут годы, и «Выжили только влюбленные» – скандальный пионер жанра подростковых антиутопий – продолжает неотвратимо стареть. Хотя роман во многом обязан своей известностью интригующим злоключениям «Роллинг Стоунз», за прошедшие десятилетия с его названием неоднократно связывали и таких разноплановых деятелей культуры, как музыкант Джим Моррисон, создатель графических романов Грант Моррисон и режиссер Джим Джармуш. Тем не менее автор, Дэйв Уоллис, вероятно, сильно удивился бы, узнав, насколько притягательным и даже культовым стало его произведение, особенно если учесть, что оно не переиздавалось более трех десятилетий.

Роман посвящен приключениям подростковой банды с Сили-стрит, борющейся за выживание в постапокалиптическом Лондоне шестидесятых годов XX века. Все взрослое население сводит счеты с жизнью, привычная цивилизация рушится, молодежь брошена на произвол судьбы. Автор прямо не объясняет причины таинственного шквала самоубийств, однако дает намеки: так называемые «хрычи» столкнулись со своеобразной формой экзистенциальной опустошенности, бациллам которой еще предстоит поразить молодое поколение. Страна погружается в катаклизм войн подростковых банд, болезней и голода, и ребята с Сили-стрит вынуждены бежать на север Британии, где их испытывает на прочность дикая природа.

Впервые роман был опубликован в 1964-м, после битвы субкультур модистов и рокеров. Мрачный сюжет можно истолковать как попытку эксплуатации медийной истерии вокруг бесчинствующих подростковых банд, однако многое говорит за то, что Уоллис вынашивал более серьезный литературный замысел. Первый его роман, в какой-то степени автобиографический «Tramstop by the Nile»[1], вышел в 1958-м, а вслед за ним, в 1959-м, увидел свет второй – «A Girl with Class»[2]. Продажи оказались весьма скромными, и Уоллису пришлось дополнительно зарабатывать на жизнь, преподавая английский и французский.

Родился он в Лондоне, в 1917-м, в семье, принадлежащей к благополучной верхней прослойке среднего класса. После Первой мировой Уоллисы переехали в Монреаль, однако затем, попав в стесненные обстоятельства, вновь вернулись на родину – биржевой крах 1929 года причинил отцу Дэйва, маклеру фондового рынка, серьезный финансовый ущерб.

Дэйв Уоллис и сам не избежал подросткового бунта, выразившегося в присоединении к Коммунистическому союзу молодежи, чем привел в ужас отца. Завербовавшись в 1940-м в войска связи, до конца Второй мировой Дэйв отбывал воинский долг в Египте. Позднее он рассказывал о происшествии, изменившем его жизнь во время службы: «Нам скомандовали “вольно”, а потом на плац вышел старый, по-отечески заботливый старший сержант. Он заявил: “Дорожное движение в Каире очень хаотичное, поэтому, если вам случится сбить пешехода, остановитесь и дайте задний ход, чтобы уж окончательно его прикончить. Так вы избавитесь от бюрократической тягомотины по заполнению кучи бланков”». Возмущенный Уоллис навсегда запомнил расистское выступление «добряка» сержанта как боевое столкновение с настоящим врагом.

К началу шестидесятых Уоллис уехал из Лондона, решив начать работу над третьей книгой. Находясь в Эссексе, он подружился с австралийским писателем Джеком Линдсеем, принадлежащим к кружку деятелей культуры, исповедующих левые взгляды. Именно строка из дионисийской поэмы Линдсея «Возрожденная земля», написанной в 1926-м, и дала название новому роману Уоллиса – «Выжили только влюбленные». Помогло и знакомство Линдсея с Энтони Блондом, когда издатель отказал в публикации «Влюбленных». Независимое издательство Блонда предложило свои услуги, и роман Уоллиса оказался чрезвычайно успешен в финансовом плане, выдержав издания в Америке и во Франции, а также несколько последующих публикаций в формате мягкой обложки.

Блонду даже удалось продать права на экранизацию кинокомпании «Эссошиэйтед Бритиш Пикчерс» еще до первой публикации книги. К августу 1965-го Николас Рэй (известный по фильму «Бунтарь без причины») был назначен режиссером, а сценарий написала Джиллиан Фриман («Парни в кожанках»). В то время менеджеры «Роллинг Стоунз» Аллен Кляйн и Эндрю Луг-Олдхэм находились в поиске проекта, который позволил бы группе составить конкуренцию «Битлз», добившимся значительного успеха в кинематографе. Луг-Олдхэм предлагал «Заводной апельсин», однако выяснилось, что права на его экранизацию недоступны, и тогда Кляйн остановил выбор на «Влюбленных», посчитав их приемлемой альтернативой для образа «плохих парней».

В мае 1966 года в музыкальной прессе прошло сообщение: Кит Уотерхаус и Уиллис Холл (сценаристы фильма «Билли-лжец») собираются приступить к новому сценарию, для саундтрека к которому «Роллинги» запишут семь композиций. Однако Николас Рэй вышел из проекта, и работа над сценарием застопорилась. Команда, задумавшая снять фильм, столкнулась с юридическими проблемами. Уоллис, находившийся в то время во Франции, получил от второй жены новости о запуске проекта «Рок-н-рольный цирк “Роллинг Стоунз”». Известно, что она высказала Дэйву такое мнение: «Не могу считать начинание серьезным, если в нем участвуют такие люди». По всей видимости, Дэйв прислушался к жене. К лету 1967 года Мик Джаггер и Кит Ричардс оказались втянуты в печально известный судебный процесс по делу о наркотиках в «Редлендс»[3], после чего Уотерхаус и Холл начали судебное преследование Кляйна в связи с невыплатой им гонорара. «Стоунз» без лишнего шума отказались от заманчивой идеи, и роман до сего дня остается неэкранизированным.

До конца шестидесятых Уоллис вел кочевой образ жизни. Попутешествовав по Европе, Южной Америке и Канаде, он вернулся в Англию, где устроился учителем в Колчестере. В дальнейшем он напишет лишь еще один роман – «Bad Luck Girl»[4] в 1971 году. На этом, если не считать нерегулярных публикаций в газете «Morning Star», литературная его деятельность, по сути, завершилась. Впоследствии у Уоллиса диагностировали болезнь Паркинсона, и он скончался в 1990 году.

После первого издания «Влюбленных» на Уоллиса обрушилась волна критики в прессе за то, что подростков он якобы представил хулиганами и нигилистами. На самом деле, если абстрагироваться от встревожившего публику насилия, мы увидим в книге вполне сочувственное и, в конечном счете, оптимистическое изображение жизни подрастающего поколения. Буколические последние главы романа, намекающие на самодостаточность подобного существования и неприятие промышленной революции, говорят нам, что автор придерживался социалистической повестки. Работающий в русле ситуационизма журнал «Heatwave» распознал этот подтекст, написав в пророческой рецензии 1966 года, что роман «…вполне может оказаться культовым для нового революционного социализма, его идеологии, мифологии и фольклора». Пойдем дальше и скажем: политический идеализм «Влюбленных» сыграл значительную роль в создании его культовой привлекательности.

«Влюбленные», безусловно, заслужили репутацию книги, серьезно взволновавшей бунтарей-подростков и радикальных интеллектуалов, однако сможет ли творение Уоллиса привлечь новое поколение последователей теперь, по прошествии пятидесяти лет? Ответь себе сам на этот вопрос, читатель, воспользовавшись возможностью прочесть последнее издание «Влюбленных». Роман твой, революция тоже!

Эндрю Таллис[5]

2015

Представь, все ставят точку в сорок пять…

Все – кроме бардов и поэтов утонченных.

Кто ж будет их таланты прославлять

В мире, где выжили только влюбленные?[6]

Джек Линдсей

Часть 1. Хрычи ставят точку

1

– Итак, в среднем за год счеты с жизнью сводят около пяти тысяч жителей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, – поведал классу мистер Оливер за полчаса до того, как покончить с собой, и положил на стол копию ежегодного статистического отчета со штампом «Общеобразовательная школа района Сили. Из библиотеки не выносить».

Жуткая цифра была воспринята подростками столь же бесстрастно, как и начавшийся на улице дождь. Мальчики и девочки старшего шестого класса продолжали внимать преподавателю с вежливым равнодушием.

– Довольно интересная статистика, – бодро сказал мистер Оливер.

У него порвался шнурок на левом ботинке, и, стараясь не уронить его с ноги, передвигался педагог, приподняв пальцы вверх.

– Интересная статистика… – повторил он.

Едва не сделал шаг к первым партам, однако вовремя вспомнил о порванном шнурке и просто слегка наклонился вперед.

Кэти Уильямс подняла голову, качнув башенкой белокурых волос на макушке, и переменила позу, скинув левую ногу с правой. Мальчики затрепетали, представив себе едва слышный шипящий звук трущихся друг о друга нейлоновых чулок, обтягивающих длинные стройные ножки Кэти.

– Почему не больше и не меньше? – спросила она. – Почему не пять сотен, или, например, пять миллионов?

– Или всего пять, – добавил парнишка, осторожно пробующий лишь недавно прорезавшийся басок.

– В том-то и дело, – кивнул мистер Оливер. – Вот где кроется загадка. Никто точно не знает ответа на ваш вопрос. Говорят лишь, что… как сказать?.. такое количество самоубийств соответствует степени социального давления.

Еще пара учеников заинтересованно блеснула глазами; кто-то откашлялся, готовясь взять слово.

– О, разумеется, нет сомнений, что любой психолог найдет убедительное обоснование для каждого отдельного случая – ведь материала для изучения набралось немало. Однако объяснить, почему самоубийц так много, он сможет не лучше, чем мы. Ну-с, теперь слово за вами…

Говорил бы и говорил себе до звонка… Кого интересует перспектива обсуждения множества психов, решивших поставить точку в собственной жизни, тем более когда дискуссию затеял полный придурок?

Кэти Уильямс, проявив интерес к теме, ненадолго перешла в лагерь противника и теперь жалела старика Олли. Она повелительно глянула на Роберта Сенделла – пожалуй, едва ли не самого послушного и сообразительного, хоть и самого прыщавого своего поклонника. Облизнув губы, тот покорно забормотал:

– В к-к-каком… в каком возрасте они чаще всего ставят точку, сэр? Я имею в виду – это в основном молодежь? Ну, то есть… э-э-э…

В классе захихикали, и вспыхнувший Роберт замолчал. Парочка парней обернулась к нему, приставив к виску палец наподобие пистолета.

– Нет, боюсь, по возрасту статистика не подводилась, – ответил Оливер. – В любом случае вряд ли среди самоубийц много молодых. Конечно, периодически появляются новости о поставивших точку в жизни студентах, но тут виной может быть безответная любовь… Видите ли, на самом деле я поднял эту тему из-за репортажа в сегодняшнем номере «Таймс». Наверное, вы его тоже видели?

Не дождавшись ответа, Оливер продолжил:

– На этой неделе министру здравоохранения представят на рассмотрение годовой отчет, в котором, как ожидают, ситуация будет изложена четко и наглядно. Говорят, у двух парламентариев имеются вопросы относительно наметившегося небольшого роста темпов самоубийств в некоторых районах. Вероятно, они привяжут печальную тенденцию к критике жилищной стратегии правительства, хотя никаких официальных шагов, по всей видимости, не последует. Лидер оппозиции, как известно, не одобряет набора политических очков на смертях несчастных людей. Полагаю, еще многие выберут путь римлян, пока его отношение не изменится…

Прервав речь, Оливер обратился к классу с вопросом:

– Кто догадался, что я имею в виду под «путем римлян»?

Он окинул учеников бодрым взглядом, умудрившись никому не посмотреть в глаза. Класс молчал. Струи дождя стегали стекла больших окон и ползли вниз, сливаясь в полупрозрачную водяную завесу, от чего шиферные крыши и маленькие дворики далеко внизу были словно окутаны серой пеленой. Все вдруг заинтересовались внезапным порывом ветра.

– Римляне одобряли самоубийство, – подал голос парнишка с баском.

– Ну, насчет одобрения сказано слишком сильно, – заметил Оливер, – хотя, безусловно, они суицид и не порицали, считая его правом человека. С возникновением христианства, конечно…

Вялая дискуссия продолжалась еще некоторое время, пока стекла в двери не задребезжали от пролетевшего по бесконечным коридорам пронзительного звонка, многократно усиленного электроникой.

– Спасенные звонком… – громко прокомментировал высокий юнец.

Остальные, как будто извиняясь перед учителем, вежливо попрощались хором:

– Хорошего вечера, сэр!

Целебная рутина привычной работы после уроков манила, однако Оливер, подойдя к окну и окинув взглядом безликие улицы огромного города, на миг погрузился в пустоту и безвременье. Подчеркнутая вежливость учеников лишь усугубляла боль от неудачного дня. Он невольно мысленно продолжил вроде бы завершившуюся дискуссию. Ответы на возникающие вопросы лежали не в области научных обобщений – тут следовало копать глубже, и дети, с их инстинктивной честностью и непосредственным восприятием реальности, это чувствовали. Чем он занимается на экзаменационной фабрике? Какие знания, которые он пытается вложить в сознание подростков, представляют для них хоть малейшую ценность?

«Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека; стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно», – писал Достоевский.

Еще годков двадцать работы, потом несколько лет на пенсии, когда не знаешь, к чему себя приложить, потом проблемы со здоровьем, боль, унижение больничной палатой и наконец смерть. Есть ли смысл ждать так долго?

– Погоди, ты просто устал, вот и нагнетаешь, – сказал себе Оливер, однако подсознание тут же возразило: Билл Оливер, ничто в жизни не приносит тебе настоящего удовлетворения, и так будет всегда.

Ну да. Кому нужна такая жизнь? Господи, как здесь душно… Надо бороться, вот в чем соль. Сейчас он глотнет свежего воздуха, потом спортивным шагом пройдет в свой кабинет, выпьет чашечку чая и поболтает со стариком Стэйнсом. Самые пустяковые и банальные, на первый взгляд, действия обязательно развеют мрачные мысли.

Оливер открыл окно и еще сильнее ощутил спертую атмосферу классной комнаты – воздух, много раз прошедший через легкие, напитанный запахами разогретой на батареях пыли и мела, к которому примешивалось амбре его собственного тела немолодого мужчины. Дождь хлестнул в лицо, и Оливер с наслаждением перегнулся через подоконник навстречу непогоде, словно за окном его манил солнечный весенний день. На город уже опустились зимние сумерки, и в шестидесяти футах внизу, на мокром асфальте, играли холодные отблески света из соседних домов.

– Ах, Билли… Он переутомился, как он устал, бедный мальчик… – с удивлением услышал Оливер собственный, по-детски хнычущий голос. Странно, как быстро он замерз – конечно, замерз, иначе отчего дрожит всем телом? – Ты ведь точно знаешь, что сегодня все не так, как раньше, – продолжил внутренний голос. Оливер уже не понимал, что говорит про себя, а что – вслух. Любая мысль сопровождается почти неощутимыми движениями надгортанника… Кто это подумал? Да, это он, директор школы Билл Оливер. Однако, если движения неощутимы, кто сделал подобное открытие? Ну конечно, умнейшие логики и ученые, они ведь способны описать любой жизненный процесс, хотя ни слова не скажут о его предназначении. В любом случае очко в их пользу. И то же очко, похоже, следовало бы отнять у министра образования из-за тарифной сетки учительских зарплат и сводящих с ума однообразных уроков, а также у тех, кто преуспел в жизни, тогда как Оливер потерпел неудачу. Бедный Билли, он замерз… – забубнил внутренний чревовещатель где-то над левым плечом. Металлическая окантовка подоконника впилась в голень. Не обращай внимания, – посоветовал бодрый голос – вроде бы его собственный. Бедный Билли, он падает, – захныкал кто-то, летящий рядом.

Здание школы встало на дыбы, заскользило, а затем опрокинулось вверх ногами. В окне пятого этажа Оливер заметил Кэти Уильямс, ведущую заседание в кабинете старост. Успел бросить взгляд в класс мисс Пирс – та что-то вещала, а два мальчика на задней парте вертелись и не слушали. Он вдруг ощутил желание вернуться внутрь, в теплый уют гнетущей жизни. Сквозь свист ветра и невольное жалобное поскуливание пробилась мысль: ты и представить себе не мог, что вдруг появится время все осмыслить…

Мимо проплыли матовые окна раздевалки. Почти прибыли! Ну что, дурачок, на этот раз ты сумел поставить точку, – заявил знакомый голос. Его собственный? А потом все теснившиеся в голове голоса разом закричали от страха, когда внутри нее раздался взрыв такой силы, какую нельзя постигнуть умом. Однако странный феномен, почему взрыв внутри, ведь должен быть снаружи? – успел подумать Оливер, после чего перед его глазами опустился самый глухой и черный в мире занавес. Финал не успокоил и не напугал, лишь принес ощущение высшего отрешения и окончательности.

Дождь смыл кровь, и первые прибывшие, молча сгрудившиеся вокруг тела, увидели маслянистые, покрытые пятнами и блестящие, словно серый мрамор, извилины мозгового вещества. Один ботинок улетел, и его позже нашли на удивление далеко от места происшествия.

Самоубийство выделило этот вечер из других – будто в Вестминстерском дворце вместо заседания парламента вдруг прошел концерт Криса Барбера[7]. Все начали перезваниваться друг с другом еще до того, как кончилось шоу Тревора Макдональда и мамы принялись нудить, что нужно, мол, вытереть посуду и убрать ее в шкаф.

Самое отвратительное правило, выдуманное взрослыми, гласило: девочка может звонить только подружкам, мальчики – подружкам или друзьям, но девочка ни в коем случае не должна звонить мальчику. Разумеется, бывали исключения в зависимости от семейных обстоятельств, домашних обязанностей и часа, когда заканчивали работу те подростки, что расстались со школой в пятнадцать лет, и так далее.

Уже в течение часа шайки, банды и ватаги начали собираться в кафешках и кофейнях района. Одна разнородная стайка сгрудилась у музыкального автомата в «Тропической ночи». Вопреки взглядам социологов, специалистов по педагогической психологии и психологической педагогике стайка состояла из двух противоположностей, разделенных непреодолимым барьером субъективных предрассудков. Здесь отъявленные прогульщики и полукриминальные элементы, покинувшие школу после четвертого старшего класса (с навешенным на них ярлыком «лиц с ограниченными способностями», каковыми они, конечно, и являлись, хотя в деле угона мотоциклов или краж из магазинов «Wooly’s» не знали себе равных), составили компанию интеллектуалам, претендующим на получение аттестата зрелости. Две эти маленькие ячейки сообща образовали настоящую элиту, сочетающую ум и дерзость, и обе – каждая по-своему – жили для того, чтобы вырваться из-под надоевшей опеки. За пределами школьных стен способности к учебе мало что значили; важнее был тот, у кого выше кок и у́же джинсы. Две совершенно разные социальные группы на некоторое время удерживало вместе взаимное уважение.

– Видать, беднягу доконали собственные разговоры о самоубийствах, – заявил Эрни Уилсон.

Его слушали почтительно: три недели, проведенные в следственном изоляторе, – это репутация.

– Все ваши тупые учителя когда-нибудь повыпрыгивают из окон. Только полные лопухи берутся за такую работенку.

– Вспомни, как он обычно одевался, – сказал элегантный Чарли Бэрроуз, бросил взгляд в зеркало за стойкой и сдвинул на лоб изящно завитую челку.

На Эрни Уилсоне, как обычно, была черная куртка из синтетической кожи, вполне пригодная для поездок за Полярный круг. Для выхода в «Тропическую ночь» он надел тонкие джинсы в обтяжку, нейлоновые носки и мягкие остроносые ботинки. Ему не слишком нравилось, что разговор невольно перекинулся на шмотки; пришлось пресечь ненужную тему старинным жестом кокни с оттопыренным указательным пальцем, который современное поколение отчего-то считало собственным изобретением.

– Оливер всегда был нормальным хрычом, ничем от других не отличался. А тут вдруг съехал на рассуждения о гражданских правах и самоубийствах, и у него снесло крышу, понимаете? Вот он и поставил точку. Чистая психология, ясно?

Эрни уселся в своем фирменном стиле на высокий табурет, словно на стул в углу боксерского ринга, и зыркнул по сторонам. После второго ареста в четырнадцать лет он приобрел привычку всегда садиться лицом ко входу, поэтому первым заметил мистера Теллена из районной газеты – тот заглядывал в кофейню сквозь запотевшее стекло входной двери.

– Глядите, там чувак из местной газетенки. Нормальный парень. Сказал моему папаше, что не будет мусолить мое имя в своем листке. Старик собирался сунуть ему за это целый фунт. Хорошо, я сказал – мол, суд по делам несовершеннолетних имя осужденного так и так не разглашает.

Кэти Уильямс, нарядившаяся по случаю выхода в клетчатые чулки, просторный свитер и туфли на острой шпильке, качнула ногой и помахала маячащей в окне фигуре в черном пальто и тирольской шляпе. Фигура махнула в ответ и открыла дверь.

– Он неправильно написал мое имя, когда я выиграла соревнование по прыжкам в высоту, – буркнула Кэти. – Потом, правда, так мило извинился…

– Ну а как же, – хмыкнул Чарли Бэрроуз.

Мистер Теллен с улыбкой приблизился к компании, снял очки в тяжелой черной оправе и протер запотевшие линзы. Одевался он опрятно и современно, хотя подобные наряды больше пристали бы человеку лет на десять младше. Надев очки, газетчик улыбнулся еще шире, так что его лицо будто разбилось на мелкие фрагменты. Мистер Теллен носил черные усы и в очках напоминал менеджера из рекламы авиакомпании. Поля его зеленой шляпы с перьями были загнуты вниз, скрывая морщины на невысоком лбу.

– Так-так, – вздохнул он и, замявшись, не нашел правильного обращения к разношерстной группе. – Плохие новости, ребятишки…

– Уж куда хуже, парнишка, – ответил Чарли.

Эрни придвинулся на табурете к стойке бара и, изобразив тяжелый взгляд злодея из вестерна, протянул:

– Чего ты хочешь, детка?

Мистер Теллен оседлал своего профессионального конька:

– Полагаю, молодые люди, вам известен… э-э-э… вы знали мистера Оливера? В среду коронер начнет расследование – так мне сообщил источник. Видимо, несчастный случай? Вам не кажется, что подоконники в классах расположены слишком низко? Школу когда-нибудь посещала строительная инспекция? Наверное, у вас был серьезный шок, дети? Простите, что забросал вас вопросами, но расспрашиваю не просто так. Должна ведь быть причина… Увы, я не совсем понимаю сути происходящего.

– Сам ты «дети»! Отвали, не то получишь, – проворчал Эрни, и все холодно уставились на газетчика.

Какой-то хрыч, даже не учитель, пытается лезть в школьные дела! Они отчего-то ощущали непонятную потребность защищать учебное заведение, которое ненавидели всей душой, да и покойника, хоть при жизни его презирали.

– Что-то тут есть странное, – гнул свою линию Теллен.

– Ага, твоя шляпа, – усмехнулся Эрни, и остальные расхохотались.

Так или иначе тщеславие, возбуждение, вызванное неожиданным событием, и желание быть в курсе дела взяли верх над нарочитым равнодушием, как и предполагал газетчик.

– Ну, так в чем дело? – продолжил Эрни, напустив на себя вид частного детектива. – Есть свежий покойник для твоей заметки, ты будешь на дознании, с нас-то тебе какой толк? И в чем наш интерес?

– Ну, дорогие мои молодые друзья, вы, наверное, насмотрелись фильмов о репортерах. У меня ведь не слишком большой бюджет, и газета денег на развязывание языков не выделяет. Могу угостить вас кофе – потому что получаю удовольствие от общения с молодым поколением, а не потому…

– Боюсь, удовольствие не взаимно, – перебил его Чарли.

– …не потому что намерен сделать состояние на эксклюзивном материале, которым снабдят меня ребятишки вроде вас, – продолжил Теллен. – Итак, восемь чашечек кофе?

– Ага, и пачку сигарет на бочку, – добавил Эрни.

– Что ж, так и быть, – вздохнул Теллен.

– Двадцать штук «Player’s» в выдвижной пачке, – подхватил Чарли.

– Эй, Анжелика! – хором закричали ребята, обращаясь к официантке из Вест-Индии. – Давай-ка повтори, а еще тащи пачку сигарет!

– Кто платит? – осведомилась та.

– Вот этот замечательный молодой человек в крестьянской шляпе, – заявил Чарли.

– Итак, насчет мистера Оливера, – приступил к делу Теллен.

Компания сурово притихла – только не хватало выказать жалость или, не дай бог, скорбь.

– Значит, он выпрыгнул из чертова окна. Жаль, тебе самому еще не пришло в голову поставить точку, – заговорил Эрни, приподнявшись на табурете и обводя взглядом зал, словно в ответ на аплодисменты болельщиков у ринга. – О чем тут, собственно, рассказывать? Если Оливер хотел покончить с собой, то имел на это полное право – я так думаю.

– Хорошо, но что вы о нем знаете? – покачал головой Теллен, и на носу у него смешно подпрыгнули очки. Ни дать ни взять репортер, ведущий важное журналистское расследование. – Не занимался ли он с кем-нибудь из девочек в частном порядке?

Все расхохотались, и кто-то выкрикнул:

– Старый Олли и девочки, ха! Ничего себе версия!

Теллен заморгал, однако не дал себя сбить. Подумаешь, компания подростков! Уж точно не хуже, чем вести под проливным дождем репортаж с субботнего матча местной футбольной команды.

– Может, с мальчиками? – намекнул он.

– Послушайте, что он несет! Типа старина Олли – гомик! Не пошел бы он к черту?

Беседа продолжалась примерно в таком духе, пока Теллен не заявил:

– Знаете, мне не следовало бы об этом распространяться, однако есть определенные причины, по которым печальный случай мистера Оливера считается происшествием весьма необычным.

Подростки перестали смеяться и уставились на газетчика.

– Дело в том, что тут действительно не все понятно. Я с вами предельно откровенен – доверяю молодежи, знаете ли. Вижу, вы ждете от меня объяснения.

– Крутой ты парень, – хмыкнул Эрни. – Ладно, говори, ловим каждое твое слово.

Они и в самом деле были заинтригованы.

Теллен нарочито медленно вытянул из кармана сложенный вчетверо номер известной газеты и развернул на самой популярной рубрике Элфа Соседски: «Вот как это видится мне, дружище». Восемь миллионов человек читали ее ежедневно, а по воскресеньям смотрели ток-шоу Элфа «За соседским забором». На минуту все решили, что встреча с Телленом имеет отношение к свежей статье под заголовком «Друзья, кто кладет в карман деньги, когда не работает автомат по продаже почтовых марок? Самый громкий национальный скандал после того, как я пресек рэкет премьер-министра по истекшим лицензиям на владение собаками!». Однако быстро выяснилось, что Теллен предъявил газету лишь в качестве торжественной прелюдии к важному заявлению.

– Мистер Соседски едет к нам, – сообщил он. – Его секретарь звонил в нашу редакцию, и уже через полчаса я должен встретить уважаемого гостя у входа в подземку.

Маленькая речь Теллена прозвучала столь торжественно, будто ему поручили заняться организацией приготовлений ко второму пришествию. С другой стороны, он косвенно признал, что недостоин играть важные роли, и компания первый раз за время беседы слегка к нему потеплела.

Выйдя из «Тропической ночи», они все вместе двинулись к перекрестку, где находилась станция метро, и разговор пошел вполне уважительный.

– Вы лично знаете Элфа, мистер Теллен? – поинтересовалась Кэти.

– Мы встречались пару раз по работе, но, боюсь, он меня не помнит, – признался газетчик, сознавая, что блефовать глупо – его разоблачат, как только подъедет звезда.

– Как по-вашему, что его интересует в этой истории, мистер Теллен?..

– И как только крупные газеты узнают о таких событиях?..

– Наверное, у вас интересная работа, мистер Теллен…

Подростки теперь обращались к газетчику вежливо, словно вышли на прогулку с родителями или преподавателем, забыв, как только что подначивали его в кофейне.

Наконец вопросы закончились, и воцарилось молчание.

Из-за угла вывернула машина, притормозила, и из салона выскочил Элф Соседски, запахивая на ходу замшевое пальто с расстегнутым поясом. Вслед за ним вылез высокий фотокорреспондент в очках и несвежем габардиновом костюме. Мистер Теллен поспешил к приезжему гостю, и подростки потянулись за ним. Парни изо всех сил старались держаться раскованно и независимо.

– Зацени пальтишко, – пробормотал Чарли.

– Вот и мы, мистер Соседски, вот и мы! – заулыбался Теллен. – Это мои юные друзья. Кое-кто из них лично знает… э-э-э… знал мистера Оливера. Позвал их специально для вас. – Понизив голос, он добавил: – Пришлось, знаете ли, немного на них потратиться…

– Дайте отдышаться, дружище, и я достану чертов бумажник.

– О, нет-нет, я вовсе не намекал на возмещение расходов, мистер Соседски. Просто, видите ли, поскольку они знали Оливера…

– Кто он, этот Оливер? – осведомился Соседски. – Ах да, чокнутый, который выпрыгнул из окна…

Теллен моргнул и поправил очки.

– Я думал, вам о нем что-то известно. То есть, когда позвонил ваш секретарь, я решил, что о нем имеются какие-то особые сведения, а вы, получается, даже его имени не знаете. Тогда почему же…

– Все объясню позже, дружище, – отмахнулся Соседски, поглядывая на собравшуюся вокруг них компанию.

Кивнув и улыбнувшись подросткам, он обратился к сутулому фотокорреспонденту, который, судя по всему, уже давно ничему не удивлялся:

– Давай сюда цыпочку.

– Залезай в машину, милая, – бросил тот Кэти.

– Еще чего! – возмутилась та. – За кого вы меня принимаете?

– Ах ты грязный старикашка! – набычился Эрни.

– Ребята, вы неправильно меня поняли, – пожал плечами Соседски. – Это нужно для снимка. Она будет как бы выходить из своей машины.

– А, ладно, – согласилась Кэти.

Фотокорреспондент тут же встал в стойку, согнув колено, словно уходящий от удара боксер.

– Девушка высокая, бери по бедро, – скомандовал Элф. – Наша история о скорби, а не о сексе.

– Занимайся своей работой, Соседски, а я свою без тебя знаю, – буркнул его коллега.

– Следи за языком, Гарри, – отрезал тот.

– Отлично, дорогая, одну ногу вперед. Смотрим на меня, улыбаемся. Нет, не так. Грустно, но уверенно. Представь, что говоришь: «Он был хорошим учителем, нам будет его недоставать». Да, печальная улыбка – ты тоскуешь по любимому учителю.

– Эй, не указывай, что ей говорить! – пробурчал Чарли. – Почем брали пальто, мистер Соседски?

– У меня этими вопросами занимается финансовый директор, – ответил журналист. – Мои кошки от этого пальто сходят с ума. Итак, что вам известно?

Рассеянно выслушав нехитрый рассказ, он отвел Теллена в сторону.

– Слушайте мое предложение. Не то чтобы я заинтересован именно в сегодняшней истории, но… Я прошу вас следить за случаями суицида в пределах зоны деятельности вашей газеты. С подробной информацией выходите сразу на меня. Мне нужно все: точные факты, возраст жертвы, способ самоубийства и так далее. Да, душевное состояние самоубийцы, имелись ли у него страхи и тревоги – вот такого рода сведения пригодятся. Полгинеи за каждый отчет, вне зависимости от того, используем ли мы его, и пять гиней за каждый раз, когда вы сообщите мне о происшествии не позднее чем через два часа. Вас устроит такой расклад?

– Конечно, мистер Соседски! Хотя в нашем районе таких случаев наберется немного.

– А именно?

– Ну, точно не скажу. Иногда ведь дознание проводится в другом округе, если жертва попала в морг тамошней больницы.

– А иной раз дознания не бывает вовсе, – загадочно бросил Элф. – Гарри, поехали! Хватит снимать цыпочку, тебе все равно никогда не стать Каршем из Оттавы[8]. У нас еще есть немного времени – может, получится наведаться на место происшествия в Саут-Эктоне.

Оба нырнули в черный «Ягуар». Соседски махнул в окно, оглянулся и, резко развернувшись, уехал.

– Зацени тачку, – сказал Эрни.

– Прикинь, как он водит, – откликнулся Чарли.

– Так что за дела, мистер Теллен? Куда это они двинули?

– Понятия не имею.

– Думал, вы, газетчики, знаете все на свете, – покачал головой Эрни.

– Нет, они знают только, как выбирать шляпы, – сострил Чарли.

– Когда обзаведетесь таким замшевым пальто, мистер Теллен?..

– Ты хотел спросить, когда мы увидим его за рулем черного «Ягуара»…

– Может, еще чашечку кофе, мистер Теллен?..

– Как насчет пачки сигарет?..

– Всего хорошего, молодые люди, – попрощался газетчик и заспешил в подземку.

– Ну, чем займемся? – спросил Эрни.

Чувство значительности момента, вызванное недавними событиями и реакцией на них Элфа Соседски, переросло у всей компании в ощущение тревожной опустошенности, словно закидываешь в рот ложку еды, а в ней оказывается лишь пена.

От перекрестка в разные стороны расходились освещенные светом натриевых фонарей, затянутые холодным ночным туманом улицы, ведущие к мирам, где из роскошных машин выпрыгивают люди в замшевых пальто и получают за это деньги.

Несколько более молодых членов стаи – лет тринадцати и около того, – жмущиеся по краям, смущенно отошли в сторонку. Уже пробило десять вечера, а их все еще пугали выговоры родителей и возможное лишение карманных денег.

Трое парней в итоге высказались за возвращение в «Тропическую ночь», девушки же предлагали посетить другое заведение. Некоторое время они обсуждали планы, согревая своими фантазиями холодный уголок улицы.

– Может, позвоним в какую-нибудь газету – не ту, с которой сотрудничает Соседски, расскажем, как он здесь шнырял? Придумаем что-нибудь по этому поводу, заработаем на сладкое, – предложил Чарли.

– Мой дядька говорил, что за эксклюзивные новости можно разжиться пятьюдесятью гинеями, – подхватил высокий парнишка в белом пальто из искусственной кожи с клетчатым воротником и подкладкой.

– Сочиним историю, почему Оливер поставил точку, да протолкнем ее газетчикам. Пробросим, что его, возможно, столкнули.

– Тогда нас возьмут в оборот копы.

– Представь, получишь сотню фунтов, если напоешь в редакции – типа ты был его любимым учеником, а он однажды начал к тебе приставать и все такое.

– Но… это ведь клевета!

– Ну, клевета. Что с того? – заявил Эрни, входя в роль киношного еврея из Бронкса. – За сотню фунтов можно раздобыть неплохую дозу, – продолжил он голосом Лоуренса Харви.

– Или, на крайний случай, приличный мопед, – добавила собственным голосом Кэти.

Видимо, ее банальное замечание испортило игру – все замолчали и, вместо того чтобы двинуться к ближайшему телефону, навстречу Флит-стрит и легким деньгам, направились в сторону дома.

По пути Эрни и Кэти останавливались в знакомых темных подворотнях и затянутых густой тенью углах, где предавались не слишком уютным на холоде ласкам.

– Ладно, мне пора, – вздохнула Кэти. – Мама меня убьет, если я опять вернусь поздно.

В этот вечер она была с Эрни. В их банде строго воспрещалось иметь постоянные отношения. Если ты нарушал запрет, тебя не исключали – ты уходил сам. Эрни снова запустил руку в лифчик, и Кэти отстранилась.

– Нет… Я ведь сказала – мне пора.

– Почему моя мать обо мне так не беспокоится? – покачал головой Эрни.

– Ты мальчик, а это совсем другое дело.

Он отпустил Кэти. В банде подобные вопросы регулировались определенным кодексом. Девушка кое-что ему уже позволила, а коли говорит «нет», значит, неволить ее нельзя.

– Бедный старичок Олли, – пробормотала Кэти, пока они шли к подъезду.

– Представляешь, если все хрычи выпрыгнут из окон, – хмыкнул Эрни.

2

В школе состоялось особенное собрание, на которое ученики младших классов допущены не были. Собрание прошло под лозунгами «Хорошо, добрый и верный раб»[9] и «В доме отца моего обителей много»[10]. Весь коллектив школы отнесся к смерти Оливера как к несчастному случаю, а в расписание уроков экстренно внесли необходимые изменения.

После уроков Кэти засела в комнате для старост, покачивая длинной ногой. Экземпляр газеты Элфа Соседски передавали из рук в руки.

– Хм, ни слова, – пробормотал Чарли Бэрроуз. – Ни единого словечка. Где же фото, на котором ты вылезаешь из машины?

Словно пытаясь убедиться в отсутствии информации, они еще раз уткнулись в материал Элфа: «Жена все еще штопает твои носки, дружище? Мое новое расследование показывает: богатство теперь течет к твоим ногам, как штопальная игла, прилипающая к катку, которым сгребают металлолом на свалку». Молчание Элфа казалось странным, и его следовало обсудить.

– И так во всех газетах – полная тишина, – подытожила Кэти.

– Давайте наберем Теллена, спросим.

– О чем мы его спросим?

– Ну… где он берет такие смешные шляпы.

– Хватит тебе уже об этой шляпе, Чарли! Я серьезно. Происходит что-то подозрительное.

– Давай тогда позвоним в Интерпол.

Дальше началась обычная клоунада.

– Пошли-пошли. Надо позвонить Теллену…

– Отлично, но четыре пенса платишь ты…

– Вызываю все экипажи, вызываю все экипажи: у кого есть четыре пенса? Прием…

– У меня есть, прием…

– Вас понял. Встречаемся у телефонной будки, на углу Веллингтон-роуд. Отбой…

У будки сгрудились семь или восемь человек из банды, а еще трое втиснулись внутрь. Звонить вызвалась Кэти.

– Можем мы… то есть могу ли я поговорить с мистером Телленом?

– Кто его спрашивает? – отозвался усталый мужской голос.

Кэти представилась.

– Так вы не из родственников и не из друзей?

Она невольно хихикнула.

– Что? Что тебе ответили? – забеспокоились остальные двое.

– Тс-с… – прошипела Кэти. – Нет-нет, я, знаете ли, по поводу нашего учителя, бедного мистера Оливера. Мистер Теллен расспрашивал нас о нем, вот мы и удивились, что в газетах ничего нет… Он что? О господи… Нет, спасибо.

Кэти повесила трубку и повернулась к друзьям.

– Выпустите меня, – попросила она парочку, стоящую с ней в будке.

– Давай, Кэти. Давай, выкладывай.

– Вызываю двадцатого, вызываю двадцатого. Доложите о разговоре с газетчиком, прием.

Выйдя наружу, Кэти удрученно опустила плечи, перевела дух и, наконец подняв голову, объявила:

– Мистер Теллен жил с сестрой и с матерью. Около трех часов ночи мать почувствовала запах газа и, войдя в кухню, обнаружила сына с головой в духовке. Мистер Теллен мертв.

Они инстинктивно придвинулись ближе друг к другу, словно вошли в тесную комнатенку, однако вскоре испытали другое подсознательное желание – разойтись по домам, укрыться под материнским крылышком, что тотчас и было сделано, несмотря на детское еще время. Обсуждение дружно решили отложить до встречи в «Тропической ночи», где условились собраться позже.

Дождь, ливший последние несколько дней, перешел в теплую морось. На дюжину членов банды у них имелось шесть мопедов и три мотоцикла. До весны было еще далеко, однако в тот вечер у всех возникло желание прокатиться.

– Давайте куда-нибудь двинем, – выразила общее настроение Кэти. – Проедем по Саутэнд-роуд или, например, в другую сторону, к Виндзору.

– Чур, за бензин платишь ты!..

– Давайте устроим настоящий пробег!..

– Им что-нибудь скажем?..

– Если будет сильно поздно, обзвоним тех предков, которые способны отрядить на наши поиски полицию. Ну, кому-то можно и прямо сейчас сообщить…

– Ага, блестящая мысль! Цыпочкам точно не разрешат участвовать в пробеге…

В конце концов все вопросы были улажены, и Кэти забралась на мотоцикл позади Эрни. Остальные три девочки тоже оседлали задние сиденья, и еще четыре парня остались без пары. Они и возглавили тронувшуюся в путь кавалькаду.

Кэти наклонилась вперед, уцепившись за ремень Эрни и упершись коленями в его бедра. Скорость мгновенно выбила всю влагу из сырого воздуха. Эрни Уилсон особого восторга у Кэти не вызывал, и она больше смотрела по сторонам, наблюдая, как перед ними волной расходятся молчаливые дома по обе стороны улицы. Мотоциклы банды лавировали на дороге, словно торпедные катера посреди вражеского флота.

Степенные западные пригороды Лондона впитывали вонь выхлопных газов. Лидеры кавалькады продирались сквозь тесные улочки и бутылочные горлышки Хаммерсмита и Илинга, пока не вырвались на простор трассы А-4.

Их охватило ощущение маневренного ударного эскадрона, пусть и не слишком слаженного, но неважно: главное – настроение. В любом случае, когда пришло время остановиться, сигнала им не потребовалось. В оранжевом зареве низко висел огромный, длиной с улицу авиалайнер, мигающий посадочными огнями – будто автомобиль, собирающийся повернуть налево. Банда, не сговариваясь, решила встать у аэропорта и понаблюдать за самолетами.

Под небом странного зеленоватого оттенка на огромном летном поле растянулись, подобно крылатым ящерицам, воздушные суда. Летающий банкетный зал, еще несколько минут назад тяжко вздыхавший у них над головами, теперь неуклюже, со свистом реактивных двигателей полз по взлетно-посадочной полосе.

По трапу спустились несколько крепких мужчин в фетровых шляпах и хорошо пошитых пальто, каждый из которых держал в руке пухлый портфель – как в рекламе авиакомпаний. Затем вперед выбежали люди в грязных макинтошах; замелькали вспышки, отбрасывая резкие черные тени.

– Видать, крупные шишки, – заметил Эрни. – Важные янки из Нью-Йорка или еще откуда.

Банда подобралась к проволочному ограждению, поближе к служебному входу, и парни обняли девушек за талии. Других зевак в столь поздний час не наблюдалось, и маленькая группка подростков оказалась в одиночестве на сыром газоне, между шипящим потоком машин на дороге и ревущими самолетами на аэродроме. Кэти ловко перехватила руку Эрни, шарящую у нее за пазухой.

– Гляди, – указала она, – там Элф Соседски!

Все дружно уставились на летное поле.

– Где, где?

– Вон там, за спинами фотокорреспондентов, вроде как наблюдает.

– Что это он задумал?..

– Черт его знает…

– Да нет, не он…

– Его пальто ни с чем не спутаешь…

К выходу с аэродрома подкатил велосипед низенький человек в плохо сидящей саржевой униформе, явно собирающийся домой.

– Что там происходит, мистер? – спросила Кэти. – Что там делает такая толпа газетчиков?

Поскольку вопрос задала симпатичная девушка, мужчина притормозил у забора и бросил на компанию тяжелый взгляд из-под темных бровей. И без того бледное лицо, вполне обычное для человека, отработавшего полную смену, под светом натриевых фонарей приобрело лиловый оттенок.

– Это не регулярный рейс. Чартер! Специально для вип-персон, понятно? Прилетела делегация из ВОЗ, ну, которая занимается здравоохранением всего мира. Сами-то они выглядят вполне здоровыми.

Он принялся рассказывать никому не нужные подробности о рейсе и количестве специальных бортов, ежедневно прибывающих в аэропорт, не забыл и о тарифах за сверхурочную работу по разгрузке багажа.

– Мы заметили там Элфа Соседски, – подал голос один из подростков.

– А, да. Он часто здесь бывает – встречает випов, кинозвезд и все такое прочее. Один раз заговорил со мной. У него тут несколько парней, которые сразу сообщают ему, если происходит что-то интересное. Элф их подмазывает. Мне вот ни разу не предложил, а ведь я мог бы много порассказать. Мы в багажном отделении видим разное, в том числе и мошенничество с таможенными тарифами…

– Мы знаем этого Соседски, – гордо произнес Эрни.

– А кто его не знает? – бросил мужчина, готовясь сесть на велосипед.

– Нет, я имею в виду мы с ним встречались. Вот буквально на днях. Он интересовался одним из наших учителей, выбросившимся из окна.

– Тут один сотрудник из отдела пассажирского контроля тоже поставил точку на прошлой неделе. Я его лично не знал, но, говорят, приличный был парень. Чиновник – работа у них нервная, все из-за этого.

Он перевел взгляд на летное поле.

– Гляньте, сколько багажа. Слава богу, моя смена кончилась! Всемирная организация здравоохранения, ага… Вот для здоровья и таскали бы сами свои чемоданы! Говорю же, выглядят они довольно крепкими ребятами. Ну, они здесь ради нашего здоровья, а не своего. Ладно, хорошего вам вечера, милая. До свидания, парни.

– Хорошего вечера! – весело и вполне вежливо попрощалась компания.

Мужчина был из разряда тех взрослых, кто никогда их не провоцировал. После разговора банду охватил привычный зуд деятельности, и, рассевшись по мотоциклам, они снова выехали на проезжую часть.

С ревом моторов помчались на запад, в сторону Виндзора. По молчаливому согласию решили где-нибудь остановиться, подцепить девчонок для тех парней, кому не хватило пары, для чего через некоторое время и притормозили перед освещенным прожекторами Виндзорским замком. Его башни четко вырисовывались на фоне темного неба, словно блестящие банки из-под ирисок на покрытом битумом шоссе. Оставив мотоциклы, банда присоединилась к местным подросткам, прогуливающимся под стенами замка, перед зеркальными витринами и безупречными фасадами главной улицы городка.

– Вон, глядите, на той стороне три цыпы, – сказал Эрни, глубоко засунув руки в карманы и ссутулившись.

Банда тут же кинулась через дорогу, заставив три машины вильнуть, уходя от столкновения. Сердито, словно разъяренные совы, бросающиеся на добычу, заверещали клаксоны, засигналила мчащаяся по встречной «Скорая». Смеясь, свистя и издавая в ответ непристойные звуки, банда перешла улицу.

– Странно, за сегодняшний вечер это уже шестая «Скорая»…

– Во гоняют, – завистливо буркнул Эрни.

Транспортный парк банды состоял в основном из мопедов, поэтому о высоких скоростях мечтать не приходилось.

Парни с важным видом выдвинулись вперед, а девочки, словно послушные скво, приотстали. Операция была чисто мужской и в случае успеха могла привести к смене партнерш перед обратной дорогой. Местные девушки стояли перед большим обувным магазином, купаясь в ярком свете витрины.

– Привет, цыпочки! Скучаем? – окликнул их Эрни.

Одна из них бросила на подходящих парней взгляд через плечо, а затем все три скрылись за дверью. Решив, что получили приглашение, парни подошли ко входу. Внутри все оказалось не совсем так, как они думали – за центральной витриной шел узкий проход, а собственно магазин начинался уже за ним. Добыча скрылась из виду, а девушки банды задержались, разглядывая модную обувь в витрине со стороны улицы.

Из-за угла неожиданно выскочили человек десять юнцов. Они моментально рассредоточились и перестроились, окружив Эрни с товарищами и отрезав их от девушек.

Не утруждая себя криками и руганью, местные спокойно приступили к работе, временами кряхтя от удовлетворения и грозно шипя: «На-ка вот, получи!»

Эрни изогнулся, уклоняясь от кулаков нападающих, и, пружиня на носках, быстро отскочил фута на три. Несмотря на юный возраст, его действия говорили о недюжинной сноровке, однако два резких пинка сзади по ногам сделали маневр бесполезным. Одновременно ему врезали коленом по почкам и нанесли рубящий удар ребром ладони по шее. Напольная плитка с выложенным яркой мозаикой лозунгом «Будь счастлив в туфлях от магазина “Обувь для души”» приняла на себя выплеснувшуюся рвоту. На миг наступило облегчение, смешанное с гадливостью – он вымазался в собственной блевотине, – а затем в пах Эрни врезался острый носок башмака. Он сложился вдвое и тут же получил жестокий удар в глаз, затем в другой, и от боли в голове закружился хоровод искр. Скорчившись на полу, едва не уткнувшись носом в вонючий окурок, Эрни сквозь щелочку заплывшего глаза зацепился взглядом за металлическую полоску, идущую по низу витрины. Откатился он в то место, где она заворачивала к выходу во внутренний двор, откуда несло кислой вонью собачьей мочи, перебивающей запах его крови. Избили Эрни крепко, но он был рад, что оказался на удалении от эпицентра драки, и лежал, не поворачивая головы в сторону галереи, пока не схлопотал несколько пинков по ребрам и в живот.

Вскоре все остальные члены банды валялись вокруг, задыхаясь и стеная. Похоже, неприятеля особенно взбесил элегантный костюмчик Чарли Бэрроуза. Когда тот упал, с него содрали галстук, стащили ботинки и замшевый пиджак.

– Пустите меня, я тоже хочу! – орал толстый юнец.

Наконец кодла местных отступила на шаг, и толстяк, опустившись на колени, возбужденно взмахнул опасной бритвой с обернутой изолентой ручкой, а затем с удовлетворенным вздохом принялся нарезать лапшой брючки Чарли.

Одна из девушек начала визжать и не останавливалась, даже получив собственной сумочкой по лицу.

– Всё, хорош! Валим отсюда, – приказал главарь кодлы, прикуривая сигарету и осторожно выглядывая из-за угла.

Чужаки выхватили сумки у рыдающих девушек банды, забрали у парней бумажники, выгребли из карманов мелочь и направились к выходу, небрежно сунув в рот сигареты и заложив руки глубоко в карманы. Несколько человек перешли дорогу, вежливо остановив взмахом руки приближающийся автомобиль, а прочие разбежались в стороны.

Толстяк уходил последним.

– А, девочки, – лениво и расслабленно, уже без прежнего визгливого тявканья протянул он. – Смотрите, какое классное получилось из того типа майское деревце[11]. Я даже украсил его ленточками.

Девушки подбежали к избитым парням и оказали им первую помощь, вытирая распухшие окровавленные лица крошечными платочками.

– Их бы в больницу, – вздохнула Кэти.

С трудом поднявшись, Эрни отрезал:

– Ни в коем случае, иначе обо всем прознают копы, и начнется та еще тягомотина.

Остальные с ним согласились и, хромая, направились к своему транспорту. Новости о схватке, должно быть, уже облетели район, потому что какой-то мальчишка, явно не из кодлы, выкрикнул им вслед:

– Держитесь подальше отсюда! Будете знать, как цепляться к нашим девчонкам!

Самых пострадавших напоили чаем и приступили к обсуждению планов на обратный путь. Сесть за руль были способны лишь двое – остальные мотоциклы и мопеды пришлось оставить на стоянке. Стоя под нависающим над головами серым замком, они скинулись на проезд, поделив несколько завалявшихся в карманах шиллингов.

– Когда-нибудь, – пробормотал Эрни, – я вернусь сюда с хорошими бойцами и разделаю этот городок под орех.

Никто ему не ответил, и банда, пошатываясь, двинулась к остановке общественного транспорта.

3

Элф Соседски, сидя на совещании, слушал редактора.

– Ты просто не представляешь себе всей картины, Элф.

– Разумеется, полной не представляю – об этом я и говорю. А населению так и вовсе невдомек, что на самом деле происходит. Именно поэтому мы должны делать все возможное. «Прекратите заговор молчания, расскажите нам правду – если вы способны ее принять, то и мы сможем!» Как вам материал под таким заголовком?

– Им это не понравится, Элф.

– Надо думать! Только подобный подход противоречит нашей политике, как я ее понимаю. Если вы тоже намерены обрушить критику и на правительство, и на оппозицию, то вот, пожалуйста: «Профессиональные политики боятся открыть рот! Кто поднимет голос за Британию?»

– Конечно, вы, Элф, тут и рассуждать нечего. Я хочу сказать другое: как именно следует приступить к делу? Не нужно говорить со мной так, будто я один из ваших читателей, просто послушайте. Точно ли у вас достаточно информации? Что, по вашему мнению, происходит?

– Повторяю: все больше и больше людей решают поставить точку в своей жизни, а министерство здравоохранения, за которым стоит правительство, отчего-то не желает признавать печальный факт. Это просто национальный позор!

Элф сделал паузу и слегка улыбнулся, собрав остатки обаяния, так помогавшего ему в прошлом.

– И на этот раз я абсолютно согласен с тем, что говорю.

– Насколько, по-вашему, выросла доля самоубийств?

– Точно не скажу, я ведь не занимаюсь статистикой. Пожалуй, на один-два процента за последнее время.

– Один-два? По меньшей мере на десять, Элф. И коэффициент продолжает увеличиваться.

– Не может быть…

– Еще как может! Статистика жертв равномерно раскидывается по разным статьям. Некоторым приписывают гибель в дорожном происшествии, другим – смерть от несчастного случая, от хронической болезни… Подобная подтасовка началась не вчера. У медиков имеется четкое распоряжение, и они его выполняют. В любом случае они привыкли держать язык за зубами – в отличие от нас. А теперь правда вдруг выйдет наружу… Как же последнее время нас, редакторов, водили за нос! Ничего подобного не было со времен отречения[12]. Вот какая мысль пришла мне в голову, когда я посетил званый ужин, где присутствовали все редакторы и половина владельцев газет: неужели опять что-то неладно с королевской семьей – развод или нечто в этом духе? Что ж, я был не прав.

– Что за званый ужин?

– Боюсь, не вправе разглашать, Элф. Но смысл в том, что мы достигли договоренности предать происходящее гласности в эту пятницу. Разумеется, последует заявление от правительства с попыткой заретушировать скандал, однако сейчас слово за нами. Что вы об этом думаете?

– Мы должны проработать свои ходы так, чтобы иметь преимущество перед остальными газетами, и тут дело не только в моем имени. Нужно кое-что более значимое…

– Более значимое, чем ваша подпись под статьей?

– Сейчас не время для шуток. Мы не хотим стоять в стороне и ждать, пока народу скормят крохи информации из официальных источников. С одной стороны, нам следует показать, что мы выполняем свой долг перед государством, а с другой – добыть максимум секретной информации, которую другие получить не смогут.

– Легко сказать…

– Вот, например: «Центр помощи Элфа Соседски». Выделим на рубрику две полные полосы.

– Одну.

– Две, две. Письма, интервью с семьями чокнутых самоубийц, с людьми на улице: «Почему вы до сих пор не поставили точку?» или «Что скажет молодежь?». Трагические прощальные записки покончивших с собой – если надо, текст сочиню. Занудный бред от какого-нибудь епископа, от самого известного, какого только сможем залучить: «Господь ждал своего часа, и мы должны следовать его примеру». Привлечем психологов. Обязательно ввернуть сексуальный подтекст. Позже действительно создадим реальные центры помощи – будем арендовать какие-нибудь конторы на один вечер в неделю, как делают члены парламента в своих округах. «Поговорите с Элфом, прежде чем поставить точку» – что-то в этом роде. Коммерческая служба нам посоветует, где лучше организовать приемные.

– Для начала пойдет, – кивнул редактор. – Только имейте в виду – одна полоса.

– Надо же с чего-то начинать, – вздохнул Элф.

В обращении премьер-министра говорилось, что серьезнейшая национальная проблема по существу является международной, ибо есть основания полагать: другие страны также испытывают аномальный рост количества самоубийств. По приглашению правительства в целях расследования аномалии и выдачи рекомендаций Лондон посетила делегация ВОЗ.

Министр решил напомнить парламенту, что, несмотря на отмену закона о самоубийстве в шестьдесят первом, суицид в состоянии вменяемости вновь становится уголовно наказуемым деянием, влекущим за собой наложение взыскания на имущество самоубийцы. Правительство консультировалось с экспертами из налогового управления, говорил он, и выражает надежду на принятие в самом ближайшем будущем нового законодательства, позволяющего изымать имущество таких преступников и переводить его в доход государства. Местные апелляционные коллегии, работающие в тесном сотрудничестве с управлением по оказанию государственного вспомоществования, будут наделены полномочиями исследования жалоб на реальные трудности вовлеченных в процесс семей и смогут выдавать соответствующие рекомендации. Национальной службе гражданской обороны поручено оказывать содействие местным властям, и она к этому поручению отнеслась с полным пониманием, с радостью решив размять мышцы и показать свои лучшие качества. Предложено ассигновать дополнительные средства, с тем чтобы волонтеры, работающие на условиях частичной занятости, перешли на полную ставку. Правительство признает необходимость дальнейших дебатов и предлагает выделить время для обсуждения законопроекта на следующей неделе, сразу после рассмотрения во втором чтении закона о субсидиях на добычу камбалы и билля о маркетинге.

Последовали острые вопросы: в курсе ли премьер-министр, что ассоциация предприятий Британии протестует против оплаты работников службы гражданской обороны по несоразмерно низким ставкам? Не возникнет ли тут угрозы диспропорции? В какие суммы обошлись правительству проживание и развлечения делегации ВОЗ? Разве нет веских причин уделить внимание ценообразованию на гробы? Множество людей отравились газом в предрассветные часы, так нельзя ли организовать отключение газа на ночь?

Премьер-министр решил, что все эти вопросы подождут до дебатов. Впрочем, он сразу заявил: намерений регулировать цены у правительства нет. Поставки сосны и дуба вполне обеспечивают потребности производителей; он уверен, что экономика справится в условиях чрезвычайной ситуации, сохранив дух служения обществу и справедливого отношения к потребителю.

Новости ввели общество в то состояние, какое обычно возникает при начале войны; есть о чем поговорить и есть чего бояться, хотя страх скрывается под наносным слоем возбуждения.

Элф Соседски написал:

«Не ставьте точку, пока не прочитаете этот материал, приятели. Опытная команда исследователей, работающая под эгидой “Центра помощи Элфа Соседски”, подвела кое-какие итоги – не те, о которых вы сейчас подумали, – и вот каков мой совет: продолжайте жить в родной стране, берите пример с подростков и, если желаете кого-нибудь прикончить, за исключением некоторых известных вам лиц, – вперед.

В любом городе мира процент тех, кто выбирает досрочный уход, выше, нежели в сельской местности. Он в четыре раза выше в возрастной группе от сорока пяти до пятидесяти пяти, чем в среде молодых людей. В мире отношение убийств к самоубийствам варьирует в пределах коэффициента от двух до двадцати пяти, однако везде он обратно пропорционален: чем больше убийств, тем меньше случаев суицида. Мотив, по сути, один и тот же: месть себе или другому человеку. Не спешите ставить точку, друзья – сперва обратитесь в ближайший “Центр помощи Элфа Соседски”. Наши адреса вы найдете на третьей полосе. Если больше не чувствуете в себе желания жить – напишите мне, друзья. Напишите, умоляю вас.

О том же просит вас и наш активный любитель живой дискуссии – епископ Стоктона, обращение которого вы прочитаете на пятой полосе…»

Банда встретилась в «Тропической ночи».

– Что такое «обратно пропорциональный коэффициент», Кэти? – осведомился Эрни.

Он не стеснялся задавать ей вопросы, которые никогда не задал бы учителю. Кэти объяснила, и Эрни покачал головой.

– Получается, как ставки на скачках. Чем больше ставят на одну лошадь, тем меньше на ней выиграешь.

– Точно, – ответила Кэти.

– Знаете, что я думаю? – встрял Чарли, небрежно разглаживая складки короткого пальто из верблюжьей шерсти, брошенного на стойку с хромированной отделкой. – По-моему, хрычи просто сдаются. Я хочу сказать, что они, похоже, ни от чего толком не получают удовольствия, кроме как от пива, бассейна, телика и тому подобных тупых занятий.

Он примолк под пристальным взглядом чистых серых глаз Кэти – той словно не терпелось что-то рассказать, а может, наоборот, не хотелось проговориться.

– Ну, продолжай, – хмыкнул Эрни, соскользнул с табурета и принялся изгибаться под ритмы музыкального автомата, будто боксер, сражающийся со своей тенью.

Кэти вовсе не собиралась сбивать Чарли, однако его голос теперь вызывал у нее в памяти вид белой кожи под располосованными джинсами, смоченными дождем и кровью. Она невольно видела, как Чарли в ту ночь, когда случилась заварушка в Виндзоре, шел к мотоциклу, гордо отказываясь от помощи. Он никогда не заговаривал на эту тему, зато Эрни без умолку твердил, что ничего не забыл и еще разделается с теми гадами, когда вернется с подходящей компанией.

– Так вот, – продолжил Чарли, – по-моему, они реально подняли лапки. Даже нами не пытаются больше командовать.

Банда энергично замотала головами, поскольку это утверждение было довольно далеко от истины.

– Не хотят поднять задницу и включиться. Их, похоже, вообще ничего не волнует.

– Им не хватает воли, – вставил нескладный Роберт Сенделл.

Роберта банда серьезно не воспринимала, то и дело подвергая унижениям, однако он все равно держался в ее рядах, желая быть поближе к Кэти, хотя та его просто не замечала.

– Да что нам о них волноваться? – бросил Эрни. – Из наших предков никто точку не поставил, кроме мамаши Чарли.

– Наверное, потому что все остальные – примерные дочери и сыновья, – съязвил Чарли.

– Ты имел в виду пока не поставил, – сказала Кэти.

– Мой отец говорит, что важные шишки никогда такого не сделают – им есть что терять. Их не особо тяготит работа, во всяком случае, они не вкалывают по девять часов в день.

– Мой папаня на сокращенном рабочем дне, – вздохнула Кэти. – Телики сейчас не особо покупают.

– Примета времени, – заявил Чарли, вытянув ногу в обтягивающих брючках и разглядывая острый носок ботинка.

Заметив пятнышко, он протер его о штанину.

Кэти вдруг вспомнилось, как отец, вернувшись домой, повесил пальто и вздохнул, обращаясь к матери: «Перевели на сокращенку». Больше он ничего не добавил, но мать бросила на него понимающий взгляд, и оба кивнули.

«Все возвращается», – коротко ответила мать, а когда Кэти спросила, что она имеет в виду, родители лишь бросили: «Не о чем беспокоиться, Кэт». Она любила отца с матерью всей душой, однако те обращались с ней так, словно дочь до сих пор была маленькой девочкой.

– Тебе хорошо говорить, – вдруг огрызнулась Кэти. – Твой отец в порядке.

– Если хочешь знать, мой вообще безработный, – вспыхнул Чарли.

– Ничего, устроится на электростанцию. Там столько народу поставило точку, что у них теперь не хватает рабочих рук. Поэтому на днях и отключали электричество.

– Автобусы и п-поезда в метро т-т-теперь ходят реже, – запинаясь, пробормотал Роберт.

Кэти из жалости соизволила обратить на него внимание, а Эрни, сделав вид, что хочет дать мальчишке подзатыльник, пожал плечами.

– Тоже мне новости… – Помолчав, он заговорил голосом киношного еврея из Бронкса: – Ха, может, в этом все и дело? Хрычам просто надоело часами ждать автобуса. Как вам такая теория? Мне, пожалуй, стоит податься в дискуссионный клуб религиозной молодежи!

– Не примут тебя в клуб, Эрни, – буркнул Чарли.

– Зачем так говоришь? – осадила его Кэти, которой замечание приятеля показалось несправедливым. – Откуда тебе знать, примут или нет? А если серьезно, – продолжила она, – что все-таки у нас творится? Почему они уходят один за другим?

– Я ведь сказал: устали стоять на остановках…

– Они выпадают из современной жизни…

– Их просто достало заставлять нас верить в то, во что сами не верят. Ну, типа «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь» и все такое…

– Угу, это ты довел Теллена до ручки насмешками над его шляпой. Наверное, его здорово задело…

– Хватит уже, я не шучу…

– Да уж какие тут шутки…

– Все оттого, что они начали воспринимать происходящее слишком серьезно, и круг замкнулся, – вставил свои два пенса Роберт.

– Твоего мнения никто не спрашивал, – отрезал Эрни.

– Прекрати, Эрни, это несправедливо! Почему он не может поделиться своими мыслями? – встала на защиту Роберта Кэти.

После ее выпада кто-то начал тихонько напевать вступительную песенку из телешоу «Мнение твоего соседа», в котором Элф Соседски сталкивал лбами людей, яростно спорящих по несущественным вопросам. Потом переключились на песни из других шоу и сериалов, и тема была закрыта.

Еще через час все направились по домам. На темном фоне низких туч высокие многоквартирные башни сияли кубическими узорами освещенных окон с задернутыми занавесками – люди отгораживались от мира, обсуждая новости. В доме, где жила Кэти, все было иначе: жильцы, несмотря на холод, повысовывались из окон, а у подъезда собралась небольшая группа. Двое полицейских стояли к ней спиной, загораживая вход. К бордюру приткнулась длинная «Скорая помощь» с распахнутыми дверцами, бесстыдно демонстрируя белый салон и ярко-красные одеяла, освещенные синей лампочкой.

Ощутив укол страха, Кэти перешла на бег. Лифт был то ли занят, то ли, как всегда, застрял между этажами. Она одним махом проскочила четыре пролета, остановилась, тяжело дыша, сбросила неудобные туфли на высоком каблуке и бегом поднялась еще на два этажа.

Нет, только не у нас…

Завернула за угол с кружащейся головой и рвущимся из груди сердцем, все еще пытаясь себя обмануть – мол, обман зрения. Протиснулась в коридор, ведущий к их квартире. Кто-то сказал:

– Все в порядке, это дочь.

Миссис Браун, живущая этажом ниже и постоянно жалующаяся на громкую музыку из комнаты Кэти, вздохнула:

– Иди к маме, детка… Я заварила чаю, положила вам обеим побольше сахара.

Господи, о чем она говорит?

Посреди десятка чужих физиономий Кэти увидела застывшее лицо матери. Бледное, напряженное, с темными немигающими глазами…

– А, Кэти… – пробормотала она. – Где ты была? Тебя искали повсюду… – Затем ее голос набрал силу: – У него не было права ставить точку, тем более ты еще учишься в школе!

Позже, когда все стихло и народ разошелся, они вместе плакали. Мать сказала:

– Он не должен был, Кэти… Мы с ним пережили времена стократ хуже. Подумаешь, ненадолго перевели на сокращенный день… Да, конечно, тогда мы были молоды, разница есть. Теперь же он чувствовал себя никчемным стариком, а каково мне?

– Только не вздумай следовать его примеру! – перебила Кэти.

– Это вряд ли, – ответила мать. – По-моему, в основном добровольно уходят мужчины.

– В четыре или пять раз чаще, чем женщины, – согласилась Кэти, изучавшая медицинские справочники для подготовки к школьным дебатам.

Миссис Уильямс, видя осведомленность дочери, начала задавать ей наводящие вопросы, хотя душой была с покойным мужем, лежащим теперь в холодном помещении с кафельными стенами.

Они вместе прибрались в квартире, испытывая потребность в привычной физической нагрузке – так кошка неторопливо умывается, едва спасшись от угрозы. Потом Кэти перебрала свои диски, проставив на конвертах тех, что больше нравились, чернильные звездочки, а мать уселась вязать. Они несли странную ночную вахту, ощущая надвигающуюся катастрофу – будто муж и отец еще не покончил с собой, но вот-вот выпрыгнет из окна.

Вечерние сборища банды теперь проходили несколько иначе. Сперва образовался дефицит кофе, потом сахара; больше не было свежих пирожных. На бензин ввели лимиты, появился черный рынок нейлоновых чулок, кожаной обуви и автомобильных шин.

Происходящие события вносили беспокойство в их ряды, и уже невозможно было спокойно просиживать вечера в «Тропической ночи». По перекрестку теперь то и дело проезжали армейские грузовики, приписанные к службе санитарной утилизации; порой на проезжую часть выбегал какой-нибудь хрыч и прямо при всех бросался под колеса автобуса. Старикашки избегали говорить о «Кризисе», как стали называть нынешние события. По мере того как его признаки становились все более явными, любые упоминания о нем все больше воспринимались как дурной тон. Пропасть между поколениями значительно углубилась и расширилась – молодые люди, в отличие от старших, все время обсуждали лавину самоубийств. Частенько бросали недоброжелательным кондукторам, учителям, полицейским и продавцам: «Поставь точку, хрыч!» Раньше, «до Кризиса», или когда «коэффициент был в пределах нормы» (модный эвфемизм), сказали бы просто «Отвали!».

По вечерам дороги пустели – законопослушные хрычи экономили бензин для самых необходимых поездок. Целые участки скоростных шоссе стали использоваться для гонок на мопедах и мотоциклах, проводимых организованными бандами подростков по строго определенным дням и часам. Патрульные автомобили уцелевших полицейских подобные соревнования игнорировали. Чарли Бэрроуз рассказывал о разговоре с одним копом: «Если вы, юнцы, будете гробить себя на дорогах, – заявил тот, – это поможет восстановить равновесие. Мы на проблему смотрим именно так».

Эрни возглавил новую банду, набранную частично из старой школьной компании, но больше из тех, кто перебивался случайными подработками, промышлял воровством и спекуляцией дефицитными товарами. Ребята эти жили в пустующих домах и квартирах тех, кто поставил точку. Служба санитарной утилизации имела полномочия опечатать такое жилье, если не удавалось найти выживших родственников, о чем уведомлялся КК – Комитет по контролю. После регистрации факта дальнейшая судьба опечатанного жилья никого не интересовала. Ничейные квартиры оставались пустыми, покрываясь слоем пыли; в некоторых еще попахивало газом. Захватить такие жилища было раз плюнуть.

– Поехали ко мне, – предложил Эрни. – У меня новая хата. Шикарная, черт! Кресла и огромный диван, все обтянуто белой кожей, никакого тебе дерматина. Электричество и отопление я наладил, все работает. Питание провел из подвала. Выпивку купим по дороге.

Они запрыгнули на мопеды и мотоциклы. Еще у них появился микроавтобус: рынок подержанных автомобилей рухнул, и некоторые автодилеры ушли на вечный покой, глотнув джина и подставив голову под выхлопную трубу по старой, еще докризисной причине банкротства.

Новое жилье Эрни представляло собой перестроенную старинную конюшню в некогда самом престижном районе Челси, неподалеку от Парадайз-уок и Флад-стрит.

– Ого, смотрите! И правда кожаные кресла! – воскликнула Кэти.

– Думала, я вру? – проворчал Эрни.

– Конечно, нет. Просто восхищаюсь, вот и все, – пожала плечами слегка шокированная Кэти.

Пожалуй, впервые она заметила за Эрни новое качество: ему стало небезразлично, что думают о нем люди, особенно девушки.

Они закатали толстый ковер и принялись танцевать под поп-музыку, перемежаемую твистами – в квартире имелся проигрыватель. Западный ветер, дующий с верховьев Темзы, стонал между заброшенными домами. Люди при деньгах предпочли покинуть Лондон, как делали во время чумы или при бомбежках: в сельской местности процент самоубийств оставался довольно низким. Тем временем в ярко освещенной квартире полным ходом продолжались веселые, ставшие популярными среди молодежи ригодоны[13] и хороводы. Девушки скинули туфли, мальчики – куртки. Сидр и пиво лились рекой, образуя на полу липкие лужицы. Утомившись, все сели перекусить холодными печеными бобами – Эрни натащил банок из запасов ближайшего магазина, владелец которого на прошлой неделе поставил точку. Наевшись, разбились по парам. Несколько парней, оставшихся без девушки, последний раз приложились к пиву и вышли на тихую улицу в поисках другой вечеринки.

Эрни разыскал Кэти. Все же есть нечто особенное в том, когда на тебя кладет глаз главарь банды… Они прошли с царственным безразличием в спальню в глубине квартиры, сопровождаемые шорохами и стонами в темных комнатах.

– Потрясающий ковер, – заметила Кэти. – Кем был жилец?

Эрни хмыкнул, возясь с пуговками ее блузки и с застежкой лифчика. Его бездумный и безыскусный напор даже внушал Кэти симпатию: во всяком случае, ее кавалер был предсказуем – большая редкость по нынешним небезопасным временам. Во время предварительных ласк Кэти любила поболтать о чем-нибудь отвлеченном и не слишком важном; нежными словами они никогда не обменивались.

– Архитектором, – наконец отозвался Эрни. – У него имелось парусное судно. Однажды в субботу он погрузил запасы еды, ящик бренди и отчалил куда глаза глядят. Вот такой новый способ поставить точку.

– Дождался выходных, значит… Типично для хрычей, – пробормотала Кэти.

Оставшись в одних трусиках, она расстегнула на Эрни рубашку и прижалась к его груди, продолжая щебетать о пустяках, но уже спустя несколько мгновений глубоко вздохнула и задержала дыхание.

В одиннадцатом часу утра бледные лучи мартовского солнца проникли в комнаты, и парочки начали потихоньку просыпаться. Парни, плеснув в лицо пригоршню воды, несколько рисуясь, приступили к бритью, а девушки на добрых полчаса погрузились в расчесывание волос.

– Сколько здесь зеркал! – воскликнула Кэти. – Замечательная квартира, наверное, одна из самых роскошных в Челси.

Ковер был заляпан пятнами от раздавленных бобов и разлитого пива, а для того, чтобы пройти к раковине на кухне, приходилось лавировать между осколками тарелок и чашек. Последнее из полотенец, использованное с утра, валялось на кафельном полу рядом с остальными.

Эрни протер глаза и, изображая из себя ковбоя, провел тыльной стороной ладони по заросшему щетиной подбородку.

– Осторожнее, диски! – услышал он, войдя в гостиную.

Поздно – он уже наступил каблуком на кучку виниловых пластинок, но, сделав вид, будто так и задумано, небрежно отшвырнул осколки ногой.

– Ох, Эрни… – вздохнула Кэти.

– Что ты хочешь сказать? Не нравится беспорядок? Да ты оглянись, посмотри хоть на ковер.

Парочка наиболее скромных членов банды тут же начала заметать мусор под диван, и Эрни вдруг расхохотался:

– Знаете что? Пожалуй, мне просто пора сменить хату! Давайте закончим с этой, а потом свалим отсюда.

Они тут же принялись за работу, поставив на проигрыватель единственную нетронутую пластинку. Лади-ду, лади-да, ты прекрасна, да-да-да… Собрав уцелевшие тарелки, чашки, керамические статуэтки и вазы, свалили их в кучу посреди испорченного бобами и пивом ковра. Парни испробовали силы на мебели и выломанными с мясом ножками разнесли к черту застекленные картины на стенах. Эрни выжег сигаретой свои инициалы на спинке обтянутого белой кожей дивана и, не слишком удовлетворившись результатом, искромсал обивку разделочным ножом.

С багетов сорвали занавески и разбили окна. Обломки и осколки свалили в кучу посреди все того же ковра и попытались устроить костер, однако пламя толком не занялось, зато все раскашлялись от едкого дыма тлеющей мебели.

Наконец разгром был закончен, и банда вышла из гостиной.

– Ну вот, – бросил Эрни, – хозяин покончил с собой, а о хате забыл, но мы помогли.

Тяжело дыша, они двинулись по улице, и холодный влажный воздух освежил их разгоряченные тела.

Эрни открыл машину самоубийцы и властно ткнул пальцем в сторону Чарли, за руку которого цеплялась одна из самых красивых девушек банды.

– Падай на заднее сиденье.

Затем он подал руку Кэти, и оба сели впереди. Поездка по центру Лондона оказалась не менее рискованным предприятием, чем в прежние времена. На безопасность движения всем было наплевать: реквизированные автобусы службы санитарной утилизации вслепую входили в повороты и выезжали на встречную, заметив очередной труп. Загруженные под завязку, ехали дальше, тяжело покачиваясь на рессорах. Некоторая часть англичан рассматривала личный автомобиль как средство поставить точку; коронеры и страховщики в этих случаях затруднялись доказать намеренное самоубийство. Небольшой сдвиг от точки благополучного равновесия – и улицы наполнились безумцами, готовыми спровоцировать лобовое столкновение.

Эрни вел машину, порой резко тормозя или выезжая на тротуар. Вскоре они въехали в родные кварталы, заваленные невывезенным мусором и осколками стекла из разбитых окон.

Два автобуса службы санитарной утилизации свернули на дорогу, ведущую к дому Кэти.

– Их вывозят в карьеры, – подал голос Чарли.

– В карьеры?

– Ну да, сбрасывают в кучу, потом засыпают камнями, и священник читает молитву. Однажды случайно наткнулись на такое место, когда катались на мотоциклах, и копы из Комитета по контролю нас тут же развернули.

– Что будет, когда трупов станет слишком много? – спросила Кэти. – Я хочу сказать – в службе утилизации работают сплошь хрычи. Вдруг они тоже надумают поставить точку?

– Тогда нам придется сгребать их бульдозерами и самим сваливать в карьеры.

– Вот еще! Пусть гниют там, где загнулись.

– От трупов пойдет зараза, инфекция… Из города их точно надо убирать – здесь ведь запасы еды, консервы. Если ничего не изменится, больше провизии мы нигде не найдем.

– Что будет, когда кончатся консервы?

Вопрос повис в воздухе и заметался в салоне, словно холодный сквозняк с опустевших улиц.

До того как откинулся последний хрыч, бунтующие молодежные банды все еще по привычке возвращались к своим домам. Несколько позже они осознали: вполне можно присмотреть незанятый частный или многоквартирный дом, если возникнет необходимость в убежище.

Девушку Чарли высадили на углу ее улицы, а остальные двинули к дому Кэти. В квартире было чистенько и тесно по сравнению с разгромленным жилищем архитектора.

– Наверное, мама ушла за продуктами или на службу – в контору регистрации записей об утилизации, – предположила Кэти. – У нас осталось несколько пакетиков чая, сейчас заварю.

Выйдя на кухню, она обнаружила на плите почтовый конверт и сразу поняла, что в нем: не просто записка на куске оберточной бумаги или обрывке от коробки из-под хлопьев.

Кэти стоя прочла письмо, пока закипал чайник, пыхтя и постукивая крышкой, как в те дни, когда она была ребенком, а мать – молодой женщиной.

Милая моя Кэти…

Никогда не предполагала, что буду писать тебе такие слова. Даже после того, как твой отец поставил точку, я все думала – ничего, видела времена и похуже. Кроме того, у дочери, кроме меня, никого не осталось…

Теперь вижу: я тебе уже не так нужна, как раньше, и, Кэти, я устала. Ты просто не представляешь, насколько; надеюсь, никогда этого и не поймешь.

Размышляла, не обратиться ли в один из центров помощи Элфа Соседски, но ближайший из них находится на Кичнер-стрит, а туда устроилась миссис Робинсон снизу – заваривает и подает чай клиентам. Точно так же она работала в управлении по продовольственному снабжению, когда я была беременна тобой. Не хотелось, чтобы она знала о моих обстоятельствах. Всегда считала, что мистер Соседски – хороший человек: хочет помогать ближним, пишет в газеты, организует молебны по телевизору и все такое, а потом ты мне рассказала, каков он, вот я и решила не тратить время. Порой мне кажется, Кэти, будто ты в некоторых отношениях старше меня, еще и поэтому я не чувствую себя обязанной продолжать тянуть лямку. Знаю, ты справишься.

Я приберегла запасец консервов – их много в шкафу у меня в спальне и в кладовке. В разбитом чайнике у задней стенки комода есть кое-какие деньги – отец о них не знал. Я ухожу далеко, чтобы поставить точку, и тебе не придется суетиться с похоронами, милая. Жаль, не увижу внуков, а с другой стороны – может, у тебя детей и не будет. Ну, то есть события развиваются так, что ни одну девушку в этом винить нельзя. Еще хотела сказать: с тобой всегда было легко и чудесно, не так, как с Генри. Ты меня радовала, а если и случались обиды – я о них давно забыла.

Уверена, ты быстро придешь в себя, милая. Один из друзей твоего отца знает кое-кого на черном рынке, и я раздобыла у него пилюли «В добрый путь», поэтому уйду без мучений.

Прощай, Кэти…

Твоя старая мама

P. S. Не забудь о деньгах и консервах. Я никогда не поставила бы точку, не будь сыта этой жизнью по горло.

Кэти разлила чай, разговаривая с ребятами, и только потом показала им письмо.

– Что ж, выбери себе другую хату по душе, – пожал плечами Эрни. – Мы поможем.

– Ага, – сказал Чарли. – Если останешься здесь, будешь чувствовать себя несчастной, а как только Комитет по контролю что-нибудь пронюхает, тебя отправят в детский дом.

– Ладно, спасибо, – вздохнула Кэти, задумавшись, почему Эрни не предложил жить с ним.

До нее с трудом дошло: теперь она предоставлена самой себе, как частенько мечтала, вот только долгожданной радости отчего-то не было.

– Давайте заберем консервы, я упакую одежду, и можно идти на поиски нового дома, – предложила она.

– Сначала позавтракаем, – возразил Эрни. – Уже почти час дня.

4

– Давайте посмотрим правде в глаза, Элф, – начал редактор. – Вы и эти ваши вшивые центры помощи – явление, о котором премьер-министр отзывается как о «по-настоящему объединяющих и вселяющих надежду силах». С таким заявлением он выступил перед архиепископом, главой Комитета по контролю и прочими шишками. Не уверен, что их вдохновила его речь, но теперь они хотят встретиться с вами.

Следуя давней привычке, оба энергичных и неутомимых газетчика расхаживали по комнате от стены к стене, словно актеры, понукаемые амбициозным режиссером. Обоим страшно недоставало шума уличного движения, когда-то доносившегося сквозь большие окна. Импорт бензина приказал долго жить, а имеющиеся запасы сосредоточились в руках Комитета по контролю.

– Каковы на сегодня цифры? – осведомился Элф.

– К этому я и веду, – ответил редактор, уставившись на заваленную толстым слоем мусора Флит-стрит далеко внизу. – Во-первых, статистику упорно скрывали, во-вторых, множество государственных служащих поставили точку, не позаботившись сдать отчеты, так что никто ни черта не понимает. Мы катимся вниз уже несколько месяцев, если хотите знать.

– Катимся вниз? Что вы имеете в виду? Похоже, общение с епископами и политиками научило вас говорить загадками.

– Я хочу сказать: даже без учета трудностей с распространением тиража и официальной поддержки, которую мы получили благодаря бюллетеням ваших центров помощи, старые наши читатели ставят точку, а новых почти не появляется. Элф, если тенденция продлится еще немного, газете придет конец.

– Вы просто устали, сэр. До краха еще очень далеко. Знаете, как я вижу эту встречу с премьер-министром? Вот что от вас нужно: отправьте одного из наших ребят вместе с фотокорреспондентом дожидаться окончания встречи на улице. Я выйду и отпущу шутку типа «ого, попал в собственные сети», что бы это ни значило. Потом скажу: «Теперь понимаю, каково приходится людям, за которыми я устраивал охоту… Нет, я обещал премьер-министру пока не делать никаких заявлений. Встреча носила исключительно конфиденциальный характер, однако, коли уж информации суждено выплыть наружу, я буду горд, если новости даст один из наших репортеров… О, Чарли, как сам? Долго ждал на улице? Ножки болят? Сочувствую…» Заметьте, эту маленькую речь произнесет автор самой популярной рубрики газеты, причем с самой дружелюбной миной и загадочным огоньком в глазах. Вот примерно так.

– Элф, это слишком. Они такого просто не переварят.

– Разве сегодня может быть что-то «слишком»? Вы не знаете и половины того, что делается в моих центрах помощи. Я не рассказывал – ведь вкусной истории из этого не слепишь. Зато сейчас скажу: некоторые там падают на колени и молятся: «Элф, спаси и сохрани». И прочее в подобном духе.

– Наверное, не стоит говорить об этом архиепископу…

– Он в курсе.

Черный автомобиль Элфа с ярко-желтым пропуском к резиденции Комитета по контролю прокладывал себе дорогу сквозь передвигающиеся, словно дюны, кучи мусора. Время от времени бульдозеры аварийных служб пробивали пригодную для проезда колею на центральных улицах; на площадях и в переулках пылали огромные костры.

Район Уайтхолла, разумеется, был вычищен до блеска, и Элф, преодолев последние, достигающие фута в высоту холмы из коробок от мороженого, старых газет и пустых сигаретных пачек, выросшие на Стрэнде, обогнул площадь. Небольшая группа религиозных фанатиков совершала службу под присмотром трех полицейских.

– Никто из нас не поставил точку, – хвастливо заявил чей-то голос из хрипящего репродуктора. – Господь внял слугам своим, внемлите же и вы Ему…

Элф свернул к центру Уайтхолла и притормозил у комплекса зданий, занятых теперь Комитетом по контролю и Министерством по связам с общественностью. Эти органы власти работали сообща в соответствии с требованиями, принятыми национальным законодательством, о душевном здоровье и профилактике суицида, в которые уже были внесены три поправки.

Элфа ждали, и два полицейских из комитета, выйдя к машине, сопроводили его ко входу. В огромном вестибюле с множеством портретов давно забытых министров пахло затхлостью и свежей краской. Наполовину законченные перегородки из ДСП, установленные на мраморных полах, образовывали ряд отдельных кабинок. Элфу здесь бывать не доводилось, однако атмосфера была знакомой. То же самое, что и везде – не поймешь, что означают все эти времянки: то ли вселяются, то ли съезжают, то ли реконструкция, то ли снос.

На встрече присутствовали популярные фигуры из еще уцелевших гигантов мировой прессы, трое выдающихся спортсменов, две телезвезды, редакторы и государственные чиновники высшего ранга. В прежние дни каждый из них стоял как минимум на одну ступень выше Элфа.

Наконец собрались большие шишки – когда страна вот-вот скатится в тартарары… Что ж, такова жизнь.

Председатель, поприветствовав Элфа, взял его за руку и начал представлять собравшимся, то и дело повторяя: «Возможно, вы уже знакомы…» Вся компания регулярно встречалась в клубах и на званых ужинах, так что эта формальность со стороны хозяина была лишь данью обычаям. К фуршету подали шерри и печенье, хотя и то, и другое давно исчезло даже с черного рынка. Через некоторое время все заняли места вокруг большого стола с обтянутой кожей столешницей. Элф, словно азартный игрок, сидел с ничего не выражающим лицом, спокойно сложив руки, тогда как ноги под столом выделывали нервные па.

– …и тогда премьер-министр решил, что следует образовать небольшой особый орган, который сможет неофициально консультировать департамент по связям с общественностью Комитета по контролю и опосредованно самого премьер-министра. Функции его, разумеется, будут чисто рекомендательными: нам надлежит определять возможные способы и средства по «пресечению и обращению тенденции вспять», как выражаются у нас на официальном уровне…

Элф подсознательно ощущал, что представление устроено ради него. Все собравшиеся за столом – теневая элита рангом лишь чуть ниже тех, кто стоял на самом верху – давно были друг с другом на «ты». Другое дело Элф: новичок, но новичок, в котором нуждаются.

– В качестве компенсации данный консультативный орган будет получать любую имеющую отношение к проблеме информацию, в том числе закрытого характера, – объяснял председатель. – Такими полномочиями я располагаю. Если потерпите меня еще немного, озвучу вам некоторые цифры.

По залу пробежал едва ощутимый холодок, хотя ни один из собравшихся даже глазом не моргнул. С одной стороны – любезность, с другой – вероятно, председатель сомневался в эффективности частных источников информации членов будущего совета.

– …и если вас это не слишком утомит, – продолжал он, – скажу, что в последние месяцы на смену прежней лидирующей в нашей проблеме группе пришла новая: журналисты, театральные и телережиссеры, киноартисты и театральные актеры всех трех полов и их разновидностей. Как вы все, без сомнения, знаете…

Ага, пытается слегка смягчить предыдущий пассаж…

– …служащие патентных управлений, учителя и стоматологи оказались в особой группе риска, как было в тридцать девятом, сорок девятом и пятьдесят девятом. В плане возраста в эту категорию традиционно попадали лица от сорока пяти до пятидесяти пяти лет, однако сейчас возрастная граница упорно сдвигается вниз. Не говоря уже о том, что все больше наших граждан ставят точку, средний самоубийца становится моложе. Тем не менее удельный вес совсем молодых людей в составе населения постепенно растет, и примечательно, что их абсолютное количество остается прежним…

Изложив подробности в разрезе отраслей и профессий, в заключение председатель сказал:

– Становится все сложнее получать достоверные данные, поскольку многие члены Комитета по контролю, несмотря на щедрое увеличение денежного содержания, уходят, не проработав и пары месяцев.

Наступила короткая пауза, которую прервал круглолицый мужчина лет пятидесяти. Генеральный менеджер одного из еще функционирующих независимых телеканалов, припомнил Элф.

– Подростки почти не подвержены общей тенденции, что может оказать нам неоспоримую услугу. Я думаю, в этом на самом деле и есть смысл нашей кампании. Основной сюжет: танцующие молодые пары, живем с огоньком, трам-пам-пам, трам-пам-пам, жизнь – чертовски сексуальная штука… Скажете, не так? Как вам лозунги с данной сквозной темой? Смерть выходит из моды…

Многие начали высказываться – кратко и по существу. Председатель дал возможность выступить и Элфу. Тот начал:

– Слушаю вас и задаюсь вопросом: не потратили ли мы слишком много времени на изучение тех, кто поставил точку, и их мотивов? Не лучше ли заняться теми, кто не поддался тенденции, выяснить, что ими движет? В моих центрах помощи подобный анализ производится на основе анкет.

Он раздал присутствующим несколько документов, и вскоре все согласились, что центры помощи Элфа Соседски должны получить еще больший объем полуофициальной поддержки.

– Пожалуй, пора упомянуть еще кое о чем, – сказал председатель. – Статистика по активным участникам таких организаций, как теннисные клубы, ассоциации байдарочных соревнований и церковные сообщества, – весьма умеренная. Разумеется, люди могут выходить из состава подобных объединений, а потом ставить точку, и в таких случаях доказать фактическое членство сложно. Однако мы вывели эту предварительную теорию, основываясь на изучении количества членских карточек и предсмертных записках, обнаруженных на телах, а затем сравнили показатели со средним уровнем по стране.

– Может, наглядно привязать в этом смысле подростков к такого рода сообществам? Например, к боулинг-клубам и так далее? – предложил круглолицый.

– В том-то и дело, что они в этих клубах не состоят, – подал голос кто-то из участников дискуссии.

В итоге родился план: активнее привлекать людей к различным группам по интересам, общественным, религиозным и спортивным сообществам, обращая особое внимание на молодежь. Элфа попросили подготовить отчет об отношении молодых людей к его центрам помощи.

Продолжая дискуссию, участники собрания спустились по мраморной лестнице и вышли в затихший город.

Как и планировалось, на улице торчал репортер из газеты Элфа. Стоило ему сделать снимок, сопровождаемый вспышкой магния, как рядом тут же очутились два полицейских из Комитета по контролю.

– Все в порядке, ребята, – успокоил их Элф. – Это парень из моей газеты. Коли уж информации суждено выплыть наружу, я буду горд, если новости даст один из наших репортеров.

Он начал произносить заранее заготовленную речь, однако никто его не слушал, даже полицейские. Репортер пялился на Элфа, не пытаясь подыграть, и тот ощутил глухое раздражение. Значит, так у нас делаются дела? Что ж, пусть тогда ищет себе другую работу: идет подметать улицы, например.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Может быть переведено как «Трамвайная остановка на берегу Нила». В РФ роман не издавался (здесь и далее прим. перев.).

Вернуться

2

Может быть переведено как «Девушка с хорошими манерами». В РФ роман не издавался.

Вернуться

3

Дом Кита Ричардса в Западном Сассексе.

Вернуться

4

Может быть переведено как «Невезучая девушка». В РФ роман не издавался.

Вернуться

5

Эндрю Таллис – шотландский писатель и кинорежиссер.

Вернуться

6

Прим. ред. – в книге Уоллиса в первых строках эпиграфа звучит «сорок пять» (в смысле сорок пять лет), а у Линдсея все же, кажется, «двадцать пять», хотя прямо оригинальный текст найти все-таки не удалось, только упоминания. Пока оставили как у Уоллиса, «сорок пять», однако по смыслу должно быть «двадцать пять».

Вернуться

7

Известный английский джазовый музыкант.

Вернуться

8

Канадский фотограф армянского происхождения, мастер фотопортрета.

Вернуться

9

Евангелие от Матфея 25:21.

Вернуться

10

Евангелие от Иоанна 14:2.

Вернуться

11

Украшенное дерево или высокий столб, устанавливаемый на некоторые праздники в европейских странах, служащий символом доброго начала.

Вернуться

12

Имеется в виду отречение короля Эдуарда VIII.

Вернуться

13

Старинный парный танец провансальских крестьян.

Вернуться