Пол Тремблей
Хоррормейкеры

Paul Tremblay

Horror Movie: A Novel

© HORROR MOVIE: A NOVEL

© 2024, by Paul Tremblay

© Перевод: Александр Варакин, 2025

© Иллюстрации и обложка: Виталий Ильин, 2025

© Оформление: ООО «Феникс», 2025

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

Лизе, Коулу и Эмме.

Памяти Питера Страуба.

…чтобы они приготовили себя к мысли о том, что кино – слишком тяжелое, серьезное искусство, оно требует в жертву тебя. Ты должен принадлежать ему, но не оно – принадлежать тебе.

Андрей Тарковский, «Время путешествия» (1983)

Mr. was born

In a cocoon.

He’ll come out better.

He’ll come out soon.

Or let’s hope.

Pile, “Away in a Rainbow!” (2010)

Глава 1. Настоящее: Продюсер

Штатной съемочной группы у нашего небольшого фильма не было. Да и число энтузиастов постоянно менялось, словно в какой-то химической реакции. Но в 2008 году Валентина выложила сценарий и три сопроводительных кадра в Сеть – на всякие там доски объявлений, на «Ютуб»… и число причастных стало расти как на дрожжах. Теперь, живя в Лос-Анджелесе (временно, конечно, я не какой-нибудь король киноиндустрии), я даже не могу точно сказать, от скольких людей слышал: «Мы знакомы/дружим с друзьями друзей тех, кто был на съемочной площадке». На нашей съемочной площадке.

Вот, например, сейчас я пью кофе с одним из продюсеров ремейка «Фильма ужасов». Или это перезагрузка?.. Я точно не уверен, как правильно. Можно ли назвать работу ремейком, если оригинальный фильм, снятый более тридцати лет назад, так и не был показан? Наверное, корректнее все-таки «перезагрузка», но это слово я употребляю совершенно не в том значении, к какому привыкли в Голливуде.

Продюсера зовут Джордж. Вроде бы. Я делаю вид, что не помню его имени: это мелкая месть за наш первый созвон в «Зуме» полгода назад. Пока я торчал в четырех стенах, в душной и тесной квартирке, он гулял по улице, дышал свежим воздухом и наслаждался цветущей вокруг зеленью. Камера ходила ходуном, яркий свет затапливал кадр, а сам продюсер в этих его солнцезащитных очках, казалось, вот-вот закричит: «Я свободен, словно птица в небесах!»

Он начал с извинений и оправданий: мол, ему было просто необходимо выйти на улицу проветриться, поскольку он все утро проторчал в офисе и скоро вернется туда – теперь уже до вечера. Но звучало это все равно как «я снизошел до разговора с мелкой сошкой, но отменять прогулку не стану ни за что».

В общем, откровенно смотрел сверху вниз. У меня было искушение повесить трубку или притвориться, что завис компьютер, но я не стал. Да, на словах я суров, но на самом деле… Я не мог позволить себе упустить даже самый мелкий, самый зыбкий шанс снять этот фильм.

Из почти сплошного монолога продюсера выяснилось, что проекты в жанре ужасов интересуют его исключительно по следующим причинам: «хоррор – круто, горячо, сочно» и «ужасы реального мира слишком мрачны, для студий хотелось бы что-нибудь жизнеутверждающее, поднимающее настроение».

Он был так увлечен своими рассуждениями, что совершенно не обращал на меня внимания. А я тем временем фыркал и закатывал глаза. Но я был для Джорджа лишь обломком затонувшего корабля, сиротливо плывущим по широкой полноводной реке его мыслей. Так что я вообще не думал, что из этого разговора выйдет что-то путное.

Последние пять лет разные продюсеры и директора киностудий просто засыпали меня звонками. Заливались соловьями, мол, полны решимости перезапустить «Фильм ужасов» и ждут меня не дождутся… где-нибудь на мелкой должности с копеечной оплатой и без права на принятие решений. По сути, они надеялись, что так я не смогу никого публично выпороть за отсебятину.

Вот так у нас с моим персонажем нежданно-негаданно образовалась небольшая «фан-база» – очень громкая и требующая внимания. Я велся на их фальшивый энтузиазм, наброски идей (тот же фильм, но в жанре комедии ужасов! тот же фильм, но про подростков из Лос-Анджелеса/Фриско/Атланты! тот же фильм, но с инопланетянином! тот же фильм, но с путешествиями во времени! тот же фильм, но с проблеском надежды!) и обещания поработать, но потом от этих людей не было ни слуху ни духу.

Однако этот парень позже все-таки объявился и дал ответ. Я спросил свою подругу-сценаристку Сару (мы оба с Восточного побережья, но она, в отличие от меня, редкостная умница), что она знает о нем и его компании. Она сказала, что вкус у продюсера дерьмовый, но фильмам он ход дает. И оба раза попала в десятку.

И вот я в Калвер-Сити, на встрече с этим Джорджем. Мы сидим за плетеным металлическим столиком на открытом воздухе. Чтобы столик не шатался, мне приходится прижимать ножку носком кроссовка, сама по себе она стоит неровно.

Теперь, встретившись лицом к лицу, мы находимся в более-менее равных условиях – если, конечно, такая вещь, как равенство, вообще существует. Но если говорить об уровне жизни… Джордж моложе меня лет на десять, загорелый, с широким развитым торсом, носит рубашку-поло и солнечные очки-авиаторы. Я, как всегда, уставший (сказываются стресс и возраст), в потертых черных джинсах и белой рубашке.

Он «разбирает сюжет» фильма, говорит об «арках персонажей» и сыплет бессмысленными новомодными словечками. Затем переходит к моей роли за кулисами, предстоящей встрече с режиссером и так далее. Все это можно было бы обсудить по почте, по телефону, в «Зуме» – но я настоял на личной встрече. Не знаю зачем. Наверное, хотел хоть как-то себя занять, пока мы не начали готовиться к съемкам. Кофе бесплатный, опять же. А может, мне просто хотелось показать Джорджу зубы.

Мы уже собираемся расходиться, и вдруг он говорит:

– Представляете, я случайно узнал, что подруга моей кузины, с которой мы были весьма близки – в детстве с восьми до восемнадцати лет каждое лето ездили на озеро Уиннипесоки на две недели, – так вот, ее подруга работала с вами над «Фильмом ужасов». Ну разве не безумие?

Безумие, ага. Предполагается, что я соглашусь. Подтвержу, что эта подруга участвовала в съемках и действительно может их помнить. Но на самом деле это вранье, которое я слышу от всех подряд. Наш фильм, бывший когда-то частью объективной реальности, с годами оброс слухами, стал легендой. И самое интересное, что люди ждут от меня подтверждения их причастности. Но я-то знаю, что все это небылицы, заточенные под чью-то выгоду слухи.

Выходит, вся сфера искусства держится на слухах и небылицах. Наверное, так и должно быть, да и кто я такой, чтобы возражать? Но моя сила в том, что я никогда им не подыгрываю.

– Правда? Как ее зовут? – спрашиваю я.

Я настаиваю, чтобы люди называли имена тех, кто якобы был со мной на съемочной площадке тридцать лет назад. Уважаю тех, кто по крайней мере пытается, выкладывает карты на стол, чтобы я мог их разоблачить. А вот человек индустрии X (настоящий монстр, берегитесь людей из индустрии X, аргх!) непременно придет в замешательство и начнет обижаться на то, что я имею наглость спрашивать имя, которое он не может назвать.

Зонт над нашими головами дает неверную, зыбкую тень. Загорелый продюсер Джордж внезапно бледнеет, и загар блекнет.

– Как зовут мою кузину?

– Нет. – Я проявляю терпение. В конце концов, должность помощника продюсера означает, что нам с ним еще работать. – Ее подругу. Которая была со мной на съемочной площадке.

– А, понял, ха-ха. Да она мне как-то не сказала, а я забыл спросить. – Он яростно жестикулирует, мол, и правда забыл. – Ее подруга была, скорее всего, среди статистов и помощников, вряд ли вы ее помните.

Я перегибаюсь через стол, убирая ступню с ножки. Стол шатается, Джорджева пустая кофейная чашка подпрыгивает, заваливается набок, кружит, как в сливе раковины или водовороте, и капли тепловатой коричневой жидкости вытекают на стол. Джордж потешно тянется за чашкой, но его неуклюжесть уничтожает пафос и комичность момента. Он поднимает чашку, наклоняется, завороженный моей кошмарной улыбкой – улыбкой, которую не видела ни одна камера на съемках.

– Ваша кузина, – говорю я, – не знала ни единого человека с площадки. Не обманывайте ни меня, ни себя.

Глаза за солнечными очками моргают. Даже не видя его глаз, я знаю, каким взглядом Джордж сейчас смотрит. Я завораживаю, гипнотизирую людей, управляю ими очень просто – называю лжецов лжецами, избегая самого этого слова.

Затем я уничтожаю магию момента, спрашивая, не может ли он одолжить мне десять баксов на парковку, а то у меня нет наличных. Джордж не знает, правда это или нет. «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», ага.

Вообще-то я хороший человек. Правда. Я честен, вежлив, сострадателен. Отдаю, что могу. Последнюю рубашку отдам, если нужно. Даже смиренно терплю, когда меня поливают дерьмом: профдеформация, можно сказать. Но люди, которые врут, что были на съемках «Фильма ужасов», раздражают, выводят из себя и бесят. Простите, но вы не имеете права говорить, что были там, если это не так. Не заслужили. С моей стороны это не столько нарциссизм (хотя, может, и он тоже, ведь нарцисс не знает, что он нарцисс), сколько охранительство. Я не могу изменить прошлое, но могу защитить чужие честь, работу, потраченное время. В конце концов, наша съемочная группа включала не сотни человек, даже не десятки. Нас было очень немного. И да, сейчас нас стало еще меньше.

Глава 2. Прошлое: Первый день

Съемки начались 9 июня 1993 года. Обычно я не запоминаю даты, но эту помню. Наш режиссер, Валентина Рохас, позвала актеров и съемочную группу. Не считая Дэна Кэрролла, нашего режиссера-постановщика и оператора, который точно был старше тридцати, мы были наивными молодыми людьми чуть за двадцать. Теперь, когда мне за пятьдесят, я говорю «наивными» с восхищением и завистью. Валентина подождала, пока все успокоятся и рассядутся вокруг нее полукругом, как в школе, и после недолгого молчания и нервных смешков произнесла речь.

Валентине нравились речи. Они хорошо у нее получались. Она красовалась, демонстрируя свой ум, и мы надеялись перенять часть этого ума. Мне нравился ее род-айлендский акцент: она говорила размеренно, чуть нараспев. Скорее всего, использовала акцент намеренно. Со стороны могла казаться чванливой, самовлюбленной, и знайте: вам не кажется. Вот тут преувеличить невозможно. Я ею из-за этого восхищался: быть эгоистом, мудаком или и тем и другим сразу нормально, если ты компетентен и не продаешь задницу за лакомый кусок. В те времена мы оба ненавидели продажных людей. Компромисс называли врагом честности и искусства. Постоянно составляли список продавших талант музыкантов – и разумеется, всякие U2, Metallica, Red Hot Chili Peppers туда даже не входили. Нам были интересны менее очевидные случаи. К примеру, она назвала продажными The Pixies, кумиров Амхерстского филиала Массачусетского университета, где я учился. Так она надеялась достать разных любопытных личностей с длинными ушами.

Я говорю об этом сейчас, в начале истории, потому что именно из-за нашей мимолетной студенческой дружбы (я слишком суеверен и застенчив, чтобы назвать это отношениями, да и на это ничто не указывало) меня выбрали на роль Глиста. И еще из-за комплекции, конечно. И из-за любви к крови.

Я знаю, что говорить «кровавая щель» чертовски аморально. Я понимаю, что такое может задеть. Ничего страшного, я тоже себя ненавижу. Но знаете что? Если я хочу рассказать эту историю, я должен рассказать ее по-своему, иначе непонятно, зачем я просыпаюсь каждый день. Тут никаких компромиссов.

Когда наш маленький отряд собрался на обочине широкой тупиковой дороги в пригороде, Валентина еще раз озвучила план: снимать сцены в хронологическом порядке, чтобы каждая следующая развивала предыдущую, пока мы не пройдем весь этот путь. Она сказала, что у нас есть на это четыре недели (имела в виду пять, но никто ее не поправил).

Я стоял на краю импровизированного полукруга, дрожа от волнения и чувства обреченности. Дэн не без злорадства шепнул мне, что за пятую неделю родители Валентины платить не будут. Невысокий жилистый афроамериканец, Дэн был требователен, но к новичкам проявлял терпимость. Он был совладельцем небольшой, но уважаемой продюсерской компании, специализирующейся на рекламе, а также издававшегося для филиала ABC в Провиденсе журнала “Sunday morning news”. Я улыбнулся и кивнул на его шутку, мол, я знаю бюджет.

Валентина закончила свою речь словами: «Фильм – это поток красивой лжи, каким-то образом несущий в себе правду. В данном случае – некрасивую. Но первая фраза в любом фильме всегда самая правдивая, ложью и не пахнет. Клео, добавишь что-нибудь?»

Клео стояла рядом с охапкой мини-сценариев для сцен, запланированных на тот день. В кинематографе эти мини-сценарии называются отрывками. Свой я сложил и убрал в задний карман джинсов. Прошлой ночью я впервые ознакомился с дневными сценами, до этого просто не было возможности.

Клео была рыжей и бледнокожей. Ей предстояло играть старшеклассницу, и она уже оделась и вошла в образ. Она словно выступала с презентацией перед классом: ни на кого не смотрела, говорила, глядя себе под ноги.

– Снимать этот фильм будет непросто, – сказала Клео. – Спасибо вам за доверие. Давайте будем снисходительны друг к другу, ладно?

ФИЛЬМ УЖАСОВ

Автор сценария: Клео Пикейн

Для верстальщика:

1. Текст сценария оформляю тем же шрифтом, что и в оригинале: Courier New, но 14 кеглем, а не 13.

2. Название и автор сценария должны быть на отдельной странице, в середине и по горизонтали, и по вертикали. Выравнивание по горизонтали я сделал, по вертикали не нашел как.

3. Каждая смена локации, например

НАТ. ПРИГОРОД, ВТОРОСТЕПЕННАЯ УЛОЧКА. ДЕНЬ.

должна начинаться с новой страницы. Это даст ощущение, что мы переносимся между ними вместе с героями.

4. В оригинале авторская речь идет абзацами, а реплики персонажей выносятся в центр. Я сделал абзацами все, просто теперь имена персонажей выделены жирным. Можете это откатить и сделать, как у Тремблэя:

КАРСОН

(вопросительным тоном)

Мы ходили сюда?

То есть в целом текст по центру, но ориентиром является самая длинная строчка. Все, кроме нее, подгоняются под ее левый край.

НАТ. ПРИГОРОД, ВТОРОСТЕПЕННАЯ УЛОЧКА. ДЕНЬ

Улица представляет собой туннель, стенами которому служат двухэтажные дома, стоящие на заросших лесом участках. Потолок образуют переплетенные ветви и листья, солнечный свет не проникает сквозь них.

Ухоженный вид домов, подстриженные лужайки и кусты – вот единственные внешние признаки присутствия людей. Эта пригородная территория, по сути, настоящий город-призрак… нет, настоящий ад, в который многие фанатично стремятся, но откуда мало кому удается выбраться.

По дороге идут четверо подростков-выпускников. Машин почти нет, дорожной разметки – разделительных полос и желтых линий – тоже. От этого захватывает дух, ребята чувствуют себя свободными.

ВАЛЕНТИНА – невысокая девочка с подведенными карандашом глазами и густыми кудрями цвета воронова крыла. Невзрачная одежда черного и серого цветов висит на ней мешком, слово «мешковатый» как будто для нее придумали. Дополняют картину массивные ботинки, в которых очень тяжело ступать, и вязаная шапочка, из-под которой тут и там торчат волосы. Это своего рода камуфляж, позволяющий Валентине выживать. Ей кажется, что так она станет для одноклассников невидимой или хотя бы незаметной.

КЛЕО одета так же, как прочие школьницы, – такой камуфляж куда надежнее и эффективнее. Ее длинные рыжие волосы убраны назад с помощью ободка, она носит очки с широкими стеклами, топ в горизонтальную черно-белую полоску, а поверх него – красный блейзер оттенка пожарной машины. На ногах – белые конверсы Chuck Taylor и джинсы, подвернутые на уровне щиколоток. КЛЕО хорошо учится, борется с депрессией и выходит из комнаты, только чтобы пойти в школу или погулять с троицей друзей. КЛЕО несет мятый продуктовый БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

КАРСОН – сутулый парень среднего телосложения и роста. Широкоплечим ему стать не светит, но он носит комбинезон, считая, что так выглядит выше. Лямки комбинезона застегнуты поверх темно-серой толстовки, у которой разорвался и истрепался воротник. Челка у КАРСОНА темно-русая, а с боков и сзади голова выбрита. Он проводит рукой по волосам, когда нервничает.

ВАЛЕНТИНА, КЛЕО и КАРСОН идут, растянувшись в ряд и пританцовывая. Когда никто не смотрит, когда некому их осадить, они изображают рок-звезд.

Ребята не разговаривают, но по очереди задевают человека, идущего рядом, смеются, толкают его, не нарушая строя. В этот момент они едины. Их дружбу не описать словами. Их дружба – вечный двигатель. Их дружба легка, крепка, страстна, полна паранойи и зависти, но она нужна им. Она их спасает.

Четвертый подросток, ГЛИСТ, отстает, теряется позади их ряда. Он то появляется, то исчезает из нашего поля зрения, словно поплавок.

Мы не видим, не можем разглядеть лицо Глиста. Но оно всегда на грани восприятия, и в итоге у нас останется ложное воспоминание, что мы видели его лицо.

Его создаст наш мозг – из подсознания, из смеси других лиц: лиц людей, которых мы знаем, лиц, которые мы видели по телевизору, в кино и в толпе. Возможно, это лицо даже будет добрым, но, скорее всего, к нашему вечному стыду, доброты в нем не обнаружится.

Нам видны узкие детские джинсы, слишком темные, слишком синие. Длинные ноги, обутые в обычные дешевые кроссовки, которые не сочтет крутыми ни один неформал. Свисающие из рукавов белой рубашки бледные руки-спички. Рубашка хлопает на ветру. На ней нет логотипа: мальчик не может позволить себе брендовые вещи.

Если моргнуть, то, расфокусировав зрение, вы увидите копну лохматых каштановых волос и худой профиль.

Глист волочится за тремя ПОДРОСТКАМИ, не в ногу, не в такт, идет быстрее и прилагает больше усилий, чем они, но все равно не может догнать.

В какой-то момент Клео оглядывается на Глиста через плечо.

Ее непринужденная улыбка тает, и она покрепче сжимает БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ.

НАТ. ТУПИК / ЛЕСНАЯ ТРОПИНКА – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Подростки останавливаются в конце тупика, у заросшей тропинки, ведущей в ЛЕС.

Въезд преграждают два дорожных конуса и рахитичная деревянная лошадь.

КАРСОН (смотрит строго под ноги): Ты уверена, что мы правильно идем?

ВАЛЕНТИНА (сердито засовывает руки в рукава): Ты же сам сказал, что уже ездил туда на велосипеде и наворачивал круги, пока колесо не лопнуло.

КАРСОН (заикаясь): Ну… да… но это так давно было. К тому же я почти уверен, что ехал другим путем.

Валентина обходит конусы и лошадь и выходит на тропинку. Рукава по-прежнему скрывают кисти.

ВАЛЕНТИНА: А мы пойдем именно здесь.

Карсон пожимает плечами, проводит рукой по волосам и идет за ней.

Следующей на тропинку выходит Клео.

Она останавливается и протягивает руку через барьер, ища ладонь Глиста.

Мы видим его со спины. Но не видим лица. Не видим выражения на его лице. Мы не можем знать, о чем он думает, но, кажется, можем догадаться.

Глист не то раздраженно, не то дразнясь засовывает руки в карманы.

КЛЕО (шепотом, ни терпеливо, ни наоборот): Давай. Пошли. Доверься своим друзьям.

Глист делает, как велят, и выходит на тропинку.

НАТ. ЛЕСНАЯ ТРОПИНКА – ЧУТЬ ПОЗЖЕ

Тропинка узкая и давно заросла. Ребята идут друг за другом, приподнимая торчащие ветки или пригибаясь перед ними.

КАРСОН: Что, если там будут другие ребята?

ВАЛЕНТИНА: Их там нет.

КАРСОН: Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать.

Валентина берет Карсона под руку. Рукой в рукаве она похлопывает его по локтю.

Она ведет себя и высокомерно, и по-дружески, одновременно и признавая, и обесценивая его страх перед «другими ребятами».

ВАЛЕНТИНА: Эй. Все будет нормально.

Клео поднимает и встряхивает БУМАЖНЫЙ ПАКЕТ, и тот шуршит, как будто предупреждая, как будто выступая глашатаем.

КЛЕО (нарочито низким голосом, копируя своего отца): Просто распугаем эту шпану, дадим им на орехи.

Валентина смеется.

Карсон качает головой и что-то бормочет себе под нос. Валентина высвобождает руку, и он хватает ее за макушку шапочки-бини, свистит, хватая кончик рукава и растягивая его, как ириску.

Валентина протестующе кричит, поворачивается и бьет его в грудь пустым рукавом.

ГЛИСТ: Почему я…

ВАЛЕНТИНА (перебивая): Никаких «почему». Прости, но не здесь.

Важно, что она не дразнит Глиста, не унижает его, в голосе нет яда или холодности. Совсем наоборот. В голосе Валентины звучит боль, подчеркивающая сквозящую в словах печаль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.