Назар Верлан
Тысячелетний человек

Глава 1

Лекционная аудитория исторического корпуса МГУ. Высокие потолки, натертые до блеска парты, стрелка на университетских часах, медленно движущаяся вперёд. Конспекты, ручки, внимательные взгляды студентов.

У доски стоит профессор Андрей Иванович Старшинский – мужчина лет сорока на вид. Его осанка прямая, голос – глубокий, спокойный. Он не читает лекцию – он рассказывает, будто вспоминает.

– …Решительная победа русской армии в Полтавской битве, завершившаяся разгромом шведской армии Карла XII, – говорил он, – привела к перелому в Северной войне в пользу России и положила конец господству Швеции как главной военной силы в Европе.

Один из студентов в первом ряду поднял руку.

– Андрей Иванович, а правда ли, что Петра Первого подменили в Европе?

В аудитории прошёл лёгкий смешок. Несколько студентов переглянулись, кто-то хмыкнул.

Старшинский усмехнулся едва заметно.

– Такие догадки действительно существуют, – сказал он. – Даже некоторые современники Петра так считали…

Он ненадолго замолчал, повернувшись к окну. Его взгляд будто скользнул сквозь время – далеко за пределы аудитории, за пределы века. На лице промелькнула тень чего-то личного.

– Я не могу это подтвердить, – продолжил он наконец. – Это не более чем небылицы. Часто в истории говорят о подмене правителей – как правило, такие слухи распускались их врагами.

На стене часы отсчитывали последние секунды до конца пары.

Звонок.

Аудитория зашевелилась – зазвучали голоса, захлопнулись тетради. Студенты собирали вещи, прощаясь с профессором. Он кивнул в ответ, коротко, сдержанно.

Когда аудитория опустела, Старшинский остался на месте. Он снова взглянул в окно. Его лицо стало неподвижным, почти замкнутым. Затем он аккуратно сложил бумаги, положил их в портфель и вышел.

За ним мягко закрылась дверь.

Коридоры университета. Шаги отражаются от каменных стен. Таблички с расписаниями, приглушённые разговоры.

Андрей Иванович шёл медленно, с портфелем в руке. Его походка была неспешной, как у человека, который знает цену времени.

Навстречу вышел молодой преподаватель физики – Владимир Алексеевич Макаров. Ему было чуть больше тридцати, вежливый, немного застенчивый.

– Здравствуйте, Андрей, – поздоровался он.

– Привет, Владимир, – ответил Старшинский. Они пожали друг другу руки.

– Я слышал, у вас сегодня последняя лекция?

– Да. Время уходить… как всегда, – ответил он, без особой радости.

– Студенты в восторге. Один даже сказал, что вы рассказываете, будто сами там были.

Старшинский замер на миг. В уголках губ появилась тень улыбки.

– Студенты бывают проницательны, – сказал он.

Макаров взглянул на него с интересом.

– А вы сами… верите в личное знание истории? Не из книг, а из – «проживания»?

Профессор отвернулся, сказал тише:

– Иногда, чтобы понять прошлое, надо просто быть рядом. Хотя бы раз.

Пауза. Владимир колебался – шутка это или нет.

– А вы, Владимир Алексеевич? – продолжил Андрей. – Если бы у вас был шанс увидеть всё собственными глазами – воспользовались бы?

– Конечно, – сказал тот после короткой паузы. – Хотя, боюсь, тогда бы рухнула вся современная физика. Насколько нам известно, машины времени не существует.

Он улыбнулся. Старшинский ответил тем же – мягко, почти с грустью.

– Приходите сегодня вечером ко мне. Я устраиваю ужин перед отъездом. Будут Аня, Сергей Николаевич, наша всеми любимая Людмила Николаевна, Ольга… и Калинин, конечно. Собственно, к нему я сейчас и направляюсь.

– Спасибо, обязательно приду. Извините – пора на лекцию. До встречи.

– До вечера.

Владимир ушёл. Андрей остался на месте на секунду, затем продолжил путь. За окнами шумел город.

Внизу, во дворе, между клумбами, шел третий курс – громкие, живые, шумные. Когда-то он был среди них. Точнее, был среди таких же – двести или триста, может быть, семьсот лет назад… Он не помнил точно.Он остановился у окна.

Иногда прошлое в его памяти было таким же ясным, как утренний свет. Иногда – ускользало, будто сон, в котором лица меняются, а суть остаётся.

Он закрыл глаза на мгновение. Лёгкий ветер шевельнул штору.

Открыв глаза, он пошёл дальше.

Он шёл по коридору, по которому ходил тысячи раз. Те же стены, те же окна, те же портреты на стенах – но теперь всё казалось немного не таким. Как будто декорации начали сдвигаться, разоблачая что-то за своей фасадной стабильностью.

Пара студентов прошла мимо, оживлённо обсуждая что-то. Старшинский услышал отрывок фразы: – …говорят, он уезжает навсегда…

Он не обернулся.

На двери – табличка: Михаил Андреевич Калинин, декан.Старшинский постучал легко, едва слышно.

– Заходи, Андрюша, – раздался голос изнутри.

Калинин сидел за массивным столом, среди кип бумаг и справок. Он поднял глаза, улыбнулся, как человек, привыкший за годы прикрывать усталость иронией.

Старшинский вошёл. В руках он держал аккуратно сложенное заявление.

– Я по поводу своего увольнения, – сказал он. – Всё готово, как и договаривались.

Он положил документы на стол. Калинин взял лист, просмотрел бегло.

– Всё-таки уходишь… – тихо проговорил он. – Десять лет. И вдруг вот так. Куда? Почему? Я не понимаю.

– Так нужно, – ответил Андрей. Его голос был твёрдым, почти жёстким, но в нём не было ни раздражения, ни горечи – только отстранённость.

Пауза. Потом, уже спокойно:

– Вы подпишете?

Калинин вздохнул. Взял ручку, поставил подпись.

– Подпишу. Куда ж мне деваться…

Старшинский убрал заявление в портфель.

– Вы будете сегодня вечером?

– Да. Конечно, Андрюша. Приду.

– Тогда до встречи.

Он кивнул, развернулся и вышел.

Калинин смотрел ему вслед, задумчиво. Лицо его стало неожиданно серьёзным. Он не понимал, но чувствовал – происходит нечто большее, чем просто увольнение.

Москва шумела летним днём. Старшинский шёл вдоль улицы, в пальто и шарфе, как всегда. Шаг его был медленным, осмысленным. Он словно вступал не в пространство, а во время.

Город перед ним менялся. То, что видели другие – он воспринимал иначе.

Церковь, стоящая на углу, вдруг становилась деревянной колокольней XVI века, ещё не коснувшейся еле слышная копоть вечности.

Кремлёвская башня превращалась в суровую крепость времён Грозного. Каменные дома – в барочные особняки XVIII века.

Вот уже по площади катится карета с гербом. Потом – резкий переход: трамваи, революционные плакаты, красные флаги, бортовые советские автомобили.

И снова – стеклянные витрины и рекламные баннеры XXI века.

Он не фантазировал. Он помнил.

У памятника он остановился. Долго смотрел. Глаза его были спокойны, но в них жила усталость.

Телефон завибрировал в кармане. На экране – Ольга.

Он ответил, голос его стал мягким, почти тёплым:

– Алло. Привет, милая.

Ольга сидела в кафе у окна, с чашкой кофе и ноутбуком перед собой. Она улыбнулась, но в её взгляде сквозило беспокойство.

– Ты точно ничего не скажешь до вечера? – спросила она.

– А что ты хочешь услышать? – усмехнулся он.

– Что всё это – шутка. Что ты просто устал, но останешься. Что мы переоцениваем твоё «исчезновение».

Она смотрела в окно, лукаво, словно хотела сделать вид, что это обычный разговор. Но в её голосе была просьба: «Останься в реальности, в привычном, в объяснимом».

Старшинский продолжал идти по городу. Мимо прошёл скрипач – старик с седыми усами. Он играл старинную мелодию, от которой по спине пробегал холодок.

– Если бы всё было так просто… – тихо произнёс Андрей. – Ты бы и вправду разочаровалась.

Голос Ольги снова прозвучал в его голове:

– Ты говоришь как человек, который прощается.

Он остановился. Подумал. Потом произнёс почти шёпотом, но с твёрдостью:

– А если я скажу, что сегодня ты услышишь историю, которой нет в учебниках, архивах и в интернете – ты поверишь?

В кафе она смотрела на пустую чашку.

– Если ты будешь говорить так, как сейчас… возможно.

Он убрал телефон в карман. На миг взглянул на витрину.

В отражении – не он. Или он, но другой. В старинной одежде, с глазами, пережившими столетия.

Он моргнул. Отражение снова стало обычным. Он двинулся дальше, вдоль набережной.

– Тогда до встречи вечером.

Внутри звучал его собственный голос – тихий, твёрдый:

Сегодня я перестану молчать.

Глава 2

Вечер опускался над домом, стоящим на отшибе. За городом, среди редких деревьев и тишины, он выглядел одиноко, почти заброшенно. Но сегодня в нём зажёгся свет. Первые гостьи прибыли, когда солнце только коснулось горизонта. Ольга. Никто точно не знал, что связывает её со Старшинским – но даже равнодушный взгляд уловил бы: между ними что-то большее, чем просто дружба. Возможно, они когда-то были вместе. А может, она до сих пор влюблена в него – в его голос, походку, тени в глазах. Он никогда не говорил, она никогда не спрашивала.

Жизнь Андрея Ивановича была покрыта пеленой тайн. Он казался открытым, готовым помочь, доброжелательным. Но даже самые близкие – и Ольга, и Калинин, и Трофимова – знали: за этой вежливой открытостью скрывалось нечто, чего не коснёшься вопросами. Ни простыми, ни сложными.

Скоро подъехал чёрный «Вольво». Из машины вышли молодой преподаватель физики Владимир Алексеевич Макаров и его спутница – аспирантка Анна Самойлова. Андрей Иванович встретил их у двери, пожал руку Владимиру, сдержанно кивнул Анне, и пригласил пройти внутрь. Следом появился Михаил Андреевич Калинин. Его вид всегда напоминал о кабинетах с массивными стеллажами, толстых справочниках и дыме от старых разговоров. Он пожал плечами, будто извиняясь за опоздание, и, не дожидаясь приглашения, вошёл.

Почти сразу вслед за ним на пороге возникла Людмила Николаевна Трофимова. Она держала в руках коробку конфет, перевязанную лентой. Женщина лет семидесяти, с ясными глазами и каким-то особым, архивным спокойствием. Её появление не вызывало удивления – лишь лёгкое облегчение. Её всегда ждали. Даже там, где она не обещала прийти. Все прошли в комнату – ту самую, где стоял длинный овальный стол и семь старинных стульев. Комната была большой, но почти пустой. Голые стены, лампа под потолком, плотные тени по углам. Никто не знал, жил ли так Старшинский постоянно, или уже вывез часть вещей перед отъездом. Казалось, только Ольга чувствовала себя в этом доме уверенно, без настороженного интереса. Остальные сдержанно осматривали обстановку: полки без книг, часы без стрелок, стол без скатерти. Их взгляды цеплялись за каждую деталь, пытаясь найти в них объяснение.

Скоро в комнату вошёл сам хозяин. Он задержался на пороге, как будто оценивая всех – кто пришёл, как сидит, кто что чувствует.

– Прошу садиться, – сказал он спокойно.

Гости заняли свои места. Стулья поскрипывали, кто-то подвинулся, кто-то сел слишком прямо. Один из стульев остался пустым. Никто не сказал вслух, но каждый это заметил. Для кого он? Ответ пришёл почти сразу.

Стук в дверь. Андрей Иванович встал и пошёл открывать. Возвратился не один.

– Извините за опоздание, – сказал вошедший мужчина, – дороги, как всегда…

Это был Сергей Николаевич Калугин – доктор исторических наук. Его знали все присутствующие. Он был частью этого круга, но всегда немного в стороне. Скептик, оппонент, и всё же – свой. Старшинский закрыл дверь. Вернулся к столу. Посмотрел на всех по очереди. Его лицо было спокойным, как всегда. Только в голосе прозвучала особая твёрдость:

– Ну вот и всё, – сказал он. – Все в сборе.

Они расселись за столом. Семь стульев – как будто это какое-то тайное общество, в которое их вот-вот примут. И каждый занял своё место почти инстинктивно, не глядя по сторонам. В центре стола – поднос с бокалами, свеча, чьё пламя дрожало, как дыхание.

Ольга молча сняла шарф, оглядела остальных. Анна устроилась на краю стула, скрестив ноги. Владимир сидел прямо, собранно. Калугин с подозрением рассматривал интерьер. Калинин украдкой наблюдал за Старшинским. Людмила Николаевна держала в руках ту самую коробку с конфетами, но не спешила её открывать.

Молчание затянулось.

Словно кто-то ждал, кто первый нарушит симметрию.

– Вы нас всех собрали, Андрей Иванович, – наконец произнёс Калинин. – А так и не сказали, зачем.

– А если я просто захотел вас видеть? – спокойно ответил Старшинский.

– От вас такие простые поводы всегда звучат подозрительно, – вставил Калугин с полуулыбкой. – Вы же не сентиментальный человек.

– Это правда, – кивнул Андрей. – Сентиментальность – удел тех, у кого слишком мало времени.

– И у кого оно измеримо, – добавил Владимир, не отрывая взгляда от свечи.

Старшинский повернулся к нему – с лёгким любопытством, будто тот произнёс правильный ответ, хотя вопроса не было.

– То есть, – вмешалась Анна, – мы не просто провожаем вас на пенсию?

– Я не ухожу на пенсию, – мягко, но отчётливо ответил он. – Я исчезаю.

Наступила тишина.

Свеча потрескивала. Людмила Николаевна посмотрела в окно. Кто-то приглушённо кашлянул.

– Исчезаете? – переспросила Ольга. – Это как понимать?

– Как хотите, – сказал он, вставая. – Скоро всё объясню.

Он вышел на кухню, оставив за собой тишину, наполненную смыслом.

– Мне это уже не нравится, – пробурчал Калугин. – Уж слишком всё… театрально.

– Он всегда немного театрален, – спокойно заметила Людмила.

Ольга перевела на неё взгляд.

– Вы знали, что он уезжает?

– Я знала, что он что-то готовит. Когда человек молчит слишком спокойно – значит, внутри у него уже очень громко.

В это время Старшинский вернулся. В руках – поднос: чайник, чашки, бутылка красного вина. Он всё расставил на столе, не торопясь, аккуратно.

– Выбирайте, – сказал он. – Сегодня можно и то, и другое.

Он налил чай, поставил чайник и снова сел.

– Да, я действительно собираюсь исчезнуть. Но прежде… хочу рассказать вам одну историю.

– Историю из архива? – усмехнулся Калугин.

– Изнутри, – ответил Андрей Иванович. – Очень личную. Возможно, слишком.

Он посмотрел на каждого.

– И, может быть, после неё вы перестанете воспринимать меня так, как раньше. Или, наоборот, поймёте, кем я был на самом деле.

– Я скоро начну. Только возьму ещё одну вещь…

Он вышел в соседнюю комнату.

Тишина снова опустилась на стол. Кто-то шумно вздохнул. Чашки звякнули.

Анна наклонилась вперёд, посмотрела на Ольгу. Говорила тихо, почти интимно:

– Вы были у него здесь раньше?

– Несколько раз, – ответила Ольга, не отрывая взгляда от бокала. – Но не спрашивайте – зачем.

Анна усмехнулась, едва заметно.

– Не спрашиваю. Просто… вы здесь как будто дома. А мы – как будто в музее.

Ольга медленно подняла глаза.

– Потому что я знала: он к чему-то идёт. Не знала к чему именно, но чувствовала – он готовит этот вечер.

– Вам он говорил больше?

– Он никогда не говорил больше. С ним надо было уметь молчать. Тогда понимал больше, чем если бы он начал объяснять.

Анна оперлась на спинку стула.

– Он вас любил?

Ольга задержала на ней взгляд. Долго. Без раздражения, но с оттенком удивления от прямоты.

– А вы, – сказала она спокойно, – хотите это узнать, чтобы понять его? Или чтобы понять себя?

Анна слегка покраснела, но взгляда не отвела.

– Чтобы понять, в какую игру он с нами играет.

– Он не играет. – Ольга говорила тихо, но с уверенностью. – Это мы думаем, что сидим за одним столом с профессором. А на самом деле – сидим в чужой жизни. Нам позволили в неё заглянуть. И скоро покажут, сколько мы на самом деле поняли неправильно.

Анна хотела что-то сказать, но дверь снова приоткрылась. Вернулся Старшинский.

В руках он держал тонкую тетрадь в кожаном переплёте. Лёгкую, почти неощутимую.

Он не сразу сел. Остановился у края стола, посмотрел на них. Его голос был ровным:

– Прежде чем я начну… каждый из вас должен кое-что решить.

Он обвёл взглядом лица за столом.

– Готовы ли вы услышать историю, которая может разрушить ваше представление о времени, о себе… и, возможно, обо мне?

Старшинский стоял с тетрадью в руках, будто решая: открыть ли ту дверь, за которой уже нельзя будет притворяться. – Я часто думал, – начал он наконец, – как рассказать невероятное. Как признатся в том, во что сам не всегда до конца веришь. Как сказать друзьям, коллегам, любимым, что ты – не тот, за кого тебя принимают.

Он положил тетрадь на стол, не раскрывая.

– У истории есть границы. Архив, текст, интерпретация. Но есть и другая история – личная. Та, что не была записана. Потому что свидетели исчезли. Или потому что те, кто знал, – молчали.

Он провёл пальцами по тиснёной коже переплёта, будто проверяя: не стёрлось ли время.

– Меня зовут Андрей Иванович Старшинский. Мне сорок лет. Так написано в паспорте, в личном деле, на сайте кафедры. Это тот, кем вы меня знаете. Тот, кем я был последние десять лет. Но это – ложь.

Или, если угодно, лишь часть правды.

Он поднял глаза. Осмотрел комнату и всех присутствующих

– На самом деле… мне больше ТЫСЯЧИ ЛЕТ.

Наступила пауза. Плотная. Дышащая.

Калугин хмыкнул, но промолчал. Анна приподняла брови – не в шоке, а в осознанной настороженности. Владимир замер, не моргая. Ольга – будто ждала этих слов. Людмила Николаевна просто опустила взгляд в чашку.

– Я родился в XI веке. В деревне, которой давно нет ни на одной карте. Я был тем, кого сегодня назвали бы крестьянским сыном. Тогда – просто мальчиком без имени, без будущего. Он на миг замолчал. Не потому что искал слова – скорее потому, что говорил не он, а память. Как древняя вода, просочившаяся сквозь толщу веков.

– Я не знаю, как я стал безсмертным. Не искал этого. Не хотел. Даже не знал, что такое возможно. Но это… произошло. Он медленно сел. Взял тетрадь. Открыл первую страницу.

– Если вы всё ещё хотите слушать, – сказал он, – я расскажу. Всё. С самого начала. Он посмотрел на каждого. – Но будьте осторожны. После этого… некоторые вещи уже нельзя будет развидеть. Он произнёс последнюю фразу спокойно – но в ней было что-то такое, от чего вдруг стало тише, чем до этого.

Вдруг тишину прорезал голос Калугина – резкий, срывающийся:

– Вздор. Это что, шутка? – Он резко поднялся. – Вы собрали нас здесь, Андрей Иванович, чтобы… поглумиться?

Он бросил взгляд на Ольгу, на Калинина, будто ища в их лицах поддержку.

– Это несмешно.

Старшинский не изменился в лице. Только склонил голову немного в сторону.

– Я не шучу, Сергей Николаевич.

– Тогда вы… – Владимир заговорил осторожно, будто пробуя на вкус абсурд, – вы хотите сказать, что… вы путешественник во времени?

Андрей покачал головой.

– Нет. Я не говорил о путешествиях во времени.

Я не перемещался. Я… оставался. Всё время.

Он сделал вдох. Его голос звучал спокойно, но за этой тишиной пряталась глубина, как в озере перед бурей.

– Я – один и тот же человек, который родился в XI веке. Моя первая жизнь, – он сделал акцент на этих словах, – прошла в деревне недалеко от Новгорода. До сорока лет всё шло как у всех: я старел, уставал, болел, боялся смерти.

Он взглянул на огонь свечи.

– Но после сорока… что-то изменилось. Сначала это казалось совпадением: я не седел, не слабеел. Мои раны заживали за ночь. У меня не оставалось шрамов.

Шло время. Люди вокруг меня умирали – а я оставался.

Он поднял глаза на них.

– То, что вы видите сейчас, – это ровно тот облик, который был у меня тысячу лет назад. Только тогда… я носил бороду.

Наступила пауза. Люди за столом молчали. Кто-то смотрел в пол. Кто-то – на Старшинского. Свеча потрескивала.

– «Первая жизнь», – вдруг произнесла Людмила Николаевна, тихо. – Вы говорите… о реинкарнации? Я читала о похожих случаях. Один мальчик утверждал, что был лётчиком во времена Великой Отечественной…

– Нет, – мягко, но твёрдо перебил её Старшинский. – Это не реинкарнация.

Он провёл рукой по тетради.

– Это – одна, единая, непрерывная жизнь. Без перерыва. Без конца.

Он сделал паузу.

– Я жил, когда ещё писали на берестяных грамотах. Я видел, как в городах впервые зажглись фонари. Я слышал пушечные залпы, приветствовавшие Петра. Я стоял в толпе на Сенатской площади в декабре 1825-го. Я преподавал в гимназии до революции.

Я воевал на фронте. Терял людей. Хоронил память.

Я возвращался. Я жил среди вас – и молчал.

Но теперь – пришло время говорить.

Он обвёл взглядом каждого. Где-то уловил недоверие, где-то – удивление. В чьих-то глазах читался интерес, в чьих-то – молчаливый вопрос.

В каждом – ожидание. И что-то, что уже никогда не будет прежним.

Глава 3

На улице уже окончательно стемнело

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.