Э. Григ-Арьян
Верните мои выстрелы

Он сидел, вмурованный в кресло, в комнате, пропитанной древним дыханием, что казалась старше веков, витавших в ее стенах – горьковатым шепотом истлевшей бумаги, едким послевкусием табачного дыма, въевшегося в саму ткань времени, в обои, некогда хранившие отголоски цвета, ныне бледные призраки ушедших оттенков, тени теней, и чего-то еще, неуловимо-печального, прахом несбывшихся надежд, эхом забытых обещаний, растворенных в воздухе. И ощущал: слова, неподатливые, проклятые фантомы мысли, свинцовые гири, липли к его пальцам, отягощая их предчувствием неминуемого конца, дроби или пули, ждавших своего часа в финальном аккорде истории. Писатель – так нареченный миром, имя которого призрачной тенью скользило по обложкам, застывшим на пыльных полках и собирающим ту же меланхоличную пыль, что оседала на лабиринтах его души – пытался исторгнуть ее из себя, как гной из застарелой, ноющей раны, неистово желая освободиться от ядовитого бремени.

Это была декадентская фреска, созданная из гниющих нитей отчаяния, неумолимый поток, диктуемый духом эпохи и его душой, изъеденной до последней крупицы меланхолией, вязкой, удушающей субстанцией, медленным ядом проникавшей в каждую пору его существа, вытесняя последние крохи света и воздуха, обрекая на вечную сумеречность. Рассказ о человеке, исчерпавшем до дна колодец своего бытия, ставшем обломком, выброшенным на безлюдный берег, опустошенным эхом былого, измученным бессмысленностью мира, липкой фальшью чувств, невыносимым, давящим гнетом самого существования, дурным сном, кошмаром, сформированным наяву, из которого, как он знал каждым изможденным нервом своего существа, не существовало спасительного пробуждения.

Герой, безымянный вымысел, сгусток концентрированной боли и обледеневшего разочарования, плоть от плоти глубинных страхов и вечной усталости писателя, медленно, мучительно, призраком брел по затуманенным страницам, неуклонно приближаясь к предопределенному концу. Он знал этот исход с самого начала; он был там, на горизонте его замысла, единственная, мрачная вершина, маячившая над бескрайней пустыней. Выстрел – последний аккорд, абсолютный, неумолимый конец всему сущему, единственно логичная, честная и неизбежная точка, способная поставить жирный, неоспоримый крест на бессмысленном, растянувшемся на годы продолжении жизни. Он описывал последние мгновения, вязкие, тягучие, сгущающийся воздух в этой проклятой комнате: леденящий холод металла, приникающий к ладони, золотую пыль, мириадами частиц танцевавшую в скупом, умирающем луче света, пробивавшемся сквозь мутное стекло грязного окна, последний, судорожный вдох, наполненный привкусом старого дерева, вековой пыли и всепоглощающего, липкого отчаяния. И выстрел. Глухой, окончательный звук, разорвавший тишину, должен был поставить точку и воздвигнуть над всем неоспоримый, монолитный крест. Он почувствовал странное, извращенное удовлетворение, граничащее с катарсисом, дописав эту сцену, сам он, а не герой, наконец сбросив с иссохших плеч невыносимый груз – бремя самого себя, обретя в этом акте разрушения призрачное, мимолетное освобождение. Он отложил ручку, она выпала из ослабевших пальцев, упала на тетрадь, на исписанные страницы, полные чужой и одновременно его собственной боли, закрыл тетрадь, и провалился в тяжелый, без сновидений сон, похожий на смерть, на то небытие, которого он так жаждал для своего героя, а может быть, и для себя.

Когда утро, не обещавшее ничего, кроме бесконечного эха вчерашних теней, скупо просочилось сквозь поблекшие шторы призрачным, приглушенным светом, окрашивая комнату в оттенки пепельной тоски, он, повинуясь незримому зову, погрузился в святилище рукописей, предавшись ритуалу перечитывания. Душа, изъеденная до последней крупицы меланхолией, вязкой, удушающей субстанцией, медленным ядом, жаждала оценить само эхо созданного им отчаяния: достаточно ли убедительна глубина бездны, достаточно ли мрачно и безысходно звучит каждая нота симфонии угасания. Пальцы-тени ласкали шероховатую плоть страниц, медленно скользя по извивам строк, увлекая в мир, созданный из боли, где герой, блуждая лабиринтами угасающего сознания, брел по улицам, омываемым неумолчным осенним дождем, заходил в кафе, пропитанные горьким привкусом одиночества и эхом затаенных исповедей, возвращался в комнаты, где каждый предмет безмолвно кричал о бренности, отражая безысходность существования. Он читал, изредка кивая невидимому собеседнику, отмечая фразы, удачные мазки на холсте декаданса, ощущая божественную отстраненность демиурга, возвышающегося над схваткой, болью, самой жизнью и смертью, вершащего судьбы созданий.

И вдруг – пропасть. Абсолютная, оглушающая пустота, не крик, не шепот, заставив его замереть изваянием у последней, ослепительно белой страницы. Текст, оборванной нитью судьбы, канул в бездну, прервавшись внезапно, словно оборванный возглас, застывший на губах, на описании героя, окутанного тенями, ступавшего на порог комнаты. Ни смертоносного металла, ни предсмертного шепота мыслей, ни, главное, громогласного финала, эха выстрела, долженствовавшего стать апофеозом страдания. Сцена, выстраданная им, выкованная в горниле отчаяния, пророчество гибели, написанное с надрывом и чувством окончательной, неизбежной расплаты, растворилась в небытии, канула прочь, словно мираж, рожденный лихорадочными видениями.

Дрожащие пальцы листали страницы взад и вперед, но безмолвная, ослепительная белизна отвечала глумливой пустотой. Он пролистал тетрадь до конца, до последних, девственно чистых листов, насмехающихся над ним нетронутым совершенством, над тщетными поисками. Тонкий холодок, лезвием пронзающий, пробежал по спине, предвестник леденящего ужаса, медленно проникающего в самую глубину существа. «Что это? – шептал внутренний голос, – Усталость ли сплела эту сеть обмана? Неужели сознание, истерзанное бессонницей, заснуло, не завершив пророчества?» Но память не обманывала. Он помнил каждый миг, каждое дыхание процесса создания, ощущал вес графена в руке, тяжесть слов, отпечатывавшихся на бумаге, даже призрачный аромат типографской краски, предвкушаемый им на страницах изданной книги – эпитафии собственной душе, памятника декадансу и всепоглощающей усталости. Он помнил звук выстрела, разорвавший тишину разума, невероятно реальный, абсолютно окончательный.

И тогда сомнения, тонкие, ядовитые змейки, зашептали в лабиринтах сознания, извиваясь и шипя, сея семена безумия: «А писал ли он вообще? Или это было тягостное марево, рожденное этим вечным, неотступным спутником, – и мрачными мыслями, вязким болотом, годами топившим душу, погружая все глубже в трясину отчаяния? Быть может, он лишь подумал, что написал, и эта мысль, призраком, обрела плоть в истерзанном разуме?» Граница между реальностью и вымыслом, сознательным актом творения и безумным бредом, бывшим и кажущимся, вдруг стала пугающе тонкой, зыбкой, миражом в раскаленной пустыне, грозящая исчезнуть вовсе, увлекая в пустоту небытия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.