Алексей Шмелёв
Алыча

© А. Шмелёв, текст, 2025

© Л. Ахремцова, В. Гавриков, фото, 2025

© Русский Гулливер, издание, 2025

© Центр современной литературы, 2025

Свойство большой воды

Так всё и должно происходить: из одного звука вырастает строфа. Она еще не ясна тебе, что-то бормочет, но ты видишь уже в голове ее очертания.

Ты всегда знаешь, сколько там будет строк.

Сколько строф в стихотворении – нет, а вот сколько строк в первой строфе – да.

Музыка математична.

Твоя задача вывести каждый раз какую-то формулу. Иногда ты сам не знаешь чего. Зато ты отлично помнишь слова Хокинга:

«Правильная формула всегда элегантна».

В слово «элегантно» он вкладывал, разумеется, не тряпичный, а математический смысл.

В общем, стихотворение можно «доказать».

То же самое касается и книги.

Мы все знаем, что книга не строится, а растет. Она даже может расти криво, но такова ее древесная (опять это неотменимое слово) формула.

Однажды мы разговаривали с Алексеем Шмелевым о названии этой книги (мне сперва оно казалось недостаточным), он сказал:

«Так и должно восприниматься. Книга должна расцвести из сухой ветки названия в сок на губах в финале».

Мне понравилось. Почему-то именно тогда слово «алыча» стало убедительным.

Если пусто внутри
говори о простом —
о любви говори,
о звезде над мостом.

Первая строфа этого стихотворения говорит о том, о чем и я. Если внимательно и последовательно читать книгу (хотя стихотворные книги не читаются «навылет»: они открываются в произвольном порядке, в случайном месте, и потом ты идешь либо вперед, либо назад, а потом перескакиваешь – и опять открываешь в рандомном месте), то читатель может разгадать, о чем действительно говорит эта книга.

Всё живое мгновенно и тонко —
но тягучи желанья твои.
Приюти в своём доме котёнка —
накорми его и напои.

Зачем тут котенок? Мы не просили котенка.

Но он здесь нужен (книге нужен, даже не автору), чтоб потом обернуться чужим погибшим невосполнимым ребенком.

Это в новостях не показали – камера от этого искрит:
мальчик на разбомбленном вокзале с кем-то невесомым говорит.
Пляшут как чумные ватты, омы – воздух превращается в желе.
И кивает кто-то невесомый,
и уходит в вечность по золе.
Говорят, что истины просты и нечего зазря узлов вязать,
но глядят на мальчика святые и не знают, что ему сказать.

Эта книга о мире и о войне. Но движется она, как море: с одной стороны, стоит как будто на месте (есть там какое‐то недвиженье, что-то застыло: в горе ли, в оцепенении, в двойном человеческом молчании), а с другой стороны, накатывает.

Это странное свойство большой воды.

* * *

Столько света вокруг —
с непривычки смотри не ослепни.
Пыль прекрасной звезды
оседает на теле твоём.
И от этой пыли умирают
все мухи и слепни.
Все кто пил твою кровь
и напившись кружил над гнильём.
Как красив этот свет.
Ты бы тоже мог стать этим светом.
Но ты слишком тяжёл.
Но грехи тебя тянут к земле.
Ты откроешь глаза
и наутро не вспомнишь об этом.
Только пение птиц.
Только солнечный луч на столе.

Так всё и должно происходить: через несочетаемые в одном смысловом ряду слова «формула», «дерево», «море» должна вырасти одна большая строфа. Она никогда не уместится в твоей голове, тебе не выучить ее наизусть – это попросту невозможно. Но теперь ты видишь ее очертания.

Дмитрий Воденников

«В апельсиновых рощах холодный туман…»

В апельсиновых рощах холодный туман,
сквозь который к тебе пробираюсь на ощупь…
Что, казалось бы проще,
когда ты шаман —
пить глазами туман в апельсиновой роще.

Разбуди меня завтра,
создатель игры.
В доме с окнами в сад, переполненный светом,
и верандой – на самой вершине горы,
любоваться на небе вчерашней планетой.

Посмотри, как прекрасен и крепок мой сон —
в нём любимая женщина дарит мне сына.
И глаза у него ярче тысячи солнц,
и какие на ветках висят апельсины.

Я всю жизнь сюда шёл – от зари до зари.
Столько раз я себе представлял эту рощу – где-то там…
А она оказалась внутри – прямо в сердце моём.
Что, казалось бы, проще…

«Мой красивый, добрый, задумчивый, голубоглазый…»

Мой красивый, добрый, задумчивый, голубоглазый.
В этом мире есть столько всего, что не нàчало быть.
Я хотел бы тебе рассказать обо всëм и сразу —
но скажу только то, что ещë не успел забыть.

И огонь, и вода, и тем более медные трубы —
разрушают лишь тех, кто совсем не усвоил азы.
Это ты сейчас говоришь языком ютуба,
а увидишь вечность – придумаешь свой язык.

Это ты сейчас замурован в квадрат планшета,
и пока ты слеп – ты не спутник своей судьбе.
А увидишь смерть и обнимешь свою планету —
как никто никогда. Что ещë рассказать тебе?

Что дорога в небо крута, а к греху – поката.
Что над всяким законом – тот, кто писал закон.
Что плакаты пестры, но однажды сгорят плакаты —
и останутся лишь стихи на торцах икон.

Что любой, кто хочет унизить тебя – был сам унижен.
Что любой, кто тебя полюбит – тобой спасëн.
Постарайся по мере сил не влюбляться в рыжих —
а хотя, если хочешь – влюбляйся,
на этом – всë.

«Последнее мгновенье у такси…»

Последнее мгновенье у такси,
неловкое щеки прикосновенье.
– Остановись мгновенье – не проси,
не жди, что остановится мгновенье.

Оно не остановится – авто
исчезнет не спеша за поворотом.
Про что же фильм? Наверное про то,
что с выдохом закончится суббота.

Герой бредёт вдоль скверов и аллей
нездешний и ненужный, как Есенин.
И купола задумчивых церквей
не приближают близость воскресенья.

Когда кино закончится – река
ценителей, зевак и между прочим
обсудит его ценность… А пока —
спокойной ночи, мой герой, спокойной ночи.

«Спит под голову калека…»

Спит под голову калека
уложив страну.
Бог придумал человека,
человек – войну.

Снег засыплет пепелище —
крепко спи, дружок.
Это всем больным и нищим
падает снежок.

Просто мы ещë не знаем —
что весна близка.
И что скоро мы растаем
и пройдëт тоска.

Золотые души наши
раскроят тела.
Спи, дружок, и днём вчерашним
не кради тепла.

«Мир от греха ослеп, оглох…»

Мир от греха ослеп, оглох,
стал грубым, как кирза.
Когда в хлеву родился Бог
и приоткрыл глаза.

И под мерцание комет
и отблески луны,
Бог в первый раз увидел свет
с обратной стороны.

И ощутил тепло от рук,
и в нос ударил пот,
Бог в первый раз узнал, как звук
звучит наоборот.

И начал изучать азы
и ощутил тоску —
прижав беспомощный язык
к шершавому соску.

О, дева, радостнее будь —
тебе страдать за двух!
Иначе миру не вернуть
и зрение и слух.

«Врёт четвёртая струна…»

Врёт четвёртая струна
скоро видимо порвëтся.
Вдалеке гремит война,
рядом женщина смеëтся.

Слëзы кончились давно —
больше года медсестрою.
Льëтся свет через окно —
что-то вечное, простое…

Мне от этой простоты
никуда уже не скрыться.
Эти белые бинты.
Эти солнечные лица.

Я прошу тебя спаси,
защити их, добрый Боже.
Если там – на небеси
у тебя воюют тоже.

«Умирал солдат, как говорится…»

Умирал солдат, как говорится,
без ненужных фраз и медных труб.
И гуляла пьяная столица,
и домой разъехалась к утру.

Облаков плыла по небу вата
от земли до самых райских врат.
И спросил апостол у солдата:
– За кого ты воевал, солдат?

И солдат, убитый под Донецком,
протянул апостолу в горсти
в крови и поту рисунок детский
и услышал голос:
– Пропусти.

«Помилуй Бог того, кто грешен…»

Помилуй Бог того, кто грешен
не множа грех —
даруй цветение черешен
и детский смех.

Пусть будет радость, как влитая —
от сих до сих.
За то, что он себя пытает,
а не других.

За то, что сам находит знаки —
там, где их нет.
За то, что он, зачатый в мраке,
поверил в свет.

За то, что там, где бес итожил
одно из двух.
Он выбирал, но вспомнил всë же,
что третий – дух.

«Когда московский дождик моросит…»

Когда московский дождик моросит,
я улыбаюсь, помня, как когда-то
меня учил смиренью одессит,
а выдержке – днепровские ребята.

Приехав из Одессы, как-то раз —
старик сказал: «Уже не та Одесса…»,
и я дослушал медленный рассказ,
не проявив к рассказу интереса.

Старик ушёл, распахнутый в сирень,
и выпал снег холодный и ненужный —
я по нему топтался целый день,
пытаясь вспомнить кожей ветер южный,

прибоя шум, ракушки на песке —
как будто нам дано однажды снова
с ним говорить на русском языке,
и понимать друг друга с полуслова.

«Когда-нибудь, когда…»

Когда-нибудь, когда
не будет ничего.
В разбитый Будапешт
войдëт озябший Будда.
И камни не поймут
учения его.
И треснет под ногой
вчерашняя посуда.
И крохотный фрагмент
еë преломит свет,
и преломлëнный свет
источник свой забудет.
Но Будда знал всегда,
что будущего нет —
что будущего нет
и никогда не будет.
И потому ему
позволено дойти
из самого конца
до самой середины.
Последний человек,
столетний карантин,
сгоревшая звезда,
целующая льдины.

«Всё живое мгновенно и тонко…»

Всё живое мгновенно и тонко —
но тягучи желанья твои.
Приюти в своём доме котёнка —
накорми его и напои.

Пусть останется он в твоём доме —
ведь в конце от тебя самого
ничего не останется, кроме
глаз замёрзших котёнка того.

Белый ангел опустится ниже
и потом на великом суде —
он задумчиво скажет: «Они же
не оставили Бога в беде…»

И усталые вечные судьи
растворятся в космической мгле.
И появятся новые люди
чтобы Бога искать на земле.

«Машины о любви не знают ничего…»

Машины о любви не знают ничего,
а люди знают, но не больше, чем машины.
Я столько жизней шел до сердца своего —
скрипели шестерни и плавились пружины.

Мне холодно. Я сон увидел – и во сне
я на один лишь миг вдруг понял – всё едино:
и люди на холме, и радуга, и снег,
потухшая звезда, целующая льдину.

Прошу тебя согрей меня своим теплом —
иначе мне живым не стать на этом свете.
Я сон увидел, в нём в квартире за стеклом
всю ночь горел ночник, и мирно спали дети.

«Это в новостях не показали…»

Это в новостях не показали —
камера от этого искрит:
мальчик на разбомбленном вокзале
с кем-то невесомым говорит.

Пляшут как чумные ватты, омы —
воздух превращается в желе.
И кивает кто-то невесомый,
и уходит в вечность по золе.

Говорят, что истины просты и
нечего зазря узлов вязать,
но глядят на мальчика святые
и не знают, что ему сказать.

«На праздничном столе…»

На праздничном столе
цыпленок табака.
Над крышей Бог в золе
испачкал облака.

На веточке птенец
и суть его проста.
Мы празднуем конец
Великого поста.

Приняв благую весть
от радостных жрецов —
мы снова станем есть
друг друга и птенцов.

Тебе дарован слух,
чтоб различить в тиши,
как засыпает дух
под пение души.

«Люди у стенки клянутся, что больше не будут бить…»

Люди у стенки клянутся, что больше не будут бить
безоружных ни в чем не виновных людей. Их убивает
Гевара, мечтавший стать Буддой, ради порядочной
жизни для их же детей. В бункере сыро – на стенах
обильная плесень. И застрелиться – да век уж не тот
на дворе. Галстук на шее вдруг стал чужероден и тесен.
Мальчик застыл над отцовскою рыбой в ведре.

«Они ни в чём не виноваты…»

Они ни в чём не виноваты —
они живут совсем другим.
Они листали сны, когда ты
мусолил гимн.

Сюжет, положенный в основу —
на постановку компромат,
ведь в Книге Книг нет даже слова
про автомат.

Тебя убил в одной из Ливий —
брат местного барыги – он
тобою стал, и стало имя
вам – легион.

Твое простреленное тельце
до целых армий разрослось —
толпа идёт убить индейца —
ей правит злость.

Индейцы видели, как скачет
по небу красная луна.
Я слышу, как поёт и плачет
моя страна.

«Индеец из племени Майя…»

Индеец из племени Майя
смотрел, как стекает вода
по стёклам пустого трамвая,
идущего в никуда.

Наряд его был размалёван,
сиял над макушкою нимб…
И, словно в стихе Гумилёва,
плыла его жизнь перед ним.

В том месте, где раньше был Лейпциг,
а может Монако какой —
ему улыбались индейцы
с какой-то славянской тоской.

Озера, поросшие тиной,
высотка с табличкою МИД,
и в сердце огромной пустыни
обломки родных пирамид.

Над ними, как древние духи,
считая копейки в горсти,
по воздуху плыли старухи
из сельских своих палестин…

На месте, но словно куда-то,
где примут должок за своих —
шагали шеренгой солдаты,
по родине, предавшей их.

И нежные дети играли,
не зная про смерть и долги…
И ехал трамвай по спирали,
свои расширяя круги.

«Христианство с ведами…»

Христианство с ведами —
что эфир с помехами.
Лёд трещал под шведами —
затрещит под чехами.

Милые, хорошие —
нету вам доверия.
Продались задёшево —
лопнула империя.

Лопнула, прихлопнула —
кончилась симфония.
Покатилась по полу
пятая колония.

Пятая, помятая —
а шестой не быти тут.
Счастье пахло мятою —
его с корнем выдерут.

Выдерут, да выкинут —
малость, да уколятся.
Вот те пряник, вот те кнут —
русская околица.

Вынырнут, отдышатся
в небе чада Божия…
Что за песня слышится?
Не пою чего же я?

«Выше неба твоего…»

Выше неба твоего
лишь её ладони.
Я не понял ничего
из того, что понял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.