Анна Козырева
Безмолвие тишины

Серия «Современная проза» основана в 2024 году

© Козырева А. А., 2025

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2025

* * *

Яблочный Спас

I

В субботу к вечеру приехала тёща.

Лёшка Зырянов возился в саду, когда внезапно увидел её. Грузная и потная – по-собачьи чутко уловил грубый чужой запах издалека, – она подбористо вышагивала по пыльной, в сухих колдобинах деревенской улице.

Навстречу ей он не вышел, но и работа уже не спорилась. Работа – всегдашняя, радостная в своей обычности и нужности – застопорилась, и ныло-поскуливало беспомощно и тоскливо в груди. Лёшка продолжал бестолково слоняться по буйно цветущему саду, а когда жена громко и требовательно позвала ужинать, – давняя жестокая тревога придавила окончательно.

Дурные предчувствия не обманули – скандал разразился скоро, как по расписанию. Татьяна с матерью кричали в два голоса, перебивали друг дружку, визгливо суетились вокруг него, а он – истукан истуканом – молча сидел на стуле.

Неприятно удивляла Татьяна. Такой вот, обабившейся в одночасье, чужой и склочной, он её никогда не видел. И теперь, невольно наблюдая отяжелевшее в злобе, распухшее красными хмельными пятнами, обрамлённое светлыми вздыбившимися кудряшками лицо, пытался всё же уловить иные черты – прежние, дорогие и знакомые, а уловив, вытянуть их на свет Божий. Вдруг одумается, вернёт былое обличье, спохватится, ужаснётся себе и улыбнётся – мило, кротко, а он будет вновь и вновь, как всегда, в радостном недоумении любоваться ею.

Только продолжало, поскуливая, саднить сердце, робко сопротивляющееся хаю и вою, разбухающему кислотой перебродившей браги.

Возбуждённый непривычным шумом Никитка ошарашенно лупился на взрослых, а тёща – благо что крепка и двужильна – схватила внука и, как куль, вскинув его стягом, с удвоенной силой завопила:

– О сыне! О сыне, ирод, подумай! Яму ли чё, как табе, в энтой дыре сгинуть? Энто ты, дурак малохольный, тута подыхать собралси и подыхай – рыдать не станем! А яму – не дам! – она зло пучила маленькие кроличьи глазки. А Никитка очумело таращился с высоты на отца: вот-вот расплачется, – и безвольно вздрагивал тоненькими, как прутики, ножками. – И дочерь я табе тута сгубить не дам!

Зырянов подхватился со стула, надеясь перехватить сынишку и отнести его на постель, но Татьяна тигрицей рванула наперерез, вцепилась в Никитку и пихнула за спину. И они вдвоём с матерью, как стеной, укрыли мальчика собой.

– Не смей яво трогать! Не смей трогать его! – визгливая разноголосица придавила до немоты, и Лёшка выскочил за дверь.

На крыльце придержал бег, в мгновенье ока вобрав в себя мир, распростёршийся вокруг. Тишина и покой…

Это был тот дивный час в природе, когда только-только потухли лучистые сумерки, и вечер соприкоснулся с ночью, и не зажёг ещё небесный фонарщик свой желтушный фонарь, и не успела дотянуться до выключателя самая первая рука.

Лёгкий ветерок остудил полыхающее лицо. Зырянов спрыгнул с крыльца. Заспешил в надёжное укрытие – сад.

Здесь стояла старая железная кровать с проржавевшей панцирной сеткой. Когда купили мальцу кушетку, то эту, мамину ещё, кровать выбросить совсем было жалко, и он перетащил её сюда: всё Никитке забава.

Бросил на сетку ветхую телогрейку. Сел. Кровать старчески проскрипела. Вытащил из кармана пачку сигарет, но, так и не закурив, задумчиво замер.

– Кукуешь сидишь?

Зырянов вздрогнул. Из-за ивового плетня, густо ощетинившегося новыми побегами, на него зорко смотрел старик.

– А-а, это ты, Митрич, – вышел окончательно из долгого оцепенения.

– Тёщенька никак припожаловала?

– Она…

Старик исчез, но вскоре хрипло пискнула калитка, и он нарисовался в саду. Присел рядом – и вновь протяжно и скрипуче продребезжали ржавые пружинки.

– Сигареткой не угостишь?

Лёшка протянул примятую пачку. Митрич повертел её. Подслеповато сощурясь, попытался высмотреть название:

– И не поймёшь, чё и писано. Всё не по-нашенски. Каких токо нету, – прикурил. Втянул в себя пробную осторожную затяжку. Подержал во рту. Выпустил носом сизый дым. – Вроде как ничё. Кисловата токо чуть, – столь же осторожно втянул вторую затяжку. Вновь подержал во рту. Вновь – дым носом. – Но не забориста и не крепка вовсе. По мне, лушше нашей «Примы» и нету.

Сосед промолчал. Утих понимающе и старик, но долгой паузы не выдержал:

– Я за ей от шляху бёг. Думал догнать. Да и де догонишь? Она ж, быдто паровоз, прёт. Токо: пых-пых, пых-пых… Прёт да пыхтит! Нихто ить и не остановит. Откудова и силищи стоко у энтих баб берётся? – помолчал. – Да и хлотки у их, быват, таки лужёны!.. – вздохнул. – Смекнул, бегит Лёхина погибель. Чё снова-занова?

Лёшка в ответ лишь махнул рукой. Ему не то что говорить – думать не хотелось. Однако старику молча не сиделось:

– Сад твой, парень, цветёт на диво! Белый кипень! И дух-то, дух-то какой! Энтому саду и цаны нет. Молодец ты, Лёшка!

– Я-то тут при чём? Не мой он. Дед садил, выхаживал. А мама сколько души, сколько сил вложила!

– Так-то оно, конечно, так, – Митрич глубоко вздохнул. – А наш совсем не тот стал, что раньше был. Мне одному тяжело: силов уж сабя носить не хватат. Мои нонче редко ездют. Ничё има не надо стало. Усё, мол, без напрягу у магазине купить можно.

Тихо. Лишь лёгкий шелест листвы, потревоженной порывистым ветерком, нарушил затаившееся безмолвие. Выплыла толстушка луна и запуталась в ячеистых тенётах – широких яблоневых кронах.

Слабые неустойчивые тени, вздрагивая меж деревьев, цеплялись за изножье кривых стволов, колыхались на земле, поминутно изменяя и без того зыбкий рисунок затаившейся округи.

– Иной раз как будто рядом их вижу, – Лёшка негромко оборвал затянувшуюся паузу.

– Кого? – старик непонимающе вскинулся седенькой головой.

– Ну их же… Деда, маму. Так, кажется, и плывут тенями меж деревьев, наблюдают, стерегут сад.

Исподтишка, с осторожно-опасливым любопытством Митрич осмотрел освещённый лунным светом сад. Прошептал предупредительно:

– Ты токо бабкам нашим про то не скажи – засмеют. Блажным ишшо посчитают.

– А эти… – похоже было, что Зырянов не расслышал чужого предостережения, и, кивнув в сторону дома, продолжил: – ничего понять не хотят. И шумят, и галдят… И чего? А в толк взять не могут, что против своей воли человеку жить – смерть.

– Супротив воли никак, – согласился дед. Шумно выдохнул и добавил: – Это уж точно – никак.

– Вот скажи ты мне, дядь Мить, и чё мне там делать? На барахолку идти торговать? Я не умею! «Ты, – вопят, – сына не жалеешь…» Это я-то Никитку не жалею?! Чушь какая-то.

– Нашёл же кого слушать: баб! Оне табе напоют с три короба.

– «Ты, – кричат, – не любишь его!» Это я-то не люблю?! – в недоумении умолк. Спросил через паузу: – Да и как, дядь Мить, без такой-то красоты прожить? Разве можно?

– Почем же нельзя? Можно, – старик заметно ужался. – И живут. Обнаковенно живут. И не тужат, поди.

– Правильно, живут. И пускай себе живут! Я разве против!

– Простец ты, Лёха. Трудно табе, паря, прожить будет, – только и смог подытожить старик.

Зырянов не отреагировал на тот скорый итог, он вновь обморочно умолк. Утих, сжался окончательно и Митрич. Какое-то время он выжидательно ещё посидел. Затем помялся-помялся в тишине, да так молча и удалился восвояси, а Лёшка растянулся на скрипучей кровати. Уставился в близкое звёздное небо.

И устремились в те выси блуждающие мысли. Путались в цветущих кронах. Рассыпались в ночном вязком воздухе. И тут же спешили вновь собраться кучно. Тянули, как в омут, в день нынешний, а он тому скорому возвращению мгновенно сопротивлялся; и мысли вновь спасительно срывались всё в новые и новые походы по закоулкам памяти, как будто кружа по тёмным углам сада.

Вспомнил вдруг, как впервые увидел Татьяну. Нет, он знал Таньку с малолетства. Все школьные годы проучились вместе, да и жили всегда рядом. Дома стояли на одной улице, перемигиваясь окошками через дорогу, а вот всё равно именно тогда Лёшка увидел её впервые. Увидел по-особенному.

Ранней была в том году весна. Ранней и напористой. Разом окунулись в зелёный сочный дым сады, и разливали по утрам своё густое молозиво над оживающей степью дальние туманы.

Татьяна появилась перед ним внезапно, словно выпорхнула из тонкого невинного сна.

Раным-ранёшенько, когда мир только-только готовился к полному пробуждению, Лёшка бежал по дороге из соседней деревни, где с вечера застрял у тётки.

От реки, где слоистый белый мрак плотно укрыл рыхлым пологом низкий берег, внезапно донеслись до слуха живые звуки. Кто-то на длинной высокой ноте выводил нечто напевное тонким, пронзительным голосом. Слов песни было не разобрать: они вязли в тумане, что, впрочем, было и неважно, – важным было уже одно то, что и в голосе, и в мелодии услыхалось вдруг нечто нереальное, неземное и волнительное.

Скоро мальчик увидел, что кто-то в алом приближается к нему. Как будто первый заревой лучик пробивается сквозь плотные облака, заслонившие собой дальний горизонт.

Непривычно и учащённо застучало маленькое сердце, и новое, неведомое ещё, трепетно-сладкое чувство нарождалось в груди. Даже когда в алом свечении он узнал Татьяну, – измениться в его смущённой душе уже ничто не могло.

Лёшка замер, не понимая и не осознавая до конца своих чувств и ожиданий. Стоял тихо, и так же тихо прошла мимо него Танька, Танюша, Татьяна… Незнакомая и нереальная.

Проплыла алой тенью и в один миг растворилась в белёсом мареве, укрывшем сельскую дорогу. А он всё стоял и стоял, надеясь втайне, что видение вот-вот повторится.

С того дня Лёшка перестал привычно задирать её и постоянно наблюдал со стороны, внимательно и настороженно, как за птицей, с удивлением обнаруживая в ней всё нечто новое и новое, всё неведомое и неведомое. И всегда находился рядом – неотлучно, как тень, – и смотрел заворожённо, открыто.

Однако он непременно бы удивился тому, если кто-либо сказал бы ему, что это и есть любовь. Возможно, даже и засмеялся.

После окончания школы Лёшка стал работать электриком в угасающем колхозе и совсем не тужил, что никуда, как большинство, не уехал. Он находился при матери, при доме – и жил хорошо или почти хорошо, если б только не было его душе тоскливо и неуютно. Татьяна из деревни уехала, а где училась, на кого, он не знал, точнее, не желал и знать.

На выходные она приезжала иногда домой. И менялось атмосферное давление, и уплотнялся воздух, и тайные, неведомые силы поднимались встревоженными стаями птиц в небо и вспенивали клокочущим ключом воду в родниках, – так и он мгновенно чувствовал её близкое появление. И тут же, по давней своей привычке, оказывался у её дома.

Однажды ненароком услыхал:

– Танька, твой-от чумовой опять тута ужо торчит.

– И никакой он – не мой! – возмутилась Татьяна на резкие слова матери и демонстративно дёрнула на себя распахнутые настежь оконные створки.

Последнее, что отчётливо донеслось до его слуха, было:

– Гони ты яво, малохольного! Хватит ужо деревню-то смешить! Нашла сабе ухажёра – курам на смех!

И Лёшке вдруг очень захотелось схватить побольше камень и размахнуться, чтобы последние слова окончательно утонули в оглушительном звоне рассыпающегося на мелкие осколки оконного стекла. Но он испугался своего моментального желания и поспешил быстро уйти.

Долго бродил он той ночью в степи. Мечталось уйти за горизонт, но тёмная, размытая в очертаниях линия отдалялась и отдалялась, маня и всё оставаясь недосягаемой.

Мечталось вновь пережить то давнее видение. И вот тогда уж Лёшка наверняка бы не растерялся, не пропустил её мимо, а остановил и что-нибудь сказал, сказал ласковое, тёплое, сокровенное.

Однако не расстилал белых холстин над рекой туман, не укрывал низких бережков, куда на выбитые копытами травы выгнали вольно пастись табунок, стерегли который в охотку деревенские пацанята.

На берегу, отражаясь в воде ломким пятном, горел гребешистый костерок, угадываемо потрескивал сушняк, стаились огненной мошкарой искорки и тянулись к реке тугие клубы дыма.

Издалека Лёшка смотрел на ребят, на тот костерок, – и пронзительно звенела обнажённая мысль, что давно он уже не вихрастый пацанёнок и что ноет его сердце и скулит, как беспомощный щенок, жалостливо и просительно.

Татьяну он больше не видел. Приезжать на выходные она перестала, да и мать скоро, продав выгодно дом беженцам-армянам, перебралась в Курск.

Как прошёл в его жизни тот год – спроси, и не вспомнит, как будто и не было того, предармейского, года вовсе. И только запомнилось, что часто видел странный, волнующий кровь сон: сквозь густой, вязкий туман пробивается к нему алым лучом свет, но пробиться не может, рассыпается на тысячи осколков. И вмиг угасают те острые искорки, мгновенно растворяется их слабый след.

По осени, через год, Лёшка засобирался в армию.

Мать хохлилась тревожно, открыто плакала, тяжело вздыхала и однажды, не выдержав, начала прямой разговор:

– Лёшенька, сынок, мне тута бабы, знашь, чё подсказали? – и, не дождавшись открытой заинтересованности, после паузы продолжила: – Ты ить у меня один сын, и в армию табе итти вовсе не надоть.

– Мам, ты чё и говоришь! – перебил её.

– И чё такого неправильного я говорю? – мать вспыхнула. – Всё правильно говорю! Люди вона каки деньги плотют, лишь бы токо причину найти, чтоб от армии отлынить. А нам и искать ничё не надоть! Я ж не выдумываю, сынок, чё ни попади. Закон же такой, сказывают, есть!

– Кто ж спорит, законов всяких много, – Лёшка миролюбиво согласился, и мать с робкой надеждой, что сын заинтересовался, живо зачастила:

– Вот-вот, закон есть! Токо нам всё разузнать надоть! Оне, законы-то, непросто ж так пишутся! Сам знашь, чё вокруг творится: ажно телевизер включать страшно быват.

– А ты и не включай! – предложил сын. – Тогда и страшно не будет.

Мать с лёгкой обидой умолкла, но ненадолго, спросила скоро:

– А как яво прикажешь не включать? Може, чё и не хотел бы слушать, а оно само в ухи-глаза лезет, – вздохнула. – И та ж дедовщина! Тута вот опеть показывали…

– Мама! – Лёшка резко одёрнул мать.

– А чё мама-то! – воскликнула она со слезой в голосе, но Лёшка уже ничего не слышал – стремительно выскочил за порог.

Широких проводов не устраивали. Скромно посидели тревожно-напряжённой близкой роднёй. Пришли местные ребята – посидели тихо со всеми. Затем перебрались к магазину на шляху, где и прогужевались шумно ночь. Лёшка ушёл с ними, но за полночь вернулся домой.

А накануне отъезда они с матерью долго-долго сидели вдвоём. Мать начала осторожно, издалека – и вдруг рассказала ему всю его жизнь: от рождения и почти до часа нынешнего. Она как будто торопилась со своим рассказом и в спешке боялась ненароком что-либо пропустить, не досказать, а оттого застревала на деталях, перескакивала с одного на другое, третье. Смеялась. О чём-то сожалела.

А он искренне удивлялся тому, как же много мама знала о нём, словно его жизнь была значительной частью и её жизни.

С удивлением отметил, что когда-то был не только мал сам, а что и мама была молода. Да-да, была молода и даже любила. И как же чутко он это прочувствовал! Любила тоже беззаветно, преданно и тихо, как… Он запнулся на невольном сравнении – как любил он сам.

А в конце мать вдруг подытожила с горестной безысходностью:

– Ох, Лёшенька, Лёшенька, придёт не ровен час, и покину ж табя… Как же ты, мальчик мой, один-то одинёшенек будешь? – спросила как бы ни к чему, глаза сухие, слова словно сорвались случайно, а грудь вздымается высоко, дыхание учащённое: вот-вот и задохнётся.

Однако сдержалась, ужала трепетавшее сердце, усмирила и, как маленького, поцеловала сына в лоб, и, спешно-спешно пожелав ему спокойной ночи, ушла.

А Лёшка в постель не спешил – вышел из дома и долго ещё сидел в одиночестве на крыльце. Замерла улица в темноте. Замерла в ожидании скорых перемен. Затаилась.

К исходу тянулось короткое бабье лето, и подпирал мягкой прохладой октябрь. Осторожно подбирался месяц-грязевик; вот-вот войдёт в убранные золотом да багрянцем широкие палаты, прикинется поначалу бережливым, чутким хозяином-новосёлом, – только ненадолго хватит ему спокойствия. Ухнет утробно филином-полуночником, свистнет грозно лихим соловьём-разбойником, обернётся, обманщик, порывистым ветром-листогоном, распустит длинными космами затяжные косохлёсткие дожди, мзгой-сыростью придавит озябшую землю, расплющит чернозёмные поля-дороги до вязких грязищ-болотищ, загуляет безрассудным ухарём-купчиной, порастрясёт мелким сором из прохудившихся мешков-кулей остатки былого, доставшегося дуриком несметного тепла-богатства. И спасительно укроется, исхудавший от бескормицы, ослабевший от безумной пьянки-гульбы, белым лебяжьим пухом, успокоится.

Только когда-то это ещё и будет? А пока тихо-тихо вокруг. Покойно. Безветренно. И плывёт по низкому чёрному небу круглобокая, довольная собой луна; плывёт-перекатывается мячиком-колобком и щедро, через край, льёт-разливает купоросную синь-воду; и гирляндами нависают по-над землёй, затаившейся в ожидании, крупные искристые звёзды.

Утром Лёшка Зырянов отбывал в армию.

Мать потерянно смотрела на сына обезумевшими, полными слёз и припухшими до красноты от бессонницы глазами, а он шептал ей:

– Мама, мамочка… Вы только не переживайте! Вот увидишь, всё будет хорошо! Всё будет тип-топ! Я же, мама, – мужик, защитник!

– Ой-й, сыночка, как же мне лихо! Как лихо… И сердце болит, Лёшенька. Ой, как болит! Я так боюсь, сынок, так боюсь, – мать обречённо вскинула покорно-отчаянные глаза на него. Силилась и ещё что-то сказать-вымолвить, а сын, стыдясь её откровенных слёз и тяготясь её навязчивостью, рванул к ребятам, колготной кучкой топтавшимся у крыльца военкомата.

Мать умерла внезапно.

И словно надломилась сама вечность, когда он узнал об этом.

Счастливый Лёшка ехал домой. Ехал из госпиталя. И хотя ранение у него было не из лёгких, оклемался солдат на удивление всем быстро и также быстро пошёл на поправку.

В своих письмах сын ни разу и слабым намёком не обмолвился о том, что последние полгода прослужил в Чечне.

Он исправно, раз-два в месяц, отправлял матери письма-отчёты, в которых старательно излагал суть повседневной армейской жизни: о нарядах и успехах в боевой учёбе, о том, что ему присвоили звание ефрейтора, и о том, что зимой приходится очень уж много долбить ломом льда на дорогах. Отдельной строкой сообщал о быте и обязательно – о кормёжке. Коротко – о ребятах и командирах, а мать в своих ответных письмах каждому из них, с перечислением имён, отправляла низкий свой поклон.

Зримо представляя себе, как мать всё-таки пытается уловить меж строк нечто недосказанное и нежелательное, Лёшка всякий раз старался упомянуть псковскую землю, куда первоначально и был отправлен с Курщины. Он описывал матери непривычную его глазу лесистую природу и столь же необычное низкое плоское небо. Однажды Лёшка с искренним удивлением написал о каменных валунах, выраставших, как огромные грибы-дождевики, на полях и лугах.

Он и в последнем своём письме, уже из Подольского госпиталя (вновь, конспирации ради, отправленном через псковскую часть), не преминул воспользоваться изобретённым им отвлекающим внимание манёвром: по памяти описал давнее посещение в Пскове древнего кремля.

И лишь в конце, как бы случайно, сделал приписку о возможно скором отпуске: «Жди! Наверное, приеду!..»

Маяться на августовской жаре и ждать рейсового автобуса в Фатеже солдат-отпускник не стал. Остановил частника и уже через полчаса был почти у самого дома. Вышел из машины и, небрежно поправляя голубой берет, уверенно шагнул на знакомую улицу.

– Ой, никак Лёша?! Лёши-и-инька-а… мальчик! – он не сделал и пяти шагов от шляха, когда его настойчиво окликнули. Оглянулся. У придорожного магазинчика шеренгой стояло несколько местных женщин. И все они странно смотрели на него. Странно и оторопело. – Лё-ша-а! Ты ли это?!

– А кто ж ещё?! Я, конечно! Вот – собственной персоной! – солдат широко и весело улыбнулся. Подошёл к ним и радостно обнял одну из них. – Тёть Оль, чё-то ты совсем маленькой стала.

Заречинская тётя Оля, старшая мамина сестра, обхватила племянника руками, уткнулась седой головой ему в грудь и взвыла с причитаниями в голос.

– Ну вот! Ты чё это, тёть Оль, выдумала? Не плачь! – и он в смущении оттолкнул её от себя. – Вы лучше приходите вечером все к нам. А я сичас побегу до мамы!

– Лё-ши-и-инька-а… сыночка-а… – тётя Оля не унималась.

Нечто ужасное, пугающее своей неотвратимостью прочитывалось и в глазах остальных женщин, немо и потерянно стоявших около них, а Лёшка вдруг отметил про себя, что на тёте Оле надето старое платье из кримплена, давно забытого модой, с ярко-алыми мелкими, букетиком, цветочками по тёмно-зелёному полю.

…Стояла поздняя слякотная осень. Лил мелкий дождь, и хлюпала под ногами чёрная грязь, а они с мамой, преодолевая всё, упорно шагали в Заречье, где жила тётя Оля. Она накануне приехала из какого-то, неведомого мальчику, санатория, куда её отправляли отдохнуть как лучшую доярку. И вот теперь, по случаю её возвращения, вся родня собиралась у них.

Лёшка был ещё совсем маленьким и почти ничего не помнил из её рассказов о поездке на юг, но, как оказалось, отчётливо запомнил на всю жизнь это платье.

Тётя Оля, обе дочери которой к тому времени выросли и разъехались, привезла племяннику заводную машинку. Игрушка была чудо как хороша! У мальчика перехватило дыхание, когда он взял машинку в ручки.

– А «спасибо» где? – мать пристыдила сынишку. – Кто «спасибо» скажет? – повторила она настойчиво, но мальчик продолжал упорно молчать. Спасла тётя Оля:

– Чё привязалась к мальцу? Отстань! Нехай играет! Играй, сыночка, играй! – и ласково притянула его к себе. Лёша упёрся носом в большой живот, усыпанный мелкими ярко-алыми, букетиком, цветами. Живот был мягкий-мягкий, а ткань нового нарядного платья – твёрдой и плотной, в шершавых рубчиках.

– Ты ж как раз под сорок дён и приехал.

Сизая, угрюмая туча, наползая из-за степи и подпирая синь, уже вовсю пласталась на ветру обвислым краем в огрузлом, скукожившемся вдруг небе.

– Лё-еша-а, сы-ы-но-очка-а, а мы ж и табя схоронили…

Последних слов солдат уже не слышал. Он медленно-медленно шёл по деревенской улице в сторону родного дома. Тётя Оля бросилась было за ним вслед, но кто-то из женщин, предупредительно что-то прошептав, задержал её. И она лишь крикнула ему:

– Ключи от хаты-то у Валентины!

Издали Лёшка заметил, что калитка сада широко распахнута. Он вошёл в сад. Медленно прикрыл за собой калитку. Здесь сновали и суетились люди. Чужие люди.

В траве под ближайшей яблоней поблёкшими солнечными зайчиками, россыпью лежал белый налив. В несколько рук мальчишки проворно собирали спелые плоды и аккуратно складывали в коробки. В мальчишках Лёшка узнал подросших сыновей Ашота – армянина-беженца, живущего в Татьянином доме. Ближе к выходу стояло несколько полных картонных коробок из-под сигарет.

В глубине сада любимую мамину мельбу безжалостно трясли за ствол двое мужиков: обложным дождём яблоки сыпались на землю, подпрыгивали алыми мячиками и раскатывались по траве. Вот одно отскочило в сторону, покатилось и замерло у Лёшкиных ног. Наклонился, поднял нежное румянобокое яблоко.

Один из мужиков оглянулся, что-то выкрикнул по-своему, и все, кто был в саду, устремились взглядами на появившегося солдата.

– А говорили, что нет тебя, – Ашот несмело подошёл. Сыновья, бросившие укладывать яблоки, и второй мужик агрессивной кучкой сбились за его спиной. – Что убили тебя.

– Тебе не повезло. Как видишь, я – живой… – и Лёшка вышел из сада.

Ашот выбежал следом, засеменил рядом и продолжил сбивчивой скороговоркой:

– Я же не сам! Я спросил разрешения!.. Ну не пропадать же добру! Такой жара стоял. Яблоко переспело. Падалицы много. Жалко. У меня у самого там сад был большой… Жалко, жалко мне яблоко-то…

– Я тебе что-нибудь сказал? – Лёшка, не останавливаясь и не оглядываясь, глухо бросил и ускорил шаг.

Ашот отстал. Секунду-другую постоял в раздумье и, махнув рукой, побежал назад. У калитки он чуть замер и, бочком войдя в сад, старательно прикрыл за собой плетёную калитку.

На крыльце родного дома Лёшку уже поджидала соседка.

– Это я, Лёшенька, разрешила Ашотке яблоки собрать. Ты прости меня. Я ж не знала, что ты… И кто ж знал-то чё? – она начала с оправданий.

Лёшка ничего не сказал и ей. Поднялся на крыльцо. Устало опустился на лавку.

– Ключи со мной, сичас-сичас вот отомкну, отомкну сичас, – она суетливо спешила открыть висячий замок на входной двери, но руки предательски дрожали, и вставить ключ в скважину ей всё не удавалось.

Лёшка был совершенно безучастен к её хлопотам: он в сердцах вдруг пихнул ногой дорожную сумку, брошенную им на пол, стянул с головы ухарский берет небесного цвета, уткнулся в него лицом и – неожиданно даже для себя самого – по-детски безутешно и открыто заплакал.

Женщина наконец сумела справиться с замком, распахнула шумно настежь дверь и перемахнула за порог. Слышно стало, как в тёмных сенцах она обо что-то запнулась, чуть не упав, ойкнула непроизвольно и скрылась в хате.

Она тихо-тихо, замерев нахохлившейся, вспугнутой птицей, сидела на табуретке в передней, когда Лёшка спустя время осторожно переступил порог. Вошёл и сразу же, минуя переднюю и кухоньку, шагнул в горницу, где от плотно зашторенных окон было тесно и сумеречно. Заметно уменьшали пространство родного жилища и чёрные полотнища, свисавшие траурными шлейфами и скрывавшие от глаз высокое зеркало старенького трюмо, рамки с фотографиями за стеклом, висевшие в межоконных простенках, короб телевизора в углу на тумбочке.

На столе – увеличенное мамино фото, с которого она приветливо и прямо улыбалась сыну. Сбоку, прислонённая к маминому плечу, – последняя его армейская цветная фотокарточка: и он тоже всем прямо и приветливо улыбался.

Перед обоими фото стояло белое блюдечко с хрустальной рюмочкой на тоненькой ножке. В рюмочку была налита до середины водка, а поверх лежал высохший ломтик чёрного хлеба. Около рюмочки – тонкий огарыш жёлтой восковой свечи.

Рядом Лёшка положил алое, в прозрачных прожилках яблоко, которое, как оказалось, до сих пор сжимал в руке, – и упал на колени перед столом. Солдат уже не плакал; он просто молча и потерянно смотрел на маму, так ласково и радостно улыбавшуюся ему.

Глухую обморочную тишину соседка, беззвучно прорыдавшая всё это время, наконец рискнула нарушить осторожным предложением:

– Може, до меня пойдём. Поешь. Голодный, поди, с дороги-то…

Лёшка очнулся. Поднялся с колен. Присел на краешек дивана и отстранённо пробурчал:

– Не хочу, – уставился в пол – больше он не знал, куда и зачем смотреть.

В сенцах с шумом хлопнула дальняя дверь, следом широко распахнулась дверь в хату: на пороге появилась раскрасневшаяся, с большой гружёной сумкой в руках тётя Оля. Заглянула в горницу:

– В темноте-то чё, как филины, сидите? Хушь бы свет зажгли, – и щёлкнула выключателем на кухне. По-хозяйски засуетилась. – Сичас я табя, сыночка, покормлю.

Валентина поспешила оправдаться:

– Отказыватся, предлагала, к сабе звала…

Тётя Оля не слышала или только делала вид, что не слышит. Она сновала по кухне, хлопотала и вскоре позвала к обильно накрытому столу:

– Идём-идём, Лёшенька! Поисть надоть! С дальней дороги как-никак. Маму вот спомянем, да и за твоё здоровье по чуть-чуть пригубим: радость-то кака – живой! Мы ж табя, сыночка, усем миром успели схоронить…

– Она усё жалилась, что сны плохие видит, – помянув за столом усопшую, соседка начала издалека. – Идём с ей на ферму, бывалоча, утром ранёшенько, а она усё токо сны и вспоминат. То одно чё-то увидит, то чё-то друго. Я ей говорила, чтоб значенья-то им не придавала. «Забудь, – говорю, – усё, чё видела! Проснулась, голову почесала и усё забыла».

– Это уж известно: сон споминать – токо беду накликать, – согласилась с ней тётя Оля.

– А тута как-то, – Валентина продолжила, – у ей сердце схватило: с лица спала, уся бледная стоит. Утрешню дойку-то довела. На вечор Люська-бригадирка ей замену нашла. После дойки я к ей спроведать забежала. Она как раз на диване лежала. Телевизер – будь он проклят! – бросила она в сердцах, – включённый говорит. Как раз стали известья показывать. А она с какого-то моменту, Лёшенька, ни однех известьев, особенно каки с Чечни, старалась не пропустить. И усё сокрушалась, чё, мол, наших бедных солдатиков усё по телевизеру стыдят да охаивают. Чуяла ли, чё? – вздохнула. – И вдруг на весь экран ты, Лёшенька! Лицо онемевше, как у мяртвеца, каменно… Глаза запавшие закрыты плотно. Увесь у чёрной щетине и у кровищи… Тя на носилках у машину пихают, а рука-то болтатся, как плеть. Я на её глянула: може, думаю, не видит, може, думаю, не признала, може, думаю, это я обшиблась. А она впилась глазами в экран: сама – полотно белое. И как закричит: «Лёшенька! Сыночек мой!» С диванчика-то подхватилась, руки к телевизеру тянет… Встала – и шага ить сделать не успела, тут и рухнула на пол. Я – тык-мык, ишшо и не соображу до конца, чё к чему. Тут, слава Богу, Елена Петровна бегит, тоже табя увидала. Следом Митрич приковылял. Сгрудились мы над ей. Помочь ничем не могём. А чё и сделашь, коли сердце-то вмиг разорвалось? Уся деревня так и решила, что видали табя убитым, – и, не сумев сдержать горьких слёз, женщина захлебнулась, умолкла.

– Токо вот отпеть табя заочно уместе с матерью батюшка отказался, – тётя Оля вытерла и свои слёзы. – А я, грешная, ишшо так и настаивала! А когда твоё письмо пришло, прочитали яво, повертели-повертели: ни даты, никаких намёков, штемпель псковской, – так и решили, что писано давно, что гдей-то на почте застряло. Быват, вона и из Курску письмо-то месяцы идёт.

Предчувствие лихой беды нарастало лавинообразно и за последние полгода неминуемо стало постоянным её спутником. В своей неизбежной неотвратимости беда надвигалась злой волной-цунами, грозила сплющить чёрной массой, подпирала безысходностью и страхом.

Раз за разом мать перечитывала письма сына, невольно сличая знакомые тексты. Обнаруженные неожиданно однообразие и похожесть фраз, а то и явное противоречие в повторных описаниях событий, да и замеченная путаница в именах ещё более взволновали и насторожили.

Она вновь и вновь механически пересматривала давно вызубренные до запятой, исписанные неровным почерком листочки и однажды всё-таки сумела высмотреть незамеченный ею раньше слабый оттиск пальца на одном из последних писем. Мать напряжённо, до острой рези в глазах, всматривалась в тот обнаруженный отпечаток, пытаясь в еле уловимом рисунке угадать нечто до боли знакомое – сыновье… Она, по-собачьи чутко втягивая носом воздух, обнюхала то пятнышко, и ей даже почудилось, что ясно сумела уловить горький запах гари и дыма, отличить и тревожный запах палёного, вычленить парной запах сырой крови…

Всё чаще и чаще, при первой же возможности, мать стала ездить в церковь, куда раньше и любопытства ради редко захаживала. Она терпеливо и стойко выстаивала долгие службы, мало что понимая до конца и разумея по смыслу; и только одна-единственная фраза, свербящая и пульсирующая, произносилась ею и вслух, и мысленно:

– Господи! Господи! Не остави моего сыночка!.. Моего Лёшеньку!.. Верни его домой, верни целого и невредимого…

Мать часто просыпалась среди ночи и подолгу лежала с открытыми глазами, впериваясь в чернильную темноту и вслушиваясь усиленно в запредельные звуки, но ни увидеть, ни услышать того, что могло бы хоть как-то утешить страдающее сердце и пригасить страхи-тревоги, не удавалось. И тогда она, не выдержав внутреннего напряжения, падала ниц перед иконами, привычно висевшими издавна в переднем углу, порывисто крестилась и, не сдерживая обильных, перехватывающих дыхание слёз, молила:

– Господи! Чует моё сердце – тучей чёрной висит над моим мальчиком беда! Господи! Господи! Отведи от него все горькие беды-напасти! Меня накажи, меня! А его, Господи, спаси и помилуй! Сохрани моего сыночка, моего Лёшеньку. Господи! Господи! Не отступи!..

Обессилевшая и опустошённая от слёз и причитаний, она падала пластом и долго ещё лежала на полу немо и отрешённо.

С каждым новым днём мать всё напряжённее и напряжённее, подавляя в себе близкий мистический страх, всматривалась в лица солдат, замелькавших внезапно во множестве на экране, да и само тревожное, забытое, казалось, на века, слово «война» обрело вдруг свою плоть и реальность. «Какая война? Где? Почему?» Многого мать не могла по простоте своей взять в толк, ничего или почти ничего не понимая из происходящего, но чуткое её сердце разрывалось от жалости и несправедливости к растерянным и недоумевающим мальчикам.

Во всём этом явно таилась какая-то вселенская ложь, однако до разгадывания ли было политических шарад и загадок, когда с замиранием сердца смотрелись новостные программы, а однажды она точно узнала в одном из усталых, отмеченных войной лиц и до боли знакомое. Мелькнул стремительно её мальчик в череде чужих лиц и, словно испугавшись, что обнаружился, поспешно отвернулся. Всё в ней похолодело до озноба и, вздрогнув, напряглось. Камера вновь старательно выхватила лицо примеченного солдатика и показала крупным планом, а мать облегчённо выдохнула и обрадовалась. Но тот чужой сын с худенькой куриной шейкой запомнился и ещё долго стоял перед глазами.

Тревога, столь вероломно угнездившаяся в тесной груди, не оставляла даже тогда, когда от сына приходило очередное письмо – спокойное, ровное. Мать всё равно не обретала временного покоя.

И всё чаще и чаще снились ей сны – тревожные, изнурительные и путанные. А потом был тот последний сон, разметавший все прежние.

Только-только прилегла, не успела и глаз сомкнуть, обморочно провалилась в чёрную бездну и тут же увидела кровавую реку, весенним половодьем заполонившую собой всё пространство зловещего сна. И покачивалось на слабой тягучей волне чёрной лодочкой обездвиженное тело человека, облик которого ей ещё не был явлен.

Сквозь толщу сна ясно прорывалась учащённая дробь перепуганного насмерть сердца. И она попыталась вырваться из тяжёлых липких пут, но сделать это ей не удалось.

И вот новая попытка: взмах рукой, взмах другой. И, кажется, выберется на поверхность, сбросит с себя глубокий морок, однако вязкий обморочный сон, как в чёрную воронку глухого омута, всё затягивал и затягивал.

Веки не открыть – придавило чугунным грузом, а в области пупка сконцентрировалась тупая пульсирующая боль, словно из неё тянули-вытягивали жилы, впрочем, тут же и обнаружилось, что жилы тянули наяву. Она уже отчётливо видела, как от чёрной лодочки, оказавшейся телом её мальчика, белым жгутом тянулась к ней пуповина, натянутая как тетива. Мать очень остро прочувствовала эту реальную связь между ней и сыном и явно испытывала теперь напряжение натянутого вибрирующего шнура, а белёсая тетива вдруг не выдержала натяжения – лопнула с пронзительным, перевернувшим душу скрежетом-свистом: лодочка быстро-быстро устремилась по кровавой стремнине вниз.

И мать проснулась в холодном поту. Её трясло, как в ознобе, и перехватывало дыхание. Невольно тронула мелко дрожавшей рукой живот: в области пупка горело открытой раной.

И весь долгий день острая боль не оставляла её, а к вечеру уже и весь живот казался сплошной пылающей раной; и такой же болезненно-мучительной была распиравшая грудную клетку тоскливая тревога.

И когда мать услыхала пробившийся до чуткого слуха зовущий вскрик:

– Мама! – она моментально устремилась на тот, давно ожидаемый, зов.

Душе в груди, как в узкой клети, стало невыносимо тесно и душно, и она стремительно рванула на свободу, а отяжелевшее, оставленное тело-оболочка само по себе рухнуло на пол.

Душа легко вспорхнула белой голубицей и, вылетев искристой молнией через настежь отворённое окно, навсегда покинула старое жилище.

…А он плыл в белоснежных одеждах, вольно распластавшись полегчавшим телом на воде, покачиваясь на слабой волне, которая по тихой-тихой стремнине медленно несла его в неведомое. Он видел: над ним – синь бесконечная, беспредельная…

Внезапно плавное течение резко прекратилось, река бурным потоком обрушилась вниз, завертела, втягивая в спираль быстрой воронки, безмятежного пловца и понесла, как щепу, в чёрную глубь, в пугающую бездну.

И самое последнее, что он успел зафиксировать, – это холодный стеклянный объектив телекамеры, змеёй ввинчиваясь немигающим зелёным зрачком, тянулся к нему всё всасывающим равнодушным хоботком.

– Мама! – он вздрогнул от своего внезапного крика, а она, отреагировав моментально, уже отозвалась на его зов:

– Лёшенька, сынок! Слышу-слышу! Я здесь, рядом.

И мать склонилась над ним, отогнала внезапный страх, умирила подпирающую нутро боль. Она смотрела на него ласково-ласково и дохнула легко и свежо, словно ополоснула живительной влагой пылающее лицо.

Открыл глаза: над ним низко склонилась голова, и голосом чутким, вкрадчивым осторожно спросили:

– Лёша, ты слышишь меня? Если слышишь, моргни разок глазами.

И он выполнил, как его просили: захлопнул и открыл веки, а сам очень внимательно следил за белой голубкой, вспорхнувшей на спинку его кровати.

Птица сидела сторожко, не реагируя на суетящихся над ним людей.

Назавтра были сороковины.

С утра, как распорядилась тётя Оля, они вдвоём отправились в Фатеж.

– В церкви на панихидке постоим, – объяснила она крестнику.

В будние дни служб в храме практически не бывало, и Лёшка издалека отметил, что на двустворчатой церковной двери, выходившей прямо на улицу, железным калачом болтался тяжёлый висячий замок. Он хотел было высказать своё недоумение вслух, но не стал. Тётка вышагивала рядом споро и уверенно.

Через калитку в кирпичном заборе они вошли во двор, где, как оказалось, их уже ждали. И они вчетвером – священник, дьяк, тётя Оля и Лёшка – через боковую дверь прошли в тёмный храм, где было пусто и глухо.

Спустя минуту-другую следом вошла женщина. Она быстро зажгла на каноне свечи. Протянула и им по высокой тонкой свече. С зажжёнными фитильками в руках замерли в ожидании.

Вскоре в облачении к канону подошёл священник. Дьячка Лёшка узнал сразу же – крупный, зычногласый, с постоянно всклокоченной рыжей бородой, тот, казалось, если и не являл собой саму вечность, то, во всяком случае, давным-давно воспринимался неотъемлемой частью местного храма. А вот молодой священник ему совершенно был незнаком, лишь самым странным образом напомнил полкового батюшку, которого он наблюдал в Чечне среди казаков.

Священник что-то негромко спросил у тёти Оли, и та, захлебнувшись внезапно обильными слезами, зачастила:

– Это он и есть – наш Лёшенька, наш солдати-ик. Это ж я яво, грешная, отпеть всё уговаривала. Увечор вот приехал.

– А сейчас-то чего плачешь? Радоваться надо, что живой вернулся, – он попытался успокоить плачущую навзрыд женщину.

– Так-то оно так, – согласилась было тётя Оля, – да шибко ж он изранетый весь. Молоденько-ой, а на ём же и места живого не-ет, кровиночка жалкая. А тута ишо и мамки не-ет, – и она вновь задохнулась слезами.

– Ну не плачь, не плачь, – видно было, что батюшка и сам смущён, но держался и растерянности своей старался не показать. – Слава Богу, что живой! Раз выжил, значит, жить будет долго! – и, пристально посмотрев в упор на Зырянова, спросил у него: – Не так ли, солдат?

И Лёшка, окончательно ошалевший от происходящего, поспешил согласно кивнуть отуманенной головой.

С дымящимся кадилом в руке подошёл дьяк, и панихида началась.

Вернувшись из Фатежа, они прямиком направились на сельское кладбище. В недоумении и растерянности стоял Зырянов возле могилы матери с простым деревянным крестом в изножье. Он попытался вчитаться в начертанные на кресте слова и цифры дат, однако, совершенно не воспринимая смысла написанного, ясно испытывал только одно – в нём всё сопротивлялось, отказывалось принимать реальность происходящего. А свежий холмик, ощетинившийся мягким ёршиком густой зелени, обнадёживающе увиделся вдруг непрополотой огородной грядкой, бесхозно заросшей сорной травой: жёлтую кудрявую головку вытянула сурепка, сочная осот-трава высунулась нагло из чёрной земли, кустиком топорщилась мелколистная жгучая крапивка, в шершавых мохнушках ширица, бледно-серая лебеда опять же…

Склонился, как в детстве, над заросшей грядкой – дёрнул сурепку, осот на обрыве сверкнул молочным ободком, ожгла крапивка пальцы.

– Нехай-нехай! Оставь! – тётя Оля одёрнула, вернула в действительность. – Это я по осени усё повытягиваю. Люся из Курску обешшала семян привезть. Травка така-то специальна есть. Её и посеем, и будет у нас на могилочке порядок. Усё будет ровненько, как атласным покрывальцем накрытое. И цветочков посадим. Усё сделам, усё… Я сестрёнку без призору не оставлю, – а голос влажный, хлюпающий.

Она поменяла выгоревший венок из бумажных вощёных цветов на новый. Воткнула свечу в землю у креста. Зажгла её и всё что-то говорила и говорила ему, а он давно не слышал её.

Точно так же вне его сознания и осмысления прошёл и долгий вечер, когда в доме собрались люди. Они сидели за накрытым обильно столом. И он сидел с ними. Что-то даже отвечал, когда спрашивали. И хотя все они – знакомые и близкие – поначалу старались быть с ним осторожны и внимательны, вспоминая его мать и всё пытаясь рассказать о ней нечто своё, особенное, под конец вдруг начинали перебивать друг дружку, повторяться, спорить, шумно уточнять мелкие детали.

А он слушал, ничего не слыша. Смотрел, ничего не видя.

Время ли остановило свой стремительный бег, окружающий ли его мир остекленел – он, как в кокон, замкнулся в себе и несколько дней кряду пролежал пластом в пустой хате.

Тихой, осторожной тенью возникала около него крёстная: что-то робко пыталась сказать. Он, однако, ни на слова, ни на слёзы не отзывался, пока однажды вдруг не спросил про сегодняшнее число. И тётя Оля, обрадовавшись тому, что он наконец подал голос, назвав дату, тут же поспешила предложить:

– Може, Лёшенька, чево поешь?

– Мне ж в военкомат надо! – подхватился, засобирался он.

– Так сразу и поедешь ли, чё? – тётя Оля вновь затянула просительно: – Може, хушь поешь чуток?

– Может, и поем, – согласился.

В военкомат он приехал под самое закрытие. Дежурный, приняв отпускные документы, с ходу набросился:

– Ты где это до сих пор пропадал? Тебе, олух царя небесного, когда надо было явиться?

Возможно, дежурный и ещё бы продолжал радостно распекать и шуметь, но в комнату вошёл старый прапорщик. Он взял Лёшкины документы, бегло просмотрел. Вновь положил на стол. Затем очень внимательно, в упор вгляделся в Зырянова и, не говоря ни слова, быстро вышел.

Через минуту на столе дежурного затрещал древний телефон. Тот схватил чёрную тяжёлую трубку и, автоматически ответив по форме, продолжил скороговоркой:

– Есть отметить задним числом! Слушаюсь, товарищ полковник! – и, подняв на Лёшку выразительные глаза, вполне миролюбиво произнёс: – Иди к военкому, – и подсказал: – Вон в ту дверь.

Лёшка потянул на себя обшарпанную массивную дверь. Спросил:

– Разрешите войти?

– Входи-входи, солдат! – военком стоял у открытого настежь зарешечённого окна.

Зырянов вошёл и замер у порога.

Военком медленно докурил сигарету и, выстрелив окурок на улицу, вдруг спросил:

– Куда ранен-то?

– В живот, – от неожиданности вопроса Лёшка ответил почти шёпотом.

– Не болит?

– Да нет, – и снова осторожным шепотком: – Не болит.

– Иди. Через месяц приедешь. А там, думаю, можно будет тебя и на комиссование отправить. Поживи пока у мамки, порадуй.

У Лёшки невольно дёрнулась щека, а прапорщик, который всё время стоял рядом, поспешил что-то прошептать военкому. Зырянов догадался что.

Военком закурил новую сигарету: пальцы его мелко дрожали. И долго-долго смотрел в окно.

– Смотри, если болеть будет – в госпиталь отправим. Полежишь, отдохнёшь, – оглянулся на Лёшку, спросил в упор: – Хочешь?

– Да нет, не болит же, – ответил всё тем же шепотком.

Через затяжную паузу военком, глубоко вздохнув, продолжил расспросы:

– Из родни в деревне есть кто?

– Есть, тётя Оля.

– Жить-то пока есть на что?

– Пока есть.

– Свободен, иди… – Лёшка уже выходил за порог, когда полковник бросил вдогонку: – Можешь и попозже приехать, чем через месяц. Как оклемаешься окончательно, так и приезжай.

В военкомат Зырянов приехал через три дня. Прибыл рано утром.

– Ты чего? – увидев его ещё во дворе, участливо спросил военком. – Случилось что?

– Да нет, ничего не случилось. Поеду я.

– Куда поедешь?

– В часть поеду.

– Туда, что ли?! – и полковник многозначительным кивком головы указал в южную сторону.

– Пока в Псков, а потом, может, и туда, ребята там…

По возвращении из военкомата Лёшка сразу зашёл в Заречье. Его приходу тётя Оля несказанно обрадовалась, но ещё большей была её радость, когда он с неподдельным аппетитом умял всё, что она подкладывала и подкладывала ему в тарелку.

От тётки Лёшка пошёл на кладбище. Пошёл один. Без тумана в голове. Словно кто вёл его за руку. На погосте было тихо, безветренно, умиротворённо, и у него на душе тоже было ровно и покойно.

Присел на корточки у могилки, формой своей, гробиком, уже не напоминавшей огородной грядки. Мысленно ли о чём говорил с матерью, вслух ли что произнёс невольно, он так и не зафиксировал, но ощущение, что ясно слышал ласковый мамин голос, его не покидало и много позже.

А тогда он совершенно не испугался, а долго сидел, смиренно и тихо, приспособив под сиденье какой-то чурбачок у скорбного холмика, оглаживая рукой тёплую, прогретую за день солнцем поверхность.

И лишь когда потянуло вечерней осенней прохладой и стремительно густо посерело вокруг, он направился к дому.

Дом был пуст. За эти дни хата так и не прониклась жилым духом. Неприкаянной тенью одиноко прожил Лёшка весь недолгий срок; такой же зыбкой тенью провёл он и тот последний вечер, понимая, что прощается, не зная только одного – надолго ли?

Ощущение времени и действительности вернулось к нему вместе с укоренившимся чувством спокойствия: решение было принято, – и всё встало на свои места.

За две последние недели, сам того не осознавая до конца, Лёшка окончательно повзрослел и возмужал.

Он понимал, что дни проходят за днями и вот-вот истает последнее остаточное тепло, что полетят скоро из-за степи волна за волной холодные порывистые ветра; в ледяной серпик превратится пышнотелая дева-луна; ещё более холодными и равнодушными станут далёкие звёзды, затаившиеся в дымных разливах тучных облаков. И беспомощным, голым – сад, посаженный дедом и так трепетно оберегаемый матерью.

Защемило сердце. Но он не позволил себе расслабиться – решение принято.

Рано-рано утром Зырянов вышел за порог. Продолжала ещё зорко высматривать округу утренняя звезда. Задержался в дверях, но только на самый-самый краткий миг, и, взяв с вечера приготовленные доски, обошёл хату и крест-накрест заколотил все окна. Он так решил.

На крыльце своего дома появился Ашот и зорко стал наблюдать за действиями соседа. На стук выскочила Валентина. Подбежала:

– Чё это ты, Лёш?! Никак уезжашь?!

Промолчал. Сглотнул неожиданную одинокую слезу: шершавым катышем прокатилась она по сухой гортани, а соседка, закусив кончик головного платка, всхлипнула и убежала.

В хату он больше не вошёл. Дорожная сумка в готовности лежала у крыльца.

Дверь замкнул на висячий замок в два оборота. Следом – крест-накрест две доски. Вбил последний гвоздь и, не оглядываясь, зашагал по улице. Не выдержал – оглянулся. Ашот всё стоял на крыльце своего дома и продолжал смотреть ему вслед. Рядом были его сыновья.

Калитка в Лёшкином саду была широко распахнута – дозревала антоновка.

У правления Лёшка свернул к речке, где по кладкам перебрался на другой берег и прямиком через луг добрался до Заречья.

Тётю Олю, возившуюся во дворе, заметил издалека. Но крёстная увидела его раньше и каким-то шестым чувством поняла всё сразу. Он и рта открыть не успел, чтобы объясниться, а старая женщина уже голосила:

– Лёша-а, ты чё уду-у-ма-ал?! Пошто?! Лёша-а, сыноч-ка-а…

– Тётя Оля, тёть Оль… Автобус скоро, побегу я.

– Лёша-а, сы-ноч-ка-а ты мо-ой жал-ко-ой… Чё ты, родненько-ой, уду-ма-ал… чё?

– Я напишу. Как приеду, сразу и напишу!

– Ой же! Ой… Уби-и-ю-ют табя-я, уби-и-ю-ют!.. – и вдруг цепко ухватилась за него дрожащими руками. – Не-е пушшу-у…

Лёшка бережно отнял руки:

– Тётя Оля, тётя Оленька, лучше перекрести меня.

Билет на поезд в Курске он взял сразу. На проходящий до Москвы. Времени в запасе оставалось ещё около часа, и он решил потолкаться по торговым рядам, кучно сбитым на привокзальной площади.

Торговали здесь кто чем мог: новым и старым, чужим и домашним, остатками прошлых, советских ещё, времён и новым, привозным китайско-турецким барахлом.

Татьянину мать он вначале и не узнал. Обвешенная разноцветным товаром: шарфами, платками, детскими колготками, – она толстой тряпичной куклой раскачивалась в ряду таких же самоварных тёток и зычно зазывала к своему лотку:

– Сюды!.. Сюды!.. Не проходите мимо! Девочки, девушки, дамочки… Всё для вашего антиресу, ка мне, ка мне пожалте!

Он бы так и прошёл мимо, но она вдруг, удивлённо ойкнув, сама окликнула его:

– Никак Лёшка! Зырянов, ты ли?

Споткнулся от неожиданности, но равновесие удержал. Кивнул:

– Здрасьте.

– Ты на побывку али как?

– Да нет. Уезжаю вот.

– У деревни побывал?

– Побывал, – сделал шаг, чтобы поскорее уйти, но та остановила новым вопросом:

– У мамки на могилке тоже побывал?

– Побывал…

– Вот ить горе-то како! – и, оглянув своих товарок, сообщила скучающему обществу: – Это вот яво ранетого мать по телику увидала и тут же померла от разрыву сердца.

Все разом – и продавцы, и покупатели – с нескрываемым интересом и любопытством открыто уставились на Лёшку, щёки которого пунцово пылали, а та всё не унималась:

– Я ж табя тоже, как увидала, тут же признала, и сердечко-то моё застонало. Ой-й! – и она глубоко вздохнула.

Лёшка переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть себя. Хоть бы сквозь землю провалиться!

– Пора мне, – нашёлся. – Поезд скоро.

Женщина не слышала его и, смахнув искреннюю слезу, продолжала:

– А Танька-то, дурёха моя, рядом сидела и сделалась уся белая. Онемела. Сидит, не шелохнётся. Я и говорю, мол, это Лёшку в машину-то убитого грузят, а она как закричит: «Нет! Живой он! Живой вовсе!» – снова вытерла слезу. – Следом быстро про мать твою услыхали: земля-то, знамо, слухом полнится. И табя схоронили усем миром. А она усё одно твердит своё: «Живой он! Если б, – говорит, – убитый был, давно б яво у цинковом гробе привезли, а яво не везут, значит, живой». Я с ей у спор: не усех сразу-то и везут. Вона скоко в холодильниках складывают. А Танька усё талдычит: «Живой!» Как у воду глядела. Тут намедни и слышим: приехал Лёшка Зырянов, токо шибко ранетый, – и, глянув куда-то пристально за него, спешно вдруг добавила: – Счастливо табе до месту добраться!

Солдат наконец продрался сквозь гомонящуюся толпу. Выбрался на свободу. Дохнул полной грудью. Широким шагом направился в сторону вокзала. И услыхал зовущий его голос:

– Лёша-а! Лёша-а! Зырянов! – сердце вздрогнуло и учащённо застучало, – оглядываться не спешил. Даже ускорил шаг, но голос продолжал настойчиво звать: – Лёша-а!

Остановился как вкопанный. Оглянулся. Увидел Татьяну мгновенно. Она проталкивалась сквозь людей и призывно махала ему рукой.

Подбежала. Румяная, загорелая. Яркая, как мотылёк, красивая.

– Это ты? Вот здорово! А я тебя издалека увидела. Я к мамке совсем-совсем случайно заскочила. А тут ты? Я у мамки спрашиваю: «Это не Зырянов был?» Она что-то объяснять стала. Только мне и объяснять не надо, я тебя со спины сразу признала! Ух ты! Какой стал-то!

Лёшка, чувствуя, как жарко пылают его щёки, стоял в смущении и растерянности. Слушал её мягкий, переливчатый голос и совершенно не понимал, что сказать, а она всё говорила и говорила:

– Ой, Лёшик, я ж тебя тоже видела… Это же ужас какой-то… Ты там был?

– Да, был… – это первые слова, которые он сумел с усилием выдавить из пересохшей гортани.

– А теперь ты куда?

– На поезд. Скоро вот подойти должен.

– А разве ты уже уезжаешь?

И тут появился высокий парень. Недовольным голосом позвал:

– Таня, нам пора! Я и так с тобой по Курску почти час катаюсь.

– Да-да, – Татьяна машинально отозвалась, а сама продолжала открыто смотреть на Лёшку во все глаза. – Это мой одноклассник, Лёша Зырянов. Помнишь, я тебе про него рассказывала? Представляешь, он – живой! В самом деле живой! Его даже потрогать можно.

– Не помню! Пойдём! Время уже поджимает! Мне скоро большой кирдык будет в одно место. Ты это понимаешь?

– Я пойду. Будь! – Лёшка торопливо распрощался и побежал к перрону.

Лучше бы той встречи не было вовсе.

В часть Лёша приехал сам не свой. Казалось, что он ничего не видит и никого не слышит, постоянно находясь в тумане.

Здесь же, узнав о случившемся с матерью, в том и нашли объяснение его состоянию.

Известно: время лечит, и вскоре Зырянов, сумев побороть себя и вычеркнуть всё чужое, постарался забыть прошлое, преданно храня в памяти лишь дорогой образ матери.

К весне – «по зелёнке» – он вновь оказался в Чечне. Из перепуганного солдатика-первогодка превратился в расчётливого и возмужавшего воя-воина, обретя вполне определённый и точный смысл своего пребывания на этой странной войне-невойне.

Он давно знал правду, но, если б кто вдруг попросил объяснить, однозначно сделать бы этого не смог. Его знание было больше и глубже всех слов, оно таилось где-то в запределье сознания, внутри него самого, обитая, скорее, на клеточно-генетическом уровне.

Просто Лёшка знал: раз так сложилось и выпало именно ему, значит, должен честно прожить этот срок, прожить по совести. В том и была его правда. И ни страха, ни предательского сожаления.

Зырянов поднялся с кровати: панцирная сетка, ржаво отозвавшись, всколыхнулась тяжёлой волной. Разминая ноги, прошёлся туда-сюда.

Низко висели над головой крупные звёзды, обещая назавтра день ясный и тёплый. И крупными же звёздами – близкими, голубыми – светились в темноте ночи окна родного дома. Манили, зазывали.

«Спать давно пора, а они всё в “ящик” лупятся…»

Прикурив, Лёшка снова растянулся на скрипучей кровати.

«Ах, Таня, Танечка, Танюша, краше не было в селе…»

Вздохнул.

Сигарета, так и не разгоревшись, быстро потухла. Зажигать по новой не стал.

– Зырянов! Тебе письмо!

Письма ему приходили только от тёти Оли, и Лёшка потянулся за конвертом, белым мотыльком вспорхнувшим в вышине, но Серёга-почтарь отдавать его не спешил.

– Нет-нет! Пляши!

– Да ну тебя! Давай сюда! Это от тётки, – поспешил объясниться.

– Э-э нет! Вот уж это точно не от тётки! Пляши: оп-па, оп-па! – и Серёга ритмично ударил в ладони.

Письмо ошеломило, как снег на голову летним жарким днём. Оно было от Татьяны, и несколько дней кряду Лёшка не знал, как теперь ему быть.

Поначалу он однозначно решил, что отвечать вовсе не будет. К чему? Однако всё сложилось как-то само собой, и он настрочил вдруг ответ – простой и как будто ни о чём. Лишь в конце приписал: «Привет мужу!»

Второе письмо пришло неожиданно скоро.

«Какому мужу? С чего это ты, Зырянов, решил? Не было никогда и нет!» – явный протест и возмущение высказались ею в самом начале прямо и открыто, а в остальном – все слова были осторожны и вроде как даже случайны.

Татьяна и в последующих своих письмах, частых и пространных, не писала ничего лишнего. Ни чувств, ни эмоций. Этакое обязательное послание-отчёт сестры брату, которого она искренне поддерживала и которому непременно дописывала в конце, чтобы берёг себя.

А жизнь преобразилась. Ярче начало светить солнце. Солдат вдруг стал более осторожен и внимателен.

От письма к письму Лёшка срывался и писал ей длинные благодарные ответы, в которых пытался передать всё то старое, что когда-то мечталось сказать, и всё то новое, что скопилось за эти годы. Эти искренние и откровенные письма писались им постоянно лишь мысленно, а в конверт он вкладывал очередную писульку-записку брата сестре, что всё у него нормально, что всё у него путём.

Поздней осенью, на переломе к зиме, Зырянов демобилизовался, но ехать домой не спешил. Вначале он решил, что останется по контракту, к чему, впрочем, давно был готов. Однако в душе внезапно угнездилась незнакомым ранее чувством зыбкая неуверенность. И он растерялся. Тогда появилась другая мысль – уехать куда подальше, где его никто не знает. Куда именно – он, разумеется, и ведать не ведал.

Лёшка маялся в нерешительности и неопределённости своего будущего, а по ночам настойчиво стал сниться оставленный, брошенный им сад. Решилось же всё очень просто.

Последнее Татьянино письмо он сутки таскал в кармане, не читая. Это было совсем не похоже на него. Обычно все её письма прочитывались им всегда сразу и залпом, а это прочёл только на следующий день.

Когда же он прочитал рифмованные строчки, то смысл их уяснил не сразу, столь неожиданные были они:

А снег дымом, дымом —
Белою стеной.
Снова мой хороший
В стороне чужой.

Сторона чужая —
Горная страна.
Солнышко там светит,
Но не для меня.

Милый мой, хороший,
Береги себя.
Лучиком закатным
Дотронусь до тебя…

И тогда Лёшка решил, что поедет домой. Распечатает свою хату, а потом уже будет всё остальное…

Распушились белой бахромой деревья вдоль трассы. Солнце, растворившись в морозной дымке, медленно плыло над полями, забелёнными снегами. И легко-легко катил автобус по плотно укатанной зимней дороге.

Зырянов сидел у окна и с детским нетерпением ждал, что вот-вот минёт последний поворот, а в низине появится родная деревня.

И вот поворот стремительно остался позади. С пологой горки рейсовый автобус скатился вниз и притормозил около обочины, утрамбованной ожиданием.

Широко распахнулась дверь.

– Выходишь? – спросил солдата незнакомый мужик.

– Выхожу, – Лёшка спрыгнул с подножки, но в самый последний миг, когда дверь должна была захлопнуться, впрыгнул в салон.

– Забыл чё? – водитель не спешил трогаться с места.

– Поспешил малёк, мне в Заречье.

Тёти Оли дома не оказалось, и он присел в ожидании на скамейку возле хаты.

– Никак приехал! Уж и заждались табя, соколик, уж и заждались, – Лёшка оглянулся на голос. На него остроглазо смотрела маленькая старушечка. – А чё и сидишь? Беги давай до своейной хаты. Тама табя ждут-пождут.

Лёшка поднялся, чтобы уйти.

– Меня-то, чё ли, не признал? – старушка поинтересовалась весёлым голосом.

– Не-а… – согласился.

– А нехай! – в голосе всё те же задорные нотки. – Беги-беги, лугом беги… Тропиночка хорошая набита. Быстренько, небось, добегишь, соколик наш.

Заснеженный луг по широкой плотной тропе Лёшка пересёк скоро. Перемахнул по льду речку. И быстро вышел на знакомую деревенскую улицу.

Хату свою он увидел сразу. С не заколоченными крест-накрест окнами. С распахнутой настежь дверью. В морозную синюю высь прямым столбиком тянулся над хатой дымок. Самый настоящий живой дымок…

Защемило сердце; он ускорил шаг, на ходу подбирая искренние слова благодарности и любви, которые непременно должен сказать крёстной матери. Вдруг словно что-то случилось со зрением: перед глазами всё поплыло, обрушилось зыбким блуждающим наваждением – на крыльцо выскочила молодая красивая женщина.

– Лёша-а! Лёшенька-а! – Татьяна заливисто смеялась и бежала навстречу.

Зырянов отчётливо помнил тот безумно счастливый день. Помнил и то, как Татьяна, наивно и искренне, как дитя, радовалась тому, что сумела приготовить для него столь неожиданный сюрприз: оживить его дом!

Она смеялась над собой, рассказывая ему до мельчайших подробностей, что вот уже две недели печёт пироги.

– Всю округу досыта накормила!

И каждый день, каждый час, каждую минуту ждала.

Помнил он и тот первый, до одури опьянивший аромат её тела: хлебный, парной, непривычный ему вовсе и удивительный.

Утром, только-только забрезжил поздний зимний рассвет, она вдруг расплакалась. От тех безудержных, внезапных слёз Лёшка растерялся:

– Ты чего? Что-то случилось, да?

Он осторожно гладил её по пышным волосам, а Татьяна уткнулась ему в плечо и сбивчивой скороговоркой зашептала:

– Я – плохая, ужасно плохая. Прости меня, прости, Лёшенька… Это ж я должна была быть такой…

– Какой? – он искренне недоумевал.

– А вот такой чистой… Понимаешь? Я должна быть, а не ты!

Только мог ли он в чём-то упрекнуть её? У него и в мыслях ничего подобного не было ни тогда, ни потом.

Позднее Татьяна расскажет ему:

– Представляешь, это всё бабушка придумала! Я бы сама никогда не решилась. Она мне как-то и говорит: «Вот что, девка, собирайся! Я эту Зыряновскую нерешительну породу хорошо знаю…» Мне так стыдно было ехать сюда, так стыдно… А тут вдруг тётя Оля нас так встретила, так встретила, хату открыла…

Остроглазая старушка, которую Лёшка готов был носить на руках и благодарно зацеловать, тоже попыталась было оправдаться:

– Я ить по молодости твово деда, Лёша, упустила, – потом усю жизню к локоткам усё тянулась. Он парнем добрым был, но уж шибко стеснительным, робким, а я, дурёха, озорна больно была да языкаста.

«Царство ей Небесное!»

Через годы Зырянов постоянно вспоминал Татьянину бабушку – Елизавету Петровну, бабу Лизу – самыми тёплыми словами.

Вздохнул глубоко…

Вот была бы она сейчас жива – он уверен, что никогда бы не наступил этот сегодняшний день – скандальный и чужой.

И зачем только?

Уснуть всё никак не удавалось. Лёшка ворочался с боку на бок: кровать противно скрипела.

Не утихли окончательно, видимо, и в хате. Вспыхнули светом ближние окна и явно пытались настойчиво высмотреть его желтушными зрачками в глухой темноте сада.

И ему уже наивно стало казаться, что ничего-то вовсе и не было, а было всё то подсмотрено в скучном и глупом кино по телевизору, и что вот-вот всё оно должно счастливо забыться.

Ах, если б только не маялось, не ныло так сердце!..

Уснуть бы, забыться. Темнота-то какая лисья… А почему лисья? Полночь потому что. Глухая полночь, самое воровское время.

Всё слиплось: день и ночь, воспоминанья и ночные звуки.

В какой-то миг кажущееся безмолвие ночи переродилось: разбежались дымчатые облака, пологом-кисеёй опутавши небо, вновь голубым шаром выкатилась полная луна, высветила таинственным огнём округу. И звуки, самые разные по характеру и тону, наполнили цветущий сад.

И пел-заливался над ним ликующий соловей-соловейко: ах, какие рулады выводит!

Всматриваясь в освещённые кружева яблоневых крон, Лёшка неожиданно бросил:

– Сколько ж ты, певун, коленец вывернешь?

И затаённо вслушался в переливчатую трель, а птаха, будто услыхав его вопрос, старалась на славу; и Лёшка восхищённо отмечал каждое новое коленце соловьиной песни:

– Раз пять, шесть вот… Смотри-ка, уже шесть! А ещё?

И Зырянов наивно поверил вдруг и соловьиному напевному сказу, и пояску вокруг луны, обещавшей тем назавтра день ясный, светлый, и желтушным, ждущим, как казалось, окнам своего родного жилища.

И ни прохлады, ни временного неуюта.

Кажется, провалился, кажется, уснул.

Проснулся. На востоке поднималась свет-заря: вот-вот выплывет из-за горизонта солнечный шар, полыхнёт алым жаром, одарит пробуждающуюся землю своим богатством.

Стлались глянцевые от росы травы, утопали в белёсых зыбких туманах низинки и овражки. Путались среди деревьев полотнища из лёгкой туман-кисеи и в нижней части сада.

Свежая, бодрящая прохлада быстро подняла на ноги. Слегка поёживаясь, Зырянов попрыгал для сугрева на месте и, вытащив из малинника заранее припрятанные удочки, через лаз в заборе по извилистой тропинке выбрался к реке.

На мелководье ночевали гуси. Почуяв приближение человека, птицы встревоженно и бестолково загоготали хором, захлопали влажно отяжелевшими за ночь крыльями.

Осторожно прошёл мимо. Перебрался по осклизлым каменным кладкам на противоположную сторону речки и устроился на крутом бережке, густо заросшем мелким ракитником и тупым мысиком упиравшемся в Усожу.

Клёв случился отличный. Одного за одним он вытягивал из воды серебристых красноглазых себелей. Попадались на крючок и пескари с плотвичками, но реже. А когда высоко в небе поднялось солнце и высушило росные травы, клёв пошёл на убыль.

Лёшка уже шёл по саду, когда услыхал протяжное Краснухино мычанье, и удивился тому, что мычала она во дворе, а не была, как положено, в стаде.

Вошёл во двор. Остановился.

Привязанная к перилам, корова понуро стояла у крыльца, на ступеньках которого лежали туго стянутые толстые узлы и в пёстрых квадратах огромная сумка.

Краснуха, заприметив хозяина, умолкла и раскосыми влажными глазами вопрошающе уставилась на него: у края сознания притаилась отгадка всему тому, что увидел. Однако он ещё не верил до конца ни во что. Просто стало неловко, словно невольно вынужден подглядывать чужое и видеть что-то не совсем позволительное и скрытное. Но уже было стыдно от пугающей мысли, что Татьяна – его Татьяна – тоже причастна ко всему, что происходит во дворе и хате.

Вот она вышла на крыльцо и бросила до кучи ещё одну, распухшую боками, в синих квадратах сумку.

Не взглянув на него, быстро ушла. Тут же выскочила тёща и что-то злорадно выпалила ему в лицо, чего он не понял и даже не услыхал.

Ощущение настоящего, нахлынувшего на него горя было столь велико, что в реальность его просто не верилось.

До слуха донёсся характерный шум. Обернулся. Возле хаты остановилась грязнобокая «газель». Из кабины на него в упор глянула щетинистая рожа. Хмыкнула нагло и смачно сплюнула.

Вскоре подкатила ярко-красная широкая «тойота». Резко остановилась, из машины тут же выскочил мужик в кожаной жилетке. Он гортанно закричал и сунулся осматривать днище автомобиля. Следом за ним выскочил ещё один человек. И также, низко склонившись, стал заглядывать под машину. Хлопнул дверцей и водитель «газели». Все трое галдели, выкрикивали по-своему и суетились.

Зырянов угадал в приехавших чеченцев.

На крыльцо выбежала тёща. Заулыбалась приветственно, но на её приветствие никто не отозвался. Тот, который был в жилетке, оглянулся и с ходу закричал:

– Ты, шайтан, чё не сказал, что тут дорога такой? Глушитель полетел! Новый совсем был. С тебя вычту!

Лёшка догадался, что это и есть хозяин, у которого тёща работала в забегаловке на рынке в Курске, а та криво и подобострастно продолжала улыбаться.

– Грузись! – приказал чеченец.

Тёща подхватила тяжёлый узел и поволокла его к «тойоте», но новый окрик-приказ остановил её:

– Сюда всё давай! – и указал на «газель».

Вещи в микроавтобус она перетаскала споро. Пыхтела, кряхтела, но волокла. Никто из троих помогать ей не спешил.

Не стронулся с места и Лёшка, продолжая держать в одной руке удочку, а в другой – серебристую снизку. Понуро и обречённо замерла у крыльца Краснуха.

Татьяна вынесла из хаты Никитку, упакованного, словно вещь. Жестом хозяин указал, чтобы они садились в его машину.

Зырянов дёрнулся в сторону сына, но всё случилось столь стремительно и внезапно, что он не успел даже поймать Никиткиного взгляда.

Мальчика отвлекли, сунули в салон. Татьяна села рядом, и автомобиль, взревев громоподобно, рванул с места – лишь плотной стеной мелкая колючая пыль следом.

Во дворе остались тёща и двое чужаков. Один из них что-то властно сказал ей, и та, согласно кивнув, убежала в хату и вскоре вернулась с большим тазом в руках.

Краснуху отвязали от крыльца и потянули в сторону. Корова спотыкалась, мычала, задирала высоко голову, тыкалась влажным растерянным взглядом в Зырянова, который вдруг испытал такую пронзительную пустоту вокруг и такую оторопь на сердце. Подспудно он, ошеломлённый происходящим, ещё надеялся, что всё, наблюдаемое им и пронизанное желтушным цветом горечи, – неправда.

Всё произошло в мгновение ока: Краснуха утробно взвыла, дёрнулась большим телом и грузно ухнула наземь…

Помутнело в глазах, заскулило сердце, но абсурд происходящего был непостижим. И нудно зудело в висках.

Зырянов бросился вон со двора. Лихорадочно рванул на себя калитку, вбежал в сад и упал на траву. На разрыв билось сердце, стонало, бедное.

И рыдала, рыдала над деревенской улицей утробным голосом тревожная горлинка:

Травушка-муравушка,
Шелково полотно,
Укрой мою головушку:
Нести, ой, тяжело!..

Ой, да зыбь-кручинушка
Сердце моё рвёт.
Матушка – сыра земля,
Ой, да не берёт…

…Распластавшись на земле, с подвёрнутой неестественно ногой, он лежал долго. Кажется, вечность.

Онемели конечности, задубела кожа, голова налилась свинцом. Саднил в боку от раны рубец – впился острой гранью камень, но он ничего не чувствовал – запретил себе чувствовать, и чтобы ни боли, ни холода.

Терпеть, только терпеть. Он должен всё стерпеть!

Лёшка знал, что должен лежать пластом не просто тихо – онемело, как бревно, как колода. Ты – мертвец, Лёха! Иначе не выжить.

Над ним кто-то склонился. Влажно дыхнул. Что-то прокричал гортанно по-своему. Хихикнул. И сыпалась над ним дробью брань злая, бешеная. Отчётливо услышал, что рядом передёрнули затвор.

Пронеслось молнией: «Онемевший палец на курке – и хотя бы раз, пусть всего один раз, но он успеет нажать…»

Выстрела, однако, не раздалось.

Невыносимо зудел шов, но – тихо, Лёха, тихо… Тебя больше нет! Тебя сейчас нет! И нет места ни угнездившейся, разбухающей боли, ни бегу мыслей. Ты – мертвец, Лёха! Иначе не выжить.

Кто-то по-русски, с акцентом, вопросительно бросил:

– Может, обшарить? – в ответ со стороны громко и резко по-чеченски. Переспросил: – Чё он?

Рядом другой враждебный голос:

– Хасан говорит, что не надо. Это разведчики. У них с собой ничего нет. Забери только автоматы, – сказал снисходительно.

– Смотри сюда – офицер! Кажется, дышит! – и тот, с акцентом, позвал: – Хасан, здесь живой!

Внутри всё напряглось. Тени вихлялись над ним. Догадался, что кто-то подошёл ещё. Не один. Спросил:

– Куда ранен? – голос властный, грассирующий.

– Ноги все в кровище.

– Может, добить его? – как затвор, хищно клацнул зубами.

– Оставь, пусть подыхает, – и глумливо загоготали хором.

Сжав зубы, Лёшка вслушивался в тоскливые удары сердца. И вдруг – выстрел. Внезапный. Одиночный. В упор. Следом – животный смертельный выкрик. Совсем рядом грузно рухнуло тяжёлое тело.

Ухнула земля, и, вибрируя волнами, звук подкатил, впился в висок, ударил в уткнувшееся в мелкие камушки лицо.

– Хасан! Шакал Хасана убил! Убил… Хасана… – хрипато, с надрывом закричал тот, с акцентом.

Сквозь шум и гвалт Лёшка догадался, что автоматная дробь остервенело кромсает сильное молодое тело старлея. Чёрной болью отозвалось всё внутри. Шальные пули просвистели совсем-совсем рядом. Но ты – мертвец, Лёха. Ты – мертвец.

Осторожно вдыхая сырой запах влажной земли, уткнулся носом в твердь. Толчками улетучивалась боль, предательски, до исступления пронзавшая онемевшее тело.

Глаза плотно закрыты, только одни уши – самый живой, самый обнажённый орган. Очень-очень напряжённо, вычленяя каждый отдельный звук, вслушивался во всё, что доносилось.

Нервный гортанный галдёж стих. Кажется, ушли, но шмелиным жужжаньем продолжали ещё гундеть голоса со стороны.

Лёшка, преодолевая неимоверное напряжение, оставался лежать пластом. Ты – мертвец. Иначе не выжить.

Стемнело. Не промаячили зыбкими тенями синие долгие сумерки: южная ночь внезапно обгрызла сизые остатки дня глухой мглой, и упал чёрным пологом на землю тяжёлый морок; вот-вот, пробиваясь в прогалы туч-демонов, заискрятся игольчато звёзды, яркие, большие; и выплывет следом луна спелая, как перезревшая дыня-«колхозница».

И тихо-тихо…

Попытался шевельнуться – онемевшее тело не подчинялось. Снова попытался – и только тут понял, что на нём кто-то лежит, похолодевший и отяжелевший. Попробовал сгрудить своё одубевшее тело, собрался и с трудом сумел сбросить груз. Опрокинулся на спину. Свободно вытянул ноги. Полежал. И, с натугой превозмогая собственное окостенение и навалившуюся слабость, приподнялся.

Пристально вгляделся в того, кого только что скинул с себя. Это был Костик Донцов: волосы льняного цвета сбились в тёмный ком…

Ощупал своё тело – вроде цел. Догадался, что влажное кровавое пятно на спине – не его, Костика.

Во рту – сушь, сглотнул жёсткую каплю кислой слюны.

Рядом лежал ещё кто-то из ребят: раскинул крестом руки, устремился быстрым взглядом в звёздную высь. Пугающая тьма застывших зрачков. Отдельные черты знакомого лица незримо изменились.

По-пластунски, предельно осторожно отполз в сторону. Снова прислушался, присел. Машинально погладил автомат, на котором плашмя пролежал всё это время. Проверил – не пустой. Это уже хорошо…

Мысль живая, стремительная: «Плюс два рожка, у ребят надо забрать, что найду».

Зевластым псом сторожила враждебная, затаившаяся округа.

Вслушался пристальнее. Сквозь слабое «двезь-дзень», бьющее в ушные перепонки и рвущее тревожно настороженную тишину, отчётливо пробивался шум воды.

Вспомнил: по карте здесь должна быть река – быстрая, горная. Только пройти этот густо заросший орешником пролесок.

Обжилась на тёмном небе луна: вспыхнула медным щитом, высветила близкое пространство, опутанное чёрной сетью тонких кривых стволов.

Ночь провёл, не смыкая глаз. Просто встревоженной птицей клевал носом. Ослеп-отемнел, и всё слилось в одно – в напряжённое ожидание.

Он догадывался, что уйти те далеко не могли. Они точно где-то рядом. Вероятнее всего – у реки. Там переправа. Переправу выследили: их группа шла в засаду.

Утром только-только забрезжило, и обнажилась нагая синева – глянцево заблестели росы на травах и листве.

Огляделся. В высоком, пробивающем сквозь чёрную сеть густых ветвей небе быстро погасла последняя звезда.

Вслушался – тихо вокруг, лишь шумела и шумела близкая река.

Чутким и осторожным зверем, не нарушая сторожкой тишины, выбрался из зарослей лещины. Стремительно пересёк открытое пространство и залёг на краю обрыва. Стал наблюдать.

Внизу, около подножья подковообразной скалы, тлел костерок, у которого, скукожившись, сидел человек. Сизые клочья дыма лёгким шлейфом тянулись к реке. Рядом высокой тенью маячила фигурка, явно озирая и выслушивая округу. Неподалёку, ближе к скале, вповалку лежало человек пять. В стороне, обёрнутый плотным коконом, кто-то. Похоже – мертвец.

Лёшка прикинул: нет, отсюда стрелять неудобно, не достанет, промахнётся.

Вдруг с противоположного берега – резкий птичий вскрик. Сидевший у костра человек подскочил, выпрямился и взмахнул призывно рукой. Спавшие разом поднялись.

С той стороны отчалила лодка.

В висках билось-стучало чугунной гирей: «Как? Сейчас уйдут – переправятся на тот берег. Их мне уже не достать…»

Мозг работал чётко и точно: оглядев ближнюю округу, он всё рассчитал – только бы успеть доползти… И кубарем, где в перекат, где ползком… Из-под него выскочила пугливая ящерица и мгновенно исчезла между камнями, и он сам юркой ящеркой сполз вниз, укрылся за серым камнем.

Успел!

Они грузили чёрный кокон в причалившую лодку, когда Лёшка бросил первую гранату. Следом – вторую. И рыкнул его автомат опалённым нутром, одну за одной выплёвывая пустые гильзы. Со злым присвистом пули устремлялись вперёд.

Та-та-та… та-та-та… – по-звериному хищно огрызался разгорячённый «калаш», задыхаясь в ярости на последних рывках пригвоздить каждого, каждого из них вбить в землю, вбить в камни…

И одна лишь мысль: «Только бы хватило патронов… Только бы хватило…»

От напряжения слезились глаза. Всё дрожало и расплывалось, однако он никого не упускал из виду, чётко отмечая всех. А их-то и осталось – один, второй, никто из них не успел выстрелить и по разу…

Свистящими огненными всполохами заискрился противоположный берег, по которому метались в возбуждении и крике появившиеся во множестве люди. Жужжащими шмелями остервенелые пули летели в его сторону, врезались в землю, бились о камни и, отстреливая рикошетом, жадно выискивали желанную цель.

А Лёшка уходил прочь от унылого каменистого берега, где остались лежать распластанные на плоских камнях чужие тела; где осколочной щепой вихлялись во вспенившейся воде остатки вдребезги разбитой лодки; где алое густое пятно разбухало у зыбкой кромки и, вздрагивая и дробясь, яркими змейками устремлялось к излучине, кривым коленом огибающей высокую, парусом, скалу.

Устало и осторожно уходил Лёшка в лес. Пустой, не успевший ещё остыть автомат болтался на груди, а в руке солдат сжимал последнюю гранату.

Он ни о чём не думал, просто чутко вслушивался в упавшую вдруг за его спиной тишину; чтобы не пропустить того мига, когда надо будет резко дёрнуть чеку.

Высоко-высоко поднималось над горами солнце. Большое. Яркое. Равнодушное. Солдат вошёл в лес. Сквозь кусты выбрался на ту поляну, где лежали его ребята.

Костик со сквозной раной-дырой. Миха с белой зернью зубов на почерневшем застывшем лице. Сашок с остекленевшей голубой роговицей единственного глаза. И все трое – с синеющей однодневной щетиной.

Невольно вспомнил, что и он, и ребята вчера брились. И погибли они тоже вчера. Тронул свои щёки, подбородок – тоже щетина.

Оглянулся на лежащего в стороне старлея – всё изрешечено до кровавого месива.

Стаей чёрных стервятников кружило над мелколесьем грающее вороньё. А выше, где небо – стеклянный свод с оплавившимся солнцем, стервятник настоящий, планером круг за кругом врезаясь в витое из белоснежных клубов низкое облако, исчезал и вновь появлялся.

И пьянил угадываемый легко запах тления.

Лёшка прикрыл ребят и старлея плащ-палатками.

Он сидел без мыслей и чувств, вновь судорожно, до онемения сжимая в руке гранату. И лишь вначале обуяла от усталости руки-ноги трясучка, но он сумел-таки справиться и с этим…

Зырянов отчётливо услыхал, как хлопнула дверь на крыльце – знакомо звякнула щеколда по косяку, и во дворе всё стихло. Гортанные выкрики прекратились.

Фыркнув натужно, отъехала от хаты «газель» и попылила, урча и вздрагивая, по деревенской колдобистой улице.

Лёшка не спешил возвращаться в дом. Осторожно потянув на себя калитку, в сад бочком втиснулся Митрич. Присел на траву рядом. Сидел молча, а Лёшка, не поднимая головы от земли, наконец выдавил из себя:

– Дядь Мить, у тебя есть чё-нибудь?

– Найдём.

К вечеру Лёшка был уже вдрабадан. Он мечтал забыться, но самогонка ожгла помутнением сознание лишь на малый срок: всё, что хотел бы забыть, уже через миг вновь помнилось. И бил от тех воспоминаний мелкий озноб.

Пил не просыхая Зырянов ровно неделю. Пил практически в полном одиночестве, допуская до компании только Митрича, который сидел рядом с ним чаще молчаливо-услужливой тенью.

Сжатостью сил, временным отупением, забытьём была эта неделя, а однажды наяву ли, видением ли перед ним проявилась рыхлой массой тёща и, злорадно сощурив глазки – тусклые пуговички-стекляшки, прокричала визгливо:

– Пьянь! Я же знала, усегда знала, что ты, вахлак, сопьёшьси! Тута усе спиваются, и ты сопьёшьси!

Она кричала и ещё что-то, но те глухие, сливающиеся звуки уже не долетали до слуха. Изнурённый запойной неделей, он заснул с отчётливой, трезвой мыслью:

– Всё – баста! Хватит… – и, словно выкрикнув вслед серой тени, добавил: – Назло тебе…

II

За ночь сухое жаркое лето внезапно надломилось, хлынуло с небес затяжными дождями, и казалось, что уже никогда не вернётся.

На час-другой появлялись в тяжёлом небе проталинами редкие просветы, в которые солнце не успевало сунуться даже слабым лучом, – и скоро исчезали: их, как ряской, затягивали мутные глухие облака.

Моргасень… Целыми днями всё накрапывал и накрапывал мелкий нудный дождь.

Зырянов давно смирился с обрушившимся на него одиночеством, как смирился и с запустением, следы которого всё чаще обнаруживались им в родной хате.

Какое-то время он ещё машинально поддерживал жилой облик жилища, однако, как чахнет вода в конце весны в бурливом ручье, так исчезали здесь и слабые следы прежней счастливой жизни. Хата больше и больше становилась нежилой и заброшенной, а он всё чаще и чаще ощущал себя здесь человеком случайным и посторонним, в обязанности которого отчего-то вошла вдруг забота об этом давно ставшем чужим гнезде.

И прежние заботы уже не тяготели над ним.

Прежним Лёшка оставался только в саду. Казалось, что он здесь и обитал постоянно, столь обжитым и уютным виделся сад со стороны.

Однако сегодня, когда, устав от ожиданий конца затяжных, неурочных дождей, от бестолковых приказов и нелепых неурядиц в спутанную непогодой и людьми уборочную, когда ныло сердце при взгляде на скошенную в валки гибнущую рожь, Зырянов, войдя в дом, впервые за многие дни увидел вдруг своё жилище таким, каким оно стало – убогим и заброшенным.

И чувства неясные, волнительные охватили его, и, наново оглядев дом пристально, он испытал к нему, как к живому, тоскливую и преданную жалость.

И Лёшка с ходу принялся за уборку. Принялся с давно позабытым рвением и сноровкой. И вскоре дом обрёл прежний – ухоженный и жилой – вид. Стало казаться, что за окнами светит яркое солнце, а не моросит всегдашний дождь. Так светло и радужно заблистало в хате.

Сбегал в сад и вернулся с букетом. Из комода извлёк скатерть с вышитой когда-то мамой каймой из яркого мулине, застелил ею стол в горнице и поставил в центр глиняный горшок с крупными садовыми ромашками.

От непривычного занятия оторвала Кораблиха. Громко стукнула костяшками пальцев по стеклу и, просунувшись в открытое окно, сказала:

– Ай, мимо шла, углянь – у хате. Дай, думаю, спрошаю: отчевох-то у меня агрегат молчит?

– Какой агрегат?

– Дак сепаратор же, который сок гнать.

– Соковыжималка, что ли? – уточнил.

– Я и говорю: сепаратор сок гнать. На прошлое летось Валерик привёз. И не трогала ж яво, а он, бисяга, усё равно молчит. Заглянул бы, – и заискивающе добавила: – У долгу я, Лексей, не останусь.

Вечерело. Неяркий пасмурный день подходил к концу, и вот-вот затянут округу суровым полотном серые сумерки.

Дождь приутих, но просветов в низком опухшем небе так и не появилось, и продолжало мозгнуть: мелко-мелко лить-сеять.

Зырянов сидел за широким дощатым столом. Он тщательно вычищал въевшуюся в пластмассу плотную, замаслившуюся грязь, наросшую не за один год.

Валерик…

Они только-только приехали в расположение части, выгрузились и ещё толпились в ожидании команды возле «шишиги», когда к ним подскочил «старик»-здоровяк:

– Молодёжь! Из курских кто есть?

– Есть! Я! – Лёшка громко отозвался, выбрался через предупредительно расступившихся из середины и сразу узнал Валерку.

– Лёха! Земеля! – тот тоже признал его. Они с искренней радостью обнялись.

Широким шагом мимо пробежал капитан:

– Сержант! Не отставать!

– Вот вернусь – и мы с тобой, Лёха, это дело отметим особо! – Валерка многозначительно подмигнул и бросился догонять своих.

С гордостью Лёшка отметил, что ребята смотрели на его земляка с восхищением; и ему было приятно от заносчивой мысли, что вот этот красивый, уверенный в себе рослый парень – этакая косая сажень в плечах – теперь первая его опора и защита.

Лёшка невольно поспешил распрямить плечи, подтянуть живот, копируя уверенную боевую стать.

Он провожал Валерку восторженным взглядом, и так же по-детски восторженно смотрели ему вслед и остальные. Они видели, как Валерка быстро догнал тронувшийся с места БТР, как легко вскочил на броню, как встал картинно в рост и взмахнул им всем на прощанье рукой…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.