Александр С
Другая жизнь А.Б.Гольца.

Поезд

Ведь мы играем не из денег

а только б вечность проводить

( Александр Пушкин «Наброски к замыслу о Фаусте»)

Поезд всё шел.

Прислонившись почти прижавшись к оконному стеклу, вслушиваясь в размеренный стук колес, Гольц смотрел на пролетающие мимо телеграфные столбы, полустанки, городские свалки.

Давненько не ездил он дальними поездами. Теперь, спустя много лет, он вновь почувствовал, как его завораживает, втягивает в себя этот движущийся пейзаж.

Интереснее любой киноленты эта то суматошная, то размеренная смена кадров увлекала и одновременно успокаивала.

Не ты бежишь через этот перелесок, а перелесок движется навстречу и тут же пропадает, а дальше маленький уютный городок как бы проходит сквозь тебя, и вот уже бесконечная равнина или ледяная гладь озера, и не на что положить глаз, только однообразное пространство от горизонта до горизонта.

И при всем при том можно спокойно пребывать в теплом уютном купе – движущемся домике – и прихлебывать чай. «Пить жизнь мелкими глотками», как однажды выразился один давний приятель. Мелкими глотками…

Гольц усмехнулся. Уже давно забылся и приятель, и тот ничего не значащий разговор, в коем эта фраза прозвучала. А фраза запомнилась.

«Люди исчезают, а хорошие фразы остаются», – подумал он и почти рассмеялся.

Еще одна хорошая фраза! Поезд и вправду успокаивал. Убаюкивал. Менял ритм…

Нет, не до мелких глотков ему было все эти годы.

Что-то вынуждало бежать, не переводя дыхания, и жить на пределе, чтобы не проиграть.

Ибо проигравший оказывался под ногами бегущих дальше.

Так во время наступления подстреленный боец падает под ноги наступающих.

И то, что с ним будет, уже никого не интересует.

Затаптывают ли набегающие ряды своих?

Давят ли рвущиеся вперед танки? Или (если повезет) сестры милосердия вынесут с поля боя?

А я выиграл . Я не упал и не подстрелен. Только устал немного.

Забравшись на верхнюю полку, он с удовольствием смотрел на убегающие вдаль деревья. А потом вновь погружался в приятную дремоту под мерное постукивание колес И медленно, по капле, уходила куда-то усталость.

Убежал – радостно думал он сквозь полусон, полубред. Ускользнул…..

Поезд всё шёл.

Под мерное покачивание ему приснился-привиделся совсем другой поезд, шедший по бесконечной Восточно-Европейской равнине в обратном направлении.

И он, тогда еще не Александр Борисович Гольц, а просто Санечка Треплев, смотрел в окно с радостным ожиданием чего-то невероятного.

Весело бежали назад деревья, и с каждым километром все сильнее захватывало Санечку удивительное и упоительное чувство.

Он как бы висел над бездной, и не было точки опоры, но именно ощущение бездны под ногами и ее завораживающая глубина порождали энергию полета.

Он летал.

Грязный плацкартный вагон, обшарпанные полки, духота, смешанная с запахом пива, снеди и человеческого пота, ничуть не смущали его.

Поезд шел, останавливаясь на каждой станции. Народ входил и выходил.

Постоянная смена лиц, смачные ругательства, свисающие со всех сторон ноги – всю эту весёлую кутерьму Санечка наблюдал с наслаждением.

Он впитывал происходящее на лету, но старался не участвовать, представляя себя зрителем какой-то бесконечной, увлекательной пьесы, с нетерпением ожидающим неожиданных, удивительных событий.

Еще не исчезла с его лица рассеянная, блуждающая улыбка.

Он еще был Санечкой.

Сколько лет прошло? Двадцать? Тридцать? Вечность?

Александр Борисович Гольц, одинокий путешественник, потянулся и проснулся.

Поезд всё шел

За окном не было ничего, кроме тьмы, и в этой тьме время от времени бежали навстречу и тут же пропадали огни.

Одиночество, блаженное одиночество!

Стать неприметным, без имени, без обстоятельств, без обязательств – это ли не блаженство!

О, как давно ему хотелось побыть среди людей, для которых он никто, попутчик, незнакомец, случайный собеседник.

Ибо должна же когда-нибудь до чёртиков надоесть эта почти фанатичная сосредоточенность на одной задаче, которая никогда не решается до конца, но, напротив, порождает множество других, которые, как резвые лошади в упряжке, гонят карету вперёд, а ты – и кучер, и пассажир в одном лице.

И вот в какой-то момент соскакиваешь, чтобы прогуляться пешком, а лошади бегут дальше.

И не без удовольствия смотришь вокруг: вот поле, вот лес, вот тихий городок, по улочкам которого можно пройтись не спеша, разглядывая домики-пряники, расставленные то тут, то там.

А для такого блаженства нужно всего ничего – сесть на поезд дальнего, очень дальнего следования и, растянувшись на верхней полке, смотреть в окно.

Теперь для полноты картины только и оставалось – посидеть в вагоне-ресторане, опять же в одиночку, у окна, и слегка перекусить под веселую суматоху вокруг.

Он вышел из купе и двинулся по коридору.

Путь к заветной цели пролегал через густонаселенные плацкартные вагоны.

Оттуда пахнуло привычным: всё те же свисающие с верхних полок ноги, всё те же запахи немытого тела и варёных яиц.

Здесь разворачивалось нехитрое застолье: водка, соленые огурцы, горячая картошка, купленная на станции во время короткой стоянки.

«Всё как прежде, – подумал он, – как будто и не было этих лет».

Но что-то ведь изменилось с тех пор, неужели нет?

Ах да, ведь я… Но не успел поймать мелькнувшую было мысль.

Мобильник дернулся, и увертюра к «Призраку оперы» взорвала воздух.

Вокруг испуганно оборачивались. Пришлось остановиться и достать телефон.

«Новости у меня, как обычно, две», – весело сказал Сергей Петрович.

– Начинай с плохой…

– У нас есть данные, правда, не совсем проверенные, – тебя хотят у…

– Тоже мне новость, меня многие хотят у.....

– Нет, дорогуша, эти очень хотят!

– Ты же знаешь, что я заговорен!

– Э-э-э, на Бога надейся, а сам…

Так я на него и не надеюсь… Хе-хе!

Тебе, дорогуша, бы всё шуточки-прибауточки, но мы всё же приняли меры.

– Ну пусть будут меры… Принял к сведению, переходи к хорошей.

– Хорошая в том, что всё хорошо… Видел сегодняшнюю сводку?

– Еще нет. И ?

– Растём, дорогуша, растем. Тебя все ждут.

– Объясняй, что отдыхаю. Не мне тебя учить…

– И все-таки береги себя.

– Обещаю

Внезапный звонок сбил настроение и вернул его туда, откуда он столь

внезапно сбежал.

Нет, он никому не пытался объяснить свое внезапное решение поехать поездом, впрочем, кто бы решился требовать от него объяснений?

Это решение не меняло никаких планов, поездка на родину, в некогда великий город на северо-западе, носила сугубо деловой характер и намечалась давно.

Такие разъяснения давала пресс – служба Корпорации.

Что же касается деталей поездки, то они не разглашаются.

Вспоминая это сообщение, мелькнувшее на всех новостных сайтах, Гольц улыбнулся.

Ему хотелось стать забытым путешественником в неведомой стране.

Впереди необычайные открытия и удивительные приключения, а он ждет их с замирающим сердцем и нерастраченным любопытством.

Или так: он уже бывал в этой стране, возможно, даже родился в ней, а теперь медленно возвращается, вызывая в памяти прошлое и с каждым шагом радостно узнавая его потерянные следы.

За это он и любил дальние поезда.

Садясь в такой поезд, ты забываешь всё, что было, и не особенно задумываешься о будущем.

Ты начинаешь другую жизнь, подаренную тебе нежданно-негаданно, но только на пару дней – не забудь!

Всё, что случается здесь, случается впервые.

И заканчивается тоже здесь, с прибытием на конечную станцию.

Короткая, но яркая жизнь как матрешка вложенная в жизнь длинную и скучную..

Здесь нет прошлого: оно исчезает после отправления, но и будущее заканчивается вместе с прибытием.

Есть только настоящее, за которое ты не несешь никакой ответственности, захватывающий фильм, в котором сам участвуешь.

Однако – это тема!

Допустим, некий человек садится в поезд в поисках приключений.

Или в поисках другой жизни?

Он садится в поезд, он едет куда-то без биографии, без прошлого-будущего…

Нет не ново…для литературы не ново…, а для игры?

Что-то в этом роде было, кажется, лет тридцать назад… Но сейчас это покажется новым… Что ж… Вполне…

Машинально он продолжал движение вдоль вагона, но окружающего уже не замечал.

«Незаметно, но неуклонно, – повторял он про себя, – незаметно, но неуклонно».

Когда-то, в самом начале, эти три слова звучали в нем как пробуждающий трубный глас, как призывающая к бою барабанная дробь, как заклинание, которое бесконечно повторяешь, двигаясь по бесплодной пустыне в надежде дотянуть до оазиса.

Этот девиз был его личным талисманом и охранной грамотой.

«Незаметно», ибо быть обнаруженным раньше времени есть непростительная ошибка, ведущая к поражению, «неуклонно», потому что стоило чуть-чуть отпустить вожжи, чуть-чуть расслабиться, и царивший вокруг хаос бросался на тебя, как обезумевший от боли раненый зверь.

Возможно, этот девиз, повторенный тысячу раз, навязший в зубах, выставленный на всеобщее обозрение, стерся и потускнел, как краска на старом знамени.

И что с того? Три волшебных слова все равно живут в нем.

Ага! Вот и он, вожделенный вагон-ресторан… Голод, что ли, способствует столь патетическим настроениям?

Вид ресторанных столиков вернул его к реальности и изрядно порадовал.

Прилично и уютно.

Удобно устроившись у окна, под стук колес, время от времени бросая взгляд на пробегавшие мимо убогие строения очередного придорожного поселка, он углубился в чтение новостей

Никакие новости, кроме новостей, саязанных с Корпорацией уже давно не волновали его.

Вот и сейчас среди множества кричащих новостей он быстро нашел главную: очередная версия знаменитой игры (как это теперь называлось, «игровой среды») под общим названием «Другая жизнь», совсем недавно выпущенная Корпорацией, начинала победоносное шествие по миру.

Пожалуй, это нельзя было назвать шествием – увлечение, охватившее мир, скорее напоминало эпидемию.

«В ад по сходной цене»? Вот именно! Он гордился тем, что настоял на принятии этого рекламного слогана как основного.

Ему всегда приходилось преодолевать возражения аппарата: финансовый департамент считал цены слишком низкими, а отдел рекламы смущал моральный аспект. Что ж, на то и Гольц со своей какой-то запредельной уверенностью: уж он-то всегда настоит на своем, и вот результат: распространяется как чума.

«Как чума»! Именно об этом и писали многочисленные недоброжелатели, за которыми маячили столь же многочисленные конкуренты.

«Чума нашего времени», «корпорация развратителей», «восставший из ада» ( ага – это персонально про меня ).

Да где же он? (вопрос звучал повсеместно) Исчез, когда его все ищут!

Или опять ловкий ход?

Ну и профессионалы на него пашут! Прожженные ребятишки!

«Да нет же, всё просто, – отвечали те самые ребятишки, – он уехал, чтобы отдохнуть от дел».

– За границу?

– Да нет же – он в стране! Давно намеченная поездка! Детали? Детали пока не разглашаются.

«Так держать, ребята», – написал он. «Я в порядке. Постепенно, но неуклонно».

Рассеянно блуждая по Сети, он не сразу заметил, что за его столиком оказался кто-то еще.

«Э-э-э, не разрешите ли присесть, мест нет, видите ли», – вкрадчиво проговорил какой-то персонаж мужского рода.

«Любезно попросил разрешения, но уже уселся. Самое время послать его подальше, пока мясо не принесли», – подумал Гольц.

Но он всегда старался избегать резких движений.

И посему просто устремил на наглеца свой такой спокойный и слегка

задумчивый взгляд.

Гольц разглядывал его медленно. Фигура наглеца, его костюм, состоящий из черных брюк, плохо сочетавшихся со свитером неопределенного цвета, и, наконец, лицо – на такое не обернешься в толпе, но если спокойно и долго смотреть, то не такое уж заурядное…

Ну, если Вы возражаете, – продолжал наглец, и легкую растерянность можно было без труда услышать в его голосе, – если Вы против…

«Я не сказал, что я против», – ответил Гольц, не отрывая от него взгляда.

– Ну тогда я…

Гольц ничего не ответил. Лицо незнакомца угрозы не представляло.

Прямого взгляда наглец не выдерживал, что это – признак слабости?

Или держит что-то за пазухой? Один из тех, кто?

Риторический вопрос.

«Ну что вы, что вы, – тихо и дружелюбно ответил наконец Гольц, – если нет других мест… Полагаю, однако, что порядок действий должен был быть обратным: сначала попросить разрешения и только потом сесть!»

Ах, извините, Вы были так увлечены, отрывать не хотелось!

«Возможно, он и участник заговора, – решил Гольц, – но исполнителем будет не он. И то, что он так хочет сидеть со мной за одним столиком, – случайность? Или часть плана? В этой неопределенности – весь интерес!»

Гольц снова вспомнил один старый сюжет

Существует некая фирма, которая продает богатым и пресыщенным путешествия, в коих клиентов ожидают некие приключения. Это могут быть приключения любого рода – лишь бы выбраться из тошнотворной обыденности.

Вся штука в том, что клиент может выбрать географию и характер приключения, но не может заранее знать ни действующих лиц, ни сюжет.

И вот он едет (например) в поезде. И с ним действительно начинает что-то происходить, но происходит ли с ним то, что было запланировано? Или чисто случайно?

Иначе говоря, что это, жизнь или реализация сюжета, разработанного фирмой ?

И кто эти люди вокруг – актеры, или случайные попутчики ?

Но любой такой сюжет не обходится без тех и этих. Невозможно изолировать специально организованное приключение от всего окружающего, которое ведь ничего об этом не знает?

Стало быть, в итоге почти неизбежно получится невероятная смесь, то есть нечто иное, чем было задумано!

«Интересно, интересно», – подумал Гольц, – «еще один сюжет для игры, ведь любая игра – сюжет, вписанный в жизнь… Или жизнь, вписанная в сюжет».

Ага, вот и мясо с салатиком принесли!

Но только он не без удовольствия взялся за салатик, как снова зазвонил телефон.

«Дайте спокойно покушать, ребятки», – сказал Гольц, подцепив вилкой большой кусок мяса.

«Мы расставили вокруг наших людей, в случае чего тебя прикроют», – ответил Сергей Петрович.

– Хорошо, я тебе пришлю.

Это была условная фраза, после которой собеседник должен был отключить связь.

Гольц бросил взгляд на соседа по столу.

Тот сразу же отвел глаза и сделал вид, что рассматривает меню.

«Молодец», – подумал Гольц, – «только уткнуться в меню нужно было секунд на 10 раньше!»

Уплетая салатик, Гольц прикидывал варианты. Если заговор существует, то каков, собственно, сценарий? Убить одинокого путешественника – нехитрая задача. Выстрелить, например, в спину из какого-нибудь пистолета с глушителем.

А еще проще было сделать это совсем недавно, когда я пробирался сквозь плацкарт, – ударить бутылкой по голове где-нибудь в тамбуре и выкинуть из поезда.

Да, но что-то мешает им действовать столь просто.

Опыт прошлых неудач? Нет, вряд ли они знают детали.

Страх перед моими людьми? Какой страх, когда такие суммы, тут можно пожертвовать исполнителем, даже хорошо, если исполнителя не станет.

Давай, Гольц, думай, разматывай клубок дальше. Вот только еще салатику!

Аппетит у него разыгрался нешуточный, да и мясо оказалось неплохо приготовленным.

Разумеется, разгадка совсем рядом, стоит только заговорить.

«Раз уж мы оказались вместе столь неожиданным образом, – обратился Гольц к соседу по столу, – то давайте знакомиться». И он, широко улыбаясь, протянул руку. Меня зовут Александр Борисович, а Вас как называть, молодой человек?

Тот, с заметным усилием оторвавшись от созерцания карты вин, уставился на Гольца.

«Дмитрий, то есть Дмитрий Иванович. Вы уж извините, что так получилось!»

«Он совсем не молод, но хорошо сохранился», – подумал Гольц. Выражение лица еще хранит что-то мальчишеское, но седина уже проступила, и в глазах – такая забота, которая приходит только с возрастом.

– Ничего-ничего, Дмитрий Иваныч (Гольц умел быть любезным), всё бывает, всякое бывает. Просто я люблю уединение, но иногда можно и нарушить оное для разнообразия. Вы, я вижу, с выбором затрудняетесь, так вот, этот салатик и это мясо я Вам очень рекомендую!

И, щелкнув пальцами, Гольц подозвал официанта.

«Оживился-то как, – заметил Гольц, наблюдая, как Дмитрий Иванович диктует официанту названия блюд. – И водки заказывает бутылку, со мной хочет распить, дурачок».

В свою очередь, он заказал еще салатику, уж очень вкусный был салатик.

«А не выпить ли нам? – предложил Дмитрий Иванович, когда всё заказанное оказалось на столе. – Так сказать, за знакомство?»

– Да я не пью, Дмитрий Иванович!

– Ой, зря, ой зря… Нужно бы Вам, Александр Борисович. Нужно очень!

– Это почему?

– Совершенно необходимо водочку пить. Корысть смывать с лица, Александр Борисович!

– Корысть? Вы сказали – корысть?

– Корысть, Александр Борисович, корысть.

– Это каким же образом? И какая у меня может быть корысть?

– У каждого человека есть корысть, как без корысти в наше-то время? И того хочется, и этого, в трудах и беспокойствах мучаешься, забота одолевает, а водка – она… все грехи смывает, делает человека как бы младенцем невинным…

– Ну что ж, давайте смоем всякую корысть… Вы свою, а я – свою…

– Э… нет, я про вашу корысть говорил.…

Гольц ничего не ответил, а только посмотрел прямо в честные глава Дмитрия Ивановича.

Он как будто впервые увидел эти голубые глаза, эти скромные и приветливые, направленные немного в сторону, немного мимо собеседника, и ему показалось, что Дмитрий Иванович смотрит туда не случайно, что он видит там кого-то нужного, кто тоже принимает участие в игре.

Впрочем, только показалось, скорее всего, его собеседнику было некуда деть глаза, ибо мало кто выдерживал спокойный и внимательный взгляд Александра Борисовича Гольца. Такой уж у него был взгляд, а как он его приобрел, он и сам не мог объяснить.

«Ну что ж, – сказал Гольц после некоторого молчания, – давайте ее смывать, эту самую корысть. Разливайте!»

«За что пьем?» – спросил Дмитрий Иванович.

– За знакомство, конечно. И за то, чтобы нам стать бескорыстными!

– Да я и так бескорыстен, Александр Борисович.

– Совершенно бескорыстны?

– Абсолютно бескорыстен.

– Ну тогда за ваши честные глаза!

Что начинало нравиться Гольцу в этом человеке, так это сочетание застенчивости и наглости, этакая застенчивая наглость и наглая застенчивость.

«Ну раз вы совершенно бескорыстны, – сказал Гольц после того, как они опорожнили рюмки, а с меня не так легко смыть корысть, – давайте выпьем по второй. И учтите – водка за мой счет».

«Ну что вы всё про корысть да про корысть! Давайте просто выпьем», – ответил Дмитрий Иванович.

Они снова выпили и закусили.

«Не нами замечено, – сказал Гольц, уплетая вторую порцию салатика (голод продолжал терзать его), – как только двое наших соотечественников сойдутся, так сразу начинают о корысти и бескорыстии, правде и лжи или, давай выше, о справедливости и всяком прочем высшем! Нет чтобы о простом, о насущном…»

«Да, вы правы, пожалуй, – улыбнулся незнакомец. – А вы чем занимаетесь, если не секрет?»

– Сейчас бездельничаю.

– А если серьезно?

– Программки пишу. Маленькие такие программки. Пишу и продаю понемногу. Не торопясь.

– И как… получается?

«Не знает или притворяется?» – подумал Гольц.

«Иногда получается, иногда нет», – ответил он, и это было почти правдой.

«А вот я неудачник», – сказал Дмитрий Иванович.

– Так нынче не говорят. Надо говорить – «лузер».

– Так это ж не по-нашему, лузеры – это у них, а у нас неудачники…

– Я не совсем улавливаю разницу.

Есть разница, есть. Лузер – это тот, кто за удачей и не гонялся, у кого она мимо прошла, а он и не оглянулся. А неудачник – это по-нашему, это тот, кто бился-бился, но не добился.

«Филолог доморощенный, – подумал Гольц, – тонкая, однако, разница!»

– А вы – бились?

– Бился. Но жизнь так устроена, что не добился.

– Несправедливо устроена?

– А по-вашему – справедливо?

– Мне трудно судить. Я корыстник и счастливчик. Еще по рюмке?

– Охотно.

«Он становится более уверенным, – отметил Гольц. – Водка работает?»

Сам он давно был равнодушен ко всякому алкоголю по той простой причине, что с некоторых пор алкоголь на него не действовал совершенно.

Сколько бы он ни пил, и каких бы напитков – состояние опьянения не наступало, ни легкого, ни сильного, никакого.

Это странное свойство он приобрел не сразу: в юности, помнилось, как и все подрастающие юнцы, он бывал иногда и изрядно пьян, но с определенного момента никакое количество выпитого не действовало.

Об этом никто не знал, и, пользуясь этим обстоятельством, Гольц пил, когда считал нужным поддержать ритуал.

Впрочем, в стране, где он родился и нельзя было и шагу ступить без подобного ритуала.

В этой стране так жаждали другой жизни, нет, не еще одной – такой же обрыдло-обыденной, а другой – светлой и обновленной, так хотели, чтобы новая жизнь началась немедленно, что только бутылка хорошей водки, распитой на троих (варианты – двоих, четверых), могла утолить эту жажду.

Казалось, его неожиданный собеседник жаждал только этого – за бутылкой водки излить свою душу первому встречному и достичь тем самым состояния какой-то высшей искренности и душевной открытости.

Но особенно забавляло, что, руководствуясь, по-видимому, только этим простым и таким распространенным в наших пенатах желанием – распить с кем-нибудь пол-литра и поговорить «за жизнь», Дмитрий Иванович наткнулся именно на него – Гольца.

Ибо Гольц уже давно и всем своим нутром ненавидел эти разговоры «о душе» под водку, закуску и с пьяной слезой в финале.

«Завидую Вам, – продолжал между тем Дмитрий Иванович, – завидую белой завистью»..

– Завидуете? Чему же?

– Удачливости вашей, легкости, а наипаче тому, что не мучают вас, счастливчиков, всякие неразрешимые вопросы!

– Я вопросами не мучаюсь. Я их решаю. А о неразрешимых лучше и не думать.

–Вот-вот! Лучше не думать! Не биться над неразрешимыми вопросами! В этом все вы, счастливчики, одинаковы.

Гольц ответил не сразу.

Он вспомнил Корпорацию, затерянную где-то среди лесов, и нескончаемую, запутанную сеть пересекающихся линий Главного здания. Он вновь почувствовал себя во главе этой небольшой армии, работающей как пожирающий пространство космический корабль, рвущийся вперед, постепенно, но неуклонно.

И вдруг куда-то исчезла расслабленность последних часов, а ресторанный столик снова превратился в массивный дубовый стол его кабинета. И в этом кабинете какой-то Дмитрий Иванович посмел насмехаться над ним!

Стоп, стоп,стоп ! Спокойствие! Это ведь провокация, игра, нужно только разгадать её сюжет.

Кто он? Какую роль он играет в предполагаемом заговоре? Отравит? Возможно… Или слишком просто? Но пока я здесь… он не может… Стало быть, надо уйти… на какое-то время… Уйти и проследить… Сказать людям Петровича… пусть проследят… И данные на него, данные…

«Что же вы молчите, господин счастливчик? – спросил Дмитрий Иванович. – Крыть нечем?»

– Да нет, отчего же! Ваши неразрешимые вопросы ни на секунду не отменят моей удачливости… Будь они трижды неразрешимы или четырежды вечны!

Вы думаете? Удача приходит и уходит, а вечные вопросы остаются.

Но только мы не вечны… Ни вы, ни я, никто… Уйдем, исчезнут и вопросы. Для нас.

– Вот именно для нас. Но не для других.

– Но ведь и они уйдут. И вообще – что мне другие, когда не будет меня?

– А! Вот вы себя и выдали! А говорите – корысти в вас нет.

(Ха-ха-ха, – вертелось у Гольца в голове, – давно я не вел подобных разговоров! Бодрит, однако, и юностью попахивает, занятный, однако, тип, и напоминает кого-то. Кто же это, кто? Будто нарочно несет этот бред… Зачем?)

«Послушайте, – сказал он вслух, – ну раз у нас пошла такая пьянка, я отлучусь на минуту, а вы пока наполните рюмки. Поднятые нами вопросы столь значительны, что для дальнейшей дискуссии совершенно необходимо опорожнить мочевой пузырь. Но мы продолжим, обязательно продолжим».

Дмитрий Иванович понимающе кивнул.

Проходя мимо ресторанных столиков, Гольц заметил, что ресторан набит до отказа.

Петрович своих людей подтянул, небось, с первого дня ехали в соседних вагонах.

Ну да, ну конечно, некоторых я даже узнаю, попадались на глаза где-то, когда-то.

Даже у входа в туалет слонялся человек, лицо которого было до боли знакомо.

Гольц сочувственно взглянул на него: «Держись, брателла!»

Он набрал Петровича: «Срочно пробей, кто этот за моим столиком».

«Нет проблем. Наверняка – фигурант. Но учти – он не один».

–Но кто он – кто ?

–Работаем. Выясняем.

–Гольц вернулся за столик.

– Надеюсь, все в порядке ? Продолжим ?

(«Ничего не тронуто. Но в notebook небось заглядывал? Впрочем, что он там увидит?»)

Один момент, ага, есть данные! Так-так, занятно, чёрт побери, неужели?)

«Продолжим», – сказал Гольц. «Налито, налито!»

– А за что пьем !

–Как за что ? За знакомство !

– За встречу !

И они снова выпили.

– Так где мы остановились , Дмитрий Иванович ?

– Кажись в вечности…. На вечных вопросах… Вы ставили под сомнение их вечность.

– Да. Лучше жить здесь и сейчас.

– Ну а потом что потом?

– Потом – ничто, нигде, никогда.

– Но это же страшно, страшно! Особенно для неудачника вроде меня.

И шансов никаких, и жизнь прошла… Позади – неудавшаяся жизнь, впереди – ничто…

– Так и счастливчику не легче, труднее даже…,

– И вы Александр Борисович считаете все это правильным и справедливым ?

«Не знаю, – ответил Гольц, которому начинал надоедать этот дорожный разговор, – я не мыслю в этих категориях. Однако я знал когда-то человека, который всё хлопотал о справедливости. И звали его так же, как и вас, Дмитрием Ивановичем… Вернее, друзья называли его Димыч!»

«Санечка, – потерянно пробормотал Димыч, после того как закончилась минута неловкого молчания, – это действительно ты?»

(«Растерянность разыграл? – подумал Гольц. – Но вряд ли, он ведь никогда не был актером!»)

– Ты пей, пей , без водки все это переварить трудно!

«Господи, – сказал Димыч, когда они опорожнили рюмки, – а я-то думаю, он – не он! Сяду, думаю, выясню. А это – он».

«Не он, – улыбнулся Гольц. – Был он, а теперь не он».

– Ну, изменился, изменился. Никогда бы тебя не узнал.

– Да и ты сам на себя не похож. С трудом узнал, сотрудники подсказали.

– Чьи сотрудники ?

– Да мои Димыч, смешной ты мой человек. Твоя фотография поступила в службу безопасности, там покопались по базам и сетям, нашли наши школьные фотки, так и вычислили !

Искреннеее, неподдельное изумление отразилось на лице Димыча.

– Как…же…

–А вот так ! Вот так дружище !

Гольц торжествовал. Если опасность таилась за дверью, он всегда открывал дверь ударом ноги.

– Так ты теперь кто? Как тебя теперь называть?

– Можешь называть Санечкой. Тебе можно.

– В том смысле, где работаешь ? В спецслужбах ?

– Да нет, Гольц чуть было не покатился со смеху . Числюсь в одной маленькой корпорации.

– Ничего себе ! Да там небось платят немеряно!

– Мне немеряно. Остальным – по-разному.

Гольц искренне наслаждался. С того момента, как он узнал, что Дмитрий Иваныч был когда-то Димычем, добрым и справедливым Димычем из 9-го «А», Гольц и сам превратился в Санечку Треплева. В того самого Санечку, немного странного мальчика, над которым многие снисходительно посмеивались. Гольц уже совсем забыл то время, его оттеснила вся его последующая стремительная жизнь, и вот это время вернулось к нему вместе с Димычем, который сидел напротив, удивленно и с некоторой опаской рассматривая своего школьного товарища.

«Ну что, Димыч, – спросил Санечка, после того как они в очередной раз выпили, – нашел ты справедливость?»

– Ты издеваешься, ты же заранее знаешь ответ!

– Ну прости, дружище, давай бросим эти детские разговоры. Ты лучше скажи, как живешь, чем живешь, зачем живешь?

– Живу как-то и чем-то, а зачем – не знаю.

– Никто не знает зачем. Ну как у тебя со всем этим, с работой, с семьей?

– Ничего, всё как у всех. Жена, две дочки, служу в одном муниципалитете.

– То есть в наших пенатах ?

– Что-что ?

– В нашем городе ?

–Да, конечно.

– А ты чем занимаешься ?

– Я же уже говорил, пишу программки. Программульки

– А семья, дети ?

– Ни того, ни другого. Только сотрудники и партнеры.

– Так ты – хозяин ?

«Хозяин», – хотелось ответить Гольцу, но до него вдруг дошло,

что надо пустить игру по другой ветке.

.– Да нет – просто программист. Работаю за деньги.

– Наемник стало быть ?

– Угу. Отсюда и корысть. Это ты правильно подметил.

– Ты же знаешь – я это насквозь вижу.

(Это я тебя насквозь вижу, – думал Гольц. – Таких случайностей не бывает.Ехать в одном поезде, сидеть в одном ресторане и за одним столиком, познакомиться и узнать друг в друге школьных друзей – о, это просто так не случается, да и добром не кончается.)

«Ну переходи, переходи к главному», – думал Гольц. Ему хотелось развязки, игра становилась скучной, водка убывала, а Димыч всё медлил.

«Всегда так бывает, – сказал Годьц, – когда не видишься лет тридцать, говорить особо не о чем».

– Ну, в школе у нас всегда было о чём поговорить. Помнишь, мы придумали целый город, Космоград, и нарисовали его план и всё такое…

– А,Космоград, центральная улица ведущая к космодрому!

– А на ней небоскребы, гигантские парки и памятники космонавтам !

– И научные центры, где создают космические корабли Тьфу, неужели мы занимались такой чепухой ?

– Ну не совсем это чепуха. Это все могло наступить, если б не такие как ты, да я..

– Загибаешь братец, ты тут ни причем. Да и я тоже..

– Не ты, а такие как ты.

– А откуда ты знаешь какой я теперь ?

– Знаю. Я как посмотрел эти твои программульки – сразу понял. Ведь ты и есть тот самый?

(Вот оно, вот! Не удержался! Спросил прямо! Главное! Но не для себя же? Теплее, уже теплее… Они хотят узнать, как я выгляжу, ведь нет ни одной достоверной фотографии, «все изображения г-на Гольца не вполне достоверны», – прочел он недавно у какого-то борзописца, впрочем, это была заказная статья, мы и заказывали, итак, они хотят достоверных изображений, а для чего… Ну конечно… Чтобы… Убить-то надо с гарантией, а кого – не знают… Вот и заслали дурачка узнать… Уж он-то узнает… Учились вместе…)

–Самый –кто ?

– Да не валяй дурака, ну этот… Гольц ?

– Гольц ? (Санечка чуть не подавился от смеха ) Да нет, я –Треплев, ты же знаешь. «Треплев к доске», ты же помнишь ?

–Нет ? – очень тихо переспросил Димыч.

– Нет. Я знаю о ком ты говоришь, но я – не он.

. Казалось, Димыч облегченно выдохнул.

– Но ты же говорил, что ты…

– Приврал для важности. Но я все же программист, старший программист. И мне неплохо платят, это правда.

– А этот Гольц, какой он ? Кто он ?

– Не знаю. Видел его пару раз, на корпоративах. Мне до него – как до звезд.

А он тебе – зачем ?

– Низачем. Мне нужно знать: ты – это он? Или не он?!

– Ну что ты, Димыч… Ну нельзя же так волноваться из-за пустяков. Совсем ты меня, Димыч, запутал! Я – это я. А он – это он. Давай выпьем, что ли, за то, что узнали друг о друге много нового…

– Постой ….А как же – служба безопасности ? -

– А! Это! Так это у нас нравы такие… Это меня охраняют на случай-чего как ценного сам понимаешь кадра.

«Не буду я с тобой больше пить», – сказал Димыч упавшим голосом.

– А что так ?

– Ты предатель. Предал нашу дружбу.

– Космоград ?

– Тебе лучше не вспоминать о нем ! .

– Да о чем ты, мил человек ? ( ага кажется снова дискуссия – прелестно) !

– Ваши поганые игры… У меня старшая на них зациклилась. Эти бесконечные другие жизни. Где-то там… И люди зависают в этих выдуманных жизнях и бросают свою единственную… И ты , с твоими то мозгами, участвуешь в этом балагане !

– Ну хорошо, не пей, сказал Санечка мне тем более не надо. Но ты пойми я ж за деньги. Хорошие деньги платят. Жить то надо.

– То-то и оно. Предатель.

«Послушай, – Гольц старался говорить как можно мягче, – разве то, что мы делаем, так уж плохо? Мы живем ведь так мало – ты, я, все мы, – что реализуем себя едва ли на одну сотую, да нет – гораздо меньше. А другие жизни – пусть в игре, пусть даже понарошку – ведь это шанс, шанс!»

– Это ложь Санечка, это ложь…

– А Космоград – правда ?

– Правда…

– Ну ты даешь Димыч ! Но скажи мне правду, ты – это ты ?

– Я это я….

– А я думаю – не совсем…

Димыч угрюмо молчал.

«Если бы мы встретились случайно, – продолжал Гольц, – я бы, пожалуй, и поверил в твою святую невинность!»

– Мы встретились случайно.

– Ну так слушай меня внимательно, меня, твоего старого друга. Люди, которые тебя наняли (а тебя наняли), – убийцы. Они ищут Гольца, моего шефа. Подрядили тебя, чтобы узнать, может, Треплев и есть Гольц? Подозревают, что я Гольц, вот тебя и послали удостовериться. Не понимают, дурачки, что Гольц поездами не ездит! Так кто же ты после этого? О, ты не предатель – нет! Ты хуже – ты пособник!

Димыч молчал долго

«Всё ты выдумываешь, – сказал он наконец, – как в твоих поганых играх. Совсем они не бандиты, а журналюги. Хотят сделать фотографии настоящего Гольца, газеты оторвут с руками, хорошо заплатят. Они не похожи на убийц».

– А где ты видел похожих? Они либо сами убийцы, либо работают на убийц. Какой сигнал ты должен им подать?

– Они в левом углу у двери. Когда я буду проходить мимо них…

– Не оборачивайся ни в коем случае… Скорее всего, они уже сделали фотографии, от тебя нужно только подтверждение.

– Да. Если это ты, я должен почесать затылок.

– А если это не я?

– Повернуть голову направо, потом налево.

– В какой момент ?

– Я должен с тобой хорошо выпить, напоить тебя, затем мы расплатимся, пойдем к выходу и…

– М-да. Гениальный план. Стало быть, время еще есть. Давай выпьем и поговорим.

Гольц наполнил рюмки.

Димыч взял рюмку, но пить не торопился. Гольц заметил, что одна рука у него дрожжит

«Я не верю тебе, ни одному слову не верю, – сказал Димыч. – Убить тебя? За что?»

– Да не меня, дурачок, а Гольца! Однако занятная у тебя оговорочка. Ты ведь до сих пор не веришь ни одному моему слову!

– Не верю. Ты лжец.

– Ну и не верь

Гольцу надоел этот разговор. Пора заканчивать,давно пора.

«Знаешь, – мирно и как-то доверительно сказал он, – иногда сам точно не знаешь, кто ты. Но вот что я знаю точно – ты, Димыч, попал в очень скверную историю. Эти ребята, которые тебя подрядили, – они тебе не заплатят, они тебя обманут. Им свидетели не нужны. Твои дочки станут сиротами, а жена – вдовой. Так что думай, Димыч, думай. Но если ты всё расскажешь нашей службе безопасности – шанс выжить у тебя еще есть. Более того, я тебе обещаю: ты останешься в живых и вернешься к своей семье. Времени мало, Димыч, времени очень мало. Решай».

Димыч резко опрокинул рюмку.

– Что они тебе обещали, Димыч ? Деньги ?

– Все ты лжешь. Ты и есть Гольц. Ты по отцу Треплев, а по матери…

– Правда, Димыч, правда! Ну так пойди к ним и почеши затылок… Сколько они тебе предложили? Скажи мне – я дам больше.

– Мне не надо.

– А от них ты бы взял ?

– Ты все выдумал.

– Сколько ?

Димыч молчал.

Ладно,к делу. Времени почти нет.

Гольц вызвал Сергей Петровича .

– Выручай, выходим. Эти- слева у двери

– Они только передаточное звено. Исполнять будут другие.

– Знаю. Эвакуируйте моего приятеля.

«Ну, будь здоров, – обратился он к Димычу. – Хорошо мы посидели. Я предал детство. Ты предал друга детства. Не получилось у нас Космограда. Может, больше и не увидимся. Ведь Санечки Треплева больше нет. Есть Александр Борисович Гольц, а это совсем другая история. А тебе я желаю только одного: выбраться отсюда живым».

Димыч молчал. Так они и выпили – молча .

– Сейчас пойдешь в туалет и дашь знак. Там тебя встретят.И мой совет – не лезь больше в эти игры. Вперед !

«А ты, – спросил напоследок Димыч, – как ты?»

– Обо мне не беспокойся, я – счастливчик.

Димыч, пошел к выходу, его слегка пошатывало.

Интересно, что же он выберет? Затылок почешет или…

Ага… Головой вертит в разные стороны… Так я и знал… Но ведь бесполезно, бесполезно! Они и так всё узнали, разговор слушали, микрофон наверняка в какой-нибудь солонке. Ну иди же, иди, зачем оборачиваешься? Не веришь? Мне? Великому и ужасному?

Гольц подозвал официанта и заказал чашку кофе.

«Никаких эксцессов исполнителя,—написал он Птровичу. За безопасность моего друга отвечаете головой».

– Понял, работаем

Игра подходила к концу, и, как всегда, ему стало немного грустно.

Прихлебывая кофе, он смотрел в окно и считал пробегавшие столбы.

Нет, лучше не встречаться с бывшими друзьями. Лучше помнить их такими, какими они были тогда. «Никогда ничего не вернуть, – вспомнил он. Кто же это написал?"

Чтобы убить время, он попытался вспомнить стихотворение давно канувшего в Лету автора.

Но вспомнить не получилось, и он потихоньку двинулся к выходу.

Обитатели плацкарта мирно посапывали.

В полумраке тамбура он успел заметить какую-то неясную фигуру, шевелившуюся в углу. Стало быть, здесь всё и должно было произойти. Отличное место, лучше не найдешь.

Так и есть! Человек в вязаной шапочке, надвинутой на глаза, с пистолетом в руке и посиневшими губами, неуклюже раскинув руки, лежал на полу лицом вниз.

И двое неизвестных с едва различимыми лицами склонились над ним.

Подойдя ближе, Гольц заметил на их куртках эмблему Корпорации – две стрелы, летящие в цель, и девиз, известный всему миру.

На него почти не обратили внимания.

«Спокойной вам ночи ребята», -тихо сказал Гольц.

Он не стал смотреть, как они осторожно, поднимают безжизненное тело и открывают вагонную дверь.

Ему страшно хотелось спать, и, добравшись до купе, он уснул мгновенно.

Он проснулся от яркого солнечного цвета.

Солнце ли сопровождало поезд, поезд ли бежал за солнцем – не всё ли равно? На ближайшей станции он купил котелок вареной картошки и банку огурцов домашнего засола.

На душе было пусто и весело. Жизнь хороша !

Прихлебывая железнодорожный чай, он смотрел, как солнце путалось в верхушках деревьев и терялось среди корабельных сосен. Нет, ничего не изменилось в его родной стране, всё так же тянулись вверх сосны, всё так же тонули в осенней хляби низкорослые, прижатые к земле домики.

Вчерашнее вспоминалось , как эпизод давно забытого фильма. Дорожное приключение кончилось.

Тем более о нем ничего не сообщалось в новостях, а стало быть, и вовсе не имело место быть.

В который раз он убеждался,что Петрович незаменим в подобных делах

«Молодец», – написал он, – «высший пилотаж. А как поживает наш общий друг?»

– Он в полном порядке. Благополучно доставлен домой. Средства переведены на его счет.

– А как наши оппоненты ?

– Мелкая сошка, любители.

– Так я и думал. А откуда ноги растут ?

– Ниоткуда. Вырваны с корнем.

– Еще вопросы ?

– Один мелкий.

– Давай.

– Помнишь, я тебе говорил про пиарщицу ?

– C трудом, но что-то припоминаю

– Ну так вот – есть кандидатура

– Кто она ?

– Журналистка. Авантюристка. Красавица..

– Не нужна.

– Ну почему же? Возможно, будет полезна.

– Кому ? Чем ?

– Ну не тебе же объяснять ? Лицо нашей фабрики.

– И ?

– Слушай, поговори с ней

– Ты забыл, что я там буду неофициально ?

– Ты что не имеешь права поговорить с красивой женщиной ? Хе-хе !

Гольца передернуло. Несмотря на давнюю дружбу, от этого смеха иногда тошнота подкатывала к горлу. Но только на мгновение.

– Кто она такая черт возьми ?

– Хочет работать у нас. Без ума от нашей продукции.

– А ! В другую жизнь захотелось?

– Не без этого.

– Надеюсь ей не меньше тридцати ?

– Лет 30, не меньше.

– Ладно. Там видно будет.

«Хорошо я тебе пришлю», – сказал Петрович и отключился.

Глядя на бегущие навстречу поезду корабельные сосны, он думал о том, что вот еще раз остался жить, и это не так уж плохо. Особенно если везет тебя поезд, а впереди еще несколько часов блаженного безделья. Продолжаем расслабляться, дружище Гольц! Продолжаем смотреть в окно!

Когда-то, в далекой юности, его увлекала и затягивала непредсказуемость каждой минуты, ее таинственная неопределенность, ее предощущение и предвкушение.

Жизнь в поезде полна таких мгновений. Но тогда любое мгновение было чревато будущим: «налево пойдешь – богатым будешь, направо пойдешь – жену встретишь, а прямо пойдешь – смерть найдешь».

А теперь – все сбылось. Точнее – почти все.

Вглядываясь в обшарпанные здания стареньких вокзалов, он в который раз убеждался, что не стоит предаваться воспоминаниям.

Он стряхнул с себя прошлое, как стряхивают пыль с пиджака, и стал думать о том, что ему предстоит. Теперь, между сорока и пятьюдесятью, у него почти исчезло то страстное, лихорадочное ожидание будущего, которое одолевало его еще лет 20 назад.

Он стал силен и достаточно защищен, чтобы никто не осмелился…

Однако – осмелились! Встреча с Димычем взбодрила, развеселила… Так сказать, будущее, незаметно выползающее из прошлого, давно сданного в утиль… Как змея из черепа коня! Тоже мне, вещий Олег!

Давным-давно возникла у него эта привычка рассматривать себя как бы со стороны, думать о себе в третьем лице. «А. Б. Гольца пытались убить» звучит не так страшно, как «Меня чуть не убили, я чудом остался жив».

Да, нужно смотреть на жизнь как на то, что случается не с тобой. Как на приключение. Как на один из вариантов игры.

Из всех покушений на Александра Борисовича Гольца не удалось ни одно. В последний момент всегда что-то случалось. То пуля не могла вылететь из ствола, и пистолет разрывался в руке убийцы, то снайпер внезапно оказывался в стельку пьяным и вываливался из окна со всем своим снаряжением, то метко брошенная граната не пожелала взорваться вовремя, и вот сейчас – у киллера внезапный инфаркт или, скажем, паралич сердца, как вам больше понравится.

Случайности, сплошь и рядом счастливые случайности.

Писали о его исключительном везении.

Ну что же, пусть это называется везением.

А детали – детали, как известно, не разглашаются.

Город,которого нет

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

(Осип Мандельштам)

Город, некогда бывший для него столь родным, встретил его осенней сыростью.

Был вечер, середина октября, и плотный темно-серый слой облаков накрывал землю.

Город был полон водой.

Гольц любил эту воду, воду, падающую с неба, воду, хлюпающую под ногами, воду большой реки, разрезающей город на несколько частей, воду чавкающих луж и текущих крыш.

Иногда вода заливала улицы, но чаще текла сверху мелким дождичком, холодным душем вместе с зябким ветерком.

Так было и сейчас.

Он вышел из вагона тихо, почти незаметно, но сразу почувствовал, как ускоренным шагом двинулась за ним пара-тройка сопровождающих-охраняющих.

Ничего не изменилось с того времени, когда он был здесь последний раз.

Всё та же площадь перед вокзалом, всё тот же обелиск, всё та же вереница машин, движущихся по кругу.

Широкий и прямой проспект шел от вокзальной площади туда, где стоял известный всему миру дворец, а оттуда рукой подать до набережной, насквозь продуваемой ветром, с ее желтыми фонарями и мостами, уводящими к островам.

В отеле, вполне приличном, но не избыточно роскошном, он зарегистрировался как Александр Борисович Треплев – такова была общедоступная версия.

. Никого не оставалось у него в этом городе.

Друзья когда-то были у Санечки Треплева, а у Александра Борисовича таковых не было.

Один. Совсем один. Наконец-то!

Выйти на знаменитый проспект, прогуляться под осенним дождичком без всякой цели, не торопясь, с удовольствием вдыхать осеннюю сырость, и вдруг осознать, что ты снова здесь, что может быть лучше?

С неба уже не капало.

Пахло мокрыми осенними листьями, прошедшим и будущим дождем.

Гольц медленно, с удовольствием двинулся по проспекту к площади, к дворцу, где некогда жили цари, к реке, которая все так же продолжала течь.

Много лет назад, проводив домой девушку в жёлтом свитере, Санечка стремглав мчался по проспекту к мосту, чтобы успеть до его развода, но успевал не всегда.

Приходилось торчать на этом берегу и бесконечно прогуливаться туда-сюда по набережной вдоль речных фонарей или сидеть на ступеньках набережной наедине с ночной рекой.

Дома его не ждал никто. Никто, никогда, нигде – как богат был он всевозможными «не» и «ни», какую свободу они ему предоставляли! Они не оставляли ему никого, кроме самого себя.

Ибо вокруг не было ничего, кроме низкого неба, осеннего ветра и темной воды, и если можно было бежать от всего этого, то только туда, внутрь, по ту сторону зеркального стекла.

Туда, где, стоя перед зеркалом с зеркалом в руке, ты видел в зеркале самого себя с зеркалом в руке, в котором был опять же ты, и так, внутри зеркального колодца, ты находил только твой отраженный в зеркале образ, и не было тому колодцу конца.

Не было ни дождя, ни ветра, ни парочек, прижавшихся к набережному граниту, ни фонарей, ни девушки в желтом свитере, а он всё падал в манящую глубину, увлекаемый вниз отражениями в зеркалах.

Сейчас, двигаясь вдоль до боли знакомого проспекта, Гольц с жадностью вглядывался в окружающее. Проспект остался тем же, он сохранился и приумножился, фасады особняков были хорошо подкрашены и удачно подсвечены, а уличное освещение работало в полную силу.

Волна света заливала проспект, стайки молодых людей двигались по тротуарам и в центре: проспект стал веселым прогулочным местом, и людские потоки текли в обе стороны.

Гольц узнавал и не узнавал окружающее. Куда-то исчезла ночная тишина с изредка пролетающими машинами, сквозь которую так хорошо было бежать к мостам парящим над темной водой.

Теперь то здесь, то там раздавались взрывы смеха, и под веселые крики вылетали пробки из-под шампанского. Увеселительные заведения, плотно расставленные там и тут, работали в полную силу. Рекламные щиты поражали обилием света.

Ночь развлечений набирала обороты.

Казалось, что свидание с городом отменялось, потому что того города, который когда-то покинул Санечка, уже не существовало. Проспект был вылизан и вычищен, он сиял праздничными огнями, но что-то утратил в своей реальности.

Будто богатую оттенками черно-белую фотографию заменили густо ретушированным и хорошо обведенным цветным фото на развороте гламурного журнала.

Но ведь не существовало и молодого человека по имени Санечка, а Александр Борисович был то ли его наследником, то ли душеприказчиком.

«Эй, отец, выпить хочешь? – крикнул ему веселый парень, держащий под руку сразу двух девушек. – Двигай к нам!» Но Гольц только покачал головой и пошел дальше, ускоряя шаг.

Не хватало опять влипнуть в какую-нибудь историю, вроде вчерашней.

Тем более, каким-то боковым зрением он ухватил фигуры двух людей в хорошо сшитых плащах – сотрудников службы безопасности корпорации. Нет, они не выделялись из толпы – инструкции на этот счет были довольно строгими.

Только Гольц и Сергей Петрович могли бы безошибочно опознать их, и только охрана Гольца была их единственной задачей, хотя они тщательно удерживали на лицах рассеянно-глуповатые улыбки, разыгрывая восторженных туристов.

Наконец он вышел на площадь перед дворцом – здесь теперь был своего рода каток, только катались не на коньках, а на роликах. Дворец, свежевыкрашенный и хорошо освещенный, был, как всегда, на месте, он был лучше, новее прежнего, но именно это немного мешало и раздражало.

На мосту Гольц вдохнул полной грудью – отсюда были видны почти всё то, по чему он изредка скучал: и шпиль крепости, бывшей некогда тюрьмой, и золотой купол собора, и зеленые с белым стены дворца. Он перешел на другой берег и спустился к воде. Мелкие волны, накатывающие на гранит, и низкое серое небо, висящее над водой – всё это снова заставило его вновь поверить в происходящее. Прошел час, а Гольц все еще сидел на ступеньках и смотрел, как плещется у его ног река.

. Теперь он опять был Санечкой Треплевым. Он опять вспомнил девушку в жёлтом свитере. Они часто сидели здесь вместе, и в такие часы не нуждались в словах.

Всё, что он помнил столь мучительно, случилось так давно, что казалось никогда не бывшим.

Однажды в начале января он провожал ее домой в крещенский январский мороз, когда мерзнут уши и руки и не спасают ни шапки-ушанки, ни варежки.

Помнится, он рассказывал ей про какой-то фильм, возможно, и вправду существующий, а возможно, только что им придуманный. Ему хотелось прыгать вокруг нее, бегать, дурачиться. В таком состоянии хорошо было зайти в парадную (как тогда говорили, «парадняк»), покурить, согреться и поцеловаться.

Санечка недавно начал курить (Гольца даже передернуло от отвращения), потому что она тоже курила. И как хорошо было покурить вместе в полумраке за чашечкой кофе или ночью, лежа рядом на спине лицом кверху.

ННо в тот момент возможность покурить в тепле предоставляли только парадные старых доходных домов, в коих было тепло и пахло кошками. В одном из таких они обосновались, закурили и продолжали оживленно болтать. Кажется, именно тогда он рассказывал ей о зеркалах и колодцах, а, возможно, уже тогда историю про человека, живущего одновременно двумя или тремя жизнями, – книжку в этом роде он недавно прочёл.

Они не сразу заметили, как в парадную ввалилась эта компания – человека четыре, а когда заметили, оторвались друг от друга и отошли в сторонку – пусть ребята пройдут.

Ребята шли медленно и деловито.

Он не успел как следует их разглядеть, помнил только, что шапки-ушанки были надвинуты на глаза по моде тех лет. «Закурить не найдется?» – спросил один из них, глядя куда-то в сторону.

Санечка полез в карман, но сильный удар сбил его с ног.

Он успел встать а они наступали на него все так же деловито и молча

Он отступал вверх по лестнице – пачку с сигаретами он выронил, но они и глазом не повели. Инстинктивно он вытянул вперед левую руку, а правой держался за перила, с ужасом думая, что будет, когда они достигнут последнего этажа.

«С-сука», – с невероятной злобой сплюнув, процедил один из них, и Санечка понял, что им нужен он и только он со всеми потрохами.

Страх почти парализовал его, и это было самое подлое.

Где-то внизу девушка в желтом свитере кричала и просила о помощи.

Очнулся он окруженный какими-то людьми и почему-то на полу.

На него брызнули водой, его заботливо рассматривали – оказалась что ей удалось и привести подмогу и нападавшие мгновенно испарились

Так плохо ему еще не было никогда.

Они шли по почти пустой, застывшей от мороза улице, он облизывал разбитую губу и молчал.

Ничего страшного не успело произойти, но было тошно, очень-очень тошно.

«Спасибо выручила», – только это смог сказать он ей напоследок, но она только что-то промямлила в ответ. Прочего Гольц уже не помнил.

Он оказался трусом и слабаком – вот всё, что он мог вспомнить в последующие несколько недель.

Ему хотелось только одного – отменить это нелепое, мерзкое происшествие, забыть, вычеркнуть из памяти, уничтожить, но оно уже случилось, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Вся правда о нем вышла наружу, и ее уже было невозможно прикрыть никаким фиговым листком.

Словно разбилась окружавшая его система зеркал, и на мгновение он увидел себя настоящего, слабого, застигнутого врасплох, позорно бежавшего…

Утренний ветерок вывел Гольца из оцепенения.

С трудом стряхивая воспоминания, он шел вдоль гранитной набережной.

Ничего этого уже не было и никогда не будет. Ни Санечки Треплева, ни девушки в желтом свитере, ни того, что было потом.

Он был Гольцем, Александром Борисовичем Гольцем, основателем и главой Корпорации, это было непреложным, упрямым фактом здесь и сейчас. «Здесь и сейчас, – повторял он, – здесь и сейчас», а щеки его горели, как у Санечки Треплева, в растерянности бредущего домой по улицам ночного города.

…Пора было возвращаться.

Было 5 часов утра. Мост уже успели свести, группы гуляющих рассосались.

Гольц добрался до отеля без приключений, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться проспектом, теперь уже почти пустым.

В холле отеля он заметил всё тех же из своей невидимой охраны – они сидели в дальних углах и делали вид, что дремлют.

Лифт не работал.

Поднимаясь по лестнице, он почувствовал легкий озноб. Он гнал его, а озноб не проходил, усиливаясь по мере того, как он поднимался с этажа на этаж, и на каждом из них он лицезрел свое отражение в зеркалах во всю стену.

Лестница показалась ему почти бесконечной.

Он еле добрался до номера и почти без сил лег поперек необъятной кровати на спину лицом кверху. А озноб и не думал отпускать. «Отвык от родного климата», – мелькнула утешительная мысль, но ему было не до утешений. Его колотило и ломало.

Он встал, достал из холодильника бутылку с каким-то крепким алкоголем, налил полстакана и выпил залпом.

Нет, не помогло: теплота хоть и разлилась по телу, но озноб не проходил, и теперь его бросало то в жар, то в холод попеременно.

«Из огня да в полымя», – вспомнилось ему, а в это время дверь тихо открылась (что за бред – он вроде бы закрывал ее на ключ), и в комнату совершенно бесшумно вошел кто-то. В темноте Гольц изо всех сил пытался его разглядеть, но не мог, а темнота вдруг наступила такая, какая бывает, когда ослепнешь, плотная, непробиваемая, неуязвимая.

«Знаю, дружище, что холодно, – сказал мягкий ласковый голос, – но ничего уж тут не поделаешь, потерпеть придется. За всё надо платить, а мы с тебя, дорогуша, недорого берем, уж больно ты нежен душой – беречь таких надо. Да не отвечай, не говори ничего – не в словах дело. Это напоминание – всего лишь напоминание – чтоб не забыл, откуда ноги растут, хе-хе-хе».

«Вон отсюда», – хотел крикнуть Гольц изо всех сил, но не смог выговорить ни слова – язык будто примерз к гортани.

Напоминание, дружище, всего лишь напоминание еще раз прозвучало в мозгу, и он наконец очнулся. Что это было? Что-то холодное и мокрое прилипло к спине. Его передернуло от омерзения. «Заболеваю», – успел подумать он и снова провалился в сон.

Ему часто снились брошенные людьми города: дождь хлещет по пустым окнам, ветер гонит по улицам газетные листы, а в супермаркетах догнивает, на радость крысам, никому не нужная снедь. Человеческий мир без людей, брошенный, разрушающийся, беззащитный – нет, он не хотел, чтобы это случилось, но и не мог избавиться от магии пейзажа, безлюдного и безмолвного.

Но сейчас ему приснилось нечто другое.

В результате почти безнадежных усилий ему удалось получить пропуск во тьму, доступную только мертвым теням, и разрешение обратиться с ходатайством к Князю. «Удача почти невероятная, – объясняли ему адвокаты. – Князь любит одиночество и никого не принимает. Разрешение, однако, означает некоторое сочувствие, некое высочайшее внимание, готовность выслушать, и было бы непростительной ошибкой упустить этот шанс».

И вот он уже спускался, вернее, летел в темную глубину к главному входу, к переправе, где свирепая стража безжалостно сортировала и отправляла по назначению вновь прибывших. Но всё это – потом. А пока – бесконечный одинокий полет в темноте неизвестности в слабой надежде на пробуждение в кромешной обволакивающей тебя пустоте. «Проснуться, проснуться, – приказал он себе, – проснуться во что бы то ни стало!»

. В солнечном луче, рассекавшем комнату, кружилась пыль

Который час ? Ого !

Мотор всегда включался в нем мгновенно – время!

Нужно же встретиться с этой… здешней пиарщицей…

Старый добрый лекарь – ледяной душ, и вот – он снова дееспособен.

За завтраком, прихлёбывая кофе, он с интересом присматривался к происходящему вокруг. Кафе было почти пустым, несколько посетителей, снующий между столиками официант, да пара парней из охраны у дверей.рошо быть незаметным, но замечать все.

Хорошо никого не знать и не быть узнанным.

Хорошо, когда каждый наступающий миг сулит новые повороты в игре , которая называется жизнью. Будем жить дальше, дольше и больше досточтимый Александр Борисович !

А, вот и она !

– Привет! Я Настя! От Сергея Петровича!

– Что ж, Настя, очень приятно, будем знакомы. Александр Борисович Треплев.

– А я думала приедет сам…

«Не смог, Настя, не смог, – рассмеялся Гольц. – Приболел. Вас, наверное, уже ознакомили с нашими правилами? И с условиями анонимности?»

– Да , разумеется. (Она слегка улыбнулась)

– Вот и хорошо. Чашечку кофе ?

– Не могу отказаться.

На вид ей было лет тридцать. В корпорации все знали, что Гольц терпеть не мог юных девушек. Возраст до двадцати пяти вызывал у него отвращение.

«Мы взрослая фирма, нам не нужны подростки, – повторял он время от времени. – До 25-ти они еще глупы. Потом некоторые умнеют. Но не все».

По возрасту Настя явно подходила. А дальше – посмотрим.

«Я уверен, Настя, что Вам уже рассказали, что надо делать», – сказал Гольц, широко улыбаясь.

– Да. Встречи, общение и, когда нужно, какие-нибудь слова от Вашего имени.

– И от имени Корпорации, Настя.

– Да, конечно.

– Вопросы?

=Жду Ваших распоряжений, Александр Борисович.

– А что там у нас в повестке?

– Сегодня звонили от губернатора, он бы хотел встретиться с Вами.

«Хорошо, – сказал Гольц, который терпеть не мог подобных встреч. – Мы выделим пять миллионов на создание юношеского культурно-спортивного центра. При условии, что там будут широко представлены наши программные продукты. И пусть об этом раструбит вся здешняя пресса».

– Нет, Александр Борисович. Не надо никаких предварительных заявлений. Пусть это станет очередной городской новостью.

Пожалуй, Вы правы, лучше я ему сам скажу. Устроим небольшой спектакль. Звоните в администрацию и договаривайтесь о встрече. На любой день, но лучше на завтра.

Вернувшись в номер, Гольц еще раз просмотрел ее досье. Место рождения – провинциальный городок в стране родных осин. Детство в розовом платьице опустим, перейдем к чудесным школьным годам.

Тут всё до боли знакомое: отличная успеваемость при более чем спорном поведении, неприятные вопросы учителям; к пятнадцати – «острый интерес к сексуальной проблематике» (ох уж этот старорежимный канцелярит, но, пожалуй, по нынешним временам – поздно), к 18-ти – стихи (ничего интересного – младая кровь играет); далее – по нарастающей: доносы, задержания, допросы; от сотрудничества отказалась (упёртая!), а дальше – обычные повороты: интерес к религии, список любовников (впечатляющий, но вряд ли достоверный), участие в ряде авантюр (уточнить позже) и, наконец, отъезд за границу с мужем-американцем.

Скорый развод (разумеется), и через несколько лет выныривает в журналистике. Официально – журналистка, но предположительно, только предположительно, работает на особые службы, возможно, здешние, возможно, тамошние, возможно, оттуда вычищена. Ну и повороты!

Пишет для журнальчика умеренно христианского, для домохозяек, однако популярного, возможно, прикрытие. (Зачем ты мне присылаешь всякую хрень, Петрович?)

Интерес ко мне? С какой стати? Искательница приключений? В своем роде? А мы при чем?

Вывод Петровича: будет полезна как пиарщица, а если окажется разведчицей – полезна вдвойне.

С двойным дном девушка c двойным дном А у нас тройное – знай наших !

Он снова почувствовал себя в своей стихии. стихии игры.

А во что играем – будущее покажет.

А теперь – на улицу !

Солнце сияло. Жизнь улыбалась Прогуливаясь по набережной он зашел в маленький ресторан на воде, как раз напросив крепости с которой некогда начинался город.. Хотелось просто посидеть и поглазеть вокруг.

Да, все было прежним и мощные крепостные стены и уходящий в небо шпиль и сквозной ветерок и плеск воды.

Так и прошел для него этот день, в бесконечном блуждании по городу, в бесконечном поиске знакомого в незнакомом, родного в том, что стало чужим.

К нему вернулось то, что он так любил когда-то: непредсказуемость каждого следующего мгновения.я

Как режиссер, который не любит смотреть свои фильмы, потому что хорошо понимает, как все это сделано, Гольц не любил погружаться в виртуальную реальность, столь успешно создаваемую им самим.

«Занятно, – думал он, – мы дарим людям множество виртуальных жизней, а я, хозяин всей этой мощи, ищу то, что случается только один раз и больше не может повториться».

Для того чтобы насладиться игрой, не нужно быть ее автором, эта мысль пришла ему в голову уже к ночи, когда он вновь оказался на набережной с желтыми фонарями.

Одиноко висели мосты.

Он вспомнил старый стих и поэта, которого уже никто не читал.

В знакомый до слёз город вернулся поэт, до припухших детских желез врезался этот город с фонарями цвета рыбьего жира в его память.

Так и он, одинокий путешественник, вернувшийся в родной город.

Этот город по-прежнему не отпускал его, а ведь он уже бежал отсюда когда-то. Бежал от этих осыпающихся стен, этой воды сверху донизу и сырости, пробирающей до костей, а главное – от воспоминаний, подстерегающих его на каждом уличном повороте.

И, как будто нарочно, чем больше ты хочешь бежать, тем больше этот город засасывает, как те болота, на которых он построен. !

И вот, совсем как юный Санечка Треплев, он бежал по мосту, чтобы не опоздать, забыв, совершенно забыв, что может вызвать и вертолет, если ему нужно будет переправиться на другой берег.

Однако вертолет мог вызвать А.Б. Гольц а Санечка Треплев – нет.

А мост тем временем ожил, мост угрожающе загудел и начал медленно подниматься.

На той стороне, едва переведя дух, он оглянулся. Темные крылья моста уже стояли почти вертикально, упираясь в небо.

Успел… С облегчением возвращаясь в настоящее, он двинулся по тротуару проспекта, удивительно пустого и тихого. Почему так пусто, удивился он… Ах да, ночь…

Пустой проспект! С увлечением и удовольствием разглядывая подсвеченные дома, он сделал несколько снимков. Где-то зарокотал вертолет.

«Ты что, дружище, службу пугаешь? – сказал Сергей Петрович, внезапно возникнув в телефоне. – Замаялись они с тобой, побежал, как сумасшедший, чуть с моста не свалился, романтик чертов!»

Чертов? – засмеялся Гольц. – Отстань. Я в отпуске.

Но Петрович уже отключил связь.

Недоволен. Ну и черт с ним.

. Под утро он проснулся от холода.

Оказалось, что он стоит в предрассветном сумраке у какой-то большой незнакомой реки и его разбирает дрожь

. Нет, совсем не простая это была дрожь, а та самая, давешняя, мерзкая, что заползает внутрь, заставляет зубы выстукивать барабанную дробь и в исступлении вытаптывать землю под ногами.

Он был не один, вокруг была даже толпа, он слышал голоса и жалобные вздохи, она была плотной, эта толпа, позже он стал различать и лица, искаженные страхом, но их странная особенность заключалась в том, что все они были прозрачны до такой степени, что сквозь одно лицо можно было увидеть другое, и не только увидеть, а дотянуться и дотронуться, они были проницаемыми и бестелесными.

Такими же были и тела, смутно дрожащие, бесконечно колеблемые ветром – целая вереница тел бредущих понуро и безнадежно.

Он брел среди них, брел вместе с ними, но явно от них отличался, время от времени кто-нибудь бросал на него испуганный взгляд, и это говорило о многом…

Так они и двигались вдоль берега, в толпе, а впереди в тусклом желтом свете фонарей маячил мост.

До моста добирались долго и с остановками. Наконец впереди показалось что-то наподобие шлагбаума и двух охранников в камуфляжной форме.

Рукава камуфляжа были засучены, и были видны их заросшие волосами вполне человеческие жирные руки. «Боже мой, кто это?» – только и успел подумать он, как охранник уже пристально смотрел на него.

«А это что такое? – рявкнул он. – Живой? Живые здесь не ходят!»

Гольц вспомнил первую задачу игры – убедить стражу в своем праве войти. У него есть пропуск, но, оказывается, этого недостаточно; пропуск всего лишь не запрещает, но решение впустить по подлым правилам этих мест принимает охрана, и только охрана.

Ну что ж, попробуй разжалобить этих славных ребятишек или – другой способ: умри, стань тенью среди теней, и проскочишь. Но не положено, не дано, время еще не настало, еще не напечатана бумага и не поставлена печать, а время идет… Впрочем, здесь нет ни времени, ни вечности, только холод и серая мутотень.

«А, – спохватился один из них, – блин! Мне говорили, этого надо пропустить, этот к самому Хозяину; сказали – доложить и пропустить!»

Его провели в какую-то комнату. В углу другие охранники разбирались с пьяной девахой , пахло водкой и мочой.

«Протокол, сейчас протокол составим, не боись, – добродушно сказал охранник, – а пока – девочку хочешь, хорошая девочка, только не в себе немножко!»

И он направил фонарик в ее пьяное заплеванное лицо.

«Да нет же, – пробормотал он, – (зуб на зуб не попадал от холода) не за этой, не за этой, моя не такая…»

Не такая? У нас тут все примерно такие… А какая, блин, разница? Ну не дуйся, не дуйся, мы всё понимаем… Любовь-морковь… Но пока бери эту, не брезгуй…

Девица пьяно и противно хихикала. Его стало мутить, он зажмурил глаза. Бред какой-то, когда же он кончится?

«Да не бред это, дорогуша, а другая жизнь», – хихикнул кто-то в тёмном углу.

Краешком сознания он понимал, что это всего лишь сон, но проснуться удалось не сразу. Было темно, шумел осенний дождь, привычный для этого времени и места.

Он взглянул на часы. Утро, восемь тридцать.

«Работаем», – приказал он себе, отряхиваясь от дурацких сновидений, которые в последнее время повторялись всё чаще и чаще.

«Дело прежде всего, – вспомнил он забавный рекламный слоган времен его юности. – Дело лечит. Всё прочее – дребедень».

Человек, которого нет

Своего раннего детства Гольц почти не помнил.

Иногда всплывали в его памяти несколько ярких пятен: совершенно удивительный велосипед, подаренный отцом, кубики, раскиданные на полу, да рыжая кошка, важно разгуливающая по комнате.

А еще – какое-то тревожное время, когда в доме появилась его тетка, а родители исчезли, и, как оказалось, навсегда.

Позже, когда уже нельзя было больше врать, ему рассказали, что родители погибли где-то далеко, в горах. Кажется, лавина. Или землетрясение. Или черт знает что.

Было время, когда Санечка много читал про этот до сих пор не разгаданный случай. Что-то на перевале. Очень странная смерть!

Загадочная! Страшная! Необъяснимая. Целая группа геологов! До сих пор не слишком ясно, как и что…

Тетушка рассказывала, что иногда он плакал по ночам и всё спрашивал, где мама.

Потом засыпал, ведь ответа всё равно не дождешься. Да и как скажешь пятилетнему ребенку, что мамы больше не будет никогда? И как объяснишь, что это такое – «никогда»?

Когда он думал про «никогда», ему представлялся колодец, в котором ты летишь вниз и всё ждешь удара об дно, а дна всё нет. И так, пожалуй, страшней, чем разбиться вдребезги.

Он был тихим ребенком и не доставлял пожилой тетке никаких хлопот.

Что может быть лучше, когда ребенок играет в кубики на полу, складывает их так и эдак, или возится с конструктором, рассказывая себе самому себе странные, понятные только ему одному истории?

Тетка кормила его, выгуливала, одевала, но воспоминания об этом времени начисто выветрились из памяти А. Б. Гольца.

Зато он довольно хорошо помнил свои первые дни в школе, потому что первый же день в этом заведении оглушил его.

На переменах из класса вырывалась оголтелая толпа мальчишек; по залам, где было предписано строго и чинно прогуливаться парами, катился спутанный клубок из голов и ног, причем головы и ноги время от времени менялись местами.

А он, тихий домашний мальчик, боязливо жался к стенкам и перилам.

Его пугало всё: и количество детей, собранных в одном месте, и то, что нужно как-то общаться с ними, сидеть с кем-то за одной партой, разговаривать с ними, играть и делать вместе множество прочих дел.

Это был «его класс», и в нем надо было как-то научиться жить.

Как оказалось, он не был силён в том, в чем преуспело большинство его сверстников: не умел драться, медленно бегал, не находил ничего интересного в том, чтобы дергать девочек за косы или прятать их портфели, но самое досадное – он боялся дать сдачи обидчикам.

«Дай ему в морду, дай ему в морду», – подначивали его, а он не понимал, как можно кулаком ударить по лицу или по зубам. Польётся кровь, выпадет зуб, будет подбит глаз, и в этом будет виноват он и только он!

Он не может дать сдачи – о, как быстро понимает то, что нужно, юная человечья стая! Стало быть, слабак, и над ним можно измываться, не опасаясь в ответ нарваться на кулак.

Кажется, именно тогда его стали называть Санечкой.

Еще немного, и он стал бы объектом всеобщей травли, презренным изгоем, оплеванным и загнанным в угол.

Но ему помогло то, что помогало всегда, то, чему в те годы еще не могли подобрать названия.

Санечка Треплев, совсем маленький еще мальчик лет семи, совершенно не обращал на них и на все их пакости никакого внимания. Они могли прятать его портфель, красть тетради или осмеивать его неумение бегать и драться.

Тогда он и сам не вполне понимал, как это случилось, просто в поисках спасения он целиком обосновался в каком-то другом мире, не слишком вникая в полную треволнений школьно-дворовую жизнь. И это был мир книг.

Он не просто читал, он поселился в этом мире он жил в другой жизни, и смотрел на все как бы из другого измерения.

Теперь ничего не удерживало его с ними, он присутствовал, но не был вовлечен, он возвел между собой и ими стену, прозрачную, но непроходимую.

В этом не было никакой заносчивости, он не претендовал ни на что в их мире, просто он жил в своем и относился ко всем со спокойным радушием-равнодушием.

Учился он без особого труда, всё усваивал на лету, а главное, с легкостью мог объяснить другим, что и как, хотя и делал это достаточно равнодушно, как бы из-за невидимой границы, однако без тени тщеславия.

Его недолюбливали, но с ним смирились и терпели как терпят жителя какой-нибудь далекой экзотической страны, оказавшимся здесь по недоразумению.

У него долго не было друзей и он спокойно обходился без них.

С Димычем он подружился в восьмом классе, Его недолюбливали, но с ним смирились и терпели, как терпят жителя какой-нибудь далекой экзотической страны, оказавшегося здесь по недоразумению.

У него долго не было друзей, и он спокойно обходился без них.

А потом он подружился с Димычем.

Скорее, Димыч с ним подружился, а Санечка ничего не имел против этой дружбы.

Димыч был тогда серьезным толстеньким мальчиком в очках, немножко даже увальнем.

Ходил он неторопливо и основательно, говорил медленно, но значительно. Что до серьезности, то здесь, разумеется, некоторую важную роль играли очки.Впрочем,не только!

Одноклассники уважали его за необыкновенную силу, он спокойно поднимал стул за одну ножку или какую-нибудь тяжеленную коробку с бумагами мог без особого напряжения перенести из кабинета в кабинет.

Но едва ли не самой главной чертой Димыча, помимо физической силы и безотказности, была справедливость.

Наблюдая за ним из своей хорошо укрепленной крепости, Санечка всегда поражался его постоянной и упорной борьбе за справедливость.

Чувство справедливости у Димыча было столь сильным, что он усматривал несправедливость там, где Санечка не видел ее напрочь.

«Ты посмотри, как это несправедливо!» – восклицал он, бывало, и Санечка поражался его проницательности.

Даже с Санечкой Димыч подружился скорее из справедливости.

Ему было обидно, что все как бы обходят Санечку стороной, в то же время без всякого стеснения пользуясь его светлой головой и замечательной способностью просто объяснять сложное.

И чтобы исправить несправедливость, он решил этому странному Санечке, одинокому и несправедливо обиженному, предложить свою дружбу.

Он был одинок, как и Санечка , но одиночество свое переживал тяжело. Если Санечку просто обходили стороной, то Димыча считали чудаком и втихомолку посмеивались над его жаждой справедливости.

Все, кроме Санечки.

Удивительно было наблюдать, когда они вместе шли из школы: один всклокоченный, размахивающий руками, забегающий вперед, вечно что-то доказывающий, а другой – идущий спокойно и ровным шагом, погруженный во что-то свое, и тем не менее время от времени бросающий короткие реплики в нужных местах разговора.

Они говорили обо всем, о чем говорят все умные мальчики в 14-16 лет, вернее сказать, говорил Димыч, а Санечка великодушно участвовал в разговоре, не покидая ни на минуту своей хорошо выстроенной крепости.

Гольц с улыбкой вспоминал эти дружеские беседы, в коих смешались юношеские эротические фантазии и революционные мечтания о некоем справедливом, гармоничном, высокоразвитом мире, где будет царить знаменитая триада тех лет: творческий труд, дружба и любовь.

Именно в то время, где-то на пороге их юности, и возник Космоград с его широкими улицами, тенистыми парками и научными центрами, где с утра до ночи придумывается нечто новое и доселе не бывшее. Тогда же они поклялись страшной клятвой, что не расстанутся никогда и обязательно построят этот город и этот космодром.

.И они навсегда поселятся в этом городе, и будут любить красивых и умных девушек, которые станут их женами. И у них будут дети, которые превзойдут их самих, и они будут дружить всегда, всегда, всегда.

Верил ли Санечка в Космоград? Да, конечно, впрочем, вовсе не так, как его тогдашний друг Димыч.

Как и все миры, в коих пребывал Александр Борисович, Космоград, раз возникнув в его воображении, уже существовал и в дальнейшем воплощении не нуждался.

И потому он быстро охладел и к детальной планировке городских улиц, и к монументальному проекту космодрома, над коими с редким упорством работал неутомимый Димыч.

На том они и разошлись, не поссорились, нет, но охладели друг к другу, тем более школа кончилась и начался совсем другой период его жизни.

Уже умерла тетка, присматривающая за Санечкой после смерти родителей, а других родственников у него не оказалось. Санечка остался один, совсем один, но теперь он и не нуждался в присмотре.

Он работал программистом в одном из тогдашних научно- сследовательских заведений, так называемых НИИ и одновременно учился в некоем Институте высоких технологий, коих в то время образовалось великое множество.

Программист ! Мало кто помнит, что означало тогда это слово.

Программистов считали кем-то вроде чародеев, людей, в чьих умных головах варится волшебное зелье, способное чудесным образом изменить мир. Эти яйцеголовые чудаки, создадут умные машины, закачают в них нужные программы заставят их делать все за нас и лучше нас.

Пусть ненадолго, но такие перспективы захватили воображение правителей огромной страны, необъятной власти которых не хватало на то, чтобы сдвинуть эту страну хотя бы на шаг вперед. Им показалось, что они нашли архимедов рычаг и стоит только наводнить страну вычислительными машинами и программистами-волшебникаи, как она покатится вперед, словно паровоз по накатанным рельсам.

Санечка учился именно в это время. Учился он по-прежнему легко, почти играючи. Его исключительные способности всё более обнаруживались и даже немного пугали учителей.

Работа в НИИ поразила его простотой и прозаичностью решаемых задач, с которыми он справлялся с необыкновенной быстротой.

Его начали просить работать помедленнее, ибо скорость его работы могла навести начальство на мысль, что вместо двух-трех работников достаточно его одного, а это неизбежно вело к неприятностям.

Впрочем, Санечка и сам быстро осознал, что работа НИИ сводится в основном к имитации кипучей деятельности, и сбавил темпы.

Его полюбили, ибо он умел быть покладистым, почти безотказным, не участвовал в текущих дрязгах и потому без особых усилий нравился всем.

Некоторая его странность, некоторая (как выразилась одна из проницательных сотрудниц) потусторонность, взгляд не то чтобы со стороны, а из никому не ведомого пространства, ничуть не мешала и ни для кого не представляла угрозы.

Его жизнь проходила однообразно между работой, учебой и свободным времяпровождением.

Честно говоря, жизнь на работе он не считал вполне реальной, это был род игры, скучноватой, но вполне сносной. Однако и здесь был свой интерес: его первая «взрослая» компания, разговоры за рюмкой и, наконец, девушки!

Обычная вещь, в его юном возрасте !

Вспоминая иногда прошлого себя, такого, какого он старался забыть, Гольц испытывал легкое презрение, ему хотелось прикрыть глаза и не смотреть, как прикрываешь глаза, когда тот или иной эпизод фильма кажется невыносимо фальшивым.

Он тайно жаждал не просто любви, но любви особенной, «настоящей», и позже, когда он вспоминал это слово, ему хотелось провалиться от стыда.

Ибо всё вокруг представляло только пустышку, только оболочку, а в глазах девушек, смеющихся или печальных, он чувствовал то, что может ранить, но не обманет, сделать несчастным, но не предаст.

И когда смотрят на тебя с любовью эта пара глаз карих или голубых… Тогда что? Он не знал, но ждал этого, как ждут чуда…

В свободное время он без устали бродил по улицам или запойно читал, погружаясь в прочитанное так глубоко, что сама реальность казалась одной из прочитанных книг.

И, как все чувствительные молодые люди, жаждал спасения через любовь.

Вспоминая иногда тот розовый период своей жизни, он понимал, что, в отличие от Санечки Треплева, Александра Борисовича Гольца уже ничто не могло спасти.

Тем лучше. Раз надежды нет – можно спокойно двигаться дальше.

Прогулка

«Выглядят они нынче, будто по ним утюгом прошлись», – подумал Гольц, входя в предбанник губернаторской приёмной.

Секретарь губернатора был именно таким: гладко выбритым, крепко надушенным, хорошо сложенным. Ничего лишнего, ничего личного, только дело.

«А! Господин Треплев! Наслышан, наслышан, – сказал он, широко улыбаясь. – Проходите! Николай Иванович Вас ждёт!»

В кресле губернатора уже три года сидел человек, которого Санечка когда-то знал.

Они не были друзьями, но когда-то, лет двадцать назад, пили на общих посиделках и время от времени перекидывались словами.

Гольц хорошо его помнил. Коля Старостин, неутомимый спорщик с отлично подвешенным языком, остроумец, всеобщий любимец и ярый оппозиционер.

«Рад приветствовать Вас, г-н Треплев», – сказал Коля, выдвигаясь навстречу из глубины необъятного губернаторского кабинета.

И улыбка, и рукопожатие ничем не отличались от секретарских. «Куда ж ты делся, славный мальчик Коля», – подумал Гольц, – «никогда бы тебя не узнал».

– Здравствуйте, г-н губернатор! Рад нашей встрече! Мы ведь встречались когда-то, в другой жизни, не правда ли?

Легкая тень пробежала по гладкому лицу Коли Старостина.

– Помню! Разумеется, помню! И рад, несказанно рад, дорогой… эээ… Александр Борисович!

«Губернатор был в отличном расположении духа, – напишет днем позже главная городская газета. – То, что делает Корпорация, заявил он в присутствии собравшихся журналистов, трудно переоценить. Это прорыв в будущее. Высокотехнологичные программные продукты, предназначенные как для детей, так и для взрослых, – важное средство развития интеллекта и повышения качества человеческого капитала. Мы гордимся тем, что Корпорация и ее всемирно известные игры созданы нашими гражданами, а основатель корпорации господин Гольц является уроженцем нашего города».

«На приветственную речь губернатора ответил представитель руководства Корпорации г-н Александр Треплев.

«Ваше превосходительство, господин губернатор! Уважаемые дамы и господа! Я счастлив, что наши скромные, но постоянные усилия столь высоко оценены руководством и общественностью великого города на Северо-Западе. Мы всегда глубоко ценили Ваш замечательный город, который, осмелюсь заметить, мы считаем и нашим городом. По поручению основателя и генерального директора Корпорации г-на Гольца я счастлив передать вашему городу в дар пять миллионов евро на развитие юношеского культурно-спортивного центра, а также две тысячи бесплатных лицензий на использование нашей универсальной игровой среды «Другая жизнь»».

«Ну наконец-то, – сказал Коля Старостин, когда журналисты ушли и они остались одни. – Ты что пьешь?»

– Всё, что дашь.

–Тогда давай коньячку. За встречу. Дверь открылась и официантка проворно подкатила столик с коньяком и легкой закуской.

«Ну что ж, пожалуй, без галстуков, – оживился губернатор. – Со свиданьицем!»

– Поехали! Твое здоровье, Коля!

– Взаимно, Санечка! Как жизнь?

– Ничего себе.

– Видишь, как всё здорово у нас вышло! Подросли мы с тобой, славно подросли! Были против власти, а теперь при власти! Ха-ха-ха! Выпьем за это!

– Выпьем! Только давай уточним: это ты при власти! А я сам по себе.

Да, брат, помню-помню, ты всегда был сам по себе. В уголке сидел, бокальчик потягивал.

– Тогда выпьем за то, чтобы каждый остался самим собой.

– За это охотно, это ты славно сказал…

Они выпили.

А говорят, Санечка, с Гольцем работать тяжело. Крут? В голосе Николая Ивановича Гольц уловил нотки иронии. (Знает! Конечно знает! Информировали!)

– Да, – улыбнулся Санечка. – Ему палец в рот не клади.

–– Но и Санечка Треплев не лыком шит?

– А как же !

– А ты Санечка все такой-же ! Лишнего слова из тебя не вытянешь.

– А Каким же мне еще быть, Николай Иванович? Хотел бы я остаться всё таким же… Но, боюсь, мы все изменились, и не к лучшему!

– А семьей не обзавелся? Помню, запал ты на эту…

– Этой давно и след простыл. Ты же знаешь – я люблю одиночество.

– Так выпьем же, Александр Борисович, за нас прошлых, какими мы больше никогда не будем, и за нас будущих, коими нам е суждено стать!

«Нет, совсем не стоит посещать старых знакомых», – думал Гольц, когда на следующий день они с Настей сидели в кафе и читали отчет о встрече.

Как сказано у кого-то там: «И ты не тот, и я не та…"

Читайте дальше, Настя!

«Сегодня же представитель корпорации г-н Треплев дал обширное интервью представителям главных городских СМИ»

– Читать дальше, Александр Борисович? Тут страницы на две.

– Всё не надо. Прочтите самые выразительные куски. На Ваш взгляд, конечно.

– Извольте.

«Вопос: «Почему не приехал сам г-н Гольц?»

Ответ: «Он собирался приехать. Но, к великому сожалению, перед самой поездкой немного простудился. Вероятно, сказалось напряжение последних месяцев. Впрочем, сейчас он чувствует себя отлично, но времени на поездку уже нет.»

Вопрос: «Господин Треплев! Есть версия, что вы есть Александр Борисович Гольц!»

Ответ: «Это всего лишь версия. Причем далеко не достоверная. Не скрою, мы с г-ном Гольцем – старые друзья, и я рад представлять его интересы в столь любимом им городе. Но мы разные люди, в чем-то даже противоположности. Уверяю Вас, что это только полезно для интересов дела»»

На этом месте Настя засмеялась, просто покатилась со смеху.

«Ну что вы смеетесь, Настя?» – стремясь сохранить серьезность, сказал Гольц. «Всё, что я здесь сказал, – правда и ничего кроме правды. Продолжайте».

«Вопрос: «Многие считают игры, созданные Корпорацией, сомнительными с моральной точки зрения. Что Вы можете сказать по этому поводу?»

Ответ: «Ничего, кроме того, что мы руководствуемся только одним:

сделать человеческую жизнь более яркой, более насыщенной, более разнообразной. Это, если хотите знать, наша миссия. Что же здесь сомнительного?»»

Вопрос: «Многие утверждают что Ваши игры уводят от жизни в мир иллюзий и соблазнов… Вам предъявляют обвинение в антигуманизме, безбожии и даже сатанизме Кстати, как Вы относитесь к религии?»

Ответ: «Мы уважаем любые религиозные взгляды , а также отсутствие таковых. Впрочем, религия – один из вариантов другой жизни. Что до иллюзий так я решительный сторонник иллюзий. Всю жизнь верить в деда Мороза и Снегурочку – это ли не счастье, господа?»»

Стоп-Стоп-Стоп ! Дальше не надо – прервал ее Гольц. ! Это уже скучно.

А есть еще что-нибудь интересное ? По Вашему выбору

– Ну разве что вот это .

«Вопрос: «Можно ли выиграть играя в Ваши игры ?»

Ответ: «Начав в них играть, вы уже выиграли Остальное – не столь важно»

Вопрос: «У вас не набирают очков, у вас не строят империи. У вас не захватывают жизненное пространство и не выигрывают битвы. В чем же выигрыш?»

Ответ: «Вы попали в самую точку! У нас живут. Мы считаем, что так называемая реальная жизнь – это всего лишь ряд игр, часто не слишком интересных. А вот наши игры – это и есть самая настоящая жизнь»».

«Ну хорошо, достаточно, выношу г-ну Треплеву благодарность, – засмеялся Гольц. – А заодно и Вам, Настя. Сегодня нам, пожалуй, делать нечего, может быть, пройдемся по городу?»

… Была редкая в этих местах солнечная погода, и тихий осенний вечер медленно опускался на некогда великий город. Они шли по проспекту и молчали.

Маленькие речушки и каналы пересекали проспект, мосты были украшены фигурами античных героев, немного позеленевшими от времени и сырости.

Прибрежную траву давно вытеснил гранит, а вдоль гранитной набережной обосновались парочки, пришедшие целоваться и смотреть на закат.

«Никогда здесь не была, – сказала Настя. – Как здесь, оказывается, хорошо!»

«А вы где родились?» – спросил Гольц только чтобы поддержать беседу.

– В маленьком городке то ли деревня, то ли нет, ни рыба ни мясо, ни работы ни безделья, и все пьют !

– А, я знаю такие! Был когда-то в незапамятные времена, когда еще в командировки ездил.

– А что такое командировка ?

Тьфу, совсем забыл, теперь это называется деловой поездкой. А называлось – командировкой. Если бы мы с вами жили в то время, мы бы считались «в командировке» или «командированными».

– Как занятно Вы все это так хорошо помните.?

– Так как будто это было только вчера. И городки эти хорошо помню.

Он не стал продолжать. Настя тоже молчала. Вне корпорации и дел корпорации Настя его не особенно интересовала. Да, новая сотрудница. Да, неглупа.

Но это еще не причина, чтобы разговаривать с ней о чем-либо в городе, где он помнил почти каждый камень.

В городе, в котором он неизбежно превращался в себя прежнего, а значит, строго говоря, уже не был главой корпорации, великим и ужасным.

«Александр Борисович», – спросила Настя, – «может, я вам мешаю, так вы скажите, я сразу испарюсь».

«Так испарись и поскорее», – хотел было сказать Гольц, но вслух сказал почему-то совсем другое: «Нет, я просто задумался немного. Вы мне совсем не мешаете, скорее наоборот, я – Вам. Давайте посидим в какой-нибудь уличной кафешке у реки – они еще открыты».

Кафешка оказалась старой баржей, пришвартованной к берегу.

Баржа немного покачивалась на воде, промозглый речной ветерок не давал ей покоя.

Настя завороженно смотрела на мост, на крепость, бывшую когда-то тюрьмой, на ее золотой шпиль, увенчанный фигурой ангела и освещенный красным уходящим солнцем.

«Простудитесь, Настя, – сказал Гольц фальшивым отеческим тоном. – Мне кажется, бокал горячего красного вина нам не повредит! И чашечка кофе впридачу».

– C удовольствием.

– Вот и хорошо. Он подозвал официанта и сделал заказ. В противоположном углу он заметил двух типов в серых куртках, которые изо всех сил старались казаться незаметными.

«Слишком стараются, – отметил он. – Новенькие небось. Надо сказать Петровичу, чтобы усилил работу».

Ему было откровенно скучно. Красное вино, которое оказалось очень недурным, Гольца даже не согревало.

«Мне нравится, как Вы работаете, Настя», – сказал он, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Стараюсь, сэр!

– Продолжайте в том же духе, и Корпорация вас не забудет!

– Надеюсь.

Ого. Девушка-то с характером! Ну, держись!

Наступило тягостное молчание.

Разговор иссякал сам собой . Сидение здесь с этой тридцатилетней барышней казалось ему бессмысленной тратой времени Что может понимать эта нахрапистая пиарщица, родившаяся на двадцать лет позже ? Пусть даже голова есть и в деле толкова. Ну а дальше что ?

– Александр Борисович , Александр Борисович, что с Вами ? …

Они молчали уже минуты три, а он все смотрел и смотрел на нее с тем удивительно спокойным и немного грустным выражением лица которое было так хорошо известно всем, кто с ним работал.

– Ничего, – ответил он.

– А что вы на меня так смотрите?

– Так просто. Любуюсь тобой, Красная шапочка.

– Волк, а волк – почему ты так сер ?

– Потому что бабушку съел.

– «Кого я никогда не понимала, так это волка», – сказала она. Ведь Красная Шапочка несла бабушке пирожки; волк мог бы просто забрать их вместе с горшочком масла, а саму девицу домой отпустить. И никто бы не догадался, что он бабушку съел.

Нет, Настя, это было бы ниже его серо-волчьего достоинства. Поэтому он съел и девочку, и пирожки, и горшочек масла. Я уж не помню, съел ли он шапочку, давно читал.

– Шапочку не съел. Это его и сгубило.

– Значит, зря не съел . Ошибся. Если начал есть – ешь всё. И всех.

– А Вы всё съедаете до конца ?

– Всё и всегда, С косточками. С шапочкой.

– Но ведь возможны дровосеки ?

– Я старый седой серый волк. Опытный. Мне не страшны дровосеки.

– - А все эти покушения на Вас о которых я читала, это был кто ? (Осмелела она, однако !)

– Это не на меня. Это на Гольца.

– Бросьте, шифроваться- тут все свои. Так кто это был ?

– Никто. У них не вышло. Их уже нет. И никогда не было.

– Страшно с Вами, Александр Борисович.

– Страшно не со мной. Страшно вокруг.

Я влезла в эту вашу, то есть нашу игру, ну… про то, как парень отправился в ад, у него может что-нибудь выйти? Он вытащит ее оттуда? То есть… это возможно, возможно?

– А вам зачем Настя ? Это секрет.

– Ну я же должна знать, чем торгует Корпорация.

Не скажу, что это невозможно. Мы торгуем возможностями. Чтобы отправиться туда, нужно верить, что это возможно. Но ад никого не отдает. Никогда. И скорее заберет того, кто пришел. Пообещает и обманет. Тысячи ловушек расставит. Или в душу вползет – заставит все забыть. А потому…

– Потому-невозможно ?

– Есть одна возможность – совсем маленькая, малюсенькая… Совершенно невероятная… Не скажу какая. Тут догадаться надо. То есть тот, кто играет, должен догадаться. Ладно, засиделись. Допивайте кофе и по домам.

– Не хочу по домам.

– Э, да Вас немного развезло, пиарщица. Пара бокалов – и начали дерзить начальству.

– Ничего не развезло. Просто хочу немного поговорить.

– Хорошо, поговорим по дороге. Пройдемся немного пешком, тут недалеко.

– Ладно. Слушаю и повинуюсь!

– То-то , пиарщица.

На этот раз они шли по каким-то темным переулкам, мимо больших доходных домов, построенных двести лет назад.

Настя шла чуть впереди, а Гольц с интересом рассматривал парадные двери и чугунные ворота с причудливым рисунком, ведущие в глубину дворовых колодцев.

Он так увлекся, что не сразу увидел, как группа молодых ребят отделилась от стены и направилась к ним. Один из них, рослый бугай, шел впереди.

– Эй дядя, закурить не найдется ?

– Не курю. И вам не советую.

– Тогда хоть девушку отдай, хорошая девушка.

«Не бойтесь, Настя», – сказал Гольц, заметив, как она побледнела.

В руках у него не было ничего, кроме маленькой бутылки с водой, наполовину опорожненной, и он просто ткнул ею в ближайшего из гопников.

«Гляди-ка, – протяжно, с глумливой ухмылкой проговорил тот, – защитник нашелся! Иди-ка, дядя, по своим делам, пока я добрый! А девушку отдай нам, мы о ней позаботимся».

«Ну ты, – сказал Гольц с какой-то особенной злобой, – вали отсюда! И уродов своих прихвати !"

– Что, а, слизняк? У… Урою. Бугай размахнулся правой, но тут что-то случилось нечто неожиданное. Тело его словно надломилось, и он упал, тяжело, отрывисто дыша.

Один из гопников склонился над поверженным, а другой двинулся прямо на Гольца. Наших бить, урод? Но и ему не повезло, удара не получилось, рука повисла, и он жалобно завыл. Больно!

«Убирайтесь, – сказал Гольц, – убирайтесь, пока не поздно, один еле дышит, у другого рука как плеть!»

Но договорить он не успел… Нож приземлился прямо у его ног.

«Недолет, – меланхолично заметил Гольц, – держитесь, болезные!» Четверо в черном внезапно выскочили из бесшумно подъехавшей машины. Через минуту все гопники уже лежали на асфальте лицом вниз.

«Ребята, я бы и сам справился», – недовольно пробурчал Гольц. – Нет командир, у нас приказ.

– Хорошо. Отвезите нас в отель, потом вернитесь за этими.

– Да, кстати! У одного, по-моему, сердечный приступ, а у второго рука сломана. Отвезёте их в больницу. Ну а третий будет молчать, будешь молчать, урод?

– Б-буду…

То-то. Молись тому, в кого веришь, что жив остался… И убирайся на все четыре стороны! Всем спасибо! Представление окончено. Ему изрядно надоела эта глупая история.

Что это было? – спросила Настя, когда они добрались до отеля.

– Гопники, всего лишь гопники, Настя. А теперь – в свой номер и спать. Вечерняя прогулка закончена, закончена, закончена!

Гадкий утенок

Нет, не любил Александр Борисович Гольц вспоминать Санечку Треплева. Он считал, что Санечка был излишне говорлив, не в меру восторжен и даже чуть-чуть глуповат. Его считали молчуном, но временами его долгое молчание, юношеская застенчивость и какая-то погруженность в себя сменялись бурной говорливостью, которая переходила в утомительное словоблудие.

Тут сказывалось его одиночество. При этом он и десятой части не высказал бы своему ровеснику – мальчишке, а девушкам – выворачивал наружу всё.

И, конечно же, распускал павлиньи перья.

Но он не нравился девушкам.

На взгляд девушек, которые в этом возрасте всегда старше своих ровесников-мужчин, он был почти ребенком, и эту детскость они безошибочно схватывали в нем.

Забавен, занятен, но не более.

Стало быть, шансов понравиться по-настоящему, по-мужски у него не было. А он, бедняга, не понимал.

Он часто водил девушек в кино, особенно на фильмы, которые уже смотрел и которые ему особенно нравились.

А потом они сидели где-нибудь в кафе и разговаривали о том о сём. В эти моменты Санечка становился особенно красноречив и остроумен. Но всё оказывалось тщетным. Девушки охотно ходили с ним в кино, сидели в кафе, разговаривали, но они считали его добрым товарищем, подружкой мужского пола, но и только.

Впрочем, иногда он и сам забывал о своих влюбленностях, кино, кофе, сигареты (дошло даже до сигарет), всё это превращалось в игру, в которую играешь ради нее самой..

Он уже не мог вспомнить когда в череде его увлечений, всегда кончающихся ничем, появилась эта девушка в желтом свитере, которую звали совсем обычно – Наташа.

Впервые он увидел во время одного из тогдашних молодежных сборищ, которые он посещал раза по три в неделю. Среди невероятного гама и неразберихи, танцев и разговоров, взрывов буйного веселья и вспыхивающих то здесь, то там мелких стычек она сидела, казалось, безучастно где-то в уголке.

Ему бросилось в глаза то, что она зажигает спичку, смотрит, как она догорает, выбрасывает и зажигает снова. Спички горели быстро.

Санечка долго молча смотрел на это действо, а потом, раздобыв где-то на кухне небольшую свечку, преподнес молчаливой девушке.

Ему показалось, что она любит смотреть на огонь, а свечка в этом смысле давала больше возможностей.

Но оказалось, что ей нравится именно то, что спички сгорают так быстро.

– Но почему же, почему? – спросил он.

– Потому что и мы также быстро сгораем.

– И что же теперь делать? – спросил Санечка, коего такие мысли не особенно занимали.

– Гореть ярче! Сгоришь быстрее, но всё же лучше, чем долго, мучительно тлеть. Разве ты хотел бы тлеть?

– Не гореть и не тлеть. Жить вечно.

– Но это же скучно!

– Ну почему же. Главное – надо жить разными жизнями. Можно – последовательно. А можно – параллельно.

– Я что-то не понимаю. Как это?

– Например, днем ты один человек, а ночью – другой. Это последовательно. Или – всю неделю одна жизнь, а в выходные – другая. Это тоже последовательно.

А параллельно – это когда ты одновременно и здесь, и там. Примерно так: я сейчас здесь сижу на этом сборище и разговариваю с тобой, но одновременно я там и смотрю на всё это оттуда и вижу, как мы с тобой разговариваем. Как зритель и одновременно – герой фильма. Понимаешь?

Она не нашлась, что ответить, и продолжала зажигать спички.

Кажется, он проводил ее до дому и пригласил ее в кино завтра вечерком.

Чем же она приворожила его ? -

Может быть тем, что мало говорила и много слушала.

В те годы девушки были для него загадочными, почти сказочными существами. Что скрывается за их улыбкой, за их молчанием ?

Вот она идет с тобою рядом после кино и вы держитесь за руки, а ты рассказываешь ей что-то, из жизни Наполеона.

Как он был разбит в Египте и, сжав зубы, шагал по пустыне вместе со своими усталыми, оборванными офицерами. Или рядом с солдатами. И камни под его ногами прожигают сапоги, и солнце бьет прямо в лоб, и горечь поражения не дает уснуть по ночам. И как он изнывает от жажды и жары, и как он дает себе слово всё отыграть, всё вернуть, любой ценой. И как в Египте он бросает погибающую армию, и садится на корабль, и чудом ускользает от англичан, и возвращается в Париж, возвращается, чтобы начать восхождение к власти. А ведь по сути он дезертир, ты понимаешь, дезертир! Но никто, слышишь, никто не осмелился швырнуть ему в лицо этот очевидный факт!

– Ты рассказываешь так, будто был при всём этом.

– Кто знает, иногда мне кажется, что был.

– Ну ты сумасшедший…

Чтобы чего-либо добиться, надо быть немного сумасшедшим. Или верить в себя, как верят сумасшедшие.

– Ну а ты?

– Что я?

– Ты в себя веришь?

Верил ли Санечка в себя ? Не то чтобы нет. Он не метил в Наполеоны, ему было хорошо с самим собой. Но ведь что-то выталкивало его из своей уютной скорлупы, заставляло двигаться и добиваться ее благосклонности ? Или только то, что он был еще очень молод, а она так хороша собой?

Теперь, когда прошло уже столько лет, Гольц с легкой грустью вспоминал эти непокорные кудряшки и зеленые глаза.

О, как мучила Санечку эта резкая смена настроений, эти не слишком предсказуемые переходы от оживленного разговора к непробиваемому молчанию.

Санечку привлекала и одновременно пугала ее острая импульсивность.

Он не понимал её и поэтому тянулся к ней еще больше.

Домашний мальчик, что с него возьмешь, хоть и домашних у него давно не было..

. Они ходили в кино, сидели на бесконечных скамейках в бесчисленных парках, пили кофе и сухое вино в кафе с романтическими названиями «Ромашка» или «Одуванчик», но ничего не происходило. И когда она впервые поцеловала его, а это был первый поцелуй в его жизни, он выглядел ошарашенно и смешно. «Гадкий утенок, –сказала она, удивленно оглядывая его, типичный гадкий утенок !»

Гольц хорошо помнил, как после этих слов щеки его загорелись, как от дюжины пощечин. И когда он, проводив ее (после долгих поцелуев в подъезде), шел домой, эти слова бежали за ним по пятам и внезапно вспыхивали, как рекламные плакаты на стенах домов.

«Ну что ж,– стучало в мозгу. Пусть так ! И гадкий утенок может стать прекрасным лебедем.»

И вдруг она исчезла. Возможно, после той сцены в парадной, где Санечка столь постыдно спасовал перед гопниками. Одно время он разыскивал ее через общих знакомых, но никто ничего не знал. Вестей о ней или от нее не было. Никаких вестей.

Прошел почти год. Наступила осень. Ветер, слегка подвывая, гнал по улицам мокрые желтые листья. Санечка на кухне пил чай, уткнувшись в очередную книгу и засыпая от усталости.

Резкий звонок в дверь вывел его из сонного оцепенения – кого это несет в столь поздний час? Наташа стояла на пороге насквозь промокшая и продрогшая.

– Пустишь ?

– Заходи, гостем будешь, – сказал он, стараясь казаться спокойным.

Я из дома ушла, вернее, мать выгнала – поругались, а тут погода такая… Так что извини, я может быть, я не вовремя?

Ничего, ничего… Дел особых нет. Прыгай в ванну, а потом будем чай пить.

– Боже мой, какой ты хороший !

Она упорхнула в ванную и какое-то время плескалась под душем, он слышал, как она что-то потихоньку напевает.

Потом вышла из ванны веселая, мокрая, завернутая в белоснежное полотенце.

– Ты обещал чай

– Чай готов.

Он смотрел, как она пьет чай: наливает в блюдечко и пьет мелкими быстрыми глотками, как кошка лакает молоко, пушистая, уютная кошка, в детстве он любил наблюдать за ними. Особенно ему нравилось, как они, выгибаясь, грациозно просачиваются в дверь, прижимаются к твоей ноге, мягко прыгают на диван и, мурлыкая, ложатся рядом. Его поразило, что он раньше не замечал в ней кошачьих повадок, интересно, кто из них изменился, она или он?

«Ну что ты на меня так смотришь? Ты меня еще любишь? Любишь?» – мурлыкала она, а его влекло к ней так сильно, так бессмысленно, так безнадежно, что он встал, отошел к стене и отвернулся.

Нельзя, нельзя, сейчас снова начнется эта мутная круговерть объятий и расставаний, ожиданий в подъездах, поисков в моргах и больницах, и ночных звонков, когда в полусне ты слышишь ее голос из далекого города и понимаешь, что она там не одна, но что же заставило ее позвонить в 4 часа утра?

Стоя лицом к стене, до крови закусив нижнюю губу, он дал себе слово сбросить это наваждение сейчас, немедленно, в эту минуту или никогда.

«Ну что же ты, милый, не обижайся, всё хорошо, ну посмотри на меня, ну иди ко мне, ну обними меня», – этот набор слов он знал вдоль и поперёк, мог читать справа налево и слева направо. Белоснежное полотенце она уже сбросила, она ждала его, именно об этом мечтал он долгими бессонными ночами, но именно сейчас она должна была быть отвергнута и низвергнута, стать его прошлым и в прошлое уйти. Он не помнил, что ответил, но взгляд его очень спокойных карих глаз означал только одно: «Нет».

И все-таки он лёг с нею, не выгонять же ее в холод и дождь! Они лежали в обнимку, и он опять до крови прокусил губу, только бы не провалиться в эту засасывающую сладкую тьму. Но устоять было свыше его сил, и тогда ему захотелось взять её, как берут вокзальных шлюх, безжалостно и грубо. Потом они лежали, повернувшись друг к другу спиной, и еще долго слышал ее жалобные всхлипы, пока их обоих не сморил сон.

Утро получилось смазанным и не очень внятным. Он торопился на работу, а она тоже по каким-то делам. Наскоро выпив по чашке кофе, они расстались, не сказав ни единого слова.

Так кончился последний акт этой драмы, но случился эпилог, о котором стоит упомянуть особо.

В ту осень он чувствовал, что вокруг и с ним происходит нечто особенное. Прошлое заканчивалось, а будущее не торопилось наступать. «В последнюю осень», – слова песни, известной в то время всем, вертелись у него в голове. Работы почти не было, она развалилась прямо на глазах, как только пошли первые перемены. Иногда он еще приходил на «службу», чтобы присутствовать, обозначая некую видимость, но даже начальство уже не выдерживало полный рабочий день абсолютного и откровенного безделья и под малейшим предлогом покидало рабочее помещение.

А у него, рядового и молодого сотрудника, как будто гора с плеч свалилась. Свободен, свободен! Он подставлял лицо под холодные дождевые капли – как хорошо! Почему так боятся дождя – этого дара небес?

Он дурачился, прыгал по лужам, то перепрыгивая, то шлепая по воде, поднимая немыслимый шум. Редкие прохожие испуганно посматривали на него, а он резвился, как мальчишка, никого и ничего не замечая вокруг.

В тот год знаменитые городские парки уже не закрывались – на осеннюю уборку денег не хватало. Они стояли открытыми, заброшенными, и было так хорошо бродить по пустым дорожкам среди золотисто-красных листьев, дышать сырым осенним воздухом и чувствовать себя одиноким, счастливым, свободным.

В один из редких в ту осень солнечных дней в заброшенном парке, где среди полуразрушенных фонтанов бродили одинокие старики да бегали одичавшие собаки, к нему подошли два широких в плечах человека в одинаковых темно-серых широких пальто и попросили пройти с ними.

Он и не думал возражать – столь внушителен оказался вид этих дуболомов, которые, впрочем, были достаточно вежливы.

Машина стояла тут же, у ворот парка, и таких машин он еще никогда не видел. Высоченная, с мощными колесами и с фарами, как выпученные рыбьи глаза.

Быстрыми профессиональными движениями они затолкали его внутрь, и автомобиль, взревев, сразу сорвался с места. Санечка не успел даже испугаться, как оказался зажат на заднем сиденье между двумя широкоплечими мордоворотами.

– Куда едем-то? – только успел поинтересоваться он.

– Не боись. На хату. Хозяйка велела доставить.

– А хозяйка – кто?

– Хозяйка – она и есть хозяйка…

Они свернули с автострады и поплелись проселочными дорогами, причем машину носило из стороны в сторону, а его конвоиры смачно матерились.

«Дер. Жабкино», – успел прочесть он на табличке.

– Хозяйка живет в деревне Жабкино?

–Хозяйка живет в особняке, – наставительно произнес один из мордоворотов.

И действительно, машина остановилась у особняка в ложноклассическом стиле с колоннами, выглядевшем совершенно лишним посреди деревенской хляби. «Ну, выползай», – приказали ему и, слегка поддерживая под руки, повели к мраморной лестнице.

Его ввели в большую, красиво обставленную комнату с диваном, камином и телевизором во всю стену.

Куртку и шапку велели снять и повесили и унесли.

«Ребята, а вы не ошиблись?» – на всякий случай спросил он. Возможно, я совсем не тот, кого вы ищете.

– Обижаешь. Мы тебя от самого дома ведем.

– И что мне делать?

– Ждать, пока хозяйка придет.

– А кто хозяйка?

– Хозяйка, она и есть хозяйка. Увидишь.

Оставшись один, Санечка решил не церемониться. Если кто-то играет с тобой – играй вместе с ним. И попытайся выиграть. А если не получится? Ну тогда просто насладись игрой. Он улегся на шикарный диван, не снимая ботинок (убьют всё равно не за это).

«Кто бы это мог быть? Хозяйка? Вспомнилось: «Хозяйка медной горы».

Ну, это явно не отсюда. С беседой они, однако, тянут. Выдерживают паузу. Для хорошей игры нужно выдержать хорошую паузу. А во что играем? И кто играет?»

От нечего делать он начал крутить-вертеть мысли о компьютерных играх, которыми баловался с некоторых пор.

Если всерьез считать жизнь игрой, то, может быть, жить станет не так больно и не так страшно. Но что значит – игра? Игрой она могла бы быть, если бы ее можно было в любой момент начать сначала. То есть закончить одну игру и начать новую.

Иначе – какая же это игра?

Иначе все попытки относиться к жизни как к игре будут не более чем сотрясением воздуха. Жизнь не должна оставаться единственной и неповторимой! Но как прожить несколько жизней одновременно ? В воображении ? Во сне ? В наркотическом бреду ? Глупость ! Сны –это сны.

Мечты – только мечты. Наркотики – только больной бред. Где же тут другая жизнь? Настоящая, такая, как сейчас, во всей своей вызывающей предметности?

Он еще раз осмотрел комнату. Она отличалась какой-то бестолковой, безалаберной роскошью. Лепные потолки с завитушками, фотообои с водными пейзажами, фонари, немного напоминающие автомобильные фары, плюс труднообозримая телевизионная панель – всё это не радовало глаз, а скорее рассеивало внимание и утомляло.

Вот диван – другое дело – широкий, мягкий, удобный, на таком хорошо уткнуться лицом в подушку, а что дальше? Плакать? Спать? Лежать с дыркой в затылке?

Под эти мысли он уснул и спал, по-видимому, довольно долго. Когда он открыл глаза, в комнате был полумрак. Горели всего несколько ламп, но откуда шел свет, было трудно понять. «Красиво сделано», – только успел подумать он, как дверь вдруг открылась.

«А! Вот и медной горы хозяйка», – весело сказал он, быстро поднявшись и стараясь привести себя в порядок. Он не сразу узнал ее. В длинном вечернем платье, черном с блестками, с серебряной цепочкой на шее и высокой прической, она выглядела почти как знатная дама на королевской аудиенции.

Пожалуй, ничего уже не осталось в ней от той девушки, бессмысленно поджигающей спички на шумной вечеринке. Теперь ее трудно было представить в желтом свитере и легкой коротенькой курточке, весело идущей с ним под руку и даже подпрыгивающей от какой-то безотчетной веселости, в то время как он в очередной раз нес какую-то ахинею, черпая ее из своих сомнительных глубин. И уж совсем невозможно было вообразить теперь ее доверчивый и покорный взгляд, что снился ему долгими осенними ночами под стук дождя и завывания ветра.

«Привет, Наташа, – сказал он, вглядываясь в ее новое лицо. – Давно не виделись».

– Привет, Санечка, – тихо сказала она, – прости, что пришлось организовать маленькое похищение. Но сам бы ты не пришел, не правда ли?

– Правда.

– Вот видишь – сам признался. Обидел ты меня в прошлый раз.

– И что мне теперь будет ? Хозяйка прикажет выпороть на конюшне?

– Не мешало бы.

Она села рядом с ним, закурила и долго смотрела на догоравшую спичку.

–Показать тебе дом ?

–Покажи. Ты ведь для этого меня приташила ?

Она встала и взяла его за руку.

Не сердись. Пошли.

И они двинулись по дому. После тесных и захламленных городских квартир здесь поражало всё: объемы, свет, стены, воздух, холодноватая пустота пространств и забавная эклектика интерьеров. Впрочем, безвкусица, поначалу резко бросившаяся в глаза, быстро растворялась в необозримости площадей. Не комнаты, а залы, не коридоры, а галереи, и что ни лестница – то белый мрамор. Сколько же здесь комнат? Двенадцать? Двадцать?

В очередной комнате Санечка остановился и опустился в ближайшее кресло.

– Эй осторожнее, это антиквариат !

– Хрен с ним. Лучше здесь посидим. Поговорим.

– Говори.

– Тебе хорошо?

– Сейчас – да

– Это твой дом?

– Мой. Он мне его подарил. Муж.

– Твой муж?

– Мой. Чей же еще ?

– И ты его любишь ?

– Люблю..

–За то что он тебе всё это подарил ?

–За то что он меня любит . Готов сделать для меня всё. И делает.

–А что он еще делает? Занимается – чем ?

– Ну…я не очень понимаю. Только он все. что движется превращает в бабки.

– Бабки ?

– Деньги, дурачок, деньги.

– Совсем забыл, что это так называется ! Ну а я то тебе зачем понадобился ?

– Зачем ? – рассеянно переспросила она – и правда зачем ? Просто соскучилась по тебе.

– Соскучилась ? Разве хозяйка медной горы может соскучиться ?

Молчание.

– Пауза, – понял Гольц. – Держит паузу!

Он обнял ее за плечи и стал гладить по спине совсем как маленькую девочку.

– Ну и где же твои крылья которые так нравились мне ?

– Крылья ?

–Это из песни…– Были у тебя крылышки были. Вот только где они ?

–Вот – сказала она – проведя невидимую черту вдоль стен и потолка – вот

мои крылья !

–Это? Все это хлам, девочка.

– Она прикрыла лицо ладонями. Плечи ее тихонько вздрагивали

– Не добивай меня. Ну пожалуйста – не добивай.

– Ну что-ты я и не думал. Только что нам со всем этим делать ?

– Ты знаешь – совсем тихо сказала она.

Позднее он понял – это было прощание. Навсегда, на весь земной срок, а другого нам не дано. Они не могли остановиться, их снова и снова бросало друг к другу – попытка остановить время, которое уходило равнодушно и неизбежно. Они опомнились только ранним утром, как любовники, застигнутые кораблекрушением.

– Как хорошо, – сказала она.

– Угу, – ответил он из полусонного забытья.

– Это было очень здорово.

– Я рад что тебе понравилось

–Так не отвечают хозяйке скверный мальчишка ! .

– А как говорят с оной ?

–Дурачок. Ее боготворят. Ей служат.

– Так как нынешней ночью ?

– Так и еще лучше !

– А как же муж ?

– Объелся груш Забудь о нем. Зачем он тебе ? – Он меня любит. Он мне многое может дать. И уже дал. А требует – не так много.

– А я – не люблю ?

– Возможно, гадкий утенок. Но дать ты не можешь ничего.

– А ты сказку про утёнка до конца прочла? Чем всё кончилось, помнишь?

Долго ждать, Санечка. Ты очень милый, но можешь быть только любовником.

Санечка покраснел.

– Да ты не обижайся, – продолжала она, с аппетитом откусывая большой кусок пирожного. – Многие не могут, а ты можешь!

Так начался этот сон, который длился, как ему показалось, мучительно долго. У них было всё. И огромный дом, и парк с хвойными деревьями со всего света. И у них было время – огромный запас времени друг для друга и ни для кого больше. Но чем дольше длилось это время, тем более ему казалось, что здесь есть некая ловушка, скрытая угроза, хорошо замаскированная, но от этого не менее, а более опасная.

Ему нужна была передышка. Хотя бы на время возвратиться в свою жизнь, где ему было так хорошо среди утлой мебели в двух маленьких комнат с компьютером и программами, которые он пытался писать.

Но она не хотела даже слышать об этом !

– Нам ведь так хорошо ! Ешь милый, ешь ! Возьми пирожное, оно вкусненькое очень.

– А как же муж, он ведь должен скоро вернуться?

– Он нам не помешает. С ним будет очень весело. Только он …

того.. гей !

Санечка чуть не поперхнулся пирожным.

– А ты ему зачем ?

– Для статуса дурачок, для статуса

Стало быть он – для статуса , а я для удовольствия ?

–А если и так – что в этом плохого ?

– Подловато это..

Это жизнь Санечка. Любовь – не вздохи на скамейке, не припомню, кто это сказал !

Ты что опять надулся глупенький ? Иди же иди ко мне !

И он покорно, как слуга, исполнял все её прихоти, которые день ото дня становились всё более изощрёнными.

«Ну всё, Наташа, – сказал он однажды утром после очередной бессонной ночи. – Мне работать надо. Давай прощаться».

– Зачем же прощаться – живи у меня. Здесь и работай. А по ночам будешь мне служить.

– Я не твой раб.

– А кто тебе это сказал, бедный Санечка ? Раб и есть.

– Нет ! У меня дела.

– Теперь все твои дела – со мной.

– Я не раб.

– Не зли меня. Не порти хорошее утро.

– Ну я пошел ! Пока… Освобожусь – позвоню…

– Ты хорошо подумал ?

– Да.

Так вот, слушай! Ты – гадкий утёнок и всю жизнь таким будешь. А годишься только для одного: меня ублажать, мне служить! Ты вообразил, что я забыла? Я к тебе тогда пришла с отчаяния, а ты меня… как грязную девку? Будешь, будешь служить! Я тебя еще и с мужем познакомлю, он любит таких, как ты, замечательно у нас получится… втроём!

Дальнейшее Гольц не любил вспоминать.

Вроде бы (не вполне достоверно, а детали стерлись из памяти), он схватил ее, повалил на диван и изо всех сил отхлестал ремнем по ягодицам, а угомонился только тогда, когда на ее крик сбежалась охрана.

И далее всплывала картинка несколько комичная: он сидел в кресле, прикованный наручниками к подлокотникам, она лежала на диване с оголенной пятой точкой, а вокруг суетились растерянные гориллы из охраны, и всё это под аккомпанемент ее истошного крика.

«Он, – приговаривала она, задыхаясь от ярости, – этот урод пытался меня… изнасиловать»…

– Врет она всё, – сказал было Санечка, но тут получил такой удар, что на коротко время потерял сознание.

Придя в себя, он увидел, что в комнате никого не осталось, кроме Наташи.

– Ну что , угомонился ?

– Санечка молча сглотнул кровавую слюну.

– Что же ты наделал, герой ? Такое утро испортил.

Санечка молчал.

– Что ж, – сказала она. – Будь по-твоему, забудем друг друга. Домой тебя отвезут.

С этими словами она встала и быстро вышла из комнаты.

И вот он снова сидел всё в том же чёрном автомобиле между двумя амбалами. Машина остановилась на окраине города у заброшенного пустыря.

– Что стоим, чего ждем ? – спросил Санечка

– А ничего, – хозяйка велела угостить напоследок…

– Бить будете ?

Зачем бить, коньячок пить. Они извлек из какого-то ящичка бутылку коньяка и стакан.

– Послушай, – сказал один верзила другому, – зачем добро зря расходовать? Замочим его так, а добро оприходуем!

– Не… не пойдет, узнает – изуродует, ты ее знаешь.

– Ну что, лох, – обернулся он к Санечке, – подставляй хлебало! . И он подал ему полный стакан.

– А за что пьем, братцы разбойники ?

– За твою погибель ! Это поминки, урод …

Нехорошо как-то, ребята, одному такое добро переводить. Присоединяйтесь.

– Нет, лох, мы при исполнении.

– А если я откажусь ?

– Тогда мы тебя трезвого уроем. Ничего личного, хозяйка приказала.

«Ну ладно, господа душегубы, – сказал он смиренно. – За упокой души раба божьего Санечки Треплева». И осушил стакан до дна.

Охранники одобрительно загоготали. – Хорошо держишься, ушлёпок! Теперь давай вторую.

– А закусить не найдется ?

– Рукавом закусишь. Закуска приказом не предусмотрена.

– А за что мне пить?

– За хозяйку пей. Чтоб онаприказ отменила.

Санечка опорожнил и второй стакан, но уже с трудом.

«Молодец! А теперь третий, за хозяина! Чтоб он никогда в жизни не узнал, что ты хозяйку трахал! Ха-ха-ха!»

Санечка выпил. Он как будто потерял ощущение реальности: она то и дело рассыпалась и снова собиралась, как в калейдоскопе. Он был почти уверен, что всё происходящее происходит не с ним.

«Почти готов, – прокомментировал ситуацию охранник, – а теперь на покой!»

И действительно, Санечку уже ничего не волновало.

Последнее, что он услышал, был обрывок какого-то телефонного разговора. Кажется, говорили о том, куда бросить тело. «Уточняют приказ, – решил он. – Сейчас всё кончится. Вот и хорошо».

Очнулся он от холода.

Он лежал на какой-то помойке под фонарем , уткнувшись лицом в грязь.

Над ним склонились двое, но лиц он не видел – видел только одно: хорошо вычищенные сапоги.

– Еще один, – услышал он, – вызывай машину, грузи…

– Милиция, сейчас заберут, – сообразил Санечка.

Он с трудом встал на ноги и отряхнулся.

– Ребята, – обратился он к обладателям сапог, их оказалось всего двое, – ребята, не надо, я в порядке, сам дойду. Он наугад покопался в карманах и неожиданно обнаружил три мятых бумажки.

К его удивлению, одна из них оказалась стодолларовой купюрой.

– «Вот, за беспокойство», – сказал он, облизывая пересохшие губы.

«Маловато, парень, – сказал один из милицейских. – Ну да ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Смотри, больше не попадайся, патрули кругом».

Каким образом он добрался до дома, напрочь стерлось из его памяти.

И уже дома, повалившись от усталости на пол, он развернул вторую бумажку.

«Живи, гадкий утёнок, – прочел он. – Прими 100 баксов за верную службу. Считай, что мы сочлись».

«Сучка», – прошептал он и тут же, не раздеваясь, заснул.

:

.

.

Опираясь на бедну

Нет, этот город не отпускает!

Что за дурацкая ностальгия пригнала его нынче в это сырое, холодное место, под низкое серое небо, в город, где нет уже никого, кого он когда-то знал?

Они либо умерли, либо стали неузнаваемыми.

Как этот губернатор, который был когда-то Колей Стариковым, как тот прилипчивый человек в поезде, который был когда-то его школьным другом Димычем.

Искать их – бессмысленно. Города, где прошла его юность, больше не существует. А этот нынешний только по инерции носит его старое славное имя.

Зачем же он приехал?

Пройтись по улицам его юности? Встретиться с друзьями, которых уже нет, а возможно, никогда не было? Явиться к девушке по имени Наташа уже не гадким утенком, а прекрасным лебедем, и пусть кусает себе локти, что так поступила с Санечкой?

Скучно. Да и существуют лита Наташа и тот Санечка?

Просто отдохнуть? Но с некоторых пор он считал отдых бессмысленным убийством времени. А убивать то, что в свою очередь убивает тебя, не есть ли двойное убийство?

«Ни одной минуты без смысла, ни одной минуты без игры» – еще один девиз Корпорации, который постоянно повторялся в ее рекламных кампаниях.

И вот теперь, оказавшись в некогда родном городе, он внезапно ощутил, что потерял нить. Дело, которое он некогда затеял, прекрасно крутилось и без него. Убогие и бессмысленные развлечения для богатых мужчин никогда не привлекали Гольца.

Другое дело – новая игра! Ну что ж, сыграем. С новыми персонажами и старым, видавшим виды реквизитом.

Он позвонил Насте.

– Как настроение, пиарщица?

– Боевое, начальник.

– Тогда продолжим?

– Продолжим – что?

– Гулять по городу и разговаривать. Сколько вам нужно, чтобы собраться?

– Минут десять.

– Тогда я буду ждать вас внизу.

«Я знаю Настя, – сказал он по дороге в близлежащее кафе, что Вы пишете для одного известного журнала»

– Да.

– Тогда напишите о Корпорации !

– Именно это я и хотела Вам предложить…

– Ну скажем, пусть это будет серия статей, а начать можно с интервью, назовем это просто беседой !

– Можно написать статью в которой будет рассказ об этой беседе.

– Назовем это пересказом, Настя. Лучше, чтобы там не было моей, так сказать, прямой речи.

– Почему же ?

– От пересказа всегда можно отказаться, сославшись на то, что вы неверно истолковали мои слова.

– Исказила?

– Именно. Люблю смышленых женщин!

Она слегка покраснела. Обиделась?

– Не обижайтесь, – сказал Гольц. – Я немного старомоден.

– Нет проблем. Я не феминистка.

– Это хорошо. Терпеть не могу феминисток.

– Это все знают.

– Читали про меня всякую ерунду? Там многое выдумано вашей журналистской братией.-

– Но какая-то правда есть ?

– Есть. Ну вот мы и пришли.

– А где здесь кафе ?

– Надоели мне эти кафешки… Может быть пойдем ко мне ?

– Вот те на ! У Вас здесь есть конспиративная квартира ?

– Да, Настя да ! Сверхсекретная ! И это первое, что можно продать вашему

журналу ! Совершенно эксклюзивный материал !

– Заманиваете начальник ?

– Нет. Соблазняю.

Она засмеялась.

Между тем погода внезапно испортилась.

Небо стало как прохудившаяся крыша, а земля превратилась в ржавую ванну с грязной водой.

Вода лилась сверху, чавкала под ногами, била в лицо, и всё же Гольц настоял, чтобы они шли пешком. Только так можно было узнать душу этого города, города, построенного вопреки и назло, на болотной хляби и под холодным душем небес. Ветер вырывал зонтик из рук, когда они, крепко ухватившись друг за друга, чтобы не унесло, шли вдоль серой гранитной набережной.

«Держитесь, Настя, тут уже недалеко», – сказал Гольц, стараясь спрятать лицо в воротник куртки. Куртка была сделана из какой-то фантастически крепкой дряни, но даже она не спасала от шквального ветра и ледяного дождя. Легче стало, когда они свернули с набережной и пошли вглубь обширного плоского острова, рассеченного на прямоугольники и квадраты тремя длинными проспектами-параллелями и тридцатью перпендикулярами.

–Посмотрите Настя, – это называется линиями.

Почему же линии, разве проспекты – не те же линии ?

–Потому что линия – это одна сторона улицы. То есть улица состоит

из двух линий, и как бы стиснута ими.

– Занятно !

Впрочем, погода не располагала к беседе. Чтобы укрыться от ветра, они забежали во двор, окруженный глухими кирпичными стенами почти без окон.

«Ну вот мы почти пришли, – сказал Гольц. – Обратите внимание, Настя, не напоминает ли всё это тюремный дворик для прогулок? Не хватает, пожалуй, только решетки наверху».

– А вы сидели в тюрьме Александр Борисович ?

– Нет. То есть всерьез – нет. Но возможно – все еще впереди.

– Не надо так шутить, – сказала она, став очень серьезной. – Мой прадед умер в тюрьме.

– Вы его знали ?

– Нет, но мне рассказывали.

– А у меня в тюрьме погиб дед. Его сначала арестовали, пару месяцев мучили, а потом расстреляли. А родственникам сказали – умер. От разрыва сердца.

– Да, – как-то рассеянно сказала она, и Гольц понял, что ей не хочется говорить об этом.

– Ну что ж, зайдем во двор?

– А там внутри что?

Ничего особенного. Просто люди живут.

Двор, как оказалось, состоял из нескольких дворов, соединенных низкими каменными арками.

– Осторожно, Настя – тут можно легко угодить в глубокую лужу!

– Кажется, я уже!

– Стало быть, я немного опоздал. Ничего, дома обсушитесь.

– А дома – это где?

– У меня дома. Вот это мой дом, а это – вход на лестницу. Видите, как расположена дверь? Она выходит не на улицу, а прямо в арку ворот, это потому что это «черный ход», то бишь вход для прислуги… Да что вы остановились, поднимайтесь! Лестница поразила ее. Массивные высокие ступени, старые, с неровными, почти зубчатыми краями, будто кто-то откусывал от них кусочек за кусочком. Перила были когда-то деревянными, дерево подгнило и осыпалось, обнажив их мощную чугунную основу. Впрочем, чугун кое-где начинал ржаветь, и если держишься за перила, на ладони остаются коричневые пятна.

– А лифт тут не водится ?

–Есть, но я не советую им пользоваться. Можно застрять – и надолго.

Наконец они добрались до площадки пятого этажа. Нельзя сказать, что это было легкой задачей. После третьего этажа освещение куда-то исчезло, и приходилось пробираться вслепую.

Он снова взял Настю за руку, здесь можно было с легкостью расшибиться.

На площадке было совсем темно, но он ощупью вставил ключ и открыл квартиру. Выключатель был, кажется, сбоку у самой двери.

«Проходите, пиарщица, – сказал он, включая свет, – проходите и чувствуйте себя как дома!»

Прошло двадцать лет с тех пор, как он был здесь в последний раз.

Почти по-прежнему оставалось здесь всё. Только немного прибрано.

Раз в месяц приходила женщина (раньше говорили – «уборщица») и наводила чистоту; он позаботился об этом из своего далека.

«Как здесь убого», – подумал он, осматривая комнату. Деревянный круглый стол, кресла с когда-то яркой зеленой обивкой, только потолки почему-то высокие, белые лепные, да кафельная, давно не топленная печка – зачем топить, когда есть «паровое отопление»? Здесь давно никто не жил, и всё напоминало об этом. В шкафу – одежда двадцатилетней давности, на столике – телевизор времен царя Гороха, а на кухне – газ, от которого почти везде отказались.

Электричество, газ и всё прочее, как ни странно, работало, ветхий холодильник тоже функционировал, а кроме того, какая-то снедь там лежала, так что можно было и чаю попить.

«Уборщица постаралась, – сказал Гольц, обнаружив в холодильнике маленький тортик, а в буфете пакетики с чаем. – Вам здесь нравится, Настя?» – - Не то чтобы нравится, но привычно. Точно так же жили мои бабушка с дедушкой.

– А родители ?

– У них было уже немного получше.

«Между нами примерно одно поколение, – подумал он. – Если бы у меня была дочь, ей было бы около тридцати».

– Пейте чай, госпожа пиарщица, – повелительно сказал Гольц. – И тортик – он очень вкусный.

– Спасибо Александр Борисович. Какой Вы однако заботливый хозяин. Слушаюсь и повинуюсь !

– - На сладкое вас, однако, тянет, – рассмеялся Гольц. – Так на чем мы остановились?

– На моих родителях. А про ваших, кто же не знает ?

– Да уж, – сказал Гольц, – странное такое исчезновение. У меня раньше была их фотография – такие молодые, смеющиеся, сидят в обнимку. А потом и фотография куда-то делась. И теперь я почти забыл, как они выглядят.

– Так в сети есть их фотки, – сказала Настя, я сама видела.

– Нет, все фотки поддельные. – Они придуманы для игр с примерно таким же сюжетом.

– Я не думала, что все так грустно !

– Все на продажу, Настя.

«Пора открыть здесь дом-музей, – подумал он. – Дом-музей А. Б. Гольца. Посмотрите направо. Посмотрите налево. Здесь он ел. Здесь он спал. Здесь справлял большую и малую нужду. Здесь придумал свои игры, в которые играет весь мир.»

– Александр Борисович , Александр Борисович – давайте продолжим !

– Простите Настя, я снова предался воспоминаниям ! Продолжим.

– Я читала про Вас много такого…

– Смелее, пиарщица !

– Много … нехорошего !

– Смягчаете, Настя ! Пишут, что я направлен сюда прямо из преисподней, чтобы уничтожить все разумное-доброе-вечное !

– А Вы не оттуда ?

–Нет. Я безобразник и разбойник, но я отсюда. Из этих мест. Из этой маленькой квартирки на одной из тридцати линий. Просто в какой-то момент мне стало здесь, скажем так, тесновато.

– И Вы уехали ?

– Я не уехал , Настя, я решительно бежал.

– Решительно бежали ?

– Решил бежать и бежал. Это было двадцать с лишним лет тому назад.

– Как это было? Мне просто интересно, как это бывает.

– Как это бывает? А вот так. Как будто открывается бездна под ногами, а вы висите над ней. И чувствуете, что никакой опоры больше нет. И вот тогда – если всерьез отказаться от всяких опор, тогда, когда не будет ни прошлого, ни надежды, тогда и только тогда бездна вас держит, и, опираясь на нее, вы летите не вниз, а вверх.

– То есть – взлетаете, опираясь на бездну?

– Только так, Настя, только так. Опираясь на бездну.

– Но ведь чтобы это получилось, нужно дойти, пожалуй, до отчаяния.

В яблочко, Настя, в яблочко! Когда уже никакой надежды нет и быть не может. Когда терять уже совершенно нечего и нет ни прошлого, ни будущего, ни верха, ни низа, и только одно желание – оттолкнуться и будь что будет! И главное – ничего не должно держать: ни этот город, ни семья, ни какая другая привязанность… Ничего! Вот так я бежал отсюда, Настя.

– Да, – сказала она, – мне знакомо это настроение. Временами до ручуи доходишь.

«Еще бы, – подумал он. – С такой биографией, как у тебя, да не дойти до ручки. Солидный послужной список: сомнительные фирмы, криминал или на грани криминала. Сомнительные связи. Одно время – после краха «Магнетика» – подавальщица в баре. Ну а после… Этот Первоткин с его финансовой пирамидой. В бизнес-среде его фамилию несколько сократили и называли просто Рвоткин. Этот тип подобрал тебя в баре, и снова пиарщица и постель – это обстоятельство Сергей Петрович в своей справке подчеркнул жирным красным карандашом. Сбежала от него, моталась по миру, и, наконец, прибило ее к нам. Да что тут судить, брать – не брать. Конечно, берем! Потому ничего у ней не осталось, живого места нет, хоть веревку намыливай, а держится, держится изо всех сил! Будет, будет полезной, ведь мы для нее шанс последний и единственный. И мы тут все такие, летящие вниз по темному туннелю, и это обстоятельство только в плюс, только в плюс!»

«А раз так, – сказал он, – добро пожаловать к нашему шалашу! Можно я буду звать Вас Настеной?»

– Настеной? Странно, меня никто еще так не называл!

– Пусть это будет вашим псевдонимом в наших делах.

– Принято, начальник.

– Ну что ж. На сегодня, пожалуй, хватит! Доедайте тортик, хлебните еще чаю, и пойдем. Дождь давно кончился.

Петр Сергеевич.

Тогда, почти четверть века назад, не было еще ни Корпорации, ни Александра Борисовича Гольца, ни игровой среды «Другая жизни».

А была осень, обычная, дождливая, простудно-туберкулезная осень.

Однако примешивалось к ней еще кое-что: предчувствие конца, обрушения небес, потопа. Казалось, твердая почва исчезает, а под ногами пузырится и булькает мутная хлябь.

Каждый день приносил все новые дурные вести: то обрушивался мост, стоявший почти два столетия, то необычайной силы циклон сметал все живое, то погибал без света и тепла огромный город.

В той стране, где семьдесят с лишним лет получалось с грехом пополам налаживать скверный, ломающий всё живое, но всё-таки порядок, теперь не получалось решительно ничего: ни вернуться к старому, ни начать движение вперед.

Но странное дело – это сползание в бездну совсем не пугало молодого человека, которого добрые знакомые называли просто Санечкой.

Реальность, казавшаяся столь незыблемой, распадалась на глазах. Но он ведь никогда и не верил в ее непоколебимую прочность.

И теперь, когда становилось ясно то, что он давно подозревал, когда обнаружилось, что её давящая на позвоночник каменная тяжесть обманчива, призрачна, пуста, он, брошенный в грязь, оплёванный и раздавленный, вдруг почувствовал себя совершенно свободным. Он свободен,он никому ничем не обязан, он ничей !

Чем хуже, тем лучше и чем быстрее оползает то, что когда-то казалось твердой землей , тем быстрее взлетит он, Санечка…

В ту пору он любил по вечерам заходить в открывшиеся то здесь, то там частные кафешки и просиживал там долгими осенними вечерами.

Устроившись где-нибудь в углу с бокалом вина, он спокойно и внимательно наблюдал за происходящим.

Кругом царило какое-то радостное лихорадочное возбуждение.

Открывались новые возможности и, прежде всего, нечто небывалое, о чем раньше и подумать было нельзя, – веселая и многообразная коммерция.

Многочисленные посредники уже торопились предлагать и заключать сделки на что угодно. Продавалось всё. Боевые вертолеты и сигареты, компьютеры и презервативы, дозиметры и контейнеры с поношенной одеждой – каких только названий не улавливал его чуткий слух!

А запах! Какой стоял в воздухе запах! Пахло большими деньгами, большим обманом, большой удачей, но уже начинал пробиваться сквозь все эти запахи едва различимый запашок смерти.

Но как поверить в собственную смерть, когда есть надежда на скорый подъем, мгновенный взлет? А бездна… Ну что нам бездна, глядишь – и не бездна совсем, а стартовая площадка, сколько их, счастливчиков, стартанули, опираясь на неё ?

Попивая дешевое красное винцо, всматриваясь в возбужденные лица, вслушиваясь в горячечные диалоги, Санечка оставался спокойным, холодным и трезвым. Его не влекли эти многомиллионные сделки между продавцами и покупателями воздуха, всё это требовало слишком большой вовлеченности, крови, пота и слез, а он был склонен скорее к созерцанию. Конечно, покорить мир хотелось и ему, но он, как правило, с трудом поддавался общим увлечениям.

Во всей этой лихорадочной торговле было слишком много суеты, а главное – нужно было отдать этой суете слишком много себя, смешаться с этими возбужденными, потными телами, потерять взгляд изнутри своего убежища, а значит, поставить под удар искусную систему зеркал, которую он выстроил между собой и миром.

Проще говоря, влиться в это суетливое торговое сообщество означало стать уязвимым и проницаемым, а как раз этого он решительно избегал.

Он предпочитал созерцать и всматриваться в происходящее из той удобной позиции, когда он видел всех, а его – никто, созерцать и ждать, когда ситуация сама подскажет, куда идти и как действовать.

Между тем и работа его сошла на нет. «НИИ» превратились в никому не нужный балласт, да и «вычислительные центры» стали не очень нужны. Ибо взамен гигантских «электронно-вычислительных машин», мало на что способных, но занимавших огромные площади, появились «персональные компьютеры», оставаясь с которыми один на один, каждый мог сам управлять их работой, используя уже существующие программы или создавая свои.

«Вот оно, – осенило его, – один на один! Наедине с клавиатурой, экраном и мышкой, только ты, уходящее в глубину экрана пространство и ничего больше. А дальше – диалог с этим черным квадратом и возможность строить на нем, но что? Да всё что угодно – другие миры!»

Другие миры! Он не помнил времени и места, но помнил в точности, что, когда пришла к нему эта мысль, он от радости стремительно побежал, а редкие прохожие смотрели на него как на сумасшедшего.

Такое с ним случалось и раньше, когда приходила в голову удачная мысль или фраза, или замысловатый сюжет, – стремительный, похожий на полет бег, с какими-то невероятными прыжками, и только потом, много позже, когда приходило изнеможение, он садился и набрасывал на клочке бумаги несколько строк.

С той поры он стал снова регулярно ходить в свой НИИ. Работы почти не было зато появился тот самый персональный компьютер !

Целыми днями просиживал он над этим маленьким настольным чудом, которое называли ПК, чтобы писать программы, то есть заставлять кусок железа делать то, что твоей душе угодно. Дело, как бы специально для него созданное: сидеть внутри себя, как в пещере, и управлять целым миром, реальным или выдуманным, какая разница?

Он быстро обнаружил, что не он один осознал невиданные возможности новых устройств. Тысячи программ уже были написаны, и среди этих тысяч выделялись те, которые привязывали человека к ПК крепче любых веревок – компьютерные игры. Они были еще примитивны, эти стрелялки, гонки, шарики, карты или смешные человечки, ищущие выход из лабиринта, съедающие или крушащие друг друга, но здесь просматривалось такое будущее, от которого захватывало дух. Просиживая за компьютером день за днем, он быстро миновал время ученичества и постепенно переходил к более сложным задачам.

Так прошла осень, которую потом назвали последней осенью. По вечерам он валился от усталости, программы, крутящиеся в голове, не давали заснуть, и тогда он отправлялся в ближайший частный кабачок, где пытался очистить голову старым добрым средством – алкоголем. Когда это удавалось, он возвращался в свою маленькую квартирку, падал на диван и засыпал сном младенца.

Многое тогда прошло мимо него. Название страны, в которой он родился и вырос, бесследно исчезло с карты мира. Стремительный распад перешел в унылое прозябание, а Санечка Треплев всё сидел, сгорбившись над клавиатурой, стараясь оживить на экране образы, переполнявшие его юную и одинокую душу.

Возвращаясь время от времени к реальности, он подмечал всё новые и новые черты упадка и разрушения. Рухнул весь старый, привычный строй жизни, а ростки новой всё никак не могли прорасти из-под обломков.

Повседневная жизнь стала тяжелой как никогда: цены взлетели до максимума, а зарплата оставалась на том же месте, более того, местами ее вовсе перестали платить или задерживали под разными предлогами.

Деньги обесценивались почти ежедневно, о серьезном бизнесе нечего было и мечтать. Для людей инициативных и оборотистых оставалась только сомнительная торговля, финансовые операции на грани фола и, конечно, все те же 400 сравнительно честных способов отъема денег.

Оказавшись среди большинства людей, жизнь которых стала внезапно тяжелой, Санечка по своему обыкновению, как бы отталкиваясь от всего, что творилось вокруг, продолжал свои занятия. Из последних денег он купил старенький маломощный ПК и работал уже дома. Ибо НИИ развалился окончательно, был куплен каким-то банком, а всех, кто там работал, выставили на улицу. Жить стало почти не на что, но он все равно продолжал усложнять задачи и теперь выжимал из своего маленького ПК гораздо больше, чем вначале.

По утрам он ходил на ближайшую барахолку, где потихонечку продавал старые, оставшиеся от родителей и от тетки вещи. Вещи стоили копейки, но деньги, вырученные от продажи, давали прожить несколько дней. Потом пристроился в какую-то частную фирму, где за гроши писал грошовые программы. Это занимало у него не более двух часов в день, зато оставшееся время можно было посвятить своим сокровенным занятиям. Так он и жил, всё больше погружаясь в тот странный, придуманный, нарисованный на экране мир, который создавал для себя сам. Это было счастливейшее в его жизни время. Он до невозможности уставал и совершенно обносился, он с трудом засыпал и с усилием заставлял себя просыпаться, но он открыл то, чем мог управлять, ни на кого не оглядываясь и ни с кем не считаясь.

В человеке, присевшем за его столик однажды вечером, не было ничего необычного. Средних лет интеллигент, очки, аккуратная бородка, вежливая, обходительная повадка. Он попросил разрешения сесть за его столик, ибо свободных мест в этот вечер уже не оставалось, а Санечка сидел в одиночестве. Рассыпаясь в извинениях за причиненное беспокойство, он заказал двести грамм водки и стал с любопытством осматриваться.

Взгляд его, равнодушно скользя по остальным столикам, то и дело останавливался на Санечке, который что-то торопливо писал в блокноте, не обращая на незнакомца особого внимания.

Наконец принесли графинчик с водкой.

«Не составите ли кампанию, молодой человек?» – с некоторым даже подобострастием обратился незнакомец к Санечке.

Ничего не стоило вежливо отказаться: не до разговоров ему было, да и мужичок не показался ему интересным, так, умеренно пьющий, из философствующих бездельников, но тот глядел ему в глаза так ласково, так участливо, что Санечка неожиданно замялся.

Незнакомец понял эту заминку как знак согласия.

«Ну вот и хорошо, вот и славно», – воскликнул он. – «Да Вы не стесняйтесь, за мой счет, я угощаю!» Как-то быстро наполнилась Санечкина рюмка, и вот незнакомец уже говорил радостной скороговоркой.

– За знакомство, молодой человек, за внезапное знакомство! Люблю вот так знакомиться нежданно-негаданно, и, как правило, заметьте, как правило, знакомишься с интереснейшими людьми! Ну, поехали… За здоровье и за знакомство! Да Вы закусывайте, закусывайте, не стесняйтесь!

– А откуда Вы знаете, что я интересный?

– Я разве про вас сказал? Я вообще, – засмеялся незнакомец. – А Вам, стало быть, хочется быть интересным?

– Мне все равно, интересен ли я для Вас или для кого-нибудь еще. Главное, чтобы мне с самим собой было интересно.

– Хороший ответ, молодой человек, правильный ответ. И с самим собой вам, видимо, не скучно?

– Мне никогда не бывает скучно с самим собой.

– Опять хороший ответ! Чем дальше, тем интереснее.

Санечка молчал. Ему уже не нравился ни этот человек, ни этот разговор, что-то было в нем навязчивое, въедливое и неприятное. Но незнакомец уже разливал по второй, и отказаться было почему-то решительно невозможно.

Выпили молча. Санечка уже тяготился ситуацией и хотел было откланяться: «Ну я, пожалуй, пойду, извините, дела!»

– Да нет у Вас никаких дел, – вдруг громко и отчетливо сказал незнакомец, а мы еще даже разговаривать не начали, дражайший Александр Борисович!

Санечка от растерянности даже сел.

А незнакомец вдруг как-то преобразился, выпрямился, даже добродушная бородка куда-то исчезла (или это свет так падал).

– Я Вам и не представился даже, а Вы – уходить! Эй, официант! Еще 200!

– Ну хорошо, – проклиная свое бессилие, проговорил Санечка, – давайте поговорим.

– Вот это дело! Нет, мы в вас не ошиблись, теперь я это ясно вижу. Извольте – Петр Сергеевич, по профессии – никто, по призванию – ловец душ человеческих!

– Из спецслужб, что ли? – с некоторыым облегчением выдохнул Санечка. – Из конторы?

Петра Сергеевича аж согнуло от смеха.

«Уморил, дорогуша, уморил, – выговорил он наконец. – Спецслужбы! Хотя в некоем высшем, метафизическом смысле, так сказать, служба у нас специальная».

– В высшем? Что Вы хотите этим сказать?

– Да ничего. Не бойтесь, я не из чекистов. И интерес у нас к вам совсем не тот.

– А откуда Вы меня знаете? Да еще по имени-отчеству?

– Для нас это совсем не трудно, Александр Борисович. Как и все одиночки, вы и знать не знаете, что за вами наблюдают тысячи глаз…

Гольц помнил, как в этом месте разговора какой-то противный холодок стал расползаться по всему его телу. Будто сырой морозный воздух ворвался в помещение, но шел он совсем не от двери и окон, а откуда-то изнутри, от спины, так что через какое-то время он не мог выговорить ни слова.

Вероятно, он сильно побледнел, потому что Петр Сергеевич вдруг забеспокоился.

«Да что ж это я про водку забыл, заморозил Вас совсем, выпить надо, немедленно выпить, – говорил он, разливая водку, – ну и бестолочь я, совсем забыл, холоду напустил! Сейчас будет легче, уважаемый, много легче, вот так, а теперь закусите хорошенько, и тотчас полегчает!»

И действительно, то ли водка подействовала, то ли Пётр Сергеевич постарался, а легче стало. Так, что можно уже было говорить, и зубы не выстукивали дробь.

– То есть, я хотел сказать, – продолжал Петр Сергеевич, – что мы заметили вас давно. И считаем очень перспективным молодым человеком.

– Так вы из той рекрутинговой компании, куда я когда-то резюме отсылал, – пробормотал Санечка, чувствуя, как тепло постепенно разливается по всему телу.

– Можно сказать и так. С одним только уточнением. Компания, которую я представляю, является сама крупнейшим работодателем. И поверьте – чтобы вступить с Вами в контакт, ей не нужны никакие резюме.

Теперь Петр Сергеевич говорил сугубо деловито. Куда-то пропал благодушный тон и заискивающие повадки. С Санечкой беседовал менеджер. И это многое проясняло. Между тем он опять разлил водку, и они выпили молча.

«Не нужны так не нужны, – согласился слегка захмелевший Санечка, – считайте, что переговоры уже начались».

– Мне кажется, вы немного заблуждаетесь, – заметил Петр Сергеевич. – Я бы хотел, чтобы это были не официальные переговоры, а что-то вроде дружеской беседы.

– Но позвольте, мы не друзья, не приятели даже. О чем же разговаривать по-дружески?

– О вас, дорогуша, о вас.

– Обо мне?

– Согласитесь, дорогуша, что каждому человеку доставляет неслыханное наслаждение говорить о себе. Каждый только о себе говорит – с другом ли, с подругой ли, втроем, впятером и так далее, каждый говорит о себе и только! Да и наедине с собой думаешь только о себе, не так ли? Об этом кто-то из великих писал в незапамятные времена! А уж когда другие о тебе говорят – это совсем маслом по сердцу. Так что будем говорить о вас. Вам это только удовольствие доставит, а мне будет полезно по служебной, так сказать, надобности.

Гольц уже не помнил всех деталей этого примечательного разговора, сказывалась его тогдашняя усталость, водка путала мысли, и к тому же почти четверть века минуло.

Однако он хорошо запомнил всё возрастающую прилипчивость его странного собеседника, его вдохновенную говорливость и себя, мечущегося между ознобом и жаром.

– Итак, о тебе, дорогуша, – развязно разглагольствовал Пётр Сергеевич, – мы тебя не случайно заметили, мы таких, как ты, не пропускаем, нет! Ты думаешь – спрятался в своё глубокое, сокровенное, потаённое, утончённое, и концы в воду? Как дети вы и всю жизнь детьми остаётесь, думаете – зажмурили глаза, и не видит вас никто? Нет, ребятишки, не всё так просто, у нас структура, организация, немецкий порядок, помноженный на присущую нам глубину, от нас не спрячешься! О, мы сразу разглядели эту замечательную, столь характерную двойственность, этакую нежную утончённость, чистоплотность, что ли, а вместе с тем бешеную чувственную энергию, всё на своём пути сожрать готовую! Наташка-то первая это учуяла, у баб вообще на это дело чутье!

– Не смей мерзавец, – крикнул, поднимаясь, Санечка, – не трожь.. !

А! Офицер и джентльмен проснулся, добро пожаловать! Брось дурака валять, мы тебе этих Наташек десятки, сотни приведем!

Санечка медленно сел, его опять бросило в дрожь, как будто он вдруг очутился посреди метели, страшной, закрывающей небо, воющей по-волчьи.

– Не обижайся, дружище, но разговор у нас сегодня важный, не будем отвлекаться на пустяки, – продолжал Петр Сергеевич. – Пойми, сработанные топором нас не интересуют, пусть коптят мир потихоньку-полегоньку. А вот такие, как ты, – вопрос особый.

– Кого это нас? – спросил Санечка, стуча зубами от холода. – Да кто вы такие и что вам от меня нужно? И почему я должен слушать всю эту дребедень?

– Кто я? А ты разве не догадался? Та же самая двойственность, видишь, а признавать не хочешь, мечтаешь о встрече с нами и обратно в свою скорлупу лезешь! Ну и чего ты так добьешься? Уйду я, и останешься прозябать, как все эти, из дерева сделанные.

– Так что вы от меня хотите, черт возьми ?

– От тебя? А что у тебя есть, дорогуша? Помочь тебе, помочь хотим, дурачок. Шанс дать. Мешает тебе эта твоя отрешенность, уж прости за откровенность! От жизни прячешься, а жить хочешь бешено, страстно, не переводя дыхания! Проще надо быть, дорогуша, проще. Вот мы этой простоты в тебя и добавим, огонек распалим, злости примешаем чуток, бензинчик в душу зальем высшего, так сказать, качества. Тут твои таланты и расцветут. И заметь, мы за тебя ничего делать не будем. Мы тебя только заправим, а поедешь ты сам, на своем моторе!

Это и есть наше предложение и скажи по совести, возможно ли от него отказаться ?

– А… Бензинчик этот, откуда? – спросил Санечка, смутно начиная о чем-то догадываться.

– Хороший вопрос, дорогуша. Скажу честно, не знаю. Не мой уровень. Но знаю точно – у нас его много, очень много.

– И только вы, то бишь контора ваша, может его предоставить ?

– Только мы дорогуша, только мы.

– А тот, ну который наверху, у него этого бензинчика нет ? Или его нет, а есть только ваша мутная шарага ?

– Люблю атеистов, – рассмеялся Петр Сергеевич, – в нас ты сразу поверил, а в бытии Божием сомневаешься! Есть-то он, может, и есть – не знаю, я только посланник и переговорщик – мне о таких вопросах рассуждать не положено. Только он на вас давно рукой махнул… Как на неудавшийся проект… Устал вас любить – как поют ваши замечательные ребята, забыл название! Так что только мы у вас и остались, а у тебя, чисто конкретно, только я.

– Но кто вы, кто ?

– Названия дорогуша только сбивают с толку.

– Стало быть – оттуда?

– Оттуда дорогуша, оттуда. Ну скажем так, из отдела критики .

– Оттуда !!

– Друг мой, не говори красиво! Какая пошлость – религиозные предрассудки у потомственного атеиста! Еще скажи «исчадия ада» – полная безвкусица! Исчадия у вас, нам они даром не нужны. А нам нужны добрые, умные, тонкие, которых можно одним мизинчиком сломать. Такие, у которых надежды совсем не осталось, такие, коим идти некуда – только к нам. Такие, которые станут нашими исключительно по чистоте душевной, из духовной жажды и вселенской тоски.

– Ну хорошо, я соглашусь, а цена? Не бывает бесплатного сыра! Душу заберете в этот самый, как его… Санечку сотрясал озноб, и последние слова он выговорил еле-еле.

– Вот это уже деловой разговор, – сказал Петр Сергеевич и одобрительно кивнул. Сковородки, горелое мясо – это всё сказки для послушных и слабонервных. А если ты о всяких там мучениях – так этого и здесь выше крыши, мы ничего нового придумать не можем. А душу… душу твою приберем, конечно, мы… Не буду обманывать, только что уж такого страшного она у нас встретит? Озеро огненное? Да разве этим испугаешь таких отчаянных, как ты? А вот без нашего бензинчика, без костерка, на нем возгоревшегося, тебе много хуже будет, и уже скоро хуже: сопьешься или удавишься, и, заметь, по своей воле, без нашей помощи! Эти, из дерева, – они к такой жизни и привычны, об них ноги вытирают, а они терпят, даже крепче становятся! А ты сломаешься, такие ломаются первыми! Душа у тебя хрупкая, нежная, аппетит лютый, планы наполеоновские! Но без нашего огонька, поверь, всё это пропадет даром, а жизнь, подумай, дорогуша, она ведь никогда больше не повторится… Дается один раз, как сказал еще один ваш классик, весьма в наших краях уважаемый!

– Но что там у вас будет, что? – сквозь ледяную дрожь спрашивал Санечка. – Что будет потом?

– Одиночество, дорогуша, одиночество. Таких, как ты, только оно и будет мучить, ибо, повторяю, всяческие сковородки раскаленные, озера с серой – разве они для тебя мучение? Помести тебя туда, так ты там от пожалуй до небес взлетишь , так эта дребедень самолюбие твое тешить будет ! Мы что же звери какие , нет мы каждому по трудам, по естеству его , да-с ! Нет… для таких как ты после трудов праведных нужен сугубый покой, ледяная пустыня и забвение дорогуша, полное забвение….

Дальнейшее Гольц вспоминал с трудом. Его бил озноб. Он то ли отнекивался, то ли соглашался, как будто в тумане.

Петр Сергеевич стал особенно участлив, вынул откуда-то металлическую фляжку, налил: «Пей, дорогуша, согреешься!»

Санечка уже и не пытался говорить а только завороженно слушал.

– Ладно, дорогуша, нет времени философствовать, мне ведь тоже долго здесь нельзя! По рукам, мин херц, по рукам! А насчет бумаг, подписей и всякой формалистики ты не беспокойся, для нас главное, что написано в сердцах, а всё прочее наша контора берет на себя !

– А как же – плач и скрежет зубов ?

Будет, дорогуша, будет! Какая же без них полнота счастья? Но, повторяю, без нас ты пропадешь, дорогуша! Тебе ли выдержать это бессмысленное, унизительное прозябание, которое у вас называется жизнью? Без цели, без смысла, без возможностей, работая ежедневно на какого-нибудь удачливого дядю, если не хуже, унизительно считая копейки и слушая упреки стареющей жены, плодя детишек или спиваясь потихоньку в одиночестве, погибая ежедневно, день за днем, минута за минутой. Или ты думаешь, что ты какой-то особенный счастливчик и избежишь этой ежечасной, ежеминутной зависимости от алчного работодателя, глупого мента, хищного прокурора, неправедного судьи и врача, думающего только о том, сколько он заработает на твоей злокачественной опухоли? А мы предлагаем то, что предлагаем редко и только избранным: быть с нами, стать одним из нас.

– А если я откажусь?

– Дурачок, да нужно ли нам твое согласие? Мы только искорку зажжем, а там посмотрим… Надо работать, а спасение придет само! Так говорил один из ваших великих, и я с ним совершенно согласен! Ты главное – беги отсюда, беги изо всех сил, а остальное – приложится!

– Пошел ты к черту, – крикнул Санечка изо всех сил, но своего голоса не услышал. Кажется, в ответ Петр Сергеевич рассмеялся.

У него еще хватило смелости взглянуть Петру Сергеевичу прямо в глаза, но никакого Петра Сергеевича не было. Гольц сидел за столиком совершенно один. А на столике – пустая бутылка водки и остатки закуски.

Соринка на асфальте

Он отчётливо помнил ту осень, которая ощущалась многими жившими в той стране как последняя.

Была она хмурой, холодной, пронизанной чувством нескончаемой бессмыслицы и ожиданием неминуемой катастрофы.

Целыми днями, далеко за полночь, сидел он за своим компьютером.

С людьми он разговаривать почти разучился, а с компьютером общался с удовольствием. Игры, в которые юный Санечка прежде играл с самим собой, теперь приобретали зримое воплощение, некое подобие реальности.

Это были новые миры, множество миров, где он был одновременно творцом и участником, он творил новую реальность, и для этого ему не нужен был никто, кроме самого себя.

. Он выходил из дома только когда кончалась еда, отощал и обносился, забыл всё и всех, но он нашел свое зазеркалье и был готов остаться в нем навсегда.

Он наслаждался невероятной свободой, ведь теперь можно было не зависеть от всей той тягостной и скучной суеты, которую называют реальной жизнью! И когда трое в милицейской форме вломились к нему однажды ранним утром, они показались ему не более реальными, чем персонажи его выдуманного мира.

Погруженный в свои мысли Санечка не сразу понял, что хотят от него эти трое, но они приказали ему быстро одеться, после чего подхватили его под руки, вывели на улицу и затолкали в черный автомобиль.

Здесь у Гольца образовался провал в памяти.

Кажется, Санечка вскоре оказался сидящим на стуле в комнате с очень гладкими стенами, и некто, усевшийся напротив, задавал один и тот же вопрос: «Когда и при каких обстоятельствах Вы в последний раз видели Наталью Николаевну М.?».

«Примерно пару месяцев назад», – отвечал Санечка.

– В каких отношениях Вы с ней состояли?

– В дружеских. Время от времени встречались у общих друзей.

– Ну зачем Вы нас обманываете, Александр Борисович?

– У меня и в мыслях нет. Мы действительно виделись у общих друзей…

– Не упорствуйте, молодой человек, нам всё известно!

– Что известно?

– Вы были ее любовником!

– Допустим, но почему я должен об этом рассказывать? Разве это преступление? И вообще, какого черта Вы меня здесь держите?

– Здесь вопросы задаю я, молодой человек! Отвечайте!

– Простите, но вы не задали вопрос…

– Вот как ? Еще и кобенишься ?

– Нет. Просто не знаю о чем говорить.

– При каких обстоятельствах Вы убили Наталью Николаевну М. ?

– Она убита !?

– Убита иограблена. А главный подозреваемый именно Вы, Александр Борисович !

– Я ее не убивал.

– У нас есть свидетели. Экспертизы. Доказательства. Оформим тебя в лучшем виде.

– Вы не смеете !

– Смеем, дорогуша, мы все смеем ! Отвечай на вопрос.

– Я ее не убивал.

– Только Швейка не разыгрывай ! Предлагаю, в первый и последний раз, лови момент пока я добрый. Ты пишешь чистосердечное признание, оформим как явку с повинной, убийство в состоянии аффекта и все такое.

– И меня выпустят ?

– Без проблем дорогуша. Сделка со следствием, а потом и условно тебя оформим.

– А суд ?

– Ты что вчера родился ? Издеваешься сучонок ? – рявкнул дознаватель так что Санечка даже вздрогнул, Короче – вот бумага и карандаш – пиши !

– А что писать ?

– Опять тормозишь ? Я, такой-то, убил и ограбил такую-то, в чем чистосердечно признаюсь и раскаиваюсь. Прошу считать мое признание явкой с повинной. Число, подпись.

– Постой-постой, – сообразил Санечка. – Ведь если я напишу и подпишу, я целиком уже сдался на их власть и милость, а у них много милости не бывает, если они при власти. Условно будет или не условно – это еще бабушка надвое сказала, а сдам я себя с потрохами уже безусловно и сейчас. Сдам – и делай со мной что хочешь! Веревки вей! Вот оно… вот оно…

Он медленно отложил бумаги в сторону….

– Загвоздочка одна, гражданин следователь.

– Какая к чертям загвоздочка ?

– Гарантии. Гарантий условного приговора нет никаких.

– Какие тебе гарантии ? Ты по уши в дерьме, понял ! Считай сел и надолго ! Это я тебе гарантирую, если не подпишешь, сучонок !

– Без гарантий не подпишу.

– Ну тогда, – медленно растягивая слова, проговорил следователь, – ты всю жизнь об этом жалеть будешь! Если выживешь, конечно. У меня ведь много штук в запасе есть: и наркоту у тебя нашли, и боеприпасы. Оформлю так, что сядешь на весь земной срок, по совокупности! Впрочем, есть еще одна возможность, – он опять немного помедлил, взял клочок бумаги, что-то написал на нем и показал Санечке. Цифра была внушительной.

– Подумай, сучонок, может, кто за тебя заступиться.

– Нет у меня никого, – сказал Санечка, к которому почему-то вернулось самообладание, – оформляйте.

Следователь даже привстал, как будто уже наступила минута оглашения приговора.

– Вы хоть понимаете, Александр Борисович, – сказал он торжественно, – какой приговор сами себе подписали?

В одиночке, на холодной железной койке, Санечка вспомнил о Петре Сергеевиче. «Кто он, самозванец, развлекающий себя дурацкими разговорами в достоевском стиле, или и вправду?.. Что – вправду? Посланец? Порученец, переговорщик? А про бензинчик это он ничего, в точку, если только не мошенник… «Оттуда» и не мошенник? Там все мошенники… Лжец и отец лжи…» Нет, бред быть не может. Просто алкаш и говорун, начитался книжек и по кабакам ходит, чтобы умные разговоры вести. Видали мы таких.

– Да, но всё дальнейшее разве не от него?.. Следователь этот, идиотские обвинения. Он! Он и подстроил, скотина! А в чем смысл игры? Ну да, чтоб я покладистей был, чтобы согласился! А разве я отказался? Он напряг память, но никак не мог вспомнить, чем кончился их давешний разговор с Петром Сергеевичем.

В дальнем углу кто-то зашевелился, кашлянул.

– Не напрягайся, дорогуша, я туточки…

Петр Сергеевич сидел прямо на полу, у противоположной стены обхватив колени

Как у вас, однако, здесь сыро, – продолжал он. – Вот так простудишься и чихай целую вечность!

Санечка попытался что-то сказать, но, как часто бывает в ночных кошмарах, не мог выговорить ни слова.

– Продолжаем разговор, дорогуша…

– А это ты… Это ты всё подстроил!

– Обижаешь, дорогуша, разве я придумал всё это? И этого следователя, и эту камеру, и этих ментов? Всё это ваше, господа хорошие, при чём здесь наше ведомство? А что до шутки моей, то, клянусь всеми святыми (он даже перекрестился), я просто пошутил. Впрочем, шутка – ложь, да в ней намек! Для твоей же пользы… Мотай на ус, добрый молодец, сколько твоя жизнь и свобода стоят !

– Что же мне делать?

– Говорил я тебе – беги отсюда! Беги далеко, надолго, навсегда! Сколько же повторять, чтоб ты понял!

– Как же мне бежать? И куда?

– Сам поймешь. Отдыхай пока.

– Ничего себе отдых, а еще обещал огоньку подбросить, бензинчика залить.

Не гони картину. Будет тебе огонек, будет и бензинчик. Утро вечера мудренее. Ты еще такое затеешь, что весь мир удивишь. Только не вешай носа, дорогуша! И запомни: мы за тебя ничего делать не будем. Действуй сам, но и моего совета не забудь!

Санечка хотел сказать еще что-то напоследок, но Петр Сергеевич уже растворился в полумраке камеры-одиночки.

Прошло еще несколько дней. Приближался любимый народом праздник – День милиции. Накануне праздника Санечку снова привели к следователю.

Следователь, которого звали, кажется, Михаил Иванович, был на этот раз очень любезен.

– Ну вот, молодой человек, а Вы говорили, что заступиться за Вас некому…

– А разве есть кому? – отвечал Санечка, с минуты на минуту ожидая какого-то нового подвоха.

– Обижаете, Александр Борисович, обижаете людей, которые о Вас же пекутся! Ну да ладно, не буду Вам мораль читать. Свободны, юноша.

– А как же обвинения ?

– Настоящие убийцы задержаны. Вот Ваш пропуск, свободны.

– А она… Она мертва?

Мертвецов не бывает! А всё остальное – тайна следствия! Так что подставил Вас кто-то, но мы разобрались! Прощайте, и будьте впредь осторожны в случайных, как говорится, связях!

В тот же день коллеги сердечно поздравили МихаилаИвановича с наступающим профессиональным праздником. Вместе они распили бутылочку шампанского, после чего в благодушнейшем настроении он собрался было домой. В кармане у него лежал красивый пакет с синей ленточкой и привязанной к ней открыткой.

«Поздравляем , Михаил Иванович!, – прочитал он. – Примите наш скромный подарок. Просим открыть в одиночестве Друзья и почитатели»

Он осторожно пощупал конверт. Внутри лежали пачки каких-то бумажек, и он догадывался, каких. «Дома вскрою и пересчитаю», – подумал он, но ему так хотелось узнать, сколько же и в какой валюте там содержится, что он решил дождаться конца рабочего дня, закрыться в туалете и вскрыть пакет.

А по дороге домой положить всю сумму в надежный иностранный банк, который открылся недавно. Как это кстати всё, и то, что банк был по дороге , и то, что иностранный, и допускает открытие анонимных счетов !

Часов в пять, попрощавшись с секретаршей и закрывшись в сияющем чистотой туалете, он приступил к вскрытию пакета. Вот она, заветная пачка, и какая пухлая! Краешек купюры манит, притягивает, сейчас, дорогие, мы вас пересчитаем! Зеленые… Ну конечно, зеленые! Сейчас, сейчас, ого – сотенные купюры, неужели сотни… Раз, два, три…

До ста он так и не успел досчитать. Когда его нашли, обгоревшего и погребенного под рухнувшей от взрыва стеной, в своей сохранившейся руке, лежащей отдельно от прочих обугленных останков, он крепко держал несколько новеньких сотенных купюр. Остальные безнадежно сгорели, как и счастливый их обладатель. Вместе с ними растаяли в дыму все документы по недавно открытым уголовным делам, которые, увы, восстановить не удалось.

На другой день зловредные газеты, коих тогда развелось немерено, вышли с броским заголовком: «Накануне Дня милиции следователя замочили в сортире». Но Санечка это сообщение уже не успел прочесть.

Возвратившись в свое убогое жилище, он решил не терять времени.

«Хватит мусолить этот бред, – вертелось в голове. – Так я, пожалуй, и с ума сойду. В одном он прав, надо работать, работать! И забыть всё, что было. Все беды и все бреды – от безделья. К черту эти путешествия в никуда, терзания юного Вертера, философствования в кабаках по пьяной лавочке. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Мне двадцать второй год, и я еще жив! Обойдемся без всякой нечисти, своими силами. Ползать на брюхе пора заканчивать. Перед Богом, перед чертом, перед людьми – все равно! Сменить обстановку, нужно резко сменить обстановку. Уехать и забыть. Бежать, пока им не до меня, пока у них все валится из рук. Уехать туда, где не будут искать, и начать все сначала. А для начала – встать с дивана. Вот так, сначала горячая вода, потом ледяная. Смыть грязь, собраться. Здесь ты никто, никакой, ни о чем. Соринка на асфальте. Только подуй, и унесет ветром».

– Но что же делать, что?

– То, что умеешь, только то, что всегда умел.

– Но что же, что… Помоги мне!

– То, что всегда умел! Неужели не догадываешься, дурачок? Тогда еще ведро ледяной воды! На голову, на голову! Дошло наконец?

– Подожди, постой, соринку несет, но она…

– Ты на верном пути, дорогуша… Правильно! Соринку несет, а она… Она придумывает себя заново!

– В точку! Она уже не соринка… Она решительно вырастает! До размера таракана?

– Кто как дорогуша, кто как ! Иные до размера слона…

– А! Вот оно, вот оно, но… В этом мире я букашка… но в том, другом…

– До тебя сегодня с трудом доходит… Дорогуша, там ты тигр, лев, царь зверей, всё, что пожелаешь. Ты творишь миры! И они неотделимы от тебя самого, ты их творец, Демиург, если вещать высоким штилем… И ты даришь эти миры другим, за скромное, впрочем, вознагражденье… – Итак, начнем, только не здесь, а где-нибудь далеко, где ты никто, где родился заново!

Теперь в его голове четко выстраивалась последовательность действий.

«Искать не будут… Не до меня и некому. Одеться, прибраться, стакан чаю на дорожку, но к черту… На чай нет ни времени, ни терпения».

…Ноги сами несли его, как тогда, в детстве, когда он представлял что-нибудь из своей невероятной, загадочной, захватывающей будущей жизни. На вокзале, на последние деньги, он купил билет в самую дальнюю точку.

. «Постепенно, но неуклонно», – повторял он, лежа на верхней полке грязного плацкартного вагона, – «постепенно, но неуклонно».

Никогда ничего не вернуть.

Напоследок ему захотелось навестить Димыча. Димыч жил в самом заброшенном и унылом районе города.

Сначала нужно было долго идти вдоль большой реки, которая в этом районе уже потеряла свою великолепную гранитную набережную и выглядела как дворянка, одетая в лохмотья.

Поросшие желтоватой травой низкие берега, заброшенная трамвайная линия с ржавыми рельсами, ветхие здания заводов с мертвыми трубами и старая булыжная мостовая, ведущая к железнодорожному мосту, – этот хорошо знакомый путь, который он проделал пешком, показался ему нескончаемым.

У моста надо было свернуть направо и оказаться среди панельных пятиэтажек, наскоро слепленных во времена их детства, с их тесными квартирами, низкими потолками и тонкими стенами.

В одной из таких квартир и жил Димыч. Гольц поднялся на третий этаж и позвонил.

«Кто там?» – спросил из-за закрытой двери немолодой женский голос.

– Здравствуйте! Я школьный друг Дмитрия Ивановича, могу я его увидеть?

Дверь осторожно открылась, но не полностью, только узкая полоска, насколько цепочка позволяла.

– Как вас зовут ?

Александр Борисович. В детстве – Санечка.

Дверь наконец открылась. На пороге стояла женщина с усталым, поникшим лицом.

– Дмитрий Иванович болен. Лежит.

– Простите, я не знал. Мы недавно случайно встретились в поезде, вот я и решил навестить.

– Ну что ж, проходите.

Она провела его в комнату, которая, как он вспомнил, была гостиной. Он часто сидел здесь с Лимычем за большим круглым столом, разложив на нем чертежи космических кораблей и карты будущего Космограда.

– Когда он заболел ?

Три дня назад. Ему стало плохо в командировке, и его сняли с поезда и увезли на скорой в больницу. А потом стало лучше, и отпустили домой. Но он всё равно чувствовал себя неважно. И еще эти деньги…

– Деньги? Какие деньги?

– Сообщение пришло на телефон. Три миллиона ему кто-то перевел. И сообщение какое-то странное: «Начни сначала».

– А Димыч?

– Кто?

– Дмитрий. У него в школе такое прозвище было – «Димыч»…

– Понятно. Он расстроился и слёг. Лежит и смотрит в потолок. Или спит.

– А что врачи говорят ? Диагноз какой ?

– Говорят – депрессия.

– А с Вами разговаривает ? Что говорит ?

– Говорит он очень мало. Часто повторяет, как будто в бреду: «Нет смысла. Смысла нет».

Она тихонько заплакала.

Гольц, который не выносил женских слез поднялся.

– Могу я его увидеть?

– Зайдите, но только на пару минут. Я вас провожу.

Димыч лежал на узком диване, укрывшись по самый подбородок.

Гольц не сразу узнал его, настолько этот человек не был похож на человека, с которым совсем недавно сидел в вагоне-ресторане. Бледное лицо, остановившийся взгляд, крепко сжатые губы.

Увидев Гольца, Димыч быстро натянул одеяло на голову, как маленький ребенок, который хочет спрятаться.

– Димыч – это я Санечка, – громко сказал Гольц, – чем я могу тебе помочь ?

Но Димыч не отвечал и продолжал прятаться под одеялом.

– Вот видите, – сказала женщина, – бесполезно, он не в себе. Вам лучше уйти.

Гольц никогда не знал, что нужно говорить в таких случаях. У двери он на минуту остановился.

– Вы должны знать, – сказал он, – Димыч заработал эти деньги.

И не попрощавшись вышел.

Ему было не жаль Димыча. Все юношеские мечтания оказались бесполезной требухой, которую давно следовало забыть, забыть навсегда. Ничего этого нет и никогда не было. Есть только две стрелы, летящие в цель.

Нет, его досаду вызывала не жалость, а нечто другое. И он хорошо понимал, что именно. В номере отеля он позвонил Сергею Петровичу.

– Непорядок, дружище!

– А что случилось, дорогуша?

– Помнишь того типа в поезде?

– И что?

– Он не в себе. Как минимум – тяжелая депрессия.

– Вот как?

– Опять эксцесс исполнителя? Я же тебе сказал – никаких эксцессов!

– А мы при чём? Доставлен домой в лучшем виде. Средства переведены на его счет. Что не так, дорогуша?

– Тяжелая депрессия, почти овощ! Через пару дней после инцидента!

– Мало ли от чего случается, дорогуша… Повторяю, мы тут ни при чём!

А мне кажется – твои ребята помогли!

– Не мои, а наши! Здоровье у него оказалось хлипкое! И не надо пыль поднимать из-за всякой ерунды…

– Пыль? Его болезнь не входила в мои планы!

– Дорогуша, разве ты не знаешь, что болезнь и смерть часто нарушают любые планы? Клянусь всем святым, мы тут не при делах.

– Ничего святого не существует, особенно у нас с тобой. Но смотри у меня…

– Разве я тебя когда обманывал, дорогуша? Служу тебе верой и правдой, как договаривались. Кстати, что ты решил с пиарщицей?

– Берём. Она тут статью про нас затеяла для своего христианского журнальчика.

– Вот и славненько. Обработай её как следует, как ты умеешь, дорогуша!

– Пошляк!

– Я же по-простому, по-солдатски. Барышня с двойным дном, но нам пригодится.

– Ладно, проехали. Беру. Мы возвращаемся. Обеспечь транспорт.

– Когда ?

– Завтра, часов в 10.

– Будет сделано.

«Хорошо, я тебе пришлю», – сказал Гольц, что, как всегда, означало конец связи.

Вечером он пригласил Настёну в ресторан отеля, что-то вроде торжественного ужина на двоих.

«Рад сообщить Вам, Настёна, – сказал он, поднимая бокал, – что Вы приняты в клуб. Мы уезжаем завтра».

.– Куда ?

– В клуб , пиарщица, в штаб. Руководство считает, что Вы будете полезны именно там. Что-то не вижу особой радости на лице ?

– Я рада, начальник, но это несколько неожиданно.

– Ничего, собраться успеете. Завтра утром, около десяти я жду Вас внизу.

– А штаб далеко?

– Увидите, Настёна, всё увидите и узнаете. Кстати, как подвигается Ваша книга?

– Не книга, начальник, интервью для журнала. Или статья.

– Нет, Настена, интервью – только первый этап. А в перспективе – книга!

– Я даже название уже знаю – что-нибудь вроде этого: «Наедине с А. Б. Гольцем». Нет, это пошловато! Лучше – «Другая жизнь А. Б. Гольца».

– Ну вот, Александр Борисович, Вы уже сами все придумали.

Увы, Настёна, я не могу написать эту книгу. Её должен писать очевидец, а не главный герой. Впрочем, что мы всё болтаем? Давайте выпьем!

– На вас же не действует, начальник.

– Откуда Вы знаете?

– Читала где-то, когда-то.

– Да,от журналистов всегда узнаешь о себе много нового. И все таки- выпьем. За Вас и за Вашу удачу, Настёна !

– И Вам не хворать, начальник ! Поехали дальше !

– Уже едем. Завтра.

– Нет, я про интервью.

– Завтра, Настена, завтра. А сейчас – спать.

– Я не хочу спать, я хочу разговаривать !

– Нет, спать. И пить Вам больше не стоит.

Он расплатился и, осторожно поддерживая её за локоть, помог подняться по лестнице. Удивительная вещь: все женщины, с которыми он пил, начинали вести себя одинаково. Они легко хмелели, не желали расставаться и откровенно предлагали себя.

Однажды в его прошлой жизни его позвали на очередные посиделки к приятелям – хороший повод чтобы как-то отвлечься и развлечься.

Пьянки с умными разговорами – обычное в те годы развлечение, в коих, он времени от времени участвовал. Они неторопливо пили под полузапретные песни и говорили о разных благоглупостях.

Всё вокруг хуже некуда, – говорили они, – и нет никакой возможности жить в этой несчастной стране с ее забитым народом и осатаневшей от вседозволенности властью.

У каждого из его тогдашних приятелей были гигантские, далеко идущие замыслы. Один задумал роман, который потрясет весь мир, другой готовился уехать и снять великий фильм, третий мечтал о театральной карьере. Гениальные мысли и образы наполняли насквозь накуренную комнату. Девушки внимали мужчинам и посильно участвовали в разговоре, побуждая последних к словесным перепалкам и зажигательным речам.

Санечка не мог предъявить ничего такого и поэтому считался милым, умным, но достаточно обыкновенным. Тем более он был «технарем», то бишь человеком от искусства далеким, а значит, несколько прозаичным. Он спокойно потягивал винцо, наблюдая за окружающими, и время от времени принимал участие в разговоре, ограничиваясь короткими репликами.

По исчерпании разговоров начались танцы. Его пригласила одна из девушек, старше его года на три. Танцевали молча. Девушка была пьяная, красивая и всё время прижималась к нему.

Когда стали расходиться, оказалось, что её нужно обязательно проводить. Несколько раз звонил её муж, он страшно обеспокоен и будет ждать на выходе из ближайшего метро, а кроме Санечки, проводить её совершенно некому.

Санечка держался спокойно, с сознанием долга, изо всех сил придерживая нетрезвую даму, и решительно вел ее в спокойную семейную гавань. По дороге она болтала без умолку. Санечка внезапно узнал, что муж – скучная скотина, идиот, а ревнует ее как Отелло, а она просто любит поговорить с интересными людьми и выпить, а он – он бесится, когда она ходит по друзьям, он ревнует, он просто придурок. А Санечка – он замечательный, милый, застенчивый и галантный, но, когда они подойдут к месту встречи, он должен оставить ее одну, не дай бог, что этому придурку мужу придет в голову. В метро она почти обнимала его и шептала на ухо всякую дребедень.

А он никак не мог избавиться от подлой мысли – послать к черту мужа, привести ее домой и воспользоваться ее состоянием. Его тошнило от одной мысли, что он поступит таким образом, но наваждение не проходило.

И как только это всё уживалось в нём? Он представлял, как приводит её домой, и как они всю ночь занимаются пьяной грязной любовью, а наутро она и глаз не может поднять от стыда, но и от него не может отказаться.

Уже передав её мужу (муж стоял внизу эскалатора, а Санечка пустил её по эскалатору одну, провожая глазами до конца), он ещё играл с буйной своей фантазией и последними словами отчитывал себя то ли за то, что не осмелился, то ли за то, что хотел…

И сейчас, двадцать лет спустя, выйдя везде и во всём победителем, он переживал всё то, что случилось тогда: дерзкий замысел, унижение, наслаждение, позор и собственную трусость, обернувшуюся сдержанностью и благородством.

Наскоро простившись с Настеной, он поднялся к себе.

Самое время бежать, дружище Гольц! Из слякоти, столь обычной для этого, будь он пуст, города, из собственной юности, прошедшей в бесплодных мечтаниях и неутоленных желаниях, вернуться туда, где он уже не был наивным и беззащитным Санечкой Треплевым, а великим и ужасным Александром Борисовичем Гольцем.

Ночью ему приснился Димыч. Гольц почему-то сразу узнал его среди той самой очереди у моста, где охранники в грязно-зеленой форме пропускали народ, покрикивая и матерно ругаясь. Он хотел окликнуть его, но голоса не было. Однако Димыч почему-то оглянулся, узнал его и на прощание помахал рукой. Санечка облегченно вздохнул. А несчастные тени всё шагали и шагали хмурым сырым утром среди каких-то заброшенных построек.

«Никогда ничего не вернуть», – вспомнил Гольц и внезапно проснулся.

В дверь громко стучали. В коридоре раздавался топот, будто бежала рота солдат. Гольц открыл дверь, и тотчас же едкий дым наполнил комнату. Медлить нельзя было ни минуты. Быстро одевшись, схватив мобильник и рюкзачок, он почти кубарем скатился по лестнице.

Настена была уже внизу на улице, оказывается, всё это время она названивала ему по мобильному, и телефон его… телефон был попросту отключен! «Александр Борисович, пожар!»

«Спокойно, Маша, я Дубровский», – пошутил Гольц.

– Вам бы всё шуточки, Александр Борисович!

– Я в огне не горю и в воде не тону. Который час?

– Около семи.

– Хорошо, едем.

Гольц набрал Петровича.

– Ты в курсе?

– Еще бы. Ты не отвечал, но, к счастью, наши тебя уже засекли.

– Да, мы уже на улице.

– Машина будет через три минуты.

Садясь в машину, Гольц бросил короткий взгляд на здание отеля.

На третьем этаже дым валил из распахнутых окон, это пожарные поливали разбушевавшийся огонь и вытаскивали из здания испуганных, заспанных людей.

«Больше я сюда не вернусь, – решил он. – Некуда возвращаться».

Исчезновение.

Самолет оказался хоть и небольшим, но весьма комфортабельным: тепло, уютно, мягкие кресла, милая, предупредительная стюардесса, вкусная еда. Именно таким и должен быть самолет отца-основателя.

Он развернул свежие газеты, бумажные версии которых еще выходили. На первых полосах сообщалось о пожаре в злополучном отеле и его, Гольца, предполагаемой гибели. Впрочем, исходя из того, что было известно, эту информацию невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть. Было не слишком ясно, жил ли в этом отеле сам А. Б. Гольц или его представитель, некто Треплев. Полезная, однако, неопределенность!

Отбой, Александр Борисович, отбой. Суши весла.

Лететь предстояло пять с лишним часов туда, где за тысячи километров от этих гиблых мест, за высокими горами и дремучими лесами, среди обширной и безлюдной равнины располагалась Корпорация.

А пока можно расслабиться.

– Можно расслабиться и поговорить, госпожа пиарщица!

– Устала? Ну тогда можешь молчать и слушать меня внимательно.

– Хорошо, начальник.

– На нас объявлена охота. Точнее – на меня. И посему рядом со мной, быть там где я опасно. Очень

– Очень, очень ?

– Это не шутки, Настена

– Я понимаю. Сколько раз на вас покушались, начальник?

– Неважно сколько. Важно – кто. А еще важнее – кто на этот раз.

– И кто же?

– Понятия не имею. Вот это и есть самое опасное.

– А зачем им это?

– Причин много, но не это главное. Главное – что с этим делать. Представь, что ты едешь на легковушке, а тебя преследует сошедший с ума грузовик.

– Это страшно. Я смотрела какой-то древний фильм – там как раз про это.

– Вот-вот. Зачем он тебя преследует? Ты не знаешь. И пока не знаешь, остановить его невозможно. Так что – подальше от меня, Настена!

– Мне все равно.

– Готова умереть вместе со мной?

– Я много думала о вас. Я много о вас читала. Я все время наблюдаю за вами.

– И?

– Ненавижу Вас! Но…

– Обаяние зла?

– Да.

– Это мне нравится.

– Вы еще тот злодей !

– Увы, увы… Полный джентльменский набор.

– И богатый фактический материал – налицо.

Половину можешь смело выкинуть в корзину, зато всё остальное – правда, тут деваться некуда. И этой правды достаточно, чтобы целую вечность корчиться где-нибудь на задворках преисподней.

– Всё так серьезно?

– Такие фабрики, как наша, не бывают белыми и пушистыми. Тем более – отцы-основатели подобных заведений. Это очень серьезно и очень грустно.

– Вы серьезный и грустный человек?

– Я серьезный, грустный и невероятно спокойный. И у нас осталось только пять часов для того, чтобы поговорить.

– Целых пять часов ! Замечательно !

– Спрашивайте, Настена, я во всем сознаюсь…

– Правда?

– Теряем время, Настёна! И давай, наконец, перейдем на «ты»…

– Вот ты сделал себя сам… Ты лез из кожи, купался в грязи, ел дерьмо («Ого, какой слог», – подумал Гольц) и, наконец, добрался, добился, пробился, ободранный, но живой… Это триумф, ты богат, знаменит и еще сравнительно молод. Так скажи мне, ты что-нибудь чувствуешь?

– А что я должен чувствовать?

– Не смейся, ну гордость, торжество победителя…

– Слушай, Настёна, где учат так хорошо складывать слова?

– Не увиливайте, мне очень хочется знать.

– Ну ты же сама догадываешься…

– Да, – сказала она, – это как в детстве. Когда тебе дарят игрушку, о которой мечтал годами, а она надоедает через пару дней.

– А дальше хочется другую игрушку, а потом еще одну… И так до бескоечности.

– Остановиться невозможно?

– Нет. Остановишься – и тебя обязательно настигнет тот сумасшедший грузовик. Эта игра не имеет конца.

– Но ведь когда-то игра началась?

– Конечно.

Гольц закрыл глаза, и снова оказался в том времени и месте.

…Поезд всё шел.

Казалось, Санечка отсыпался за всю предыдущую жизнь. Спокойный и без сновидений сон на верхней полке под мерное покачивание вагона, под топот ног, плач детей и оживленный полупьяный разговор соседей.

Он окончательно проснулся только на следующий день, когда солнце уходило за горизонт. Миновав центральные районы, поезд двигался на восток, набирая скорость. А внизу, за столиком, сидел только один человек. Он с аппетитом жевал бутерброд, прихлебывал чай и смотрел в окно.

Санечка спустился и, протирая глаза, уселся напротив. За окном проносился невероятной высоты сосновый лес. Санечка так и прилип к окну; верхушки сосен, освещенные солнцем, всегда действовали на него завораживающе. Временами ярко вспыхивал среди ветвей солнечный прожектор и тут же угасал, скрываясь за более густыми деревьями, будто само солнце играло в прятки с поездом.

Завороженный этим великолепием, Санечка не сразу заметил, что на него смотрят. Смотрят внимательно, не отрываясь и даже не скрывая своего любопытства.

Нет, ошибки быть не могло.

Сосед наблюдал за ним беззастенчиво и целеустремленно, но демонстративно поворачивался к окну, когда Санечка пытался поймать его взгляд. «Поговорить хочет что ли» ? – подумал Санечка с неприязнью.

Он терпеть не мог, когда на него смотрели столь пристально, взламывая взглядом границы его личного пространства. Оставалось либо делать вид, что ничего не происходит, и продолжать разглядывать пейзаж в окне, либо… Впрочем, он еще не придумал, что. Снова лезть на верхнюю полку не хотелось, а спокойно смотреть в окно он уже не мог. Впрочем, если опасность грозит тебе сзади, не лучше ли двинуться ей навстречу, чтобы получше разглядеть?

Он повернулся к соседу и широко улыбнулся. Сосед улыбнулся в ответ.

– Простите, но Вы с таким удовольствием смотрите в окно, что мне показалось любопытно…

– Любопытно что?

– Любопытно наблюдать за Вами. Да Вы не берите в голову, я вообще люблю наблюдать за людьми. И Вы, по-моему, тоже.

– Откуда Вам это известно?

– О, мне известно многое ! Ну хватит дуться, давайте знакомиться.

«Сергей Петрович», – представился он, подавая руку.

Санечке ничего не оставалось, как только пожать ее и, в свою очередь, назвать свое имя.

– Ну вот и познакомились, – сказал Сергей Петрович весьма добродушно. – А Вы, осмелюсь спросить, откуда и куда?

– Из ниоткуда в никуда.

– Правильный ответ, – Сергей Петрович громко засмеялся. – Все мы сегодня так. Прошлое прошло, а будущее еще не наступило. Такие дела.

Санечка ничего не ответил, он решил не проявлять инициативу и ждать. А там видно будет.

– И все-таки нам с вами, Александр Борисович, о будущем надо думать, о будущем.

– Каждому в отдельности, Сергей Петрович, каждому в отдельности.

– Вот и я говорю, каждому, – ничуть не смутился тот. – Кушать каждому хочется. К примеру, на какие шиши Вы будете кушать, Александр Борисович?

– Найду.

– А вы по специальности кто, если не секрет?

– Пишу программки. Развлекаюсь.

– Вот как! Интересная у вас профессия, Александр. Может быть, по рюмке чаю?

– По рюмке, пожалуй, нет. А по кружке – не откажусь.

Во мгновение ока появился чай, крепкий с железнодорожным привкусом.

«Ну вот, – сказал Сергей Петрович, сделав глоток, – теперь давайте разговаривать».

– Давайте. Вы, случаем, не из отдела критики?

– Ха-ха-ха! Уморили! Нет, уважаемый, я совсем из другой службы!

Гольц хорошо помнил тот, казалось бы, нескончаемый разговор.

О, Сергей Петрович умел слушать, он был, можно сказать, профессиональным слушателем, а Санечке нужно было выговориться за столько дней молчания.

«Так какие же программки Вы пописываете? – спросил Сергей Петрович, иронически сощурившись. «Автоматизируете бардак? Таблички с циферками умножаете-складываете?»

– И это тоже. На работе.

– Бросьте. Работа кончилась.

– А Вы откуда знаете?

– У всех кончилась. И у меня тоже.

– А Вы чем занимались?

– Служил государству. А оно взяло да и кончилось.

– Разве совсем кончилось?

Совсем или почти совсем, какая разница? Для моего рода занятий пол-государства или его четверть – сплошное недоразумение, служить ему бесполезно и ведет к профессиональной деградации.

– Так Вы, стало быть, из тех самых служб?

– Из тех. Возможно, не из самых-самых, но из тех.

Санечка не стал вдаваться в подробности. Некоторое время они молча прихлебывали чай и жевали бутерброды. Сергей Петрович первым прервал молчание.

«С работой мы покончили, – сказал он, – но для себя ведь тоже чем-то балуетесь?»

– Книжки читаю. На диване лежу. В окно смотрю.

– Ха-ха-ха ! Забавно. Но – не верю. Не верю, как Станиславский говаривал.

– Интересно, почему ?

–Программки писать – штука затягивающая. Что-то вроде игры.

– В точку попали, Сергей Петрович. Игра и есть.

– Стало быть, Вы от этой игры отказаться никак не сможете. Никогда.

– Но и другие игры есть ?

– Э нет… Для настоящихпрограммеровнет игры слаще этой.

– А почём Вы знаете, что я настоящий?

– Глаз наметан. Так будем сознаваться, молодой человек?

– Или?

– Или – специальные методы. Шучу, шучу! Говорю же, кончилась моя служба. Я теперь – лицо сугубо частное. И разговор у нас частный, дорожный, от нечего делать.

– Вот и я – от нечего делать. Пишу игрушки компьютерные. Но далеко еще не волшебник, а только учусь.

– Ну вот и славно! А то – в несознанку играть!

– Ну да… Я ведь не на допросе, не правда ли?

– «Ха-ха-ха, – вновь загромыхал Сергей Петрович, смех у него был громкий, раскатистый, весёлый. – Так и я тоже не следователь! А чтобы Вы мне больше доверяли, сделаю чистосердечное признание, xа-ха-ха…»

– Валяйте, зачтется

– Я здесь не случайно. Мне Вас рекомендовали.

– Кто же ?

– Да никто. Досье. Случайно наткнулся. Разговорчивы вы были… Иногда….

– Э, – махнул рукою Санечка, – нет там ничего интересного, особенно сейчас, когда вся ваша система горит синим пламенем…

– Не скажите… В свое бы время загремели бы за распространение… Но это пустое… Пустое… Не этим Вы меня заинтересовали… Совсем не этим!

– Чем же, позвольте узнать?

Сначала пустячком, тональностью… Писали мы о ваших посиделках много, человечек там наш был. Но, знаете, всё как-то неинтересно, слушаешь – одна и та же жвачка, свободы да права, и всё это вперемешку с водкой да танцами-обжиманцами, тоска зеленая, Александр Борисович. Так вот, у Вас там какой-то необычный ракурс был, объяснить это трудно.

– Нет уж, постарайтесь объяснить !

– Вы как бы не считали все это реальностью, на все это смотрели как на некую игру, но явно это не звучало. только голос, только тон, как Вам сказать, взгляд…

«Фантазии всё это, – как-то устало проговорил Санечка, – ничего я особенного не говорил, нёс ту же белиберду, что и все».

– Так-то оно так, но тон, но взгляд дорогого стоит… Вы говорили там, но не оттуда…

– И что ?

– А ничего. Так я и заинтересовался Вами.

– А дальше ?

– Дальше больше… Стал я Вас писать везде где можно…

– Как особо опасного, что ли?

– Да бросьте, какая опасность от одиночки, вы ведь одиночка, не правда ли?

– Положим

– Но и это не главное… Главное – интересно мне стало, что за человечек,

дышит чем. Через какое-то время приносят мне программку, игрушку компьютерную Вашего сочинения. Начал я в нее играть, не оторвешься… Затягивает!

– Спасибо ! Первым будете.

– Первым пользователем ?

– Ну да.

– Так мне скидка полагается Александр Борисович ?

– Конечно. Если бы вы программку купили. А пользоваться краденым нехорошо.

– Не обессудьте. Считайте, что тестировал бета-версию.

– Вы и такие слова знаете?

– Пришлось освоить. Служба! Так я продолжу, с Вашего позволения.

– Валяйте.

– Видите ли, я давно понял, куда все идет, а оставаться без дела и без средств – не привык как-то. Кое-что, правда, накоплено, но ведь в пыль превратится, если просто так лежать будет. А то и отнимут, у них не заржавеет

– А Вы – в твердую валюту и за кордон!

– Э… Наивный Вы человек, не знаете нашей специфики! На нас ведь охота объявлена, нет, еще не явно, но на самом деле уже вовсю! И каждый торопится сослуживца сдать, ну чтобы те новые дали соскочить незаметно или пристроили куда-нибудь в теплую норку. Так что за мной следят, следят десятки, за каждым валютным телодвижением следят, поверьте!

– И?

Раскинув мозгами, я решил вовремя соскочить. Стать честным бизнесменом, так сказать. Вложить деньги… в эту, как там ее… модернизацию. Но для этого мне нужны Вы.

– У меня денег нет, Сергей Петрович!

– Вы дурак или прикидываетесь?

– Прикидываюсь, Сергей Петрович, прикидываюсь.

–Это хорошо, а то я уж думал, что в вас ошибся. Бросьте! Я ж к вам открыто, всей душой. У вас есть голова! Идеи есть! А у меня – деньги! В этом суть, дорогуша! Объединим два этих элемента и такую вышибем искру, что возгорится пламя… Ха-ха-ха!

Санечка поёжился. Не нравился ему этот смех, да и Сергей Петрович не нравился.

– Знаю, Александр Борисович, знаю отлично, что не слишком Вы от меня в восторге, а более всего от прошлой профессии моей. У всей вашей братии я не вызываю восторга. Но поверьте, есть в вас черточка одна, чем вы от прочей вашей братии и отличаетесь в лучшую, разумеется, сторону.

– «Глубоко копаете», – с нарастающей неприязнью проговорил Санечка.

– Не обижайтесь, заинтересовали вы меня очень, особенно эти Ваши любимые мысли, слушал, надо признаться, с удовольствием, ведь и моя профессия своего рода игра, некая реальность, которую трудно от нереальности отличить ! Помните, как Вы где-то сказали, что в игре преодолевается пропасть между реальным и вымышленным, и, образом, игра может считаться чем-то вроде реальности более высокого порядка, в которой преодолевается граница между дозволенным и недопустимым?

– Ну положим, это юношеское, глупое, на какой-то вечеринке, чтобы девушке понравиться. Не берите в голову.

– Лукавите, дорогуша! Это ваши самые заветные мысли. Со мной юлить бесполезно и бессмысленно. Будете врать – не получится никакого разговора! Идет новое время, на все эти досужие разговоры времени нет. Надо, господа, дело делать. Делать дело – делать деньги, а не размазывать сопли по матрасу. Кто не успел – тот опоздал. В новом времени будет (неизбежно) много проигравших. Их жизнь будет тусклой, безрадостной, и никакой надежды, никакой. А мы сотворим для них жизнь параллельную, яркую, совсем другую. И чтобы жить ею, от них не потребуется никаких усилий. Только заплатить немного денег. Нам.

– Откуда же у них найдутся деньги на наши игрушки ?

– Я сказал, тусклой, безрадостной и безнадежной. Не обязательно бедной. Это во-первых. Во-вторых, бедных, разумеется, будет много. Особенно вначале. Но с бедных мы и возьмем недорого, не так ли? И потом, разве только богатые балуются наркотиками? А мы дадим им такое, перед чем эта жалкая химия покажется детскими шалостями. Мы исполним их мечты. Мы воплотим их самые потаенные, самые постыдные фантазии. Мы продадим им другую жизнь по сходной цене.

– Э… да это же мои мысли… я же их даже записал где-то !

– Ну конечно, Ваши, кто же спорит, уважаемый? Я своих мыслей не имею, я ваши предлагаю довести до практического, так сказать, применения. Ну так по рукам, Александр Борисович?

Так всё начиналось. Почти как у Станиславского с Немировичем в «Славянском базаре». И правда, разве не театр затевали они, театр новейшего времени, где каждый сам себе драматург, герой, режиссер, актер и зритель? А Корпорация – она только заведует сценой, снабжает реквизитом, обеспечивает площадку для игры.

– Александр Борисович, проснитесь !

Он открыл глаза , взглянул на часы и понял, что проспал часа четыре.

Рядом стояла стюардесса, явно ожидавшая его пробуждения.

– Слушаю», – сказал Гольц без тени смущения – какие-то проблемы ?

– Мы идем на посадку. Вынужденную.

– Причина ?

– В нашем районе снежная буря, и мы не сможем сесть. Поэтому придется сесть в Ухабино.

– Ухабино ? Но от Ухабино до нас километров двести ! Не дотянем ?

– Получен приказ службы безопасности – посадить самолет в Ухабино. Мы не можем рисковать вашей жизнью, господин Гольц.

– Откуда Вы знаете кто я ?

– Ну кто же из наших Вас не знает Александр Борисович ?

«Забавно, – подумал Гольц, – а я, как дурачок, прячусь от всех!»

– - Передайте пилотам, –сказал о,н – пусть выполняют приказ. И не волнуйтесь. все будет хорошо !

Ему стало свободно и весело, будто его только что выпустили на волю.

Короткий отпуск – отпуск Сизифа слегка затягивался.

Постой, постой, охоту на Гольца ведь никто не отменял? И если это и вправду сумасшедший грузовик, то более выгодного момента и не подберешь. Без охраны, затерянный в Ухабино, он исчезнет тихо и бесследно, тем более что, согласно последним сообщениям, его уже нет! Пропал, исчез, растворился в метели, как дьявольское наваждение, туда ему и дорога!

Ну что же, придется исчезнуть, исчезнуть раньше, чем они сообразят. Доставим им это удовольствие, пусть попляшут на костях.

Он встал, прошел в закрытую кабину, предназначенную для переговоров, и вызвал Сергея Петровича.

– Ты уже в курсе, дружище ?

– Ты же знаешь, дорогуша, я знаю всё, обо всём и всегда.

– Тогда передай во все информационные помойки примерно следующее:

. «Согласно сообщениям, достоверность которых в настоящее время проверяется, А. Б. Гольц трагически погиб. Источники в самой Корпорации подтверждают, что в штаб-квартире созван чрезвычайный совет директоров».

– Хочешь исчезнуть ?

– Да, на какое-то время.

– Понимаю. Тебе понравилась новенькая.

– У кого что болит, дружище…

– Ха-ха-ха ! У меня ничего не болит, мне здешних вполне достаточно ! Ладно дорогуша, всё понял, пошел исполнять !

Гольц вернулся на свое место.

– Куда вы исчезли , Александр Борисович ?

– Не только я, но и ты, пиарщица. Мы исчезаем в Ухабино. У тебя есть кто-нибудь, кто будет плакать о тебе ?

Вместо ответа она неожиданно быстро притянула его губы к своим.

– Ну смотри, – сказал он, – не пожалей потом.

– О чем ты, начальник ?

–.Отыщем ли мы друг друга завтра ?

– Я буду рядом, на расстоянии протянутой руки. И если ты захочешь меня найти – обязательно найдешь.

– А ты уверена, что я захочу протянуть руку ?

– Нет. С тобой ни в чем нельзя быть уверенной.

А зачем это тебе? «Они жили всю жизнь и умерли в один день». Очень красиво, очень. Но ведь всё равно умерли! И какое значение тогда играет уверенность или неуверенность?

– Хватит болтать, милый, времени у нас в обрез.

«Если бы у меня была дочь, я бы ее любил», – подумал он совершенно невпопад.

–

Ухабино

Самолет шел на посадку, постепенно погружаясь в снежную мглу.

Стюардесса с плохо скрываемым волнением заставила их вести себя, как и подобает пассажирам: пристегнуть ремни, привести кресла в вертикальное положение и терпеливо ожидать прибытия в аэропорт.

И вот самолёт уже стоял на летном поле, заметаемый снегом, а рядом у трапа два одиноких путешественника сиротливо ёжились от холода и прятали лицо от ветра.

Когда они добрались до здания аэровокзала и немного отогрелись, Гольц понял, что впервые за много лет остался без охраны и обслуживания. Никто не приехал за ними, и в поле зрения не наблюдалось людей в черном: незримая охрана и опека исчезли.

Ну что же, оно и к лучшему. Вспомним молодость, Александр Борисович, разомнем старые кости! Увлекая за собой Настену, он вышел на привокзальную площадь и влез в первое попавшееся такси.

– Куда везти, хозяин?

– В ближайший отель.

– У нас тут только один отель.

– Тем лучше.

В отеле, как ему показалось, их уже ждали и были даже излишне предупредительны.

Гольца поселили под именем Александра Борисовича Петрова, программиста, следующего из отдаленных районов в столицу в поисках лучшей доли, а Настену – как Анастасию К., его случайную попутчицу.

Администратор, быстро набирая их паспортные данные, понимающе улыбался – благо паспорт Гольца был одним из набора паспортов, используемых им в деловых поездках. Покончив с формальностями, им выдали ключи от номеров, причем их номера оказались рядом.

Гольц так устал от всего того, что случилось в этот день, что повалился на кровать и впал даже не в сон, а скорее в тяжелое забытье.

…В сопровождении свирепых стражников он брёл куда-то вниз по облёденелой, припорошенной снегом дороге, всё в той же предрассветной мгле.

– Куда меня ведете, ребята?

– Князь велел доставить и показать…

– Что показать?

– Увидишь, не мельтеши.

Его бил всё тот же мерзкий мелкий озноб, но одновременно прошибал пот и подгибались ноги.

– Не бойсь, не бойсь, – подбадривала стража, – скоро увидишь, тебе понравится!

Они вошли в некое подобие леса, и в этом лесу, сплошь состоящем из сухих, голых деревьев, Гольц увидел её. Вернее, их было много, они стояли, привязанные к деревьям, с одинаковыми мертвыми глазами и застывшими лицами. Он пошел вдоль деревьев, внимательно всматриваясь в каждую. Лёд покрывал их тела, так что оставалась свободной только голова.

– Они же мертвы! – закричал он во сне.

– Оживим, разморозим! Забирай свою! Только смотри не ошибись, хозяин ошибок не прощает! Выбирай, время не ждет!

Они дружно загоготали, и то ли от этого мерзкого гогота, то ли от холода Гольц проснулся.

Настёна сидела за столом и что-то набирала на клавиатуре.

«Привет, – сказал Гольц, – передай всем нашим, у нас всё в порядке, я в отпуске».

– Уже передала, Александр Борисович, правление в курсе.

– Вот и хорошо. Иди к себе.

– Я лучше у Вас посижу, поработаю. У меня всё нужное – здесь.

– Хочешь остаться – оставайся. С тобою веселее как-то. Только водички дай из той бутылки. Вот так. Кстати, а как ты у меня оказалась?

Вы не выходили на связь. Тогда я позвала портье, и он открыл дверь запасным ключом. А вы лежали и бредили.

– Что-нибудь интересное?

– С кем-то беседовали.

– Надеюсь, ты сделала запись?

– Мне как-то в голову не пришло.

– Почему? Такую запись можно продать по сходной цене.

– Вы сегодня особенно циничны, начальник.

– «Все мы грешники здесь, блудницы», как сказано в одном старом стихе.

– Там написано не «грешники», а «бражники».

– Ого, вы весьма образованны, мадам!

– Просто много читала. А с каких пор мы на «вы»?

– Ладно, перейдем на «ты». А теперь иди поделай что-нибудь А я посплю.

На этот раз он спал почти без сновидений, а когда проснулся, солнце беспощадно било в окно, и ослепительно белый снег покрывал всё вокруг.

Гольц снова почувствовал себя абсолютно спокойным, то есть самим собой, каким он становился по мере того как его игры завоёвывали мир.

В гостиной он с удивлением обнаружил Настену, прикорнувшую на маленьком диванчике, и не стал будить. На столике – выключенный ноутбук. Ага, значит, писала. То ли книгу, то ли… Ладно, не будем уточнять сейчас, главное – душ, потом что-то перехватить в кафешке и двинуться дальше.

Когда он вышел из душа, пиарщица уже снова сидела за компьютером и что-то быстро набирала.

– Привет, начальник, как вы?

– Привет. Ты всё, что я сказал, сделала?

Да, Александр Борисович, Вы в отпуске… А там… Всё идет хорошо! Сергей Петрович передал: «Всё под контролем, отдыхайте».

– А еще он просил (тут она немного замялась) соблюдать осторожность.

– Стало быть, мы совершенно свободны и отдыхаем?

– Вы отдыхаете, Александр Борисович, – не то сказала, не то выдохнула она. – Вы отдыхаете, а детали, как обычно, не разглашаются.

– Быстро учишься, молодец. Мне кажется, мы уже переходили на «ты»!

– У меня не всегда получается.

– Ладно, подруга!

– Я тебе не подруга, а сотрудница.

– Э, нет, Настена, здесь у нас другие роли. Здесь я странствующий программист, а ты моя верная подруга. Таков расклад на сегодня. Надеюсь, ты и облачишься соответственно. Приводи себя в порядок и спускайся в фойе, буду ждать тебя там. В фойе он быстро просмотрел новостные сайты. Информация о его гибели была по-прежнему главной новостью. Версии разнились. По одной из них, он сгорел в отеле, по другой – частный самолет с его телом лежал на дне пропасти, немного не дотянув до Корпорации.

Он позвонил Петровичу.

– Привет, я в порядке. Как заново родился.

– Везет тебе, дорогуша.

– Мне всегда везет. Как погода ?

– У нас еще метет.

– А у нас уже рай земной. Как оппоненты ?

– Бодрствуют. Пляшут на костях.

– Знаю, читал. Вбрось, что-нибудь вроде : «Смерть А.Б. Гольца до сих пор не подтверждена»

– Как там наша новенькая ? Хороша ? Ты неисправим дружище. Нас рядом поселили, это твои проделки ?

– Все мы неисправимы, дорогуша. Будь осторожен с ней. У меня на нее есть кое-что новенькое

– Что-то серьезное ?

– Нет, основное мы с тобой уже обсуждали. Деталь – журнальчик «Крисчет вумен» – просто крыша. Она из соответствующих служб.

– У нас или у них ?

– У них. Даже звание имеет.

– - Мы же договорились, дружише, что нам это на руку. Пусть лепит свои статейки про нас.

– Все верно, дорогуша. Дай ей какое-нибудь духоподъемное интервью, но будь осторожен.

– Хорошо, я тебе пришлю, – сказал Гольц.

А вот и Настена !

– Прикид что надо пиарщица, одобряю !

– Как учили, шеф.

– Поздравляю, по версии почти всех новостных агентств мы погибли. Впрочем, о тебе они ничего не знают.

– А что дальше, начальник ?

– Ничего. Будем гулять и развлекаться. А потом за нами пришлют вертолет. Думаю два совершенно свободных дня у нас есть .

Улицы были завалены снегом, тротуары превратились в узкие тропинки, так что двигаться приходилось только гуськом. Ссделавший шаг в сторону неизбежно проваливался в снег по колено. Наконец они выбрались туда, где снег уже успели убрать, эта улица и была главной.

Она начиналась от невзрачного вокзала и вела к центральной площади с памятником давно забытому вождю. Тогда, много лет назад в этот забытый Богом городок прибыл тот самый поезд, и они с Сергей Петровичем направились в ближайшую и единственную гостиницу.

До этого, проведя часов шесть за непрерывны м разговором, они вчерне набросали контуры того, что предстояло достичь. От громадья планов захватывало дух, от бессонной ночи пошатывало, но теперь он твердо знал, что первый шаг сделан.

«Постепенно, но неуклонно, повторял он пересохшими губами, – постепенно, но неуклонно.

«Вот здесь», – сказал он, показывая Настене два зарешеченных окна в первом этаже ветхой

пятиэтажки, – вот здесь мы и трудились первый год.

– Что то я не вижу здесь мемориальной доски ?

– Будет. Обязательно будет. А пока перекусим немного. А хороший ужин нам не помешает не правда ли ?

Ресторан к оказался маленьким и уютным.

В фойе заглянув в зеркало он чуть не расхохотался, до чего же он был не похож на того Гольца,

который существовал еще пару дней назад

Джинсы и свитер теперь точно соответствовали тому сюжету. В зеркале он увидел программиста не слишком высокой пробы, бродячего сисадмина, хакера-самоучку и геймера-фаната. Что до подруги, она выглядела соответственно: неряшливо одетая, симпатичная и, должно быть, не слишком далекая. На последнем Гольц настаивал. «Больше смейся, говори что-нибудь невпопад и стреляй глазами по периметру», – сказал он, когда они уселись за столик.

– Постараюсь, – сказала она и громко захохотала.

– То, что надо, Настёна, то, что надо. Будем кушать, пить вино и разговаривать. И ты возьмёшь у меня интервью для своего журнальчика.

– Но ведь ты погиб?

– К моменту, когда интервью будет напечатано, я уже воскресну. И твое интервью будет очень, очень ко времени. А сейчас будем пить и веселиться!

Гольц жестом подозвал официанта.

– Принесите нам лучшее, что есть в вашем заведении, лучшую еду и лучшее вино.

Ресторан постепенно оживал, столики заполнялись народом. В основном это был местный молодняк, веселый и шумный. На небольшой эстраде появились музыканты, ударил в литавры барабанщик, выдал первые протяжные рулады саксофонист.

Вечер начался.

Они здорово проголодались и то, что принес официант показалось им особенно вкусным.

Гольц наполнил бокалы.

– Выпьем не чокаясь и не будем грустить , Настена ! За упокой раба Божьего Александра Треплева ! Они молча осушили бокалы.

Гольц встал и галантно поклонился: «Хватит грустить, Настёна, давай лучше потанцуем!»

– Разве я в чем-нибудь могу отказать тебе, начальник ?

Под протяжную мелодию саксофона он осторожно и бережно вел ее в медленном танце. С первого же такта ему показалось, что он открывает ее заново, как бы вступая в неведомую ему страну. Здесь всё было незнакомо: и доверчивый взгляд широко раскрытых каре-зеленых глаз, и та уступчивость, с которой она позволяла себя вести, и плавная осторожность, с которой они двигались среди других пар.

Они разговаривали полушепотом, глядя глаза в глаза и едва разбирая слова.

– Ты хорошо танцуешь, начальник, я бы никогда не подумала.

– Меня немного учили. Считалось, что я очень застенчив, и, когда мне было лет пятнадцать, моя тетка записала меня в кружок бальных танцев.

– Помогло ?

– Только отчасти. Танцевать я немного научился, а застенчивость осталась.

– А я совсем не была застенчивой. Наверное, поэтому меня никогда не учили танцевать.

– А зачем тебе учиться? Ты и так прекрасно танцуешь.

– О! Тебя учили говорить комплименты?

– Ну конечно. Во время танца, говорили нам, нельзя молчать. Нужно разговаривать. Но не очень много и не очень о чем.

Не очень о чем – это как?

А вот так, как мы сейчас.

Танец кончился и они вернулись за столик.

Гольц снова наполнил бокалы.

– Ты знаешь, – сказала она, – я всё время думаю о том, что было с нами там…

– Не помню, – сказал он, – ничего особенного там не было…

– Не смейся надо мной!

– Я смеюсь не над тобой, Настена.

– Послушай, начальник, а тебя и вправду алкоголь не берет?

– Вправду, Настена. Неправдоподобно, но правда. Но к делу, Настена, к делу! Я уверен, что наша беседа за бокалом вина произведет неизгладимое впечатление на читателей и поднимет тиражи на небывалую высоту!

– Беседа за бокалом вина ! Отличный заголовок !

«Молодец, – подумал Гольц, – справилась с эмоциями, настоящая профессионалка!»

Ну что же – сказал он , сделав большой глоток – поехали !

Настена включила диктофон и беседа началась.

Беседа за бокалом вина

– Так вы и есть тот самый А. Гольц!

– Тот самый.

– А я Настя К., журнал «Крисчен Вумен».

– Христианка! Замечательно! Вы действительно христианка?

– Конечно. Как и все сотрудники нашего журнала. И у нас 2 миллиона

подписчиков.

– Два миллиона христианок ?

– Шутить изволите, мистер Гольц. Нас читают не только христианки.

– Вот и наш легкий алкоголь, Настя! Или Настасья? А можно – Настёна?..

– Лучше Настя. А вы не пьете алкоголь, мистер Гольц?

– За компанию, пожалуй, выпью. Хотя и не вижу в этом особого смысла.

– Осмелюсь спросить – почему?

– Меня не берет алкоголь. Только согревает или в жар бросает, вот и всё.

– И так было всегда?

– Нет. В юности было по-другому. А потом стало так.

– Вот и первая странность! Но, кажется, не последняя.

– Одна из многих. Так и напишите: одна из многих его странностей.

– Я придумаю, как это обыграть, мистер Гольц.

– Не сомневаюсь, Настя. Поехали дальше.

– Мы уже едем. Вы один из самых известных людей в мире. И самых

богатых. Это то, о чем Вы мечтали?

– Если честно, мне это нравится (тут он улыбнулся, – писала она, и

оказалось, что улыбка немножко застенчивая). Но мечтал я не об этом.

– А о чем же?

– Видите ли, мне не нравился мир, в котором я оказался, и моя жизнь в нём. Я хотел жить совсем другой жизнью и в другом мире, но переделать этот мир невозможно. Революции бессмысленны и только ухудшают то, что и без того скверно. Вот я и подумал: большинству ведь не нравится собственная жизнь, не правда ли? А что, если я дам им возможность построить для себя другую жизнь! И они смогут проживать ее в каждую минуту свободного времени?

Но ведь это чисто виртуальная, воображаемая жизнь? Это игра в жизнь, а не настоящая жизнь!

– Какая из них? Чем отличается «настоящая жизнь» от игры?

– Мне кажется, ответ очевиден. Тем же, чем сон отличается от яви.

– Не совсем точная аналогия, Настена. Вы не можете управлять своими снами – они вам навязаны так же, как и так называемая реальность.

Сон,хочешь – не хочешь, заканчивается пробуждением. И отправляет туда, где ты в поте лица добываешь кусок хлеба, вечно должен перед кем-то прогибаться, подчиняться законам, обычаям, людям, обстоятельствам, и ни шагу вперед, ни шагу в сторону! И ведь ничего нельзя переиграть, осуществим только один сюжет. Все прочие отбрасываются. Какое однако расточительство ! А у нас множество вариантов и все обратимы. Всегда можно начать сначала Разве это не то о чем человечество мечтало веками.

– И все равно вы предлагаете только игру, всего лишь игру !

Всякая жизнь – сон, игра. Это еще древние знали. А степень реальности сна – более чем вопрос средств, Настя. Чем совершеннее средства, тем труднее отличить игру от жизни и жизнь от игры. Многие шли по нашему пути: возьмите кино или телевидение – это тоже не более чем фабрики снов, но там сон остается сном, а явь – явью. А почему? Средства несовершенны. Вы можете представлять себя героем фильма, но вы не можете им стать. Мы пошли дальше, намного дальше. У нас не смотрят фильмы, у нас в них живут.

– Разве это жизнь? От поцелуев дети не рождаются!

– Их и так рождается всё меньше. Но, может быть, пойдем дальше? Так мы и за три часа не закруглимся.

– Пожалуй. Наших читателей, как вы понимаете, мало интересуют философские тонкости. Их интересует, что вы за человек? Каковы ваши идеалы? Любили ли вы когда-нибудь кого-нибудь? Верите ли вы в Бога?

– Ого, вот мы и до Бога добрались! А можно не отвечать на этот вопрос?

–Можно. Но только это может быть использовано против Вас.

–Но мы пока еще не в суде?

– Пока нет, но ведь суд не за горами Александр Борисович ! Высший суд!

– А ! Я совсем забыл – где Бог там и судилища… Наивный вы человек – я родился 45 лет назад в стране , где судилилища были обычным делом, повседневным и любимым !

– Вы сидели в тюрьме?

– Почти нет, но это не имеет значения.

– Почти?

– Меня хотели посадить, но не смогли. Не будем об этом.

– Хорошо, пойдем дальше. Я говорю не о суде человеческом… Вовсе нет… Я просто не хочу, чтобы вы были осуждены на вечную кромешную тьму…

– Разве христианские сказки могут испугать нас, детей тьмы? Еще вина?

– Не откажусь.

– И я – за компанию. Меня немного познабливает. Что ж, продолжим? Что бы еще вы хотели от меня услышать?

– Расскажите нашим читателям, как начать жить другой жизнью.

– В этом нет ничего сложного. Приобретаешь наше игровое оборудование, наши программы и живешь. Придумываешь себя. Придумываешь ситуации. Разыгрываешь их. Совершенная свобода! Если зашел в тупик – возвращаешься обратно. Можешь переделать все.

– Но это всё понарошку?

– Что значит понарошку? Когда дети играют понарошку, ну, скажем, в «дочки-матери», они живут полной жизнью! Дети играют в реальную жизнь и играют всерьез. Почему бы то же самое не делать взрослым?

– А каким было Ваше детство, господин Гольц? Наверное, трудным?

– Я бы не называл его трудным. Я не голодал. Я жил в теплой квартире. Меня воспитала моя тетка – человек исключительной доброты. Я учился. Но чего-то в нем не хватало.

– Может быть игрушек ?

– Ну почему же? Я много играл, но больше сам с собой. Из детства мне больше всего запомнились кубики.

– Кубики? А что это такое?

– Забавно! Я совсем забыл, что их сейчас не делают! Это такие маленькие кубической формы штучки. А на каждой стороне – часть картинки, и если сложить их правильно, складывается картинка в целом.

– Что-то вроде пазла?

– Будем считать, что так.

– И вы собирали эти картинки?

– Сидел на полу и собирал. Но иногда просто строил из них разные сооружения.

– Сначала кубики – потом программы ?

– Что-то вроде того. Звучит банально, но доля истины в этом есть.

– Спасибо. А у меня к вам еще много-много вопросов.

– Начните с первого.

– Почему Вы не женаты?

– Ага, вот пошли настоящие вопросы для женского журнала.

– Вы плохо относитесь к женщинам?

– Нет.

– Но, как пишут вы живете в одиночестве. Ни жены, ни подруги…

– Ни одна женщина не могла бы быть счастлива рядом со мной. Я настолько поглощен своей работой, что не смог бы уделять ей достаточно внимания. И потому лучше честно отказаться от всего этого.

– Но это же страшно, страшно! Закончить жизнь в одиночестве. Без семьи, детей. Это бессмысленно!

Вы и вправду столь чувствительны? Для кого-то страшно, а для меня нет. Закончить жизнь в одиночестве? Да неужели вы думаете, что легче умирать в окружении детей, внуков? Умирающий всегда одинок, и люди вокруг только усиливают его одиночество! Что же касается бессмысленности – бессмысленность не зависит от того, скольким еще столь же обреченным на бессмысленность ты дашь жизнь. Бессмысленность родилась вместе с нами и никуда от нас не денется.

– Я только одного не понимаю Александр Борисович как можно с этим жить и не утопится.

–Хороший вопрос ! Как с этим жить ?

– Точнее, как выс этим живете ?

– Ну у меня же есть другая жизнь. Множество других жизней. В конце концов, в одной из них я могу придумать любящую жену и целый выводок детей. Мне кажется, это только подчеркивает бессмысленность и доводит отчаяние до какой-то безумной степени.

– «Отчаяние мне силу придает». Вам знакомо эта фраза ?

– Нет. А кто это придумал ?

– Один поэт и разбойник. Лет 600 назад. Отчаяние страшная сила Настя. Так и объясните своим христианкам.

– Отчаяние – грех

– Да, я ужасный грешник.

– Зря вы гордитесь этим.

– Я не горжусь. Тем не менее это так.

– Скажите честно, вы любили кого-нибудь когда-нибудь?

– Да. В детстве. Свою тётку. Она помогала мне по алгебре и называла меня «Македонский».

– Но ведь и у Вас были реальные привязанности, девушки.

– О нет! Терпеть не могу девушек! Я предпочитаю взрослых женщин.

– Вау! Этот факт очень заинтересует наших читательниц.

– Я рад, что смогу доставить им удовольствие. Еще вопросы, Настя?

– Пока, пожалуй, всё. Но мы обязательно продолжим. – Это была первая часть большого интервью с Александром Борисовичем Гольцем.

«Отлично, Настена, – сказал Гольц, когда они прослушали запись. – Это интервью взорвет сеть и добавит подписчиков твоему христианнейшему журналу».

– Не смейся надо мной, начальник. Я устала, очень устала. Умеешь ты, однако, убеждать. Только зябко с тобой, у меня зуб на зуб не попадает!

– Он взглянул на нее и увидел, что глаза ее полны слез. Да она пьяна ,изрядно пьяна. Ага, бутылка почти пустая ! Не хватало еще, чтобы ее развезло прямо здесь. Надо скорее в отель, а там что-нибудь придумаем.

– Пей, Настёна, кофе, и пойдём, – сказал он. – Ну что ты как маленькая, тебе же уже тридцать два…

– Тридцать, – совершенно спокойно ответила она. – Грубиян, женщине не говорят о её возрасте! Просто я тебя боюсь, мне страшно!

– Пойдем, Настёна, возьмем машину, а то так мы до утра не доберёмся.

Она встала, чуть-чуть покачиваясь.

– Не надо машину – я и так дойду.

– Пешком нам, боюсь, не дойти.

– То есть как это не дойти?! Это не Вам решать, начальник!

– На то я начальник, чтобы решать.

– Но я сейчас не на работе.

– Ошибаетесь. Раз со мной – то на работе.

– Но время сейчас нерабочее.

– У нас не бывает нерабочего времени. Тем более в командировке.

– В деловой поездке.

– Именно.

– Нет, не поедем. В машине меня укачает.

– Вас всегда укачивает?

– Постоянно. Особенно после четырех бокалов.

– Да вижу, Настёна, вижу. Не слепой.

– В машину, без лишних разговоров. Это приказ.

– Хорошо, я подчиняюсь. Но учтите, меня будет тошнить. А на воздухе, наоборот, станет лучше.

Спокойствие стало изменять Гольцу.

– Уговорила, – сказал он. – Только ради тебя, Настёна.

Они шли по, и Настёна покорно держалась за его руку. Точнее – он вел её под руку. Впрочем, степень её опьянения, как ему показалось, была несколько преувеличенной.

«Разыгрывает меня, – подумал он с раздражением. – Не понимает, что ли, что здесь игры придумываю я?»

Я вижу, тебе уже чуть получше, Настёна!

– Да, всё в порядке. Сначала немного в голову ударило, а теперь прошло.

– Вот мы и пришли. Теперь – баиньки.

– С тобой?

Гольц почти привык, что женщины в его присутствии становились не вполне адекватными. Впадали в истерику. Становились навязчивыми. По-детски капризными. Откровенными. Болтливыми. Податливыми, как воск. И так далее и тому подобное.

Настёна, – сказал он спокойным ровным голосом, – давай покончим с этим театром одного актёра. Я предпочитаю спать один.

– Да, – ответила она, но голос ее звучал как-то странно и глухо, – а знаете, что мне больше всего в вас не нравится? Ваше глупое тщеславие, ваше хваленое спокойствие, ваша наигранная таинственность, ваша старомодная глубокомысленность! Мне ничего не нравится в вас, особенно ваши мерзкие игры, завораживающие и затягивающие в пустоту и во мрак! Вы мне отвратительны! Понимаете, отвратительны!

Гольц почувствовал себя как гонщик на полной скорости натолкнувшийся на какое-то мелкое припятствие и вылетевший из машины головой об асфальт .

– О, ты мастер притягивать, ты как паук, раскидывающий сеть для бедных мушек. Ты дьявольски притягателен, и ты это знаешь, конечно знаешь! Ты плетешь сладкую паутину своих игр… А потом, когда мушка уже попалась и запуталась, ты высасываешь ее до донышка, и ты это отлично сознаешь!

– Я в восторге от того, как вы владеете словом, пиарщица, – улыбнулся Гольц. – Но не кажется ли вам, Настёна, что вы несколько противоречите сами себе?

– Кажется – не кажется, какая разница, – огрызнулась она. – Да, я боюсь, я боюсь за тебя и за себя, а потому ненавижу, ненавижу тебя… и себя!..

– Что за детский лепет, Настёна! Вот и ваши апартаменты, мадам. Прошу. Завтра мы во всём разберёмся. А сейчас – спать.

– Пожалуйста, не уходи. Мне страшно одной.

Что ж, эту игру он изучил вдоль и поперёк.

– А со мной не страшно? Его опять пробирал легкий озноб.

– С тобой жутко. Ты как затягивающая черная воронка…

– Молодец! Знаешь слова, сестренка! А промозглое утро и длинную-предлинную очередь у переправы видела…?

–Не…е, а где это?

– Нигде и всюду, глупая, – приговаривал он, неторопливо раздевая её. – Ну что же ты так дрожишь… Мы же с тобой обязательно в той очереди стоять будем. Голенькими будем стоять, с дрожью до костей, прозрачными и без лиц. Здесь мы еще сможем отогреть друг друга, а там этот фокус уже не получится.

– Я замёрзну там вместе с тобой, – прошептала она, засыпая.

– Непременно, сестрёнка. А посему будем наслаждаться тем, что у нас ещё не успели отнять !

Без названия

Он так привык, что любить его невозможно, что почти перестал думать об этом; тем более у него хватало дел, чтобы забыть обо всей этой смешной требухе: сердечном трепете, ночах, когда хочется выть на луну от одиночества, и прочих забавах его юности.

Временами, когда внутри его уплотненного графика появлялись некие свободные дни, когда накатывал холод, от которого не то что знобило, но выворачивало, ему достаточно было только захотеть, чтобы появилась какая-нибудь особь женского пола, при одном взгляде на которую его бросало в удушающую темноту. Они были разные, с разными именами, телами и повадками, но по некоторым известным только ему одному признакам он сразу понимал, откуда они пришли и кто их послал. Они появлялись в его жизни с завидной регулярностью, когда, мучимый приступами нездешнего холода, он тщетно пытался забыться, уснуть, перестать существовать. Это обставлялось по-разному, но протекало всегда с какой-то болезненной страстностью.

В отдаленных городах, в укромных местах планеты, строго инкогнито, он проводил несколько дней в году со своими случайными подругами, всплывающими в нужное время и в нужном месте из тьмы ночной. Это заменяло ему отдых и на какое-то время исцеляло. Его необыкновенное спокойствие возвращалось, можно было продолжать жить в бешеном ритме, который был задан его страстным желанием достичь цели.

Лежа рядом с ней, он думал о том, что никак не могла она быть «той»и «оттуда», слишком хорошо он знал «тех» и их повадки. Он всегда безошибочно узнавал их в любом сборище, будь то светский раут, или просто ресторанные танцульки, но и они с легкостью определяли его как своего в доску. Нет, здесь было иное, давно забытое, что-то из тех лет, когда слово «люблю» ещё не казалось выморочной обманкой, а слово «милый» – побрякушкой из старого словаря.

«Неужели это еще случается?» – думал он, глядя, как во сне она шепчет что-то, одно ей знакомое и дорогое. И такое чувство легкости и свободы охватило его, что разом забыл всё: и то, что по их следу идут незримые охотники, и то, что до сих пор не подтверждена, но весьма вероятна его смерть, о которой взахлеб, перебивая друг друга, рассказывают мировые фабрики новостей.

Он приоткрыл штору и взглянул в окно. Снег уже не падал на затерянный городок, и не мучила его злая метель: только белая утренняя тишина висела над ним.

«Ну что ж, будь что будет», – решил он.

Настена продолжала что-то бормотать во сне.

Он прижался к ее теплой спине и мгновенно заснул..

«А поутру они проснулись», – вспомнил он название какой-то древней пьесы и тотчас проснулся.

– Привет, Настена, – сказал он. Как живешь ?

– Привет. Живу – ничего себе. Но есть одна небольшая проблема.

– Говори.

– Я не знаю как тебя теперь называть, начальник ? Александром Борисовичем глупо, Санечкой как то фамильярно. Не подскажешь ли выход из этого небольшого затруднения ?

– Подскажу. На работе называй меня «начальник». Ну а в прочих положениях просто – «милый»

– Милый ? Милый, мне нравится что ты всегда найдешь выход из положения.

Но есть еще одна проблема, очень серьезная

– Слушаю тебя Настена !

– Милый я хочу еще..

– Еще пирожное ?

– Ну не дурачься, а то рассержусь

– А я тебя не боюсь !

– А я тебя съем !

Нет, ты не можешь меня съесть. Серый волк, здесь я и только я. Ну ладно, уговорила. Забирайся на меня.

– Вот так ?

– Вот так. Попалась,которая кусалась !

– Не ешь меня серый волк я тебе песенку спою !

Волка песнями не кормят. Волку нужно живое, теплое, свежее, с нежными прожилками, а он всё это покусывает, причмокивает, зубами прищелкивает, мохнатыми лапами поглаживает… Вот так… Сюда, пожалуйста… Хорошо, умничка, правильная девушка, еще, еще, еще…

– Не могу…ууу.. отпусти меня серый волк я больше не буду.

– Больше не будешь серого волка дразнить ?

– Не буду.

– Так то. Отпускаю тебя красная шапочка на все четыре стороны.

Потом они лежали рядом, обнаженные и счастливые.

– Да, милый, – сказала она, прервав долгое молчание, – сегодня ночью ты здорово потрудился. Где ты так научился это делать?

– Что именно ? Клепать программки ?

– Не прикидывайся веником милый.

– У меня и в мыслях не было. Честно, совсем не знаю, как. Само пришло. В юности не умел почти.

– Опыт у тебя небось, как у Казановы.

– Слушай, Настена давай не будем про после. Съедим-ка лучше по большому куску мяса !

– И мирожному !

После завтрака он прошелся по новостным сайтам, впервые после вчерашнего вечера.

– Гляди-ка, а уверенности в моей смерти все еще нет, – сказал он. – Хочешь еще пирожное, пиарщица?

– Давай. И еще по кофе.

– Вот, слушай: «Все еще не имеет достаточного подтверждения гибель А. Б. Гольца».

– Да, милый, ты всё еще жив, – сказала она, с аппетитом поглощая пирожное.

– Ну что, пойдем пиарщица?

– Да, милый, – больше в меня ничего не влезет.

Они снова углубились в кривые улочки с покосившимися, видавшими виды домами. Ничего не изменилось здесь за эти годы: те же женщины, развешивающие белье, подростки на скамейках с бутылкой пива, девичий визг, оглушительный смех, забористый мат. Многие увлеченно играли на разнообразных мобильных устройствах, и Гольц был почти уверен, что играют они в «Другую жизнь».

Надо возвращаться, – решил Гольц, – передышка кончилась. Уверенности в его гибели не существует, и, стало быть, скоро охота возобновится с удвоенной силой.

Еще утром передал приказ: вертолет должен ждать их на маленькой площади у гостиницы, счета должны быть оплачены, вещи загружены.

А пока они шли обнявшись и через каждые 5 метров целовались, а редкие прохожие смущенно улыбались и покачивали головами. И такая тишина стояла вокруг, такая синева и такая благодать, что даже легкий ветерок затих, боясь помешать их внезапному счастью.

Вот и гостиница. Над площадью уже кружил, снижаясь, голубого цвета вертолет, летчик искал наиболее удобное место для посадки.

Настена улыбнулась и помахала вертолету рукой.

Ну вот и всё.Настена, – сказал он как можно мягче. Наш короткий отпуск окончен, мы возвращаемся !

– Уже? Но ты же обещал два дня…

– Оставаться здесь опасно. Получена информация, что дровосеки идут по следу, меня могут вычислить в любую минуту, – соврал Гольц.

Он взял ее за руку, и они пошли к вертолету, который уже совершил посадку. Рука была теплая. Ну вот и кончилась эта жизнь, а завтра начнется другая, подумал он, с трудом подавляя внезапно нахлынувшее чувство горечи. И Настена превратится просто в сотрудницу, одну из многих.

Любил ли он кого-нибудь когда-нибудь? Он исключил этот вопрос из списка задаваемых. Он не сломался, не стушевался, не погиб под колесами повседневности – и это главное. У него получилось, и он ни о чем не жалел. Взамен всей этой человеческой, слишком человеческой требухи он завладел целым миром, который сотворил для себя и, как оказалось, для миллионов страждущих. И сознание этого факта возвращало его к тому необыкновенному спокойствию, о котором говорили все, кому приходилось с ним общаться.

Такие дела, Настёна. Узнаем ли мы друг друга завтра?

Корпорация

Сюда не плыли пароходы и не ходили поезда. Да и самолеты летали редко. Окруженное со всех сторон горами, живописное, поросшее сосновыми лесами и сочной травой пространство веками оставалось безлюдным.

Вертолет летел над ущельем, и Гольц, почти не отрываясь, смотрел в иллюминатор. Дно, но скрытое в его темной глубине, страшило и одновременно притягивало. «А если броситься вниз?» Шальная мысль мелькнула и тотчас пропала.

Настёна сидела рядом и слегка дремала, положив голову на его плечо. Он взял её руку и поцеловал ладонь.

– Милый?

– Спи, мы всё ещё летим.

Лететь было всего ничего, часа два, и он понимал, что каждая минута приближала их к расставанию. В том месте, которое его сотрудники называли «фабрикой», а остальной мир – «Корпорацией», он останется один на один с тем, что он сотворил. И это не пугало его. Он всегда знал, чем спасаться от приступов тихого, застарелого отчаяния. Работа и только работа, движение и только движение. Ни одной минуты наедине с собой. Деятельность, вначале лихорадочная, а потом, когда входишь в нужный ритм, всё более спокойная и уверенная. Только проблемы и варианты решений, только контроль и анализ ситуации, только действие!

И вот выстраивается красивое, точное, логичное дерево целей, на котором, как ветки, вырастают средства, и жизнь движется от средства к цели, от цели к средству, а следующая цель уже появилась на горизонте. Стежок за стежком, шажок за шажком выстраиваются дни, полные напряжения и смысла, когда к ночи, падая от усталости, проваливаешься в сон, чтобы наутро быстро и без проволочек включиться в ту же бесконечную игру.

Так и только так! Нужно снова войти в этот ритм, завораживающий, как стук вагонных колес, и убивающий все «зачем» и «почему». А она? Что будет делать она? Работать. Работа – и ничего лишнего.

Вертолет набрал высоту преодолевая последнюю горную гряду.

И вот внизу – зеленая равнина, со всех сторон окруженная хвойным лесом и горными вершинами. И в центре всего этого зеленого великолепия – поселок с уютными одноэтажными домами и здание Корпорации, увенчанное двумя стрелами, устремленными в небо.

Нет, не случайно было выбрано это место пустынное, отдаленное и спокойное. Сергей Петрович, незаменимый в этих делах, нашел средства, за бесценок купил гигантский участок земли и организовал здесь строительство, пока Гольц мучился с разработкой первых еще сырых программ в маленьком номере ухабинской гостиницы. Так появился Поселок. Он будто внезапно вырос из-под земли двадцать лет тому назад, и Гольц , до сих пор не вполне понимал, как это произошло.

– Вот мы и прибыли, Настёна!

Вертолет стоял на небольшой площадке у главного здания.

Сергей Петрович уже ждал их у трапа. Широкая и добрая улыбка великодушного хозяина озаряла его лицо.

– Какие люди ! – вскричал он, широко разведя руки в стороны и будто раскрывая объятья. – Ну, здравствуй, дорогуша, с благополучным возвращением!

– Привет дружище. Как видишь, я не один.

– Вижу и очень рад. Заочно мы уже знакомы с… эээ… Анастасией, но несказанно рад видеть, несказанно ! Добро пожаловать на нашу небольшую фабрику !

– Ладно, – сказал Гольц. – Хватит церемоний. Проводи нашу новую сотрудницу в службу персонала, пусть ей подберут жилье, покажут, что к чему, и проводят до жилья. А потом сразу ко мне, жду!

– Хороший план, дорогуша!

– Ну тогда – к делу.

Толком не попрощавшись с пиарщицей, Гольц быстро поднялся на третий этаж и вошел в свой кабинет. Снял куртку. Сел в свое любимое крутящееся кресло. Включил компьютер. «Ну наконец-то!»

Ощущение абсолютного покоя и полной власти над происходящим охватило его. Он был тем самым Гольцем. Это в его власти было дать другую жизнь миллионам. И для этого им не надо было совершать ничего: ни пускаться в далекие путешествия, ни затевать рискованные предприятия, ни употреблять запрещенные вещества. Другая жизнь была у них всегда под рукой, и чтобы войти в нее, достаточно было запустить игровую среду и пользоваться ее возможностями, количество которых умножалось от версии к версии. Корпорация начинала с малого – милые, но очень качественные поделки, не слишком напоминавшие традиционные игры. Там напрочь отсутствовали чисто игровые моменты: играющего не заставляли набирать очки, преодолевать препятствия, искать сокровища и т.п. Его просто погружали в некую жизненную ситуацию, в которой он действовал самостоятельно.

Поначалу это были небольшие программы, обучающие правильному социальному поведению. Основные темы – покупка жилья и ипотека, поиск работы, уплата налогов, рациональное ведение домашнего хозяйства и прочее, взятое из повседневности. Каждый мог загрузить свою жизненную ситуацию и получить некий набор стратений с последующими действиями в том или ином случае. При этом визуальный ряд поражал своей красотой, изобретательностью и как бы втягивал пользователя в виртуальное пространство.

Эти программки продавались за копейки, а иногда и вовсе бесплатно, зато приучали пользователя быть постоянным потребителем изделий фирмы.

Следующие программы Корпорации, каждая из которых оказывалась сложнее предыдущей, погружали пользователя в более широкие сферы жизни. Так была построена игра «Круиз», где герой (он же – игрок) садился на фешенебельный трансатлантический лайнер и плыл по некоему выбранному им самим маршруту. Его ожидали либо спокойный комфортабельный отдых в атмосфере роскоши и неги, либо опасные приключения, либо что-нибудь другое, не похожее на обыденную жизнь.

По той же модели были построенные и другие изделия тех лет

Они были выполнены в строго реалистической манере и очень напоминали обычный фильм, с той только разницей, что зритель был одновременно главным героем. Постепенно, но неуклонно круг жизненных ситуаций расширялся, игровая среда усложнялась, возможности управления временем, местом и ситуацией росли. Одновременно росла и степень вовлеченности. По замыслу Гольца пользователь игровой среды должен был стать полноценным участником экранного действия, но этому мешал само деление на экран и игрока. Уничтожить экран, сделать игровую среду объемной, сделать ее неотличимой от реальности такую задачу поставил Гольц перед командой разработчиков.

Одновременно все элементы, сюжеты и ситуации должны были быть собраны в некую единую игровую среду, двигаясь внутри которой пользователь мог строить еще одну жизнь и даже не одну, а две, три, и в конечном счете – сколько угодно.

Нельзя сказать, что эти цели были достигнуты в полной мере, но теперь разработчики приблизились к их достижению так близко, как никогда ранее.

За прошедшие годы корпорация приобрела миллионы пользователей, которые после тяжелого трудового дня запускали «Другую жизнь». Именно так называлась вся линейка программ, выпускаемых корпорацией.

Тут каждый искал и находил своё, а точнее то, чего не был лишен в своей реальной жизни. Здесь могли быть реализованы любые фантазии, от самых высоких до самых низменных, здесь не было запрещено ничего из того, в чем человек не может признаться даже самому себе. Здесь всё можно было переиграть и всё начать сначала. Неудачнику могла улыбнуться удача, нищему доставалось богатство, одинокие находили свою вторую половинку и т. п. Но вот что привлекало здесь больше всего: исчезала необратимость поступков, незаменимость персонажей и жесткая привязка к времени и месту.

Да, реализовано было много, чертовски много. Но Гольцу всё время казалось, что чего-то не хватает, и он мучил команду разработчиков, требуя улучшений и дополнений.

Сергей Петрович появился, как всегда, бесшумно. Добродушная улыбка в не сходила с его лица.

– Отдыхаем, дорогуша?

– Да, устал немного. Какие новости, дружище?

– Хорошие новости. Сервера загружены по полной. Деньги текут рекой.

А плохие новости?

– Ничего нового. Поливают грязью. Как всегда.

– Ничего нового? А эта история с Димычем – ничего нового? А история с пожаром – ничего нового?

– Обычная охота, дорогуша… Любители… Конкуренты, ненавистники… Но мы были начеку, и ничего не удалось… А пожар в отеле мог быть и случайным, не правда ли?

– Ну да, ну да… А как там в отделе персонала ? Нашли Настене жилье ?

– Она уже Настёна ?

– Нечего ухмыляться. Это лучше чем Анастасия, и звучит не так по-детски как Настя.

– Ладно. Тебе решать. Настёна так Настена. Ты мой материальчик на нее читал ?

– Читал. Мы уже обсуждали этот вопрос, дружище.

– У меня кое-что новенькое есть. Она у них – кадровая, работала в горячих точках, в основном против партизан. Прикрытие – журналистка, сочувствующая левакам.

– И к нам – с таким прикрытием ?

– Да, с фантазией у них не очень. Работают по прошлым схемам.

– А нам то что ? Пусть работает. У них свои цели – у нас свои.

– Там случилась с ней одна интересная история

– А нам какое дело ?

– Там целую партизанскую бригаду ухлопали. Она про нее писала.

– И что дальше ?

– Исчезла , как в воду канула. Официально – погибла.

– На самом деле ?

– Ты же видишь, живее не бывает.

– Крутая.

– Вот это то и опасно, дорогуша. Такие – всегда штучный товар. Им дают исполнить нечто особо важное.

– И что ты предлагаешь ?

– Быть осторожным. Близость с ней небезопасна.

– Да ладно. Ты преувеличиваешь. Если был бы приказ исполнить – исполнила. Лучше, чем в Ухабино, случая не было.

– Возможно, пока у нее другая задача. Однако задачи могут меняться. И лучше перебдеть,, чем…

– Бди ! На то ты и поставлен.

Хорошо, По поводу твоего исчезновение… даем отбой ?

– Да. Нашелся. Чудом…, и уже приступил к работе. Да, кстати… сделал с ней интервью, возьми у нее, почитай.

– Обижаешь дорогуша. Уже прочитал. Вернее прослушал.

– Да ну ? Твои ребятишки под столиком сидели ?

– Наши ребятишки, дорогуша, наши -И не только под столиком ! Да не лезь ты в бутылку, шучу, шучу…

–Гольца стал утомлять этот разговор. В делах Петрович был незаменим, но слушать эту полную полунамеков белиберду столь характерную для особого рода служб бывало невмоготу.

– Хватит болтать Петрович, давай работать Через час – совещание по финансам, потом по новым разработкам, а там посмотрим !

Все последующие дни он отчаянно работал. Работать, только работать.

. Пока работаешь – живешь. Все прочее – смерть, тлен. Прямоугольные линии Главного здания,успокаивали его. Деловой ритм вытеснял сомнения. Он проводил по три совещания в день.

Поездка в некогда родной город и все , что случилось в Ухабино отошло куда-то на задний план.

С тех пор как не подтвердилась его гибель, кампания против Корпорации только набирала обороты. Выли по-волчьи, лаяли по-собачьи, шипели по-змеиному. Одновременно росла популярность её изделий. Пользователи ждали новых версий, и это требовало усиленной работы.

И потому – дни бежали незаметно.Он был в своей стихии – стихии дела.

Между тем и Настена уверенно освоилась на новом месте.

Она нравилась всем своей толковостью, доброжелательностью, была общительна, хоть и вела себя достаточно независимо.

Интервью в Ухабино имело огромный успех, тиражи журнальчика «Крисчен Вумен» пошли вверх. Редакция журнала требовала обещанной второй части, но сделать еще одно интервью с Гольцем никак не получалось. Разумеется, из-за его исключительной занятости.

Впрочем, и у Настены оставалось не так много свободного времени.

Она сделала и довольно легко пристроила в различные издания серию весьма комплиментарных репортажей о вечно зеленой долине, о поселке, в коем обитала Корпорация, о ее веселых и молодых сотрудниках и загадочном руководстве. Временами они встречались на совещаниях и общих посиделках, которые так любил устраивать Сергей Петрович.

Совместные посиделки с закуской, выпивкой и танцами организовывались службой персонала и считались полезным делом для разгрузки мозгов и сплочения коллектива. Малый Шеф, как втихомолку называли Сергея Петровича, активно участвовал в этих вечеринках. Он много пил, громко шутил и ухаживал за слабым полом, впрочем, в рамках корпоративных правил. О Большом Шефе все знали, что он странноват и не любит больших сборищ. Оно и понятно, одинокий волк, почти гений, легенда, чудак и, кажется, слегка мизантроп, но он дает работу и платит хорошие деньги, а все остальное не так важно. Разумеется, все читали то, что о нем пишут. Два-три десятка необыкновенных историй его жизни можно было накопать в сети, но кто знает, что там правда, а что вранье, придуманное то ли конкурентами, то ли нашими пиарщиками. Одни рассказывали, что когда-то в молодости он продал душу дьяволу и с тех пор обречен на одиночество, но скажите на милость, возражали другие, какой, к черту, дьявол, когда даже Бога не существует? Бога-то, конечно, нет, отвечали им, но дьявол существует несомненно, иначе откуда у Большого такое невероятное везение и деньги льются рекой?

Большого шефа не то чтобы не любили, но при его появлении как-то замирали. Оживленный разговор обрывался на полуслове, легкий флирт мгновенно прекращался, и всё внимание сосредотачивалось на его персоне.

Тогда, рассеянно улыбаясь, он просто наливал себе бокал, пил за здравие собравшихся и просил не смущаться его присутствием.

Потом кто-нибудь обязательно включал музыку, под которую хотелось оттянуться, молодежь шла танцевать, и обстановка потихоньку разряжалась.

На одной из таких вечеринок он сказал Насте, что пожалуй для пользы дела нужно сделать еще одно обширное интервью.

– Хорошо, Александр Борисович, назначайте время и место.

– Давайте завтра, после совещания по безопасности.

На следующий день после совещания он задержался, чтобы поговорить с Малым Шефом. Тот, как всегда выглядел бодрячком

– Как там эта…эээ… Настена ?

– Нормально, пишет нужные репортажи про нас.

– Хороша в постели ?

– Какая постель, засмеялся Гольц,– зануда-интеллектуалка с религиозным уклоном впрочем, да, внешность впечатляющая и если бы не журнал Christian Women…

– Разве я тебе не говорил ? Она профессиональная разведчица, медовая ловушка !

– Ну так давай дадим ей максимум информации !

– И я о том же. Расскажи ей все. И не забудь – нас преследуют.

–Да ! Натравим на них прогрессивную общественность.

– Но для этого ты должен ее обаять, думаю – тебе это нетрудно.

– У меня сейчас не получится. Не то настроение.

– Дело прежде всего, – засмеялся Сергей Петрович. – Надо, Федя, надо, как говорили у нас при старом режиме. И сам отвлечешься, и дело сделаешь! Надо уметь совмещать приятное с полезным, дорогуша.

Она послушно ждала его в большом холле у выхода. Прежде чем выйти он посмотрел на нее в камеру. Нет ничего необычного. Женщина как женщина. Спокойно прохаживается. Поглядывает на часы. Нужно выдержать паузу. Обязательно выдержать паузу. Минут пять. Как в хорошей пьесе.

В приподнятом расположении духа он спустился в холл. Она по-прежнему неспешно прохаживалась туда-сюда.

Ну вот и я, пиарщица! Простите, что немного опоздал.

– Ничего страшного, начальник.

– Начнем сначала. С небольшой экскурсии по нашему скромному поселку. Мы ведь теперь не в Ухабино.

– Обожаю экскурсии.

– Тогда пойдем.

– Пешком ?

– Настоящие экскурсии бывают только пешими.

– Пожалуй, соглашусь.

– Так на чем мы остановились?

– Вы обещали показать поселок.

Ах да! Ну так вот, мы сейчас на Главной улице, которая начинается головным офисом корпорации, а заканчивается домом ее основателя Александра Борисовича Гольца. Надеюсь, вы успели включить аппаратуру?

– У меня всё включено.

– Да, кстати, вас предупредили, что без особого разрешения съемка запрещена?

– Кажется, говорили что-то такое. Но я еще ничего не снимала.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Считайте, что я разрешил. Давайте погуляем и поснимаем.

– Давайте.

– Они шли неторопливо по широкой пешеходной аллее с высокими пушистыми елками по краям. Настёна достала фотоаппарат, он оказался довольно обычным, и иногда снимала. (Это только легальный вариант, – Гольц знал это наверняка. Настоящий – в пуговице, вернее, не фотоаппарат, а камера, и она фиксирует всё, что происходит.)

– А где же дома? – спросила она.

– На боковых улицах. Их не видно за зеленью, и это сделано специально. На Главной улице люди должны отдыхать.

– Вы так заботитесь о людях?

– О человеческом капитале. Он у нас уникальный.

– Могу я вас сфотографировать?

– Можете. Но на мои изображения тоже нужно разрешение.

– Как в разведке, однако!

– Да. У нас особый режим. И много коммерческих тайн.

– И одна из них – ваша внешность.

– Это, пожалуй, перебор. Те, кто хотели меня убить, всё равно узнавали меня в лицо. Так что, возможно, и отменим.

– Мне бы хотелось, чтобы наш журнал был первым, кто поместит ваше настоящее фото.

– Уговорили! Но с одним условием! Только на первой странице!

– Идет! Редактора будет нетрудно уговорить! Тираж взлетит до небес.

– Ну тогда дерзайте.

– Встаньте у той елочки, пожалуйста.

– Скрестить руки на груди и гордо поднять голову?

– Пожалуйста, не дурачьтесь.

– Хорошо, только для ваших глаз.

Она сделала несколько снимков.

– Посмотрите, пойдет ?

Гольц давно не видел собственных изображений, кроме тех которые сам придумал. С фотографии на него смотрел лицо, ничего не говорящее о человеке. Общее. Такое как надо.

– Отлично, – сказал Гольц, – так хорошо, что придется разрешить публикацию. Видите, не такой уж я бука. Пойдем дальше и, может быть, посидим где-нибудь.

– А здесь разве есть кафе?

– Да, на соседней улочке.

В кафе они сели на открытой террасе, и обслуга, увидев Гольца, сразу засуетилась.

– Как они узнали, что Вы и есть Гольц? – спросила она. – Если Ваши изображения засекречены?

– Они не знают меня в лицо. Но они видят значок на моей куртке. Такие значки носят все топ-менеджеры корпорации, а они здесь, в этом поселке, хозяева.

– И вы один из них. Самый-самый главный.

– Да.

– Гордыня в вас совершенно неприкрытая.

Гордость, Настя, гордость. Человек – это звучит гордо. Нас всех этому учили.

– Гольц – это звучит гордо?

– Гордо. Что будете пить?

– Я так ошарашена вашим заявлением, Александр Борисович…

– Тем более надо выпить чего-нибудь легкого. И учтите – я угощаю.

– Спасибо, но я предпочитаю пить за свой счет.

– Не обижайтесь. Просто у нас принято угощать женщин.

– Спасибо, я слышала об этом обычае. Но я люблю платить сама. По любым счетам.

– Гордыня, Настя, ужасная гордыня.

– Один-один. Ничья.

– Пока ничья, Настя. Пойдем дальше?

– И увязнем в борьбе?

– Вы опять, черт возьми, совершенно правы. Заключим мир и пойдем дальше.

– У меня такое впечатление, Александр Борисович, что мы всё это уже

проходили !

Да. Помню, в Ухабино. Но там была совсем другая игра.

– Мы крутимся на одном месте, начальник. Нашим читателям это не понравится.

– Но я же предложил, пойдем дальше. Впрочем, дальше мы уже ходили, – пошутил Гольц. В Ухабино мы пошли намного дальше.

– Ну и скотина же ты, начальник!

«Красивые у нее глаза», – подумал он. Карие с зеленоватым оттенком.

– Так не пойдёт, Настёна. Мы на работе. Возьмите себя в руки и продолжим интервью. На чём мы остановились?

– Кажется, на том, что вы предпочитаете взрослых женщин.

– Да, не моложе тридцати…

– А юные чем не угодили?

– Не знаю. Мне как-то скучно с ними. Они всё воспринимают слишком всерьез.

– А вам бы всё в игрушки играть?

– Да. Игра продлевает жизнь и делает ее приемлемой. И об этом мы тоже уже говорили.

Между тем официант принес кофе и два стакана апельсинового сока.

– Чудеса, – сказала она, – мы ведь так ничего и не заказали.

– Не вопрос, Настена. Просто я очень люблю кофе и апельсиновый сок. И они это знают. Угощайтесь, и продолжим.

– Благодарю. О вас, Александр Борисович, пишут ужасные вещи.

– Например?

– Якобы все ваши конкуренты умирали насильственной смертью.

– Ну во-первых,не все. Многие живы и дееспособны. А насильственная смерть остальных не доказана

– А Соколовский? Что вы можете сказать о нем?

– Соколовский покончил с собой. Я предлагал ему присоединиться к нам, но он решительно отказался. Жаль. Талантливый был человек.

– Или «Рейли плейграунд». Куда исчезла эта фирма?

– Они просто разорились и ушли из бизнеса.

– Но сам Рейли неожиданно умер через 2 года!

– Да, так бывает. Крушение бизнеса – это конец жизни. Для того, у кого жизнь одна.

– А у вас их много?

– Очень много. Я сам их придумываю.

– А что это за история которая была совсем недавно ? Сообщение о вашей гибели ?

– Да, попытка покушения имела место. Но наша служба безопасности приняла меры. Не скрою, некоторым госструктурам мы не очень нравимся.

– Но почему? Насколько я знаю, вы и ваша фирма далеки от политики.

– Да. Но дело в другом. Государство нашего типа стремится к контролю над каждым в нем живущим. А человек, живущий в нашей игровой среде, ускользает от контроля.

– Но попадает под ваш контроль.

– Наш контроль не страшен, Настена.

– Это белый и пушистый контроль?

– Мы – не государство. У нас нет машины подавления.

– У вас есть средства соблазнения. Она, конечно, более утонченная, но разве менее опасные?

Да! Мы соблазняем! Мы вытаскиваем из человека его лежащие на последней глубине запретные желания и говорим: реализуй их! Построй свою жизнь как хочешь! Не нравится – переделай ее тысячу раз! Вы ведь были сегодня в нашем игровом зале? Как впечатления?

– Вам политкорректно или правду?

– Правду, ничего кроме правды.

– Ошеломляюще. И очень опасно.

– Для кого?

– Для всех. В ваших играх позволено всё. Любая мерзость.

– Простите, я чуть не забыл, что вы – христианка.

– Плохая, очень плохая. Но я умею отличать добро от зла.

– Грешите, но мучаетесь?

– Не без того.

– А я вот грешу, но не мучаюсь.

– Неправда. Вас познабливает. Хотите согреться, и не получается.

– Зато не ломаю комедию с исповедью и отпущением грехов.

– Что вы знаете об этом?

– Вы правы – мало. Еще вопросы?

– Пока, пожалуй, всё.

– Тогда пройдемся еще немного. К моему дому. Там и продолжим.

– Гольц в домашней обстановке – совершенно сенсационный репортаж, читатели будут в восторге!

– Не сомневаюсь, Настена. Особенно читательницы!

Замок. Игра в открытую

Кто его знает почему, но дом Большого Шефа прозвали Замком, хотя на замок он совсем не походил. Это был просторный одноэтажный дом в конце Главной Улицы, с маленьким, полным цветов садом и верандой, на которой он так любил сидеть за утренним кофе и смотреть на окружающие поселок склоны гор, поросшие сосновым лесом.

Единственное место, где еще мог оставаться один, куда он убегал от тех, кому всегда был нужен. Здесь, в его Замке, заканчивались все обязанности и обязательства, здесь и только здесь он оставался наедине с единственным человеком, которому мог довериться всецело, – с самим собой.

Располагайтесь, иарщица и продолжим через пару минут, – сказал он, когда они расположились в его уютном рабочем кабинете.

– У вас тут красиво – но как то темновато.

– У меня от яркого света болит голова.

–Извините мне нужно сделать ряд распоряжений. Можете пока фотографировать. Служба безопасности отсеет лишнее. Распоряжения он мог сделать и удаленно – просто ему хотелось пять минут побыть одному и подумать. Игра была скучной, игра была никакой. Вопрос – ответ, ответ – вопрос, Ну что ж, держись, пиарщица !

Он заказал легкий ужин: сыр, красное вино, чай с пирожными.

Когда он вернулся в комнату стол был уже накрыт.

– Как у вас все оперативно сказала она. А почему все ваша прислуга в черном ?.

– Черный цвет – цвет ночи. Мне так проще. Так, на чем мы остановились ?

– На ваших играх. На том, что в них позволено всё. Вы вытаскиваете из человека самое мерзкое, самые гнусные желания и позволяете реализовать их в так называемых других жизнях.

– Но ведь «гнусные желания» всё равно существуют. И не наша вина, что из всех возможных путей люди выбирают самые сомнительные.

– Вы сначала даёте людям возможн

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.