Никто Николаевич
Инструкция к себе

Предисловие

– На случай, если ты всё-таки решишь начать

Есть книги, которые берут тебя за руку. Есть – что ударяют в грудь. А есть такие, что садятся рядом и молчат.

Эта книга – из третьих.

Она не уверена, что имеет право на существование. У неё нет громких заявлений. Нет финальной истины. Она – не манифест, не исповедь, не манифестация. Скорее – шёпот в пустой комнате. Письмо, забытое в черновиках. Тень на внутренней стене.

Я не знаю, кто ты. И даже если бы знал – это знание ничего бы не изменило. Потому что каждый, кто берёт в руки такую книгу, делает это в одиночку. Не ради информации. Не ради развлечения. А чтобы дотронуться до того, что обычно прячется под кожей. Под молчанием. Под «всё нормально».

«Инструкция к себе» – не инструкция. Она не научит жить, не даст пошаговый алгоритм, не укажет на ошибки. Скорее наоборот – она задаст вопросы, на которые не будет ответа. Она будет смотреть с тобой в одну точку и ждать, пока в ней не проявится что-то большее.

Если ты всё-таки решишь читать – не спеши.

Если захочется отложить – отложи.

Если возникнет раздражение – дыши. Это не книга про комфорт.

Это книга, которую ты читаешь как зеркало – пока не увидишь, что там никого нет.

Возможно, ты – ошибка.

Возможно, черновик.

А может быть – самая важная сноска, которую кто-то не дочитал.

Что, если вся твоя жизнь – это полотно, написанное невидимыми чернилами, и только в тишине проступает настоящий текст?

Я писал эту книгу, потому что иначе бы задохнулся. Писал между потерями, между снами, между мыслями «а вдруг не надо?». Я не знал, кому она нужна. Но чувствовал, что она уже есть. И что мой долг – просто записать.

Не ищи здесь правильных слов. Здесь будут только честные.

Не жди развязки – здесь только завязывание узлов.

Не ищи героя – здесь даже рассказчик временами исчезает.

Но если вдруг, между строк, ты узнаешь себя —

Значит, мы оба не зря начали.

– Н.Н.

Июль. Где-то между собой и собой.

Раздел I. Возвращение к незаданному

Глава 1. Я не был создан – я появился случайно

Он не родился. Он случился. Как дождь в комнате. Как ошибка в формуле, что оказалась поэтичней самой формулы.

Не было причины. Не было чертежа. Только миг – и он есть.

Появление без объявления, без замысла, без кулака Творца, стучащего по столу. Не начало, не конец. Точка в воздухе. Дрогнувший лепесток.

Он пытался вспомнить: был ли кто-то, кто звал его? Была ли мысль до него, мечта, пророчество, имя на стене?

Нет. Только случай. Только столкновение незамеченного с ненужным.

И в этом столкновении – жизнь.

Иногда ему казалось, что он – сбой. Как будто мир шел по идеально выверенной траектории, и только в одном месте реальность дрогнула, сдала назад, допустила срыв.

И вот он – результат этой трещины. Чуждый. Несовпадающий. Как песчинка в глазу у бесконечности.

Он не чувствовал в себе предназначения. Ни одна строчка священных книг не отзывалась его дыханием.

Он не чувствовал себя «долгожданным» или «избранным». Скорее – «оказавшимся».

Оказавшимся на пересечении чужих маршрутов, чужих тел, чужих слов, которых никто не досказал.

– Кто ты? – спрашивали.

Он хотел бы ответить красиво. Но знал только одно: случайность.

Бог молчал. Вселенная отводила глаза.

Он искал знаки, но они не складывались в смысл. Искал имя – и находил только шум.

Он шел по жизни, как по черновику. Осторожно, будто боялся порвать тонкую бумагу, на которой кто-то уже писал – и всё стёр.

В каждом человеке видел начало истории, которую он не имел права продолжить.

В каждом разговоре – запятую, поставленную не ему.

Иногда он завидовал тем, кто знал, зачем пришёл.

Те, кто уверенно шли вперёд, с именами, как знамена. С планами, как литургии. С целями, как якоря.

А он был лёгким. Слишком.

Так легким, что не мог оставаться на месте.

Так легким, что однажды понял: возможно, это и есть его смысл.

Не быть привязанным.

Не быть результатом.

Быть только – следствием.

Он смотрел на свои руки.

Они были не героя, не святого, не убийцы. Просто руки.

Случайные. Такие, какие выдала ему плоть в тот день, когда мир зевнул и случайно создал его.

«Я не был задуман. Я просто проснулся», – подумал он однажды.

И с тех пор каждое утро начиналось не с кофе, а с этого признания.

Но вот парадокс:

То, что появляется случайно,

чаще всего и есть самое настоящее.

Потому что в нём – нет усилия.

Нет фальши.

Нет претензии на важность.

Он не знал, что делать с этой истиной.

Иногда хотелось стереть себя, чтобы не мешать.

Иногда – вырасти до чего-то великого, чтобы оправдать.

Иногда – просто исчезнуть, оставив после себя только строчку:

«Я не был создан. Но, возможно, был замечен».

Так он жил.

Между небытием и бытием.

Между черновиком и тем, что останется на полях.

Его путь не был начат – он был пойман на лету.

Он не знал, кто он – но знал, что идёт.

Не потому, что должен.

А потому, что уже здесь.

И, может быть, этого достаточно.

Глава 2. Первое «я» и последняя запятая

Он не знал, когда впервые сказал «я».

Возможно, это случилось не устами, а кожей.

Не в слове – а в взгляде.

Не вслух – а внутри.

Это не было громко. Не было даже членораздельно.

Это было как дрожь – между вдохом и выдохом.

Как мягкое, неуверенное нажатие на внутреннюю клавишу:

«Я».

Но что такое это «я»?

И кто его дал?

В детстве его имя звучало, как команда.

– Иди.

– Не трогай.

– Молчи.

Он откликался, но внутри всегда оставался кто-то, кто слушал со стороны.

Как будто у имени был хозяин, а у тела – квартирант.

Однажды он услышал, как кто-то спросил:

– А ты кто без имени?

И замер.

Потому что не знал.

Он начал собирать себя по кусочкам.

Слово за словом. Реакция за реакцией.

Каждое «я хочу», «я боюсь», «я не знаю» – было как маленький кирпичик в стену, за которой, возможно, кто-то жил.

Иногда ему казалось, что «я» – это просто пунктуация между чужими фразами.

Как будто он – не автор, а пауза.

Между маминым «будь хорошим» и папиным «не ной».

Между учительским «должен» и внутренним «не хочу».

Он вырос, и вместе с ним росло его «я».

Иногда – как протест.

Иногда – как пустота.

Он пытался облечь себя в роли.

«Я – сын».

«Я – ученик».

«Я – человек, который не подводит».

Но в каждой роли была щель.

И из неё смотрел кто-то безликий.

Кто-то, кто не хотел ничего этого.

Кто просто дышал.

Потом были первые письма.

Он писал их, как будто разговаривал с тенью.

Не было адресата.

Было только:

«Мне тяжело».

«Я не понимаю».

«Я есть?»

Он не отправлял их.

Просто хранил.

И каждая точка в конце предложения казалась слишком громкой.

Слишком уверенной.

Слишком как будто окончательной.

Он начал оставлять вместо точек – запятые.

Как будто знал:

Это не конец.

Это не я целиком.

Это – пока.

Это – ещё.

– Я устал,

– Я не понимаю,

– Я,

и всё…

Эта последняя запятая – была честнее всех утверждений.

Она не пыталась закрыть.

Не пыталась убедить.

Она просто позволяла дальше дышать.

Он однажды встретил женщину, которая тоже говорила запятыми.

Они могли сидеть молча часами, и между ними ничего не рушилось.

Потому что каждое молчание было как продолжение.

– Мне страшно, – сказал он однажды.

– И мне, – ответила она.

И больше не нужно было слов.

Это была первая встреча, где его «я» не отбивалось.

Где оно не объяснялось, не оправдывалось, не строилось – а просто было.

Смятое, нестройное, живое.

Он всё ещё не знал, кто он.

Но начал чувствовать, кем он не является.

Не «образом», не «успехом», не «результатом».

Он был чем-то ускользающим, открытым, незавершённым.

Как будто его главная сила – в том, что он не поставил точку.

«Я» – это, может быть, просто глагол.

Не существительное.

Не табличка на груди.

А действие.

Живое присутствие.

Я – чувствую.

Я – не знаю.

Я – есть, но не как формула, а как дыхание.

И если его кто-то когда-нибудь спросит:

– Ты уверен, что ты – это ты?

Он, возможно, ответит:

– Нет.

Но я есть.

И пусть между этим будет запятая.

Чтобы не замерло.

Чтобы продолжалось.

Чтобы было место тишине, в которой, может быть, и рождается настоящий ответ.

Иногда он думал:

А вдруг моё первое «я» – это и есть последняя запятая Бога?

Тот момент, когда Творец передумал заканчивать фразу.

Оставил паузу.

И в ней – я.

Не для смысла.

Для присутствия.

Для простого:

«Я,

и всё…»

Глава 3. Инструкции, которые не читают

С детства он любил открывать коробки.

Запах нового. Скрип крышки. Плотный картон.

Будто не вещь внутри важна – а сам момент открытия. Ожидание чуда, запрятанного между слоями упаковки.

Почти всегда рядом лежала бумажка.

Сложенная, с мелким шрифтом.

Инструкция.

Он никогда её не читал.

И дело было не в лени. Просто – внутри звучал тихий голос:

«Я сам пойму».

Так он собирал мебель, которую перекручивало, как мысли после бессонной ночи.

Так он настраивал плееры, гаджеты, программы.

Ошибался. Перезапускал. Ломал. Учился.

Не потому что так лучше.

А потому что так – по-настоящему.

Он верил: инструкции – для чужого пути.

А свой нужно пройти вслепую, на ощупь, с занозами в пальцах.

Чтобы было кому принадлежать.

Когда он начал искать себя, обнаружил, что все уже написано.

Книги. Манифесты. Методички по самопознанию.

Голосовые практики, которые обещают пробуждение.

Формулы. Архетипы. Дизайны.

Ты – вот такой. Ты – не должен. Ты – пришёл за…

Он слушал, читал, пытался встроить.

Но каждое слово, даже самое светлое, начинало зудеть.

Как чужая кожа.

– А если инструкции лгут? – спросил он однажды сам у себя.

– А если ты не машина, которую нужно правильно собрать?

Он смотрел на обложки книг, как на двери, за которыми ничего нет.

Он видел, как другие повторяют цитаты, как мантры.

И чувствовал: в этом нет жизни.

Есть – заученность.

Есть – страх ошибиться.

Инструкция – это всегда страх.

Страх сделать не так.

Страх быть не тем.

Страх, что без объяснений ты просто… исчезнешь.

Он пробовал жить по шаблонам.

Ранний подъем. Вода с лимоном. Аффирмации.

Визуализация будущего «я», которое – сильное, красивое, уверенное.

Но в какой-то момент почувствовал, как в горле застрял крик.

Крик, которому никто не дал инструкции.

Крик, который просто хотел быть услышан.

Он рвал свои ежедневники.

Он уходил с марафонов.

Он выключал гуру в наушниках.

И ложился на пол.

Без медитации. Без цели.

Просто лежал и слушал, как бьётся сердце.

– А если это и есть мой путь? – подумал он.

– Не взлетать. Не светиться. Не преобразовывать карму до состояния идеального глянца.

А просто – быть.

Он начал писать себе собственную инструкцию.

Она не имела начала.

Не имела системы.

Была как поток.

Строки рождались ночью, когда за окном кто-то пил чай на балконе.

Или днём, в очереди за хлебом, когда вдруг щемило внутри без причины.

Его инструкция была такой:

1. Ты не обязан быть целым.

2. Не объясняй свою тишину.

3. Если не знаешь, как – иди босиком. Земля подскажет.

4. Ошибки – это слова, которыми с тобой говорит пустота.

5. Иногда ты исчезаешь – и это тоже форма любви.

6. Если не можешь дышать – замри. Воздух сам найдёт тебя.

7. Ты не то, что думаешь. Ты – то, что остаётся после мыслей.

Это не были правила.

Скорее – напоминания.

О том, что инструкция к себе – не список действий.

А танец, в котором ты каждый день – новый шаг,

и каждый шаг – неизвестный.

Иногда он пытался показать её другим.

Люди смотрели, как на шизофрению.

Или, наоборот, начинали цитировать и вставлять в сторис.

Он сразу понимал: они не поняли.

Они – прочитали.

А значит, уже не услышали.

Инструкция к себе – это не то, что можно передать.

Это – то, что проступает, когда никто не смотрит.

Это шрам на руке, который не болит, но помнит.

Это привычка поворачивать голову налево, когда тебя зовут по имени, которого у тебя никогда не было.

Иногда ему казалось, что он и сам – чья-то нечитанная инструкция.

Родился, чтобы быть напоминанием.

Для кого-то, кто вот-вот свернёт не туда.

Быть случайным знаком.

Осколком смысла.

Забытой запятой в чьей-то молитве.

Но чаще – он просто жил.

Без инструкции.

Без маршрута.

Без цели.

И когда кто-то спрашивал:

– А как ты дошёл до себя?

Он улыбался:

– Сначала потерял.

А потом перестал искать.

Он больше не рвал упаковки.

Не спешил к содержимому.

Он сидел.

Медленно.

Пока вещи сами не раскрывались.

И только тогда, иногда —

Он читал инструкцию.

Не глазами.

А телом.

Собой.

Шрамами, дыханием, кожей.

И понимал:

там нет слов.

Только тишина.

И строчка, которую почти никто не замечает:

«Следуй за собой. Остальное – по желанию».

Глава 4. Страницы, где я терялся

Он не умел читать себя с первого раза.

Каждая страница – как чужая.

Слова плывут, сливаются, шепчут, но не говорят.

Он смотрит на написанное – и не узнаёт.

«Это я? Или кто-то, кем я притворился?»

Он читал, как будто это чья-то автобиография, случайно попавшая в его руки.

Читал – и чувствовал, как уходит из-под ног твёрдое.

Как с каждым абзацем – распадается.

Некоторые страницы были пусты.

Он точно помнил, что жил в это время.

Дышал. Спал. Смеялся, наверное.

Но память – не писала.

Стирала.

Словно кто-то бережно вырезал лезвием куски жизни,

оставив только молчаливые пробелы между «до» и «после».

– Я же был? – спрашивал он.

Ответа не было.

Только ощущение: да, был. Но не как личность.

А как тень. Фон. Окружение.

Были и другие страницы – тяжёлые.

Исписанные до краёв.

Слова, как царапины.

Фразы, от которых хотелось спрятаться под кровать.

– Не говори.

– Не помни.

– Сделай вид, что это – не с тобой.

Он пытался их вырывать.

Но бумага кричала.

И даже если сжечь – пепел оставался внутри.

Некоторые главы были переписаны по десять раз.

В одной версии он – виноват.

В другой – жертва.

В третьей – герой.

И ни одна не была правдой.

Он начал подозревать:

может быть, нет одной правды?

А есть только разные взгляды на того, кто и сам не знает, кем был?

Он терялся.

Буквально.

Иногда открывал дневник – и не понимал, чей почерк.

Иногда слышал свой голос на записи – и чувствовал, как тело отказывается признать это своим.

– Это я?

И снова тишина.

Как будто никто не хочет быть этим голосом.

Он начал собирать себя не по главам, а по настроениям.

Вот здесь – отчаяние.

Вот тут – нежность.

Вот здесь – момент, когда он почти исчез.

Он перестал спрашивать «кто я был?»

И начал чувствовать «каким я был».

И это оказалось честнее.

Однажды он нашёл страницу, где было написано:

«Я не знаю, куда иду,

но если сойду с пути —

может, найду себя».

Он не помнил, когда это написал.

Но каждое слово отозвалось.

Как будто было вложено ему в ладонь кем-то, кто знал больше.

Были и страницы, которых он стыдился.

Глупые желания. Громкие клятвы.

Слова, сказанные ради любви.

Поступки, сделанные из страха.

Он хотел их зачеркнуть.

Но знал: если стереть ошибку – исчезнет и урок.

Поэтому он оставлял их.

Но аккуратно складывал уголок.

Как предупреждение.

Как шрам, который не болит, но знает.

Некоторые страницы были написаны другими.

Он жил так, как хотели.

Писал фразы, которые не чувствовал.

Говорил «да», когда тело кричало «нет».

И только спустя годы осознал:

большая часть его книги – это не он.

И начался демонтаж.

Он рвал страницы.

Сжигал.

Переписывал.

Молился на белые листы, в которые ещё не вмешались чужие руки.

Он больше не хотел быть красиво оформленным.

Хотел быть живым.

Даже если это – не про стройность.

А про кашу мыслей. Про нелогичность. Про боль.

Он начал вести новую главу.

В ней не было ни точки, ни запятой.

Он писал её дыханием.

Движением.

Без смысла. Но с присутствием.

И впервые – не терялся.

Потому что не пытался быть понятным.

Когда он смотрел назад, на старые страницы,

он уже не судил.

Он смотрел, как на ребёнка, что учился ходить.

Падал. Вставал. Путал своё имя.

Каждая потеря – была поиском.

Каждый сбой – ориентиром.

Иногда он думал:

а что, если мы теряемся специально?

Чтобы перестать держаться за образ.

Чтобы распасться – и вдруг понять:

я не то, что написано.

Я – тот, кто пишет.

Даже если каждое слово – попытка на ощупь.

Даже если половина страниц – просто след дыхания на стекле.

И, может быть, когда всё закончится,

он положит руку на обложку и скажет:

«Я не был уверен, кто я.

Но теперь знаю, где был».

Глава 5. Глазами, которые смотрели в меня

Иногда он чувствовал себя проемом.

Не в пространстве – в других.

Как будто внутри него смотрели не его глазами,

а чьими-то другими. Более древними. Более внимательными. Более тихими.

Он мог сидеть в кафе, облокотившись на стол,

и вдруг ощутить: на него смотрят.

Но не глазами напротив.

А внутри.

Как будто кто-то открыл потайной люк за его грудной костью

и смотрел оттуда – в самую суть.

Бывают взгляды, которые оставляют ожоги.

А бывают – которые сшивают.

Он знал и те, и другие.

Ожогами были глаза тех, кто ждал от него соответствия.

Они смотрели, как суд.

Как линейка.

Как диагноз.

«Будь таким».

«Не будь другим».

«Подтверди мою картину мира».

От этих глаз хотелось спрятаться.

Или – стать ими.

Судить себя заранее, чтобы им не пришлось.

А были другие.

Те, что не требовали.

Не ждали, что он будет сильным.

Не надеялись, что он будет мудрым.

Не интересовались, сколько он зарабатывает или кого любит.

Эти глаза просто видели.

Без интерпретаций.

Без прикрас.

Без нужды.

Он впервые столкнулся с ними в детстве.

Это были глаза бездомной собаки.

Они смотрели, не прося, но всё понимая.

Не отводили взгляда, даже когда он плакал.

Не убегали, не стыдили, не утешали.

Просто были.

И это было достаточно.

С тех пор он искал такие глаза в людях.

Иногда находил.

На секунду.

В метро.

На скамейке.

В зеркале заднего вида такси.

В старике, покупающем батон.

Глаза, которые смотрели сквозь него – не разрушая, а освобождая.

Как будто говорили:

«Я знаю, как тебе больно.

Но ты – не твоя боль».

Когда он влюблялся – это было всегда через глаза.

Не в тело.

Не в голос.

Не в совпадения.

А в взгляд, в котором он исчезал.

И, исчезнув, впервые чувствовал себя – живым.

Однажды он встретил женщину, у которой глаза были как дождевая вода.

Не чистые – настоящие.

В её взгляде не было оценки.

Была – тишина.

Он мог часами говорить о своей вине, о провалах, о страхах.

А она молчала.

Смотрела.

И в этом молчании он чувствовал:

она не пугается.

Не отворачивается.

И – не растворяется в его боли.

Она остается собой.

И этим – возвращает его к себе.

Он начал понимать:

взгляд – это не то, что направлено наружу.

А то, что идёт из глубины.

Глаза могут быть оружием.

А могут – домом.

Бывали дни, когда он не мог смотреть в глаза даже прохожим.

Слишком обнажённый.

Слишком разобранный.

Слишком боится, что кто-то увидит, как много он прячет.

В такие дни он носил капюшон, темные очки,

и внутреннюю табличку:

«Не входи».

Но даже тогда были взгляды,

которые находили щель в броне.

Не чтобы ранить —

чтобы напомнить.

Он боялся зеркал.

Особенно в подъездах.

Там отражение казалось особенно честным.

Иногда он смотрел – и не узнавал себя.

Будто кто-то другой жил в этом лице.

Уставший. Пустой. Без обещаний.

Но в редкие моменты…

Он ловил свой взгляд.

Не для оценки. Не для критики.

Просто – смотрел.

И в этой паузе между «не так» и «должен»

было прощение.

Он понял, что самое важное, что он может дать другому —

это смотреть на него без страха.

Не исправлять.

Не советовать.

Не спасать.

А просто – быть глазами, которые остаются, когда всё рушится.

И тогда кто-то однажды сказал ему:

– Когда ты смотришь – я вспоминаю, кто я.

Без усилий. Без борьбы.

Он ничего не ответил.

Только запомнил.

Потому что в этом и был весь смысл:

быть тем, через кого вспоминается.

Он больше не искал глаза, которые любят.

Он искал глаза, в которых можно быть нелюбимым – и не исчезнуть.

Он больше не боялся смотреть в глаза страха, боли, потерь.

Потому что понял:

всё, что смотрит на него —

он может встретить.

Не победить. Не преодолеть.

А просто – увидеть обратно.

И, возможно, в конце своей жизни

он скажет не: «я был»,

а: «я видел».

И это будет значить всё.

Потому что видел не глазами.

А теми, кто когда-то смотрел в него

и не отвернулся.

Раздел II. Внутренние безответы

Глава 1. Почему мне никто не сказал

Почему мне никто не сказал,

что быть собой – больно?

Что искренность не награждается,

а часто – наказывается?

Что правда внутри не делает сильнее,

а сначала – обнажает,

раздевает до костей

и оставляет одного среди чужих слов?

Почему никто не предупредил,

что взросление – это не рост вверх,

а углубление вниз,

в темноту, где холодно,

где нет гарантий,

где теряешь тех, с кем шел,

и остаешься только с дыханием —

как с последней истиной?

Он вспоминал себя – мальчиком.

Тонким, как весенний лёд,

тихим, как шаг на свежем снегу.

Смотрел на мир широко раскрытыми глазами,

как будто верил, что за каждым углом – откровение.

Но с каждым годом углы становились тупее,

а откровения – реже.

И всё чаще он встречал не тепло,

а плечи, отвернутые от него.

Не ответы,

а стены.

Почему никто не сказал,

что «ты справишься» – не значит, что будет легко?

Что даже самые светлые люди однажды могут уйти,

и ты не сможешь их удержать

ни словами,

ни слезами,

ни тишиной?

В какой-то момент он начал думать,

что, может быть, знали.

Но просто боялись сказать.

Боялись, что это отнимет надежду.

Что, если открыть слишком много —

он не захочет идти.

Они молчали – из любви.

А он страдал – от незнания.

Почему мне никто не сказал,

что можно быть хорошим и при этом – одиноким?

Что добро не всегда возвращается,

и не все, кого ты спасёшь,

останутся рядом.

Что любовь – это не гарантия.

Что можно любить – и не быть любимым.

И наоборот:

можно быть любимым —

и не чувствовать этого совсем.

Он помнил, как в первый раз не оправдал ожидания.

Как лицо близкого стало незнакомым.

И в этом лице было всё:

разочарование,

тишина,

отказ.

Он хотел закричать:

«Но я старался! Я делал всё, как надо!»

Но никто не объяснил,

что «как надо» – это не всегда «по любви».

И что стараться – не всегда достаточно.

Почему мне никто не сказал,

что слово «нельзя» останется звучать в голове даже тогда,

когда все запреты уже сняты?

Что внутренний критик – не родитель,

а призрак.

И что бороться с ним —

значит кормить его.

Однажды он понял:

ему не сказали,

потому что сказать – невозможно.

Есть вещи, которые узнаются только на ощупь.

Только на личном краю.

Только когда ты стоишь, босиком,

в снегу своей тишины,

и спрашиваешь в пустоту:

«Это – правда?»

А в ответ только эхо.

И оно – твоим же голосом.

Он перестал винить.

Не потому что простил —

а потому что понял:

все были так же растеряны.

Так же пытались выжить.

Так же шли наугад,

ошибались,

молчали.

И, может быть,

их молчание —

тоже была любовь.

Он начал сам говорить.

Тем, кто моложе.

Тем, кто рядом.

Тем, кто тонет.

Но не как пророк.

Не как наставник.

А как тот, кто помнит вкус неотвеченного вопроса.

Он не давал советов.

Он просто сидел рядом и говорил:

«Я знаю, как это.

Не бойся.

Ты не один».

Однажды он посмотрел в зеркало

и впервые не задал вопроса.

Не ждал откровения.

Не требовал смысла.

Он просто посмотрел.

И понял:

ему всё сказали.

Но не словами.

А потерями.

Ошибками.

Сном, в котором он кричал,

и никто не пришёл.

И в этом тоже – был ответ.

Почему мне никто не сказал?

– Потому что ты должен был узнать сам.

– Потому что если бы сказали – ты бы не поверил.

– Потому что слова – это всего лишь шум.

– А ты пришёл сюда не за шумом.

Ты пришёл за тишиной,

в которой —

всё.

Глава 2. Там, где было «зачем?»

Иногда внутри него что-то падало.

Без звука. Без объявления.

Просто – щелк, и нет.

Мотивации. Веры. Тяги.

И оставалось только это хрупкое, ускользающее:

«Зачем?»

Зачем вставать?

Зачем отвечать?

Зачем идти туда, где не ждут,

быть тем, кем не хочется,

говорить то, что не имеет вкуса?

Он не был в депрессии.

Он просто однажды дошёл до стены.

Без граффити. Без трещин. Без выхода.

И всё, что оставалось – спрашивать.

Зачем, если всё повторяется?

Зачем, если каждый день – как вчера, только в других обоях?

Зачем, если стараешься – и всё равно не получается?

Зачем, если даже победа – потом оказывается ловушкой?

Он не получал ответа.

И это бесило.

Потому что раньше думал:

если задашь правильный вопрос – услышишь зов.

Но чем тише становился внутри,

тем громче звучало отсутствие.

Он пытался заменить вопрос.

Спрятать его за «надо», за «так принято», за «все так живут».

Писал планы, составлял расписания,

но каждое утро оно осыпалось, как пепел,

и снова оставалось только:

«Зачем?»

Он спрашивал друзей – те отводили глаза.

Он гуглил – там были мотивационные речи и советы по продуктивности.

Он даже пробовал бежать от вопроса:

в шум, в еду, в секс, в новые города.

Но «зачем» всегда находило его.

Иногда прямо посреди смеха.

Иногда – в тишине, за секунду до сна.

Поначалу он думал: это поломка.

Ошибка кода.

Что-то не так в его системе.

Но потом начал замечать:

все его повороты начинались именно там – где было «зачем?».

Он не начинал что-то новое, когда всё было хорошо.

Он менялся – когда рушилось.

Когда смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

И тогда, впервые, он не стал убегать от вопроса.

Он остался.

Сел рядом с «зачем»

и молчал.

Он понял: «зачем» – это не вызов.

Это приглашение.

Не разрушение. А глубина.

Не всякая пустота просит быть заполненной.

Иногда она просто хочет, чтобы ты её прожил.

Он начал вглядываться.

Почему я хочу быть хорошим?

Почему я боюсь тишины?

Почему я бегу за целями, которых сам не выбирал?

Каждое «зачем» уводило глубже.

Не к ответу.

А к другому вопросу.

И ещё.

И ещё.

Как будто кто-то разворачивал его наизнанку.

Как будто все годы он жил – снаружи себя.

А теперь – входил обратно.

Иногда он находил ответы.

Но те были не логикой, а телом.

Иногда это был плач.

Иногда – дыхание, которое вдруг стало лёгким.

Иногда – чувство, что вот здесь – живое.

Он понял: не на всё есть ответ.

И не надо.

Некоторые «зачем» – это двери,

которые открываются не в сторону ответа,

а в сторону присутствия.

Он всё так же вставал утром.

Всё так же пил кофе.

Иногда – с той же пустотой внутри.

Но теперь, когда приходил вопрос,

он не бежал.

Он смотрел в него.

И шептал:

– Я здесь.

И этого было достаточно.

Иногда – на целый день.

Иногда – на одно дыхание.

Он научился не бояться «зачем».

Потому что знал:

это не яма. Это путь.

Это место, где всё лишнее отпадает.

Где ты остаёшься без фальши.

Где ты – голый, но настоящий.

Иногда он вспоминал:

самые важные слова в его жизни он говорил

не там, где знал зачем.

А там, где не знал – и всё равно говорил.

Там, где не верил – и всё равно шёл.

Там, где не было смысла —

но было сердце.

Теперь он знал:

«Зачем» – не враг.

Это просто вопрос, который хочет быть пройден.

Как лес.

Как ночь.

Как собственная глубина.

И там, где было «зачем?»

он больше не терялся.

Он просто шёл.

Без фонарей.

Без карты.

С собой.

Глава 3. Неутвержденные версии себя

Он хранил их в тени.

Версии себя, которые не стали —

не доросли, не прошли кастинг,

не выдержали света других глаз.

У каждого была своя тетрадь:

одна – с зарисовками ребёнка,

который хотел стать художником,

другая – с письмами к себе как актёру,

третий – говорил с Богом,

и никто не понял, кто из них был настоящим.

Он пробовал быть разным.

Много. Честно. До истощения.

Вот он – учтивый, выпрямленный, с нужными фразами.

Вот – дерзкий, отрицающий, с вызовом в голосе.

Вот – потерянный, с глазами, которые всё видят,

но молчат,

потому что уже пробовали говорить.

Иногда он смотрел на людей и думал:

а какие их версии остались неутвержденными ?

Кто они – когда никто не видит?

Что думает тот мужчина, который каждое утро надевает галстук,

а в юности хотел играть на виолончели?

О чём молчит та женщина,

что годами улыбается на кассе,

но когда-то писала стихи, от которых хотелось жить?

Он видел:

мир полон незащищенных личностей.

Тех, кто не прошёл модерацию.

Кого не приняли – даже они сами.

И он был среди них.

Он пробовал вернуться.

В те версии, что не прошли.

Открывал старые блокноты,

перечитывал дневники,

вдыхал запах чернил и стертых фраз.

Иногда бывало стыдно.

Иногда – больно.

Иногда – неожиданно тепло.

Потому что каждый из них – жил.

Настояще. Без фильтра.

Хотя бы миг.

Он начал понимать:

неутвержденные версии – не ошибка.

Они – каркас. Пульс. Опора.

Без них он был бы плоским.

Одномерным.

Правильным.

А значит – мёртвым.

В какой-то момент он попытался собрать их вместе.

Всех себя.

И тех, кто мечтал,

и тех, кто боялся,

и тех, кто хотел исчезнуть,

и того, кто смеялся громко-громко,

до хрипоты,

до слёз.

Он собрал всех за внутренним столом.

И впервые не гнал никого.

Они смотрели друг на друга с удивлением.

Никто не был похож.

Один курил.

Второй молился.

Третий держал руки в карманах и не верил никому.

И всё же – все были он.

Разные попытки дышать.

Разные акценты одного молчания.

Он перестал называть их ошибками.

Он начал звать их – тенями.

Теми, кто шёл рядом,

даже когда он выбирал чужой путь.

Тем, кто остался верен,

даже если его изгнали.

Однажды, в глубокой ночи,

он написал:

«Я – не один.

Я – собрание.

Я – хор тех, кто не был утверждён,

но остался».

Когда ему становилось страшно,

он мысленно держал их за руки.

Все версии себя.

Они больше не ругались, не спорили.

Они просто шли рядом.

И этим – спасали.

Теперь он знал:

некоторые версии себя не должны быть утверждены.

Потому что их истина – не в реализации,

а в присутствии.

Они не для сцены.

Они – для глубины.

Он больше не спрашивал:

«Кто из них – я?»

Потому что знал:

все они – я.

И каждый – по-своему живой.

И, может быть, именно благодаря им

он наконец стал тем, кто не боится быть —

даже если не утверждён.

Глава 4. Ошибки, которые любили меня

Некоторые люди приходят в твою жизнь, как свет.

Другие – как тень.

А есть такие, что приходят, как ошибка.

Не по плану. Не вовремя. Не туда.

Но потом ты понимаешь – именно они и держали тебя,

когда всё внутри разрушалось.

Он не сразу это понял.

Сначала были сожаления.

Ночи с фразой «зачем я это сделал?»

Молчания, полные упреков к себе.

И это странное ощущение:

как будто ты сам себя предал,

не в моменте, а в самом выборе быть не идеальным.

Ошибки казались трещинами.

А он хотел быть гладким.

Цельным.

Таким, каким рисовал себя в голове —

достойным, успешным, «как надо».

Но гладкие не любят.

Они – сияют.

Именно в трещины проникает свет.

Именно там растет корень настоящего.

Он вспоминал:

как когда-то доверился не тем,

вошел не в ту дверь,

остался, когда нужно было уйти,

ушёл, когда нужно было остаться.

Каждое из этих решений – как заноза.

Но потом он заметил:

именно после них

он начинал жить по-настоящему.

Не по схеме.

Не по чужим ожиданиям.

А телом. Дыханием. Сердцем.

– Ты зря туда пошёл.

– Ты мог избежать этого.

– Ты снова всё испортил.

Эти голоса внутри были настойчивыми.

Но со временем он начал их слышать по-другому.

Как будто с каждым «ты ошибся»

кто-то шептал:

«но ты был жив».

Однажды он встретил женщину,

в которую влюбился внезапно, как простуда.

Она была не «его тип»,

не подходила ни под один список.

Но с ней он впервые молчал – и это было достаточно.

Она исчезла, как и появилась.

Но именно её взгляд

остался в нем на годы.

Он считал это ошибкой.

Теперь – знал:

это было признание жизни.

Он вспоминал работу, на которую пошел от страха.

И друзей, которых выбрал от одиночества.

И переезды, где не было радости,

только беспорядок и отчаяние.

Но каждый раз, когда он ломался,

именно там – внутри ошибки —

открывался коридор.

Как будто реальность давала проход

только в момент срыва.

Он начал уважать свои сбои.

Как если бы кто-то сверху смотрел на его траекторию

и думал:

«Ты не пройдешь туда по прямой.

Тебе нужен поворот.

Вот тут – упади.

Вот тут – потеряй.

Вот тут – ошибись,

чтобы выбраться из себя прежнего».

Самые добрые люди в его жизни

были связаны с болью.

Те, кто не остались.

Те, кто не поняли.

Те, кто, казалось, ранили.

Но когда он смотрел глубже,

видел:

они вытаскивали наружу

то, что он сам боялся себе признать.

И это – тоже форма любви.

Однажды он задал себе странный вопрос:

«А если бы я никогда не ошибался – кем бы я был?»

Ответа не было.

Потому что в этом мире он не существовал.

Тот, кто не ошибался – был бы пустым.

Отполированным.

Но мёртвым.

Он начал говорить себе вслух:

«Спасибо за эту ошибку».

Не сразу. Не на пике боли.

Позже.

Когда боль отступала,

и оставалась только память.

И – рост.

Он понимал:

ошибки не обязаны быть красивыми.

Они могут быть нелепыми, грязными,

со следами паники и неуверенности.

Но если после них ты стал ближе к себе —

это была не ошибка.

Это была дорога.

Некоторые ошибки остались шрамами.

Он не хотел их забывать.

Потому что они – напоминание,

что он жил, рисковал, доверял,

даже тогда, когда боялся.

Он больше не молился о правильности.

Он молился о честности.

О том, чтобы видеть,

что даже в самой кривой линии

может быть движение к свету.

Ошибки, которые любили его,

не кричали.

Не спасали.

Не уговаривали.

Они просто оставались.

Где-то в теле.

В памяти.

В интонации, которой он говорил с другими.

И когда он вспоминал свою жизнь —

все самые нежные моменты

были связаны не с успехом,

а с тем, где он упал и встал.

Где кто-то остался рядом,

не потому что всё было хорошо,

а потому что он был живой.

Они любили его —

ошибки.

Не за правильность.

А за попытку.

И он – наконец – полюбил их в ответ.

Глава 5. Если я не я, то кто тогда?

Иногда он просыпался среди ночи

и не сразу понимал, где находится.

Комната казалась чужой.

Тело – не своим.

Имя – слишком громким, как чужая фамилия, сказанная в толпе.

Он смотрел в потолок и спрашивал:

«Если я не я…

то кто тогда?»

В детстве ему казалось, что личность – это что-то твёрдое.

Как скульптура.

Ты – это то, что вылеплено, оформлено, одобрено.

Имя + возраст + характер = ты.

Но с годами формула распадалась.

Вчера он был уверенным.

Сегодня – сломленным.

Вчера хотел любви.

Сегодня – тишины.

Вчера – всё знал.

Сегодня – не верит ни во что.

Он смотрел на свои фотографии

и видел не хронику взросления,

а серию масок.

Каждое лицо – как временное убежище.

Ни одно не было ложью.

Но ни одно не было целым.

Иногда он чувствовал себя чужим даже в собственных мыслях.

Как будто кто-то вложил их внутрь,

а он просто повторяет.

«Я должен»,

«Я плохой»,

«Я недостаточно».

Чьи это слова?

Кто их написал?

Когда он стал диктором чужого радио?

Он пытался найти ответ через других.

Задавал вопросы:

– Как ты себя ощущаешь?

– У тебя бывает, что ты – не ты?

Но чаще слышал только поверхностные фразы.

Потому что бояться себя – стыдно.

Как будто признать, что ты не знаешь, кто ты, – это слабость.

А на самом деле – это честность.

Он пробовал снимать себя, как шкуру.

Сначала – из соцсетей.

Потом – из общения, которое не трогает.

Потом – из ролей, которые больше не греют.

И оставался голым.

Не в теле. В сути.

Тишина внутри была невыносима.

Но в ней было настоящее.

Иногда он смотрел в зеркало и говорил:

– Я не знаю, кто ты.

Но я здесь.

И этого становилось достаточно.

Потому что присутствие важнее определения.

Он читал старые письма себе.

Где-то был юный философ.

Где-то – раненый мальчик.

Где-то – уверенный мечтатель.

Каждый из них говорил: «Я».

И каждый был прав.

И каждый – неполон.

«Если я не я…»

Он повторял это как мантру.

И однажды пришёл ответ,

не словом – ощущением.

Ты – тот, кто спрашивает.

Ты – не образ.

Ты – не маска.

Ты – не результат.

Ты – вопрос.

Ты – поиск.

Ты – живая пустота.

Он начал относиться к себе бережно.

Как к процессу.

Не как к готовому зданию,

а как к дыму, что меняет форму,

к свету, который отражается по-разному.

Он – это всегда сейчас.

Не тогда.

Не завтра.

Иногда он играл в игру:

если бы у него не было имени —

кем бы он был?

Если бы никто не знал, где он работает,

что умеет, сколько зарабатывает —

что бы осталось?

И самое удивительное —

что-то оставалось.

Что-то простое,

тёплое,

настоящее.

Как запах кожи.

Как взгляд в глаза.

Как смех, от которого не нужно защищаться.

Он больше не искал твёрдую основу.

Он научился быть собой – без определения.

И когда кто-то спрашивал:

– Расскажи о себе?

Он улыбался.

И говорил:

– Я не знаю.

Но я есть.

И, может быть, этого – достаточно.

Глава 6. Инструкции, найденные во сне

Некоторые подсказки приходят не в словах.

А в ощущении,

в образе,

в сдвиге воздуха внутри сна,

когда ты просыпаешься с чувством,

что знаешь что-то важное,

но не можешь это сказать.

Он долго не придавал значения снам.

Считал их просто хаосом мозга.

Отголосками дня.

Смыслом без смысла.

Но однажды проснулся в слезах —

без боли,

без страха,

просто с невероятной чистотой внутри.

И только одна фраза осталась из того сна:

«Не спеши становиться. Ты уже есть.»

Он записал её на клочке бумаги

и почувствовал, как внутри замолчало что-то тревожное.

Как будто все спешки, все «надо», все «ещё чуть-чуть»

остановились и разошлись,

как вода после броска камня.

С тех пор он стал слушать сны.

Не разгадывать —

а слушать.

Не анализировать —

а принимать, как письмо от того,

кто живет под кожей,

и обычно не говорит.

Некоторые сны были абсурдными.

Он шёл по улице из зеркал,

или держал в руках невидимую птицу,

или говорил с человеком без лица.

И каждый раз просыпался с ощущением,

что внутри что-то чуть-чуть сдвинулось.

Как стрелка компаса,

которая наконец дрогнула в сторону.

Однажды ему приснилось,

что он открывает дверь —

и за ней он сам.

Старше.

Тише.

Мудрее.

Тот другой не говорил.

Просто обнял.

И в этом объятии была инструкция,

которую не нужно читать.

Только прожить.

Сны не обещали лёгких решений.

Но они были как дорожные знаки,

выбитые на внутренней тропе.

Иногда он забывал их.

Иногда – цеплялся, пытался повторить.

Но понял:

важно не содержание сна,

а состояние, с которым ты просыпаешься.

Он начал вести «тихий дневник».

Туда не попадали планы или идеи.

Только ощущения:

«Сегодня было мягко»

«Вижу себя в воде»

«Холод, но светло»

Это была не инструкция к действию,

а инструкция к присутствию.

Иногда во сне он встречал умерших.

Их лица были спокойны,

а голоса – будто шли изнутри него самого.

– Ты справишься, – говорила бабушка,

держась за его ладонь.

Он просыпался с этим теплом.

И шёл в день – не потому что нужно,

а потому что можно.

Сны были его подпольной школой.

Без оценок.

Без учителей.

Но каждый раз он возвращался чуть другим.

Бывало – ничего не снилось.

Пустота.

Но и она несла что-то.

Как пауза в музыке.

Как вдох перед словом.

Иногда он боялся снов.

Они открывали то,

что днём прятал.

Гнев.

Тоску.

Одиночество.

Но потом понял:

страшные сны —

тоже инструкции.

Они говорят:

«Посмотри сюда. Ты давно туда не заглядывал.»

Он больше не гнался за смыслом.

Он стал внимательным.

– Что чувствует мое тело утром?

– Что первое я хочу сделать?

– К чему тянется рука?

И часто именно в этих мелочах

было больше истины,

чем во всех прочитанных книгах.

Однажды он во сне оказался в огромной библиотеке.

Стены были из тумана.

Книги – из дыхания.

Он подошёл к одной.

Открыл.

И там была только одна строчка:

«Ты уже умеешь. Просто вспомни, как быть собой.»

Он проснулся.

И день пошёл иначе.

Мягче. Глубже.

Без спешки.

Он не знал, что именно он «вспомнил».

Но ощущение было,

что кто-то внутри него наконец выдохнул.

Инструкции, найденные во сне,

не всегда говорят словами.

Иногда – это просто чувство,

что можно быть живым —

и этого достаточно.

Теперь, перед сном,

он не ждал снов.

Он говорил:

– Если ты есть – я слушаю.

Если нет – я доверяю.

И каждое утро становилось продолжением.

Не задачи.

Не цели.

А диалога.

С тем, кто знает,

даже если ты забыл.

Глава 7. Тишина между пунктами

Он любил списки.

Пункты.

Структуру.

Это создавало иллюзию, что жизнь можно упорядочить,

уложить в формат:

Пробуждение

Утренняя рутина

Действие

Победа

Сон

Но между этими пунктами —

всегда была тишина.

Та самая, которую никто не записывает.

Которую не видно в чек-листах.

Которая не монетизируется.

И именно она – была главной.

Он заметил это однажды,

сидя на остановке между двумя встречами.

Он ничего не делал.

Не читал.

Не планировал.

Просто смотрел, как на стекле отражается солнце.

И в этом отражении было больше смысла,

чем во всех галочках за день.

Тишина между пунктами —

это место, где сердце дышит.

Где «я» не обязан быть кем-то.

Где не звучит «что дальше?»

Он стал замечать,

что именно в эти промежутки

приходят самые живые вещи.

Мысли, которых не ждал.

Чувства, которые не просил.

Слова, которые не искал – но они вдруг есть.

Он начал защищать эти промежутки,

как тайные сады внутри бетонного графика.

Мир не терпел пауз.

Паузу воспринимали как лень.

Как прокрастинацию.

Как тревожную пустоту.

Но он всё чаще замечал:

именно пауза – и есть место встречи с собой.

Не пункт.

Не задача.

А зазор.

Треснувшая грань, в которую проникает свет.

Он вспоминал, как в детстве сидел в ванной,

уже вымытый,

уже всё,

но не выходил.

Потому что в этих последних минутах тепла

было что-то необъяснимое.

Ни радость. Ни грусть.

А простое бытие,

в котором не надо ничего достигать.

Он смотрел на свой календарь

и впервые подумал:

а что, если главные события —

это как раз ничего между ними?

Вот звонок окончен – и ты сидишь.

Вот встреча отменена – и вдруг дышится.

Вот не успел – и остался сам с собой.

Однажды он остановился на лестнице.

Просто так.

На третьей ступени.

И стоял.

Сначала почувствовал неловкость.

А потом – тихую радость.

Как будто тело впервые не торопилось.

Он начал прописывать в свой день

не только задачи,

но и промежутки.

Не как паузы,

а как сакральные карманы времени.

– Между звонками – просто сидеть.

– Между статьей и почтой – просто пройтись.

– Между «надо» и «ещё надо» – просто замолчать.

И тогда случилось странное:

именно в этих тишинах

начали приходить важные ответы.

Не когда он спрашивал,

а когда переставал.

Тишина между пунктами

– как между словами в молитве.

Именно там живёт молитва.

Именно там – ты слышишь,

а не говоришь.

Он понял, что жизнь —

не цепь дел,

а вибрация между ними.

Не стрелки часов,

а трепет между их ударами.

И если не научиться быть в этом,

жизнь пролетит,

словно идеально выполненный план,

в котором не было жизни.

Теперь он знал:

иногда самое главное —

не дописать,

а остановиться в середине строки.

Сделать вдох.

И просто быть.

Без цели.

Без направления.

Без «следующего».

Только ты.

Тишина.

И точка,

которая может подождать.

Раздел III. Обратная сборка

Глава 1. Я был не цельный – а собранный

Он долго верил, что цельность – это идеал.

Что однажды он проснётся – целый.

Без противоречий.

Без сомнений.

С ясным взглядом и прямым позвоночником судьбы.

Он искал эту цельность в книгах, в людях, в зеркале.

Хотел стать кем-то, кого не разрывает на части.

Целым. Настоящим. Однозначным.

Но чем больше он искал —

тем сильнее ощущал: он – не цельный. Он – собранный.

Собранный из взглядов и воспоминаний.

Из «можно» и «нельзя»,

из чужих ожиданий,

из голосов в голове,

которые говорили разное,

но всегда – уверенно.

Внутри него жили:

– Тот, кто хотел угодить.

– Тот, кто хотел исчезнуть.

– Тот, кто кричал в пустоту.

– Тот, кто молчал, даже когда его били.

– Тот, кто писал стихи.

– Тот, кто считал стихи слабостью.

Он не знал, кто из них настоящий.

Каждый говорил: «я – ты».

Каждый требовал внимания.

Каждый хотел остаться.

И он принимал их.

Собирал, как осколки.

Не потому что хотел.

А потому что не мог иначе.

Когда ему было особенно больно,

он вытаскивал из себя эти части —

смотрел на них,

и видел:

в каждой – кусок правды,

но ни одна – не вся правда.

Он не был кем-то.

Он был – мозаикой.

Он вспоминал, как в юности смотрел на людей,

которые будто знали, кто они.

Строгие. Чёткие.

С тоном «всё понятно».

Он завидовал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.