Иоганн Вольфганг Гёте
Учение о цвете: хрестоматия

© А.В. Марков, предисловие, комментарии, 2025

© Издательство АСТ, 2025

* * *

Научный цветник Гёте

Трактат по теории цвета Гёте считал своим главным достижением – несмотря на постоянную критику со стороны академических ученых, он до конца жизни не только не отрекался от него, но и полагал, что именно этот труд прокладывает для него путь в бессмертие. Неужели это было просто упрямство гения, которое помогает организоваться для любой литературной работы, но ничего не говорит о самостоятельной ценности книги? Конечно нет. Трактат Гёте был действительно вершиной, но не «творчества» в узком смысле, а тех социальных практик, которые сложились к его времени: путешествия и знакомства с произведениями искусства, участие в боевых действиях и опознание сигналов, выбор моды и колебания между ее эфемерностью и притязаниями искусства на вечность. Все эти бесчисленные практики нашли свой апофеоз и оправдание в теории Гёте, где мы как бы видим сияние вечного света.

Иногда утверждается, что главным побуждением к написанию трактата стало итальянское путешествие Гёте 1786–1788 годов, позволившее увидеть цвета итальянской природы и живописи итальянского Ренессанса, а также пообщаться с художниками и знатоками, но на самом деле он заинтересовался природой базовых цветов и их сочетаний гораздо раньше. О некоторых обстоятельствах, начиная с юношеских впечатлений о цветных тенях и видимости темного пространства, он прямо говорит в книге – механическое разложение цветов в призме Ньютона никак не сочеталось с видением в живых условиях настоящего цвета с игрой яркостей и теней, дающего проступить самой субстанции света и зрения. О некоторых он умалчивает, но приведу такой пример.

В 1785 году Гёте однажды до поздней ночи проговорил с Франсиско де Мирандой, будущим революционным героем борьбы латиноамериканских колоний за независимость от Испании. Гёте заметил, что флаги старой Европы слишком условны и неприятны, потому что сочетают часто белое / черное и цветное, тогда как настоящий флаг должен быть основан на трех по-настоящему существенных цветах: желто-золотистом, красно-малиновом и синем. Мы сейчас знаем эти основные цвета по работе офсетных типографий, Гёте их знал благодаря тогдашнему общению с Ангеликой Кауфман и другими художниками, Франсиско де Миранда сделал эти цвета всем известными, как только придумал, по заветам Гёте, флаг Венесуэлы, а великий физиолог Герман фон Гельмгольц, вдохновляясь трудом Гёте, открыл, что в устройстве нашего глаза есть рецепторы трех основных цветов.

Кто скажет, что труд Гёте ненаучен, если благодаря ему возникли целые отрасли наук, такие как, например, экспериментальная физиология Гельмгольца? И когда Гельмгольц предложил использовать слово «энергия» не только в аристотелевском смысле актуального действия, но и в смысле накопления энергии и распоряжения ею, он явно обращался с этим понятием так же, как Гёте, с понятием цвета, которое он не хотел отдавать на растерзание актуализующей его ньютоновской призме, а подолгу созерцать и распоряжаться им со всем размахом поэтического хозяйства. «Термодинамическая система» Гельмгольца – наследница светотеневой системы цветов Гёте.

Другой пример – цветовой круг, созданный Шиллером и Гёте, который должен был помочь по-новому осмыслить завещанные Античностью четыре темперамента. В этом круге переход от красного к оранжевому, иначе говоря, от «прекрасного» к «благородному» соответствует разуму (старший Атос), переход от «доброго» желтого к «полезному» зеленому – рассудку (рассудительности) (не упускающий своего Портос), от «полезного» к «общественному» синему – осмысленности (мы бы сказали, социальному навыку или даже конформизму) (Арамис), а от «бесполезного» фиолетового опять к красному-прекрасному – фантазии (д’Артаньян). С тех пор и повелось, что четыре основных героя в произведениях массовой культуры – это не сангвиник, меланхолик, холерик и флегматик, а рефлектирующий умник-организатор, осторожный отстраненный интеллектуал, несколько эмоциональный экстраверт и безудержный фантазер, который и движет сюжет. И при этом герои меняются по ходу действия, в отличие от героев античных. Причем, как в системе Гёте у цветов есть цветные тени, так и здесь у всех мушкетеров есть слуги или одна четверка дублируется другой: например, четыре протагониста и четыре пингвина в мультипликационном проекте «Мадагаскар». Предоставлю читателям самим разобрать этот мультипликационный фильм с точки зрения эволюции четырех протагонистов, убедившись, что без учения Гёте никакого развития подобных характеров героев не было бы.

Дебютом Гёте как теоретика цвета стала публикация «Докладов по оптике» в 1791 году, которые вызывали негодование в журналах по физике. При этом Гёте еще не ввел свой главный термин, «прафеномен», для объяснения начальной природы цвета, порождающей динамику зрения и зрительных образов, возможно, отсутствие этого термина и сбило с толку коллег. Кроме того, сам Гёте жаловался, что события Великой французской революции не способствовали спокойной дискуссии, а скорее выкрикам и поспешному размежеванию – не будучи врагом революции, он отмечал ее издержки в научной среде. Во время осады Майнца в 1793 году (революционным вождем Майнца был Георг Форстер, один из первых исследователей, поддержавших позицию Гёте) великий поэт написал фактически основной костяк будущей книги. Но в 1794 году он радикально поменял ключевой термин – если прежде это был «хроматизм», то есть учение о некоторой объективности цвета, то сейчас Гёте перешел от физики к физиологии, начав говорить о «физиологических цветах», принадлежащих только зрению, а не вещам. Цветные тени были для него не обманом зрения, а напротив, признаком здорового глаза, который может сам себя формировать и сам правильно поддерживать свои функции видеть вещи такими они есть, а не такими, какими кажутся при определенных условиях. Много помогали ему друзья: например, Шиллер догадался и подсказал, что люди бывают невосприимчивы к синему цвету, открыв тем самым дальтонизм до Дальтона, а Фридрих Август Вольф помог разобраться с оригинальными текстами античных авторов. Также Гёте отвечал за естественно-научные коллекции Йенского университета, и можно сказать, был его полноценным научным сотрудником, что, конечно, тоже помогло ему отточить формулировки.

Вообще, существует одна трудность в понимании нами античной теории цвета: цвет в древних языках характеризуется не только оттенком, но и блеском, и белый и черный блестящий и белый и черный матовый – различные цвета. Поэтому ворон для многих древних культур не черный (мрачный), а блестящий, черную кожу человека могли называть «серебристой», и до сих пор в геральдике белый и серебряный цвета отождествляются – хотя в геральдике уже правит условная односторонность. Конечно, именно блеск сближался с красотой, благодаря «фантазии» вождей, их умению зачаровать своим блеском всех вокруг и создать эффект реальности божественного присутствия. Так было, вероятно, у всех народов земли, узнавших социальную организацию – при этом Гёте заметил, что дикари могут создавать яркость с помощью матовых красок, таких как охра, в чем выражается недостаточный вкус. По сути, Гёте хотел, чтобы блеск перестал быть делом частного употребления, например золотой монеты, и стал достоянием каждого, кто смотрит на небо, растения или пейзаж за окном.

Гёте говорил, что его теорию легче «нарисовать», чем объяснить и изложить, и в одном из первых замыслов она должна была сопровождаться большими таблицами и диаграммами, их потом по издательским условиям пришлось заменить на более простые схемы. Гёте подробно описывал, с помощью каких материалов он проводил исследования и на каких материалах он их фиксировал, например, что из-за близости фабрики игральных карт он создал цветовые карточки для иллюстрирования своих экспериментов, а в Йене пополнял коллекцию минералов, рассматривая и их прозрачность. Но если излагать эту теорию буквально одним словом, то она состоит в том, что мы видим не только свет, но и темноту, и нет никаких видимых элементов, которые могли бы быть объявлены невидимыми, только фоном или отсутствием. На основании этого почитатель и комментатор труда Гёте в ХХ веке Рудольф Штейнер, создатель паранаучного антропософского учения, говорил, что Гёте впервые открыл гармонию не как предмет местного любования, даже самого экстатического, но как рабочий принцип мироздания, научив восхищаться не только звездным, но и голубым небом, и тем самым гармонизировать и развивать все способности души, а не только умение делать эстетические и интеллектуальные догадки. Со Штейнером не во всем следует соглашаться, но проблему он понял совершенно верно.

Догматику Гёте можно изложить так. Есть только два естественных цвета – желтый и голубой, и один искусственный, на стыке крайних цветов радуги, – пурпурный. Эти три базовых цвета, как мы уже сказали, известны любому типографу и любому физиологу. Все прочие цвета и оттенки возникают как результат смешения, затухания, эха, резонанса, но не как у Ньютона, где призма как завод выпускает разнообразно окрашенную продукцию. Из-за этих явлений наложения-резонанса цвет не есть ни тело, ни волна, вообще что-либо познаваемое, это просто цвет, как есть просто ум или просто мысль. Пока мы не усвоили эту интуицию простоты, что не всем вещам быть сложными, и мироздание стоит не на трех китах, а на цвете, уме и мысли, мы не оказались внутри рассуждения Гёте. Призма – это просто возбудитель, вызывающий цветовые нюансы, а не инструмент познания природы цвета. Природу цвета знает только глаз, и зная ее, он знает мироздание. И как мысль наша стремится к вечности, так и цвет стремится к бессмертию искусства. Так что для Гёте его теория действительно была главным способом обессмертить свое творчество.

Теория цвета Гёте оказала решающее влияние на колористику великих художников: Филиппа Отто Рунге, Уильяма Тёрнера, Василия Кандинского. Из философов Гёте в XIX веке поддержал целой книгой Артур Шопенгауэр (правда, обидевший Гёте тем, что счел его проект несколько черновым), а в ХХ веке – тоже целой книгой – Людвиг Витгенштейн. Он, хотя и признавал, что у теории Гёте нет прогностического потенциала, заметил, что Гёте предвосхитил всю науку ХХ века, которая перестала понимать предмет как якобы устойчивую сумму свойств, а восприятие предмета как соблюдение суммы условий, но поняла, что необходимо осознанное выстраивание самих условий эксперимента, постоянная пересборка самого научного инструментария, где субъект наблюдения радикально меняется в ходе наблюдения, как в общей теории относительности, или меняет саму наблюдаемую реальность актом наблюдения, как в квантовой теории. Так что формула Эйнштейна и кот Шрёдингера тоже говорят спасибо Гёте, которого недальновидные современники сочли великим поэтом и никудышным ученым. Самый, наверное, последний знаменитый гётеанец, полностью разделяющий теорию цвета Гёте как научную истину, – это математик и физик Митчелл Фейгенбаум (1944–2019), но, думаю, совершенно не последний.

Следует сказать несколько слов о переводчике и редакторе перевода. Владимир Осипович Лихтенштадт (1882–1919) был профессиональным революционером. Его отец являлся судебным деятелем, а мать – членом «Народной воли», переводчиком и организатором помощи заключенным Шлиссельбургской крепости. Учился Владимир Лихтенштадт в Лейпциге, занимался математикой, пробовал писать декадентские стихи и рассказы. В 1906 году стал одним из главных участников покушения на Столыпина: он и доставил бомбу на дачу на Аптекарский остров. Будучи приговорен к смертной казни, замененной на вечное заключение в Шлиссельбургской крепости, Лихтенштадт занялся там переводами: в его переводах вышли «Искусственный рай» Шарля Бодлера, «Пол и характер» Отто Вейнингера, «Единственный и его собственность» Макса Штирнера. Переводы из Гёте были им подготовлены, но вышли посмертно в 1920 году под редакцией Александра Александровича Богданова – одного из самых выдающихся сподвижников Ленина (хотя Ленин, несколько завидуя проницательному уму Богданова, раскритиковал его в «Материализме и эмпириокритицизме»), «вице-лидера большевиков», как его называли, крупного экономиста и создателя «Тектологии» – науки о сложных системах, которая должна была стать основой коммунистического управления всеми отраслями хозяйства, планирования и совершения новых открытий. Читая эту замечательную «Тектологию», предвосхищающую нынешние теории устойчивого развития, но при этом укорененную в реальном историческом чувстве, нельзя не увидеть на ней тень дерзкого универсализма Гёте.

Конечно, и для Лихтенштадта, и для Богданова работа над текстом Гёте – это придание завершенной формы и научному, и литературному изложению. Этот текст стал для них главным опытом осторожности, недоверия к поспешным гипотезам, длительного внимания к метаморфозам и нетривиальным экономическим и социальным организмам, наконец, образцом того, какой должна быть литература, обращенная к реальности. Поэтому независимо от того, «научен» текст Гёте или «ненаучен», после его прочтения мы начинаем разбираться если не в цвете и свете, но в самой реальности.

Александр Марков, профессор РГГУ

Учение о цвете

War’nicht das Auge sonnenhaft,
Wie konnten wir das Licht erblicken?
Lebt’nicht in uns des Gottes eigne Kraft,
Wie konnt’uns Gottliches entzdcken?[1]

Предисловие

Когда собираешься говорить о цветах, сам собою напрашивается вопрос, не нужно ли прежде всего упомянуть о свете. На этот вопрос мы дадим короткий и прямой ответ: так как до сих пор о свете было высказано столько разнообразных мнений, то представляется излишним повторять сказанное или умножать положения, так часто повторявшиеся.

Собственно, ведь все наши усилия выразить сущность какой-нибудь вещи остаются тщетными. Действия – вот что мы воспринимаем, и полная история этих действий охватила бы, без сомнения, сущность данной вещи. Тщетно пытаемся мы описать характер человека; но сопоставьте его поступки, его дела – и перед вами встанет картина его характера.

Цвета – деяния света, деяния и страдательные состояния. В этом смысле мы можем ожидать от них разъяснения природы света. Цвета и свет стоят, правда, в самом точном отношении друг к другу, однако мы должны представлять их себе как свойственные всей природе: через них природа целиком раскрывается чувству зрения, глазу.

Цвета – деяния света… – Гёте понимает слово «деяние» (Tat) в аристотелевском смысле, не «поступка» или «результата», но действия прямо сейчас, актуально меняющего реальность. В этом смысле «деяние» противопоставляется «страдательному состоянию» (Leid) как наоборот, готовности измениться актуально, сейчас, а не порядку или хронике самих претерпеваний.

Точно так же раскрывается вся природа другому чувству. Закройте глаза, раскройте, изощрите уши, и от нежнейшего дуновения до оглушительного шума, от простейшего звука до величайшей гармонии, от самого страстного крика до самых кротких слов разума – вы услышите природу, и только природу, которая говорит, которая раскрывает свое бытие, свою силу, свою жизнь и свои взаимоотношения, так что слепой, для которого закрыт бесконечный видимый мир, может в слышимом охватить бесконечно живой мир.

Так говорит природа и остальным чувствам – и знакомым, и неосознанным и незнакомым ощущениям; так говорит она сама с собою и с нами посредством тысячи явлений. Для внимательного наблюдателя она нигде ни мертва, ни нема; и даже косному земному телу она дала наперсника – металл, в мельчайших частях которого мы могли бы увидеть то, что совершается во всей массе.

Так говорит природа и остальным чувствам… – речь прежде всего об интуитивных предчувствиях, которых, в отличие от пяти физических чувств, может быть сколь угодно много, и при этом они могут быть непрозрачны друг для друга: скажем, схватывая в данный момент физическое строение данного предмета, мы можем не ухватить символический или духовный его смысл, и наоборот.

Каким многоречивым, запутанным и непонятным ни кажется нам нередко этот язык, элементы его остаются одни и те же. Тихо склоняя то одну, то другую чашу весов, колеблется природа туда и сюда, и таким путем возникают две стороны, возникает верх и низ, прежде и после, и этой двойственностью обусловливаются все явления, встречающиеся нам в пространстве и времени.

Верх и низ – в смысле не моральной оценки или физического ориентира, но близкое выражениям «выше по течению» и «ниже по течению», или «выше говоря» и «ниже говоря».

Эти общие движения и определения мы воспринимаем самым различным образом: то как простое отталкивание и притяжение, то как проглядывающий и вновь исчезающий свет, как движение воздуха, как сотрясение тела, как окисление и раскисление; но всегда они соединяют или разделяют, приводят вещи в движение и служат жизни в том или ином ее проявлении.

Полагая, что эти два направления неравны друг другу по своему действию, пытались выразить как-нибудь это соотношение. Повсюду подмечали и называли плюс и минус, действие и противодействие, активность и пассивность, наступающее и сдерживающее, страстное и умеряющее, мужское и женское; так возникает язык, символика, которой можно пользоваться, применяя ее к сходным случаям в качестве подобия, близкого выражения, непосредственно подходящего слова.

Применить эти всеобщие обозначения, этот язык природы также и к учению о цветах, обогатить и расширить этот язык, опираясь на многообразие изучаемых здесь явлений, и тем облегчить друзьям природы обмен более высокими воззрениями – вот главная задача настоящего сочинения.

Друзья природы (Freunde der Natur) – идиома, означающая людей с преимущественным вниманием к явлениям природы, наподобие «друзья народа» (политики / общественные деятели), «друзья науки» или «друзья труда» (трудолюбивые люди).

Сама работа распадается на три части. Первая дает очерк учения о цветах. Несчетные случаи явлений подведены в этой части под известные основные феномены, расположенные в порядке, оправдать который предстоит введению. Здесь же можно заметить, что, хотя мы везде держались опыта, везде клали его в основу, тем не менее мы не могли обойти молчанием то теоретическое воззрение, согласно которому возник этот подбор и порядок явлений.

Да и вообще, чрезвычайно удивительным является выставляемое иногда требование, хотя оно не исполняется даже теми, кто его ставит: излагать результаты опыта без всякой теоретической связи и предоставить читателю, ученику, самому составить убеждение себе по вкусу. Но ведь когда я только смотрю на вещь, это не подвигает меня вперед. Каждое смотрение переходит в рассматривание, каждое рассматривание в размышление, каждое размышление в связывание, и поэтому можно сказать, что уже при каждом внимательном взгляде, кинутом на мир, мы теоретизируем. Но делаем и применяем это сознательно, с самокритикой, со свободой и – пользуясь смелым выражением – с некоторой иронией: такой прием необходим для того, чтобы абстракция, которой мы боимся, была безвредна, а опытный результат, которого мы ждем, – достаточно живым и полезным.

Во второй части мы занимаемся разоблачением Ньютоновой теории, которая властно и влиятельно закрывала до сих пор путь к свободному воззрению на цветовые явления; мы оспариваем гипотезу, которая, хотя и не считается уже пригодной, все-таки сохраняет среди людей традиционный авторитет. Чтобы учение о цветах не отставало, как до сих пор, от столь многих лучше обработанных частей естествознания, нужно выяснить истинное значение этой гипотезы, нужно устранить старые заблуждения.

Свободное воззрение (freie Ansicht) – часто употреблялось в смысле «непредвзятое мнение», в противоположность предрассудкам и чужим влияниям.

Так как эта вторая часть нашего труда покажется по содержанию сухой, по изложению, пожалуй, чересчур резкой и страстной, то, чтобы подготовить к этой более серьезной материи и хоть несколько оправдать это живое к ней отношение, позвольте привести здесь следующее сравнение.

Ньютонову теорию цветов можно сравнить со старой крепостью, которая была вначале с юношеской поспешностью заложена основателем, впоследствии мало-помалу расширялась и обставлялась им сообразно потребностям времени и обстоятельств и в такой же мере укреплялась ввиду враждебных столкновений.

Так же продолжали дело и его преемники и наследники. Были вынуждены увеличивать здание: тут пристраивать, там достраивать, еще где-нибудь возводить флигеля, – вынуждены благодаря росту внутренних потребностей, напору внешних врагов и многим случайностям.

Все эти чужеродные части и пристройки приходилось снова соединять удивительнейшими галереями, залами и ходами. Что повреждалось рукой врага или властью времени, тотчас же снова восстанавливалось. По мере надобности проводили более глубокие рвы, возвышали стены и не скупились на башни, вышки и бойницы. Благодаря этим тщательным усилиям возник и сохранился предрассудок о высокой ценности этой крепости, несмотря на то что зодчество и фортификация за это время очень усовершенствовались и в других случаях люди научились устраивать гораздо лучшие жилища и укрепления. Но старая крепость была в чести особенно потому, что ее никогда еще не удавалось взять, что немало штурмов было отбито ею, немало врагов посрамлено, и всегда она держалась девственницей. Это имя, эта слава не умирает и поныне. Никому не приходит в голову, что старая постройка стала необитаемой. Все снова говорят о ее замечательной прочности, ее превосходном устройстве. Паломники отправляются туда на поклонение; бегло набросанные рисунки ее показывают во всех школах и внушают восприимчивому юношеству уважение к зданию, которое между тем стоит уже пустым, охраняемое немногими инвалидами, совершенно серьезно воображающими себя в полном вооружении.

Инвалиды – солдаты, не годные к строевой службе.

Таким образом, здесь нет речи о долговременной осаде или о распре с сомнительным исходом. На деле мы застаем это восьмое чудо мира уже как покинутый, грозящий обвалом памятник древности и тотчас, без всяких околичностей, начинаем сносить его, с конька и крыши, чтобы впустить наконец солнце в это старое гнездо крыс и сов и раскрыть глазам изумленного путешественника весь этот бессвязный архитектурный лабиринт, его возникновение ради временных нужд, все его случайные нагромождения, все намеренно вымудренное, кое-как заплатанное в нем. Но кинуть такой взгляд возможно лишь в том случае, если падает стена за стеной, свод за сводом, и мусор по мере возможности тотчас же убирается.

Произвести эту работу и по возможности выровнять место, добытый же материал расположить так, чтобы можно было снова воспользоваться им при новой постройке, – вот та нелегкая задача, которую мы вменили себе в обязанность в этой второй части. Но если нам удастся, с радостью применяя возможную силу и ловкость, срыть эту бастилию и приобрести свободное место, то в наши намерения вовсе не входит снова застраивать и обременять его сейчас же новым зданием; нет, мы хотим воспользоваться им, чтобы представить глазам зрителя дивный ряд разнообразных фигур.

Дивный ряд разнообразных фигур (Gestalten) – метафора тогдашнего исторического знания, то, что мы бы назвали «историческими портретами», «галереей», «рядом бюстов». Иначе говоря, Гёте хочет отдать должное предшественникам, начиная с античных философов.

Третья часть посвящена поэтому историческим исследованиям и подготовительным работам. Если мы сказали выше, что история человека рисует нам его облик, то можно утверждать также и то, что история науки и есть сама наука.

Невозможно достигнуть чистого познания того, чем обладаешь, пока не знаком с тем, чем владели до нас другие. Кто не умеет ценить по достоинству преимуществ прошлого, тот не сможет правдиво и искренно радоваться преимуществам своего времени. Но написать историю цветов или хотя бы подготовить материал для нее было невозможно, пока сохраняло силу учение Ньютона[2][3]. Ибо никогда никакое аристократическое самомнение не взирало на всех, не принадлежащих к его гильдии, с таким невыносимым высокомерием, с каким школа Ньютона отвергала все, что было создано до нее и рядом с ней.

С досадой и негодованием видишь, как пристали в своей истории оптики, да и другие – до и после него ведут летосчисление «спасенного» мира цветов с эпохи расщепленного (в их воображении) света и пожимают плечами, взирая на древних и более новых писателей, спокойно державшихся верного пути и оставивших нам отдельные наблюдения и мысли, которые и мы не сумели бы лучше произвести и правильнее формулировать.

От того, кто хочет сообщить нам историю знаний в какой-либо области, мы вправе требовать, чтобы он изложил нам, как люди мало-помалу знакомились с явлениями, какие фантазии, догадки, мнения и мысли возникали по этому поводу. Связно изложить все это представляет значительные трудности, а написать историю какого-либо предмета является всегда рискованным делом: при самых правдивых намерениях имеется опасность стать неправдивым; больше того: кто берется за такое изложение, заранее объявляет, что кое-что он выдвинет на свет, кое-что оставит в тени.

Фантазии (man… phantasirt) – не столько в общем смысле выдумки, сколько в специфическом античном смысле – подмены одного другим, подмены истины видимостью или одного образа другим. Далее слово «фантазия» употребляется в положительном смысле: способности наглядно «разыгрывать» отвлеченные научные формулы.

И все же автор долго радовался этой работе. Но так как большею частью только план стоит перед нашей душой как нечто целое, выполнение же его удается обыкновенно лишь по частям, нам приходится дать вместо истории – материалы для нее. Они состоят из переводов, выдержек, собственных и чужих суждений, указаний и намеков, и это собрание, если и не отвечает всем требованиям, все же сделано – в этом ему не будет отказано – с серьезным и любовным отношением к делу. Впрочем, для мыслящего читателя такие материалы, хотя до некоторой степени обработанные, однако не переработанные, будут, пожалуй, тем приятнее, что он сумеет сам составить себе из них на собственный лад нечто цельное…

В заключение нам остается еще упомянуть о таблицах, приложенных к настоящему сочинению[4]. И здесь перед нами встает та неполнота и несовершенство, которые разделяет наш труд с другими однородными работами.

Если хорошая театральная пьеса много-много что наполовину может быть создана на бумаге, большая же часть ее отдается во власть блеска сцены, личности артиста, силы его голоса, своеобразия его движений, даже развития и расположения духа зрителя, то еще больше можно сказать это о книге, имеющей дело с явлениями природы: чтобы извлечь из нее наслаждение и пользу, читатель должен или в действительности, или в живой фантазии иметь перед собою природу. Ибо пишущий, собственно, должен бы сначала дать своим слушателям наглядное представление о подлиннике – явлениях, которые частью выступают перед нами, помимо нашего участия, частью могут быть преднамеренно и по желанию вызваны специальными приспособлениями; после этого всякое комментирование, объяснение, толкование не было бы лишено живого действия.

Весьма несовершенным суррогатом являются взамен этого таблицы, обыкновенно прилагаемые к сочинениям такого рода. Свободное физическое явление, действующее по всем направлениям, нельзя вместить в линии и наметить в разрезе. Никому не придет в голову иллюстрировать химические опыты фигурами; с физическими же, близкородственными, это вошло в обычай, так как кое-что таким путем достигается. Но очень часто эти фигуры изображают только понятия; это – символические вспомогательные средства, иероглифический способ передачи, который мало-помалу становится на место явления, на место природы и служит помехой истинному познанию, вместо того чтобы содействовать ему. Совсем обойтись без таблиц мы тоже не могли; но мы старались так устроить их, чтобы ими можно было со спокойной совестью пользоваться для дидактических и полемических целей, а некоторые из них рассматривать даже как часть необходимых приборов. И вот нам остается только указать на самую работу, предпослав лишь одну просьбу, к которой тщетно прибегал уже не один автор и которую так редко выполняет в особенности немецкий читатель Нового времени:

Si quid novisti rectius istis,
Candidus imperti; si non, his utere mecum[5].

Химические опыты фигурами – под «фигурами» (Figuren) понимаются наглядные чертежи, в противоположность формулам. Первое уместно в физике, а второе – в химии.

Введение к очерку учения о цветах

Si vera nostra sunt aut falsa, erunt talia, licet nostra per vitam defendimus. Post fata nostra pueri qui nunc ludunt nostri judices erunt[6].

Жажда знания впервые пробуждается у человека, когда он видит значительные явления, привлекающие его внимание. Чтобы внимание это сохранилось на более продолжительное время, должен обнаружиться более глубокий интерес, который мало-помалу все более знакомит нас с предметами. Тогда только мы замечаем великое многообразие, напирающее на нас нестройной массой. Мы вынуждены разделять, различать и снова сопоставлять; благодаря этому возникает в конце концов порядок, обозрение которого более или менее удовлетворяет нас.

Чтобы осуществить это, хотя бы до некоторой степени, в какой-нибудь области, необходимы усидчивые и систематичные занятия. Вот почему мы находим, что люди предпочитают каким-нибудь общим теоретическим воззрением, каким-нибудь способом объяснения просто устранить явления, вместо того чтобы дать себе труд изучить единичное и построить нечто цельное.

Опыт установления и сопоставления цветовых явлений был сделан только два раза: первый раз Теофрастом[7], второй – Бойлем[8]. Настоящему опыту не откажут в третьем месте.

Ближайшее рассказывает нам история. Здесь мы заметим только, что в истекшем столетии о таком сопоставлении нечего было и думать, так как Ньютон положил в основу своей гипотезы сложный и производный эксперимент, к которому искусственно сводили, педантично расставив их вокруг, все остальные навязывающиеся явления, если их не удавалось замолчать и устранить: так пришлось бы поступать астроному, которому вздумалось бы поместить в центр нашей системы Луну. Ему пришлось бы заставить двигаться вокруг второстепенного тела Землю и Солнце с остальными планетами и путем искусственных вычислений и представлений прикрывать и разукрашивать ошибочность своего первого допущения.

Производный эксперимент – требующий проведения ряда предварительных экспериментов, например, проверки чистоты стекол или затемнения помещения.

Пойдем теперь, не забывая того, что было сказано в предисловии, дальше. Там мы приняли за данное свет, здесь мы делаем то же самое с глазом. Мы сказали, что вся природа раскрывается посредством цвета зрению. Теперь мы утверждаем, хотя это и звучит несколько странно, что глаз вовсе не видит формы и только свет, темнота и цвет составляют вместе то, что отличает для глаза предмет от предмета и одну часть предмета от другой. Так из этих элементов мы строим видимый мир и тем самым создаем возможность живописи, которая в состоянии вызвать на полотне видимый мир, гораздо более совершенный, чем действительный.

Глаз вовсе не видит формы – то есть форма конструируется уже в ходе дальнейших размышлений над данными зрения.

Живопись (Mahlerei) – у Гёте в общем смысле работы с цветом, поэтому даже частная репрезентация понимается как репрезентация всего мира, иначе говоря, способности мира стать видимым.

Глаз обязан своим существованием свету. Из безразличных животных вспомогательных органов свет вызывает к жизни орган, который должен стать его подобием; так глаз образуется с помощью света для света, чтобы внутренний свет выступил навстречу внешнему.

Нам приходит при этом на память древняя ионийская школа, которая все повторяла с такой значительностью, что только подобным познается подобное; так же и слова древнего мистика, которые мы передадим в таких рифмах:

War’nicht das Auge sonnenhaft,
Wie konnten wir das Licht erblicken?
Lebt’nicht in uns des Gottes eigne Kraft,
Wie konnt’uns Gottliches entzdcken?[9]

Ионийская школа – в современной историографии чаще милетская школа философии, основанная Фалесом. «Подобное познается подобным» – древнейший принцип досократической философии, сопоставляющий онтологию и гносеологию.

Это непосредственное родство света и глаза никто не будет отрицать; но представить их себе как одно и то же является уже более трудным. Будет, однако, понятнее, если сказать, что в глазе живет покоящийся свет, который возбуждается при малейшем поводе изнутри или снаружи. Силой воображения мы можем вызывать в темноте самые яркие образы. Во сне предметы являются нам в полном дневном освещении. Наяву мы замечаем малейшее внешнее воздействие света; и даже при механическом толчке в этом органе возникают свет и цвета.

Но, быть может, те, кто привык придерживаться известного порядка, заметят здесь, что мы до сих пор еще не высказали ясно, что же такое самый свет. От этого вопроса нам хотелось бы вновь уклониться и сослаться на наше изложение, где мы обстоятельно показали, как цвет является нам. Здесь нам ничего не остается, как повторить: цвет есть закономерная природа в отношении к зрению. И здесь мы должны допустить, что человек обладает зрением и знает воздействие природы на него: со слепым нечего говорить о цветах.

Закономерная природа (gesetzmassige Natur) – природа, для которой могут быть установлены законы.

Но чтобы не показалось, что мы уж очень трусливо уклоняемся от объяснения, мы следующим описательным образом изложим сказанное: цвет есть элементарное явление природы, которое раскрывается зрению и обнаруживается, подобно всем прочим, в разделении и противоположении, смешении и соединении, передаче и распределении и т. д. и в этих общих формулах природы лучше всего может быть созерцаемо и понято.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

He будь у глаза своей солнечности,
Как могли бы мы видеть свет?
Не живи в нас самобытная сила Бога,
Как могло бы нас восхищать Божественное? (нем.)

Вернуться

2

Исаак Ньютон (1642–1727) – английский математик, физик и астроном. Его опыт с разложением белого света на спектр с помощью призмы и теоретические выводы из него Гёте отвергал и по пунктам оспаривал в полемической части своего учения о цвете.

Вернуться

3

Джозеф Пристли (1733–1804) – английский естествоиспытатель, известный главным образом как химик (открыл азот, некоторые его соединения и т. д.).

Вернуться

4

Так как сочинение приводится в сокращении, воспроизведен лишь рисунок на с. 78.

Вернуться

5

Если знаешь что-либо правильнее этого, поделись со мной; если нет, пользуйся этим вместе со мною (лат.). Цитата из «Посланий» Горация (Episties I: 6, 67–68).

Вернуться

6

Истинно ли наше дело или ложно, так или иначе, мы будем защищать его всю жизнь. После нашей смерти дети, которые сейчас играют, будут нашими судьями (лат.).

Вернуться

7

Теофраст (ок. 370 до н. э. – между 288 и 285 до н. э.) – древнегреческий ученый, ученик и последователь Аристотеля, «отец ботаники»; его учение о цвете Гёте перевел и включил в третью часть своей книги («Материалы к истории учения о цвете»).

Вернуться

8

Роберт Бойль (1627–1691) – англо-ирландский натурфилософ, физик, химик и богослов.

Вернуться

9

Не будь у глаза своей солнечности, / Как могли бы мы видеть свет? / Не живи в нас самобытная сила Бога, / Как могло бы нас восхищать Божественное? (нем.)

Вернуться