Андрей Георгиев
Похищение памяти

Похищение памяти

…Старик Время – стар, как само мироздание, но бодрый и бессмертный, как вечность, – сидел на скамейке в центре вселенной, на планете, сотканной из тишины и бесконечности. Эта планета не подчинялась ни гравитации, ни свету, ни законам, которые когда-то были установлены. Она существовала лишь для него – как трон, как храм, как место, где можно было на мгновение отрешиться от бесконечного течения и посидеть в тишине, наблюдая за тем, как всё рождается, живёт и умирает.

На нём был плащ – не простой, а сотканный из тысячелетий. Каждая ниточка в этом плаще – это тысяча лет, прожитых в одиночестве и величии. Плащ жил своей жизнью: он ткался сам по себе, медленно, но неумолимо, словно отражение самого времени. Каждую тысячу лет к нему прибавлялась новая нить, и, когда плащ заканчивал своё становление, он исчезал, уходя в вечность, чтобы освободить место новому. Это был уже не первый плащ. И не последний. И каждый плащ был эпохой и эти эпохи уходили на свалку вместе с плащом.

Старик Время не просто сидел – он присутствовал. Его взгляд был сосредоточен, но не на чём-то одном: он видел всё – каждую частицу, каждый вздох, каждое мгновение. Его воля направляла течение времени, как река, управляемая невидимой рукой. Оно текло не хаотично, а с ритмом, который только он понимал. Как электричество, время несло в себе энергию, силу, способную как создавать, так и разрушать. И всё это происходило по его велению – не потому, что он жесток, а потому, что без течения не было бы жизни.

Вокруг него взрывались звёзды, рождались мириады миров, на одних из которых зарождался разум, а на других – лишь ветер и пустота. Планеты вращались, галактики расцветали и угасали, цивилизации поднимались и падали, словно листья на дереве. Всё это было частью великого цикла, в котором каждый конец – это начало, а каждое начало – это конец. И всё это было благодаря ему.

Но, несмотря на свою мощь и вечность, Старик Время не был всемогущим. Он был творением – сотворённым Тем, Кто существовал вне времени, вне пространства, вне всего, что можно описать словами. Тот, Кто был Первопричиной, не нуждался во времени, ибо не нуждался в движении. Он создал Время не потому, что хотел упорядочить хаос, а потому, что без времени не было бы движения, без движения – жизни, без жизни – смысла.

И вот, в один из моментов, которые не были моментами, а скорее ощущениями вечности, Старик Время почувствовал одиночество. Не столько физическое, сколько духовное. Он призвал к себе Старика Память.

Старик Память был его противоположностью и его зеркалом. Если Время двигалось вперёд, то Память оглядывалась назад. Если Время забывало, то Память хранила. Если Время было абстракцией, то Память – ощущением. Они были неразлучны, как день и ночь, как рождение и смерть. Без Памяти Время теряло смысл, а без Времени Память теряла форму.

Они сидели рядом, на скамейке, сотканной из вечности. Память рассказывала Времени истории – истории разумных существ, которые, прожив короткую жизнь, оставляли после себя не материю, а воспоминания. А Время, в ответ, показывало Памяти, как эти воспоминания со временем стираются, искажаются, превращаются в легенды, а потом – в пыль.

– Время – это не просто течение, – сказал Старик Время. – Это ритм бытия. Это пульс, по которому живёт мироздание.

– А Память? – спросил Старик Память. – Что она?

– Память – это душа времени. Без неё мы были бы просто потоком, лишённым смысла. С памятью – мы становимся историей.

Так они общались, два вечных хранителя, два начала, без которых не было бы ни жизни, ни смерти, ни любви, ни страха. И в этой тишине, в этом бесконечном мгновении, Вселенная продолжала своё движение – как всегда, как вечно, как предначертано…

…Часы тикали назойливо и монотонно, каждый щелчок отдавался в висках острой болью, будто капли ледяной воды падали прямо на оголенный мозг. С болезненным стоном, вырвавшимся из пересохшего горла, Максим открыл глаза. Мир плыл перед ним, расплывчатый и чуждый. Доли секунды он висел в липкой паутине беспамятства, сердце бешено колотилось где-то в горле, а в груди клубился холодный ужас. Где он? Потолок… белый, с резкими линиями ламп дневного света, бьющими в незащищенные зрачки. Запах… Резкий, химический – антисептик, лекарства, больница. Зеленые стены… И тут память обрушилась на него лавиной, сокрушая остатки сна. Он вскочил с неудобного пластикового кресла, в котором провалялся несколько часов беспокойного забытья, тело одеревенелое и ноющее.

Она лежала на больничной койке, опутанной проводами и трубками сложного устройства, казавшегося чудовищным на фоне ее хрупкости. Глаза были закрыты – те самые глаза, которые обычно светились озорством или теплотой, а сейчас были просто веками над бледной кожей. Лоб, обычно гладкий и открытый, был скрыт под белой повязкой, из-под которой выбивались пряди ее светло-русых волос, беспорядочно разметавшихся по белоснежной подушке, как солома после бури. Сердце Максима сжалось так мучительно, что он едва не застонал снова. Ком в горле, холод в животе. Авария. Вчера. Она ехала в такси… непристегнутой. Он сто раз говорил ей об этом, и сейчас эта мысль жалила, как оса – его вина, его упущение. При столкновении ее выбросило вперед, она перелетела через весь салон, легкое тело, лишенное опоры, и с глухим стуком ударилась головой о лобовое стекло. В его воображении возник этот ужасный звук, и он сглотнул спазм.

В ее сотовом… Его номер… "На случай катастрофы". Фраза, которую он когда-то произнес полушутя, а теперь она обернулась ледяным кошмаром.

Флешбек нахлынул, резкий и яркий:

Он был на тренировке. Зал гудел от ударов, криков, скрежета покрытия. Адреналин гнал кровь по венам. Он яростно лупил по тяжелой груше, вымещая на ней все дневное напряжение, каждый удар отдавался эхом в напряженных мышцах предплечья. Телефон лежал рядом на скамье, мертвым кирпичиком. Заиграл рингтон – резкий, настойчивый. Он был в боксерских перчатках, громоздких, неуклюжих. Не мог взять трубку. "Брось, потом перезвонишь!" – мелькнула мысль, но что-то заставило жестом остановить тренера. Тот включил громкую связь. Шум зала отступил, осталось только шипение в трубке и собственное тяжелое дыхание в наушниках.

  "Максим Стрельцов?" – женский голос, безличный, казенный.

  Какая-то дрожь, словно от внезапного сквозняка, пробежала по спине. Предчувствие беды, острое и тошнотворное.

  "Да, я!" – выдохнул он, уже чувствуя, как земля уходит из-под ног.

  "Ваша девушка попала в аварию."

  Мир рухнул. Груша, зал, тренер – все поплыло, потемнело в глазах.

  "Как?! Она… она жива?!" – голос сорвался на крик, сердце замерло в ожидании.

  "Жива-жива. Травмы средней тяжести. Вы можете подъехать?"

  Облегчение, смешанное с новой волной ужаса. "Травмы… средней тяжести…" Что это значит?

  "Да-да, адрес?!" – он уже рванулся с места, срывая перчатки, не глядя.

  Ему назвали больницу. Слова едва регистрировались. Одно – "реанимация".

Он мчался, как одержимый. В раздевалке скидывал спортивный костюм, лихорадочно, путаясь в рукавах, не замечая ничего вокруг. Не зашел в душ – не до того. Натянул джинсы, футболку – все на ощупь, пальцы дрожали, пуговицы не слушались. Выскочил. В коридоре тренер, лицо его было искажено тревогой, сунул ему в руки забытый телефон.

  "Макс!" – крик в догонку звучал приглушенно, сквозь гул в собственной голове. "Держись. Перезвони, если сможешь."

  "Держись…" Легко сказать. Он уже бежал к выходу, мыслями там, в неизвестной палате, рядом с ней.

Через полчаса (он вел машину, как сумасшедший Шумахер) он стоял здесь. Она лежала хрупкая и беззащитная среди железа и пластика. Без сознания. К лицу был подведен кислород, трубка выглядела чужеродно и страшно. Во сне она морщилась, легкая гримаса боли пробегала по лицу, и каждый раз он вздрагивал, чувствуя эту боль как свою собственную.

Отчаяние, тяжелое и липкое, заполнило его целиком. Он подошел к кровати, ступни словно вросли в линолеум. Осторожно, боясь причинить боль, разбудить, или просто боясь ощутить ее безжизненность, положил руку на ее ладонь. Она была холодной. Необычно, пугающе холодной. Его сердце сжалось еще сильнее.

Через минуту подошел врач. Синий халат, немного помятый. Колпак на седой голове. Лицо усталое, но спокойное, с сеточкой морщин у глаз – лицо человека, видевшего слишком много. Знаком, едва заметным движением головы, он пригласил Максима в коридор. Тот последовал механически, не отпуская взгляда от ее лица, пока дверь не закрылась.

– Как она, доктор?!" – вырвалось у Максима, голос хриплый от напряжения. Взгляд впился в врача, выискивая малейшую тень.

  -Состояние стабильное, не критичное," – ответил врач буднично, но не без доли сочувствия. Его голос был ровным, профессиональным – голосом человека, закаленного ежедневными встречами с чужой болью и страхом. – Ваша девушка обладает прекрасным мышечным корсетом. Спортсменка?

  -Да, – кивнул Максим, ловя каждое слово. – Лучница. Стреляет из лука.

– Вот видите! – доктор чуть оживился. – Это сыграло огромную роль. Мышцы спины, пресса – они создали естественную защиту. Переломов нет, только сильные ушибы мягких тканей, гематомы. Спина и грудная клетка выдержали удар.

  Максим слабо кивнул, облегчение смешивалось с ожиданием "но".

– Основное беспокойство вызывает ушиб головы, – продолжил врач, его взгляд стал серьезнее. – Сотрясение мозга, довольно сильное. Но здесь, в каком-то смысле, повезло. Такси было классом выше, 'комфорт'. Машина новая, с усиленными стеклами. Лобовое стекло при ударе не разбилось, а только треснуло паутинкой. Оно амортизировало удар, погасило часть энергии. Если бы оно разлетелось на осколки… Ваша девушка могла бы вылететь на проезжую часть, и последствия были бы… несопоставимы. Сейчас мы наблюдаем, контролируем внутричерепное давление. Сделали КТ – гематомы нет, что очень хорошо. Нужны время и покой."

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.