Олег Ананьев
Княгиня

Серия «Современная проза» основана в 2024 году

© Ананьев О. В., 2025

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2025

* * *

Все мы связаны, один через другого, с временем и вечностью. При этом прошлое не только учит, оно скорее воспитывает человека думающего и свободного в своих суждениях.

Глава 1

«Любое супружество, счастливое или незавидное, бесконечно интереснее и значительнее любого романа, даже самого страстного», – Иван Фёдорович Паскевич наставлял сына, окрашивая слова то интонациями нравоучений, то оттенками доверительной беседы. И всё же сначала эти доводы наследнику показались странными. Их глубокий смысл стал понятен годам к тридцати – и Фёдор Иванович Паскевич решил жениться.

В 1853 году в Санкт-Петербурге игралась свадьба, которая стала событием в жизни столичного общества. В неполные восемнадцать лет выходила замуж наследница именитого дворянского рода, дочь обер-церемониймейстера, действительного тайного советника, дипломата, графа Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова графиня Ирина Ивановна.

Её мать, Александра Кирилловна, происходила из рода царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, жены царя Алексея Михайловича и матери Петра I.

К роскоши Нарышкиных, а они были одними из самых богатых в России, прибавилась ещё более немыслимая роскошь Воронцовых-Дашковых.

Ивану Илларионовичу Воронцову-Дашкову принадлежал в числе многих дворцов и угодий и роскошный дворец на Английской набережной в Петербурге. Именно в этом дворце он давал блестящие балы, которые составляли всегда «происшествие светской жизни столицы». Воспоминания графа Владимира Александровича Соллогуба переносят в то далёкое прошлое: «Февраль, 6-го, 1841 года. Масленица. Что за прелесть балы в Петербурге! Граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков даёт бал: 200 человек званы в час; позавтракав, они примутся плясать, потом будут обедать, а вечером в 8 часов званы ещё 400 человек».

Душой и хозяйкой салона Воронцовых-Дашковых была Александра Кирилловна, одна из первых красавиц российской столицы. Попасть в её блестящий и самый модный салон считалось великой честью. Здесь проводились не только самые пышные балы – здесь умели ценить ум и талант.

В доме Воронцовых много внимания уделялось литературе, у них собирались известные русские писатели и поэты, в числе которых был и Пушкин. Те, кто общался с поэтом, более всего запомнили его весёлый ребяческий смех, фейерверк остроумных, блистательных фраз и добродушных шуток.

Бывал у Воронцовых и Лермонтов. «Неожиданно в вихре танца все увидели Лермонтова… Августейшие особы были решительно недовольны: считалось в высшей степени дерзким и неприличным, что офицер опальный, отбывающий наказание, смел явиться на бал, на котором были члены императорской фамилии».

Граф Соллогуб поймал Лермонтова и на ухо шепнул, чтобы он незаметно покинул бал, опасаясь, что того арестуют. Хозяин, проходя мимо, бросил: «Не арестуют у меня!»

И всё же Александра Кирилловна была вынуждена вывести его через внутренние покои, а поэт дурачился и никак не отпускал красавицу…

О её остроумии говорил весь Петербург и не только. Много позже, в Париже, когда Луи-Наполеон стал президентом Французской Республики и прокладывал путь к императорскому трону, Воронцова-Дашкова дерзко могла пустить колкую остроту даже в его адрес. На балу в своём дворце Наполеон поинтересовался – то ли из вежливости, то ли от скуки, – долго ли она намерена оставаться в Париже. Воронцова-Дашкова парировала:

– А сами Вы, господин президент, долго собираетесь оставаться здесь?

Глава 2

Дети Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова и Александры Кирилловны – дочь Ирина и сын Илларион – получили хорошее домашнее образование, восхищали блестящим знанием нескольких иностранных языков.

Ирина унаследовала от матери не только женское очарование и изящество, но и внутреннюю привлекательность, живой ум. Про таких говорили: «Все козыри на руках». Даже в самом просвещённом обществе она слыла очень образованной, большим знатоком античной и современной истории, литературы и искусства, чем вызывала восторг, удивление и зависть.

Ирина хорошо знала, что бал – место, где не только танцевали, играли и сплетничали, но и высматривали состоятельных женихов и невест с приданым. В узких кругах самые смелые обсуждали вопросы государственного устройства и политики. Здесь философствовали и галантно ухаживали, усваивали азы хороших манер, «светских приличий»!

Все эти маскарады, балы по образу и подобию французских увеселений оставляли за собой послевкусие театра за счёт примерки чудных ролей. Светской публике долго помнился «Китайский маскарад» 1837 года, на который сам Николай I нарядился мандарином! Но юная Воронцова-Дашкова находила куда большее удовольствие от посещений оперного театра, особенно Мариинского, названного в честь женщины – императрицы Марии Александровны, жены Александра II.

Доставляли ей радость и занятия художественной вышивкой. Но ни с чем не сравнимое наслаждение приносило чтение книг, которые были её собеседниками. Ирина занималась литературными переводами и сочиняла небольшие рассказы, содержавшие нравоучительные уроки и загадочные странности.

Как в ней уживались благоразумие и импульсивность, поэтическое и мистическое, она сама не понимала. Да, девушка являла собой очаровательную тайну. Вела себя с достоинством, но не горделиво, женственно, но без кокетства. Не склонная к жеманству, вызывала всеобщее обожание.

Не мог не обратить на неё внимания и один из почётных гостей салона Александры Кирилловны Фёдор Иванович Паскевич – сын прославленного фельдмаршала Ивана Фёдоровича Паскевича, светлейшего князя Варшавского, графа Эриванского.

…Могучий мститель злых обид,
Кто покорил вершины Тавра,
Пред кем смирилась Эривань,
Кому суворовского лавра
Венок сплела тройная брань.

Именно такой героический портрет Ивана Паскевича создал Александр Пушкин в стихотворении «Бородинская годовщина».

Иван Фёдорович Паскевич отличился не только на Бородино, но и в войнах с Персией и Турцией. В историю России он вошёл и тем, что не проиграл ни одного сражения, стал кавалером всех четырёх степеней ордена Святого Георгия!

Его высокие титулы венчал фельдмаршальский жезл, полученный после подписания Адрианопольского мира в 1829 году. Тегеран заплатил огромную контрибуцию в размере двадцати миллионов рублей серебром, миллион из которых достался Паскевичу.

Супруга Ивана Фёдоровича Елизавета Алексеевна Паскевич по отцу приходилась двоюродной сестрой писателю и дипломату А. С. Грибоедову, а по матери была в дальнем родстве с Пушкиным.

Судьба шурина Паскевича Александра Грибоедова, автора комедии «Горе от ума», полна драматических событий. Как русский посланник в Иране, Грибоедов стал одним из авторов выгодного для России и крайне невыгодного для Персии Туркаманчайского мирного договора. За что пал жертвой разъярённой толпы, которая разгромила российское посольство в Тегеране и убила всех работавших в нём дипломатов.

Елизавета Алексеевна искренне любила своего доблестного супруга, стала матерью троих дочерей (вторые роды – двойняшки). Любящий муж, довольный, что преуспел и в создании потомства, всё же ждал сына – наследника. И ожидания оправдались.

Однако, каким бы ни был желанным сын, общение отца с ним во всех дворянских семьях наступало тогда, когда мальчик становился юношей.

Уже при первом диалоге с сыном Иван Фёдорович понял, что его отличал глубокий ум и рассудительность. Но вот напористости, боевитости в его суждениях было недостаточно, по мнению отца. И всё же сын проявлял смелость иметь свои суждения, а не раболепие.

Да, в отличие от своего увенчанного лаврами отца, Фёдор Паскевич звёзд с неба не хватал, хотя до генеральской звезды и дослужился. В молодости вместе с отцом он принимал участие, в частности, и в Крымской войне 1853–1856 годов, которая завершилась не совсем удачно для России.

Рассуждая о тактике и стратегии сражений, Фёдор Иванович вынужден был признать, что любая военная кампания – «большая игра», похожая на шахматную партию между соперниками-государствами. Сложность состояла в том, что в этой игре «чёрных» и «белых» вы порой чувствуете себя непонятно какой фигурой, да ещё и с завязанными глазами. У него были иные представления о предназначении и смысле жизни…

Сыграв в 1853 году знатную свадьбу, молодожёны поселились в доме Паскевичей на Английской набережной в Петербурге. Украшенный Паскевичем-отцом всевозможными предметами искусства и собранием оружия особняк был открыт для гостей.

Не любительница великосветских балов, молодая княгиня успела устроить в этом роскошном особняке домашнюю театральную залу и сама исполняла различные роли на сцене. Она даже привлекла венгра-дипломата к игре в своём домашнем театре.

Глава 3

Високосный 1856-й год дал Паскевичам о себе знать с самого начала. 20 января почил Иван Фёдорович: сказались последствия контузии ядром во время Дунайской кампании Крымской войны.

Смерть настигла фельдмаршала в Варшаве, где он после подавления мятежа был назначен императором наместником в Польше. Он покинул земную жизнь в возрасте семидесяти трёх лет… Достаточно долгий жизненный путь, если учесть, что за это время сменилось правление четырёх императоров.

Незадолго до кончины фельдмаршал Паскевич завещал в фонд Государственного инвалидного капитала пятьдесят тысяч рублей серебром. На эти деньги он просил содержать ежегодно двести человек увечных нижних чинов (изувеченных и тяжелораненых солдат).

По отпевании тела в кафедральном Свято-Троицком соборе останки Ивана Фёдоровича Паскевича, по его желанию, предали земле в селе Ивановском. Во всех войсках и в целом Царстве Польском объявили траур на девять дней, в течение которого все театры были закрыты.

Отметив сорок дней со дня кончины отца, Фёдор Иванович задумал перевезти его прах в Гомель и перезахоронить в часовне-усыпальнице у стен собора Петра и Павла, для чего требовалось отстроить семейную усыпальницу. Это была одна из причин, почему он стал собираться в гомельское имение, что располагалось в Могилёвской губернии.

Фёдор Иванович получил в наследство восемьдесят пять тысяч десятин земли. Это огромное богатство, как упавшая с неба комета, вторглось в судьбу, резко изменив размеренный уклад жизни четы Паскевичей.

Глава 4

Фёдор Иванович пока не собирался брать в поездку в гомельское имение юную супругу. Будучи на двенадцать лет старше, опасался, что дальний путь ей, привыкшей с детства к комфорту, будет в тягость. «Не думаю, что Ирина Ивановна пожелает оставить занятия театром. К тому же неудобства в дороге… Это всё может сказаться на здоровье, ведь ей едва исполнился двадцать один год», – размышлял Фёдор Иванович. И он уверенно высказал свои сомнения княгине, на что она неожиданно парировала:

– Уверяю, Ваши опасения напрасны. Долг супруги и не такие тяготы переносить. А жёны декабристов?

– Слава Богу, я не декабрист.

– Неудобства в пути лишь сблизят нас. Мы будем вознаграждены сторицей. В Гомеле нас ждёт обустроенная усадьба.

– Что ж, весьма благородно с Вашей стороны, милостивая сударыня.

Супруга ответила с теплотой:

– Милостивый сударь, смею Вас поправить: благородны герои, совершающие подвиг во имя отечества. К примеру, Вы. Я не из их числа. Этого достойна, скорее всего, Ваша матушка, Елизавета Алексеевна, которая почти все годы не расставалась с мужем и сопровождала его во всех служебных назначениях в Вильно, Тифлис, Варшаву…

Фёдор Иванович ещё раз попытался привести разумные доводы, способные уберечь от тягостной поездки.

– Отрадно, что Вы так преданны и честны, но…

– Но не в Сибирь же направляемся, – настойчиво возразила княгиня. – Позвольте напомнить Александра Сергеевича Пушкина: ещё четверть века назад поэт писал, что Татьяна Ларина до Москвы, кажется, из псковской деревни «семь суток ехали оне»…

Цитата Пушкина вызвала у Фёдора Ивановича улыбку. Вздохнув, он продолжил:

– Дороги оставляют желать лучшего и поныне. И всё же я Вас обрадую, душа моя: со времён Пушкина кое-какие изменения произошли. В 1850 году через Гомель проложена шоссейная дорога Петербург – Киев. И всё равно это долгий путь, я опасаюсь за Ваше здоровье.

– Вот дорога как раз и будет способствовать укреплению духа и тела.

Фёдор Иванович внутренне ахнул от упрямства своей молодой, но настойчивой супруги. «Что ж, пусть поедет. До балов, слава Богу, она не любительница. А вот к книгам слишком пристрастна. Оттого и бледна излишне. И главное: наследник нужен, а его всё нет». Вслух молвил сухо, но уважительно:

– On se rassemble. (Будем собираться[1].)

Глава 5

Однако вскоре Фёдору Ивановичу спешно пришлось ехать совсем в ином направлении: из Берлина пришло известие о плохом самочувствии матери…

Графиня Елизавета Алексеевна Паскевич, светлейшая княгиня Варшавская, скончалась в Берлине 30 апреля 1856 года от воспаления лёгких на руках сына и дочери Лобановой-Ростовской. Её похоронили рядом с мужем в селе Ивановском в Польше. (В 1889 году останки Елизаветы Алексеевны и её супруга фельдмаршала Ивана Фёдоровича были перезахоронены в семейной усыпальнице князей Паскевичей, выстроенной сыном в Гомеле.)

«Воспаление лёгких? Не думаю, что в этом истинная причина… Скорее, это следствие тоски. Елизавета Алексеевна искренне любила своего супруга и ненадолго его пережила», – такое объяснение скорого ухода Елизаветы Алексеевны в мир иной находила Ирина Ивановна.

Боль утраты родного человека Ирине Ивановне была уже хорошо знакома: спустя год после её свадьбы умер от холеры горячо любимый отец. Её, как и других родственников, не подпускали к Ивану Илларионовичу, опасаясь заражения.

Приехавшему после похорон матери из Берлина супругу Ирина Ивановна поспешила высказать самые сердечные слова для утешения. Потерявший почти в одночасье родителей, Фёдор Иванович проявил подобающую воинскому чину стойкость. И всё же с заметной дрожью в голосе произнёс: «Если бы не Вы, душа моя, Иринушка…»

Они продолжили сборы к поездке в гомельское имение, как вдруг…

Сообщение из Парижа о смерти матери Ирины Ивановны было подобно и грозе, и молнии средь майского неба: ведь Александре Кирилловне едва исполнилось тридцать восемь лет.

Ещё недавно, в 1854 году после смерти супруга, Александра Кирилловна рассеянно принимала соболезнования: она считала себя вправе быть счастливой и дальше. В тридцать шесть лет уехав в столицу Франции в расцвете красоты и здоровья, она была полна самых радужных надежд. Несметное богатство Воронцовых-Дашковых позволило вести праздный и роскошный образ жизни. В Париже и повстречала её любовь, страстная, ослепительная и безрассудная… Ко всеобщему изумлению, через год Александра Воронцова-Дашкова стала женой француза – доктора медицины барона де Пуайи…

«Отчего она так рано ушла из жизни? Отчего причины её ранней смерти остались невыясненными?» – эти горькие вопросы лишили Ирину Ивановну сна.

– «В Париже окончила свои дни светская львица с добрым сердцем и загадочной судьбой…» – вдруг прочёл в одной из газет Фёдор Иванович. – Как верно… Тактично и благородно… Хотя… Вы слышали: её второй супруг был аферист – кажется, игрок, – отбирал у неё деньги и бриллианты.

Ирина Ивановна закрыла лицо руками, её плечи судорожно задрожали. Фёдор Иванович, поругав себя за бестактность, поспешил взять супругу за руки, поцеловав, произнёс извиняющимся тоном:

– Mon cher amie (мой дорогой друг), чем я могу утешить Вас?

Они сели у камина: его разжигали каждый день, ведь май не дал желанного тепла. «Ещё только май. А високосный год принёс третью смерть в наш дом!» – подумала Ирина Ивановна, глядя воспалёнными от слёз глазами на угольки в камине.

Веря в могущество слова, княгиня вдруг ощутила, что ей трудно подобрать нужные слова:

– Mon ami, прошу Вас: не верьте сплетням о моей матери, она того не заслуживает… Она из тех, о ком французы говорят: «Forte et tendre» («сильная и нежная»). Да, у этой «светской львицы» было очень чуткое сердце. Я Вам расскажу лишь об одном случае. Мне было тогда всего два года. Конечно, мой рассказ – это то, что я услышала от маман гораздо позже… Вы хорошо знаете: Пушкин часто бывал в нашем доме, любил заглядывать на балы. И вот 10 февраля 1837 года маман, катаясь, встретила сначала поэта, ехавшего на острова с Данзасом, потом увидала направлявшихся туда же Дантеса с д’Аршиаком. Её сердце почуяло страшное, будто кто-то подсказал ей: «Это неспроста, быть несчастью!» Я потом не раз замечала: её сердце – вещун. Маман бросилась домой, стала просить мужа что-то сделать. Она бормотала в отчаянии: «Куда послать? Кого предупредить, чтобы не случился поединок?! С Пушкиным непременно произойдёт несчастье!» Папенька хотел охладить её волнение, резко ответил, что она слишком молода, чтобы понимать в вопросах мужской чести… Она потом говорила, что эта дуэль у Чёрной речки осталась в её памяти как самый чёрный день в её судьбе… Вспоминая Пушкина, всякий раз она плакала по поэту, как по родственнику. А ведь у них действительно были родственные души…

Глава 6

Чтобы путь не оказался слишком утомительным, Фёдор Иванович подсаживался в карету юной супруги – с её позволения – и увлечённо излагал то, что сам знал об этих местах: ведь ранее Гомелем владел его отец и он наведывался к нему. Побудила к таким рассказам сама княгиня, которой всё-всё было интересно:

– Гомель. Летописные упоминания о нём с 1142 года, он даже на пять лет старше Москвы?

– Представьте себе, именно так, – Фёдор Иванович иронично улыбнулся: – Но вы же не ожидаете увидеть в Гомеле стены замков, которые хранят признаки далёкой старины? Увы, он всю свою историю был деревянным, а посему, как и Москва, много раз горел. Это Николай Петрович Румянцев, которому в 1796 году местечко Гомель перешло по наследству от отца – фельдмаршала Петра Александровича Румянцева, начал его делать каменным. С него и началась новая страница в жизни города…

– Что за чудное имя Гомель?

Фёдор Иванович и сам давно пытался выяснить истоки появления загадочного слова:

– Отрадно, что Вас это интересует… Моей любимой книгой стал «Словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля, который вышел совсем недавно.

– Этот словарь в числе и любимых мною книг. Удивительно: нерусский по происхождению человек (отец – датчанин, мать – немка) свою жизнь посвятил изучению русского языка.

– Ну родился-то он и живёт в России. Так ведь не один он из тех, в ком течёт чужеземная кровь, очарован магией русского языка.

– И всё же я не совсем Вас понимаю. Смотрела: в словаре Даля нет слова «Гомель».

– У Даля имеется мудрое народное изречение: «Зри в корень!»

Ирина с трудом, но привыкала к особенностям мышления Фёдора Ивановича, который любой предмет разговора рассматривал обстоятельно.

– Итак, откуда имя престранное Гомель? Плоты и лодки, плывя по реке Сож, на берегу которой возведено это древнее поселение, могли сесть на мель. Караульные предупреждали плывущих на ладьях: «Го! Го! Мель!» Так и повелось называть это место Гомелем.

– Вы серьёзно?.. Похоже на сказку, – княгиня спрятала улыбку.

– Я тоже в это слабо верю… Кто-то считает, что название города произошло от древнеславянского слова «гом», что означает «холм». Есть и предположение, что название поселению дала речушка Гомеюк, которая впадает в реку Сож. Русло этой древней речушки возле нашего дворца проходит, его преобразовали в лебяжий пруд…

– А я догадываюсь, что Вас не устраивает ни одно из трёх предположений, – лукаво улыбнулась Ирина Ивановна, зная, что Фёдор Иванович больше доверяет сложным вариантам.

– Изложу, к чему, поразмыслив, пришёл сам. Есть древнеславянское слово «го», оно означает некую высшую силу. Так вот, «гомий» и «гомье» – так называлось место, где можно ощутить это «го», другими словами – «место силы».

Теряясь в догадках о причине некоего смятения на лице супруги, Фёдор Иванович поспешил утешить её:

– Уверен, Вы не будете разочарованы. Да, город не раз был охвачен пожарами. Однако его и Румянцев отстраивал, и батюшка мой Иван Фёдорович (почёт и слава, царствие им небесное) премного успел, чтобы обустроить сей город. И потом: Гомель полон удивительных историй и старинных легенд…

От отца, да и из книг Фёдор Иванович знал, что в ходе русско-польской войны, ещё в середине XVII века, город подвергался нападению казацкого отряда Ивана Золотаренко. Осада замка была героической. Несмотря на обстрелы из пушек и голод, защитники отвергали предложения сдаться, которые им посылали от имени русского царя и Богдана Хмельницкого. Сложили оружие, только когда казаки нашли и взорвали потайной ход к воде. Управляющий гомельским имением рассказывал, что с незапамятных времён подземные ходы ведут не только к реке, но и под реку.

– А эти подземелья ещё остались? – спросила юная княгиня.

На что Фёдор Иванович, чуть улыбнувшись, ответил:

– Крутые склоны остались, а в них потайные ходы.

«Моей романтически настроенной супруге эти сведения будут интересны. Возможно, она подольше задержится в Гомеле». Воодушевившись, Фёдор Иванович продолжил:

– А ведь Гомель создавали лучшие люди Российской империи. Прежде всего следует благодарить Екатерину Великую, которая в 1772 году подарила «для увеселения» «деревню Гомель» в пять тысяч душ фельдмаршалу графу Петру Александровичу Румянцеву. Он обнаружил, что подарком оказалась вовсе не деревня, а торговый городок на берегу полноводной реки Сож и хорошо укреплённый замок, оставшийся от последнего старосты – князя Михаила Чарторыйского. Вот и пожелал Пётр Александрович воздвигнуть вместо замка дворец в новомодном классическом стиле. Строительство его начали в 1777 году. В качестве архитектора был приглашён, видимо, Иван Егорович Старов – автор многих зданий в Санкт-Петербурге.

– А правда, что Пётр Александрович Румянцев был… незаконнорождённым сыном Петра Великого?

Фёдора Ивановича не удивил этот вопрос: он знал, что в салонах обсуждались и не такие пикантные подробности. И князь ответил:

– Предполагается, что он внебрачный сын самого Петра I и юной графини Марии Матвеевой. В пользу этого говорит многое: Екатерина Великая оказывала Петру Румянцеву царские почести, баловала его дорогими подарками, в числе которых был и Гомель. Скажу даже…

Фёдор Иванович чуть поколебался, но, зная интерес молодой княгини ко всему загадочному, продолжил:

– Возможно, Вы уже слышали об этом: на всех Романовых, на потомков Петра I, наложено смертельное проклятие. Оно коснулось и рода Румянцевых.

– Проклятие? – переспросила княгиня, и по её лицу пробежала тень страха.

Супруг посетовал, что затронул эту историю. Но деваться было некуда и он поспешил успокоить княгиню:

– Пётр Александрович Румянцев отличался не только успехами в батальных сражениях – он преуспел и на ином фронте. Помимо трёх законных сыновей, у него было ещё пятеро незаконных детей. Казалось, всё предвещало Румянцеву надёжное продолжение рода. Не тут-то было. После смерти фельдмаршала всё его наследство, в том числе и гомельское поместье, перешло к его сыну Николаю Петровичу. Но он был холост и не имел детей, как и его родной брат Михаил. У третьего брата, Сергея, дети были. Но… незаконные три дочери, которые не могли носить фамилию отца и наследовать имение. Так в 1838 году со смертью последнего сына фельдмаршала исчез великий русский дворянский род Румянцевых. А почему Вас сие взволновало?

– Всякий раз, когда слышу подобные истории, удивляюсь, какую странную силу имеет слово. Проклятие… Всего-то набор звуков. А в них магия. И постигнуть сие нам не дано.

Смутная улыбка озарила лицо княгини, а Фёдор Иванович с лёгкой иронией продолжил:

– Так или иначе, в венах Румянцевых текла царская кровь. Перечисление всех заслуг перед Отечеством сына фельдмаршала, Николая Петровича, тоже заняло бы добрую книгу. В переписке с ним были знаменитые умы Европы Вольтер и Дидро. Именно Николай Румянцев, сразив Бонапарта остротой мысли, обеспечил подписание Тильзитского мира. Но после светлой полосы следует тёмная, за мирным договором непременно следует война. Поход французов на Москву Николай Петрович не перенёс: его разбил удар, он выпросил у императора отставку и удалился в полюбившийся ему Гомель. Для города это стало началом «золотого века».

Фёдор Иванович и себя относил к знатному роду, представители которого тоже творили Историю. Рассказывать о занимательных сюжетах, касательных вотчины, доставляло ему истинное удовольствие:

– Гомель богател на глазах, превращаясь в город европейского покроя. Николай Петрович Румянцев закончил строительство дворца, наполнив его сокровищами: картинная галерея чего стоит. В Гомеле была только часть богатейшего книжного собрания, а ещё в Петербурге библиотека насчитывала более двадцати восьми тысяч томов. Этой библиотекой по праву гордится вся Россия! В ней были даже книги, напечатанные Иваном Фёдоровым! Кстати, выделив деньги, он оказал поддержку и первому кругосветному плаванию Крузенштерна и Лисянского на кораблях со славными именами «Нева» и «Надежда», а также кругосветной морской экспедиции Коцебу на корабле «Рюрик».

Ирине Ивановне было приятно слушать супруга: такими длинными разъяснениями в силу своей большой занятости Фёдор Иванович прежде не удостаивал её. Хотя, конечно, многое о Румянцевых она уже знала.

Особняк Румянцева в Петербурге был известен далеко за его пределами. При жизни Николая Петровича его собранием исторических артефактов и книг широко пользовались учёные и литераторы. Согласно завещанию, его наследие перешло Петербургу и стало городским музеем в 1828 году. Пять лет спустя музей и библиотеку передали в ведение Министерства просвещения, а в 1860-м Румянцевский музей перевели в Москву, где книжное собрание послужило основанием крупнейшей российской библиотеки, а картины и коллекцию монет принял Московский музей изобразительных искусств.

– Несомненно, Румянцев много сделал для Гомеля: был возведён мост через реку Сож, открылись несколько заводов. Благодаря Николаю Петровичу город его мечты преобразился. От главной площади, от дворца лучами отходят три главные улицы. А на площади – гостиный двор, ратуша. Румянцев щедро тратил деньги на строительство храмов. На главной площади возведены православный собор в честь святых Петра и Павла, католический костёл и даже еврейская синагога: в городе много евреев. Вы залюбуетесь, центр нового Гомеля напомнит Вам Париж.

– В этом нет преувеличения?

– Ничуть. Ведь в центре Парижа что? Копия римских архитектурных шедевров: Пантеона и церкви святой Женевьевы. В Гомеле по образу и подобию – будете лицезреть костёл святой Екатерины и Петропавловский собор.

Глава 7

Чутко прислушиваясь к тому, о чём повествовал супруг, Ирина Ивановна поняла, что память настраивает его на беседу о дорогих ему людях.

Фёдор Иванович продолжил свои рассуждения:

– Думаю, Вы тоже будете восхищены богиней Мира в честь трёх мирных договоров, подписанных деятелями рода Румянцевых. Николай Петрович Румянцев заказал её итальянскому скульптору Антонио Канова.

– Так Румянцевы её не забрали? – удивилась Ирина Ивановна.

– Поясню. Николай Румянцев похоронить себя завещал в своём любимом городе, в Петропавловском соборе, что рядом со дворцом. Его покой и охраняет эта бронзовая копия богини… Вообще канцлер завещал Гомель брату Сергею. Но тот был занят реформами в своём подмосковном селе Троицком, влез в долги… В итоге казна приобрела ставший очень красивым Гомель в собственность.

– Да, мне известно, что усадьбу посчастливилось купить за восемьсот тысяч рублей Вашему отцу.

– Знаете, Иван Фёдорович был дружен с Николаем I. Государь трижды бывал в Гомеле. Он и велел проложить через город дорогу Санкт-Петербург – Киев. Мы по ней сейчас и двигаемся. А вскоре Гомель получил от императора и статус уездного города, и герб.

– И каков же этот герб?

– Уездным центром стал по воле Петра Румянцева город Белица, расположенный на противоположном берегу реки Сож. Герб, который в своё время Белица получила от Екатерины II, и достался в наследство Гомелю, когда в 1852 году отец мой перенёс сюда центр уезда.

– И как же он выглядит сейчас? – нетерпеливо переспросила княгиня.

– На голубом фоне возлегает рысь.

– Рысь? Это такая дикая пятнистая кошка? Не совсем понимаю. Обычно на гербе изображается то, чем богат край.

В который раз, взглянув на супругу, он отметил её безупречный, но строгий вкус. Её платья отличала изысканная красота: кружева – в меру, атласные ленты вторили золотистым пуговицам. Дорожный костюм подчёркивал достоинства её осанки, изящность фигуры. Никакой пестроты, оттенки любимого ею фиолетового цвета дополняли друг друга, играя фактурами разных тканей. Ощущение роскоши в одном цвете! Нельзя было не залюбоваться. Фёдор Иванович встрепенулся, продолжил:

– Душа моя, Вы удивлены? Напрасно: такого зверя в окрестностях сего города много и поныне. Только уверяю Вас: охотиться на эту, как говорите, «кошку» – всё равно как сражаться с очень хитрым, коварным неприятелем.

Супруга недовольно нахмурила брови, и Фёдор Иванович понял, что тема охоты ей неприятна:

– Не волнуйтесь, дорогая, я не собираюсь тратить время на такое развлечение. Даже если будет помогать егерь, на охоту может уйти пять дней. Такого времени у меня нет.

Недовольство растаяло на лице юной княгини, и супруг оживлённо продолжил:

– При Иване Фёдоровиче гомельский дворец местами стал похож на музей: военных трофеев у фельдмаршала было превеликое множество. Истины ради, мой отец приглашал польского архитектора Адама Идзковского. Зодчий достроил южную башню, спланировал парк, сделал его необычайно красивым. Убедитесь в этом сами – прибыли…

Дворец, мелькавший сквозь ажурную вязь деревьев окружавшего его парка, явился как чудо, сотворённое артелью волшебников. Подъехав к нему, княгиня не переставала восклицать: «Чудо! Сказочный замок!»

В детстве она любовалась дворцами в стиле барокко. Повзрослев, она ощутила, что эти архитектурные шкатулки делают человека маленьким и безвольным. Ей же хотелось не только предаваться грёзам, но и воплощать свои мечты, быть деятельной. Здания классицизма более всего подходили таким натурам.

Двухэтажное, на высоком цоколе здание было возведено не только для проживания, но и для любования природой. Княгиня вспомнила: «прекрасный вид» – так с французского и итальянского переводится слово «бельведер». Кубоподобный, увенчанный куполом бельведер завершал центральную часть. Над входом – четырёхколонный парадный портик коринфского ордера, что гостеприимно приглашал войти.

Но княгиня продолжала восхищаться видом дворца снаружи. По периметру здания прямоугольные оконные проёмы в два уровня чередовались с полуколоннами, выступающими из стен, что придавало дворцу величественность. От центральной части отходили две невысокие галереи, соединявшие её с левым и правым флигелями.

– Разве это здание в стиле классицизма?

– Когда-то оно более соответствовало названному Вами стилю. Но соавторы дальнейших перестроек внесли вольности.

– Отрадно, что эти вольности добавили величию дворца линии романтизма.

Княгиня обогнула правый флигель. Эта высокая квадратная башня с зубцами выглядела очень таинственно. Вообще всё здание побуждало мечтать, путешествовать по разным эпохам.

– Ну вот, что я Вам говорила! Разве Вы не видите здесь черты архитектуры времён Ромео и Джульетты? Есть сходство и с рыцарскими замками! И с дворцами сказок братьев Гримм.

Княгиню восхитила и обширная полукруглая веранда с шестиколонным портиком. Обрамлённая ажурной кованой решёткой, она находилась с противоположной от главного входа стороны. Отсюда открывался изумительный вид на заливные луга за рекой. Здесь же возвышались уникальные вазы, установленные ещё Иваном Фёдоровичем Паскевичем.

Оказавшись на крутом берегу широкой реки, созерцая и простор, и дворец, княгиня воскликнула:

– Никакого сравнения с дворцом на Английской набережной!

Парадно-помпезный петербургский дворец, зажатый соседними зданиями, теперь казался ей царственно-холодным. Здесь же не выглядела холодной даже бронзовая конная статуя у входа во дворец. И дело не в том, что бронза в лучах вечернего солнца горела так, словно подсвечивалась отблесками каминного огня. Всадник в римских одеждах и без солнечных лучей не выглядел величественным. Заблудившийся рыцарь всматривался вдаль и пытался что-то увидеть. Или что-то понять…

Гомельский дворец полюбился Ирине Ивановне:

– Как будто я здесь родилась!

Пытаясь погасить ликование своего сердца, Фёдор Иванович ответил сдержанно:

– Я рад, что Вы так восприняли… Усадьба всегда была родиной каждому дворянину…

«Родина – это место, где человек родился? Или обитель, где чувствуешь себя как птица в родном гнезде?» – Ирина Ивановна спрятала свои раздумья, а вслух произнесла:

– Если бы здесь прошло моё детство! Я была бы особенно счастлива!

– Увы, милая, даже если бы это было так, в детство невозможно вернуться. Три вещи невозможно вернуть: камень, если он брошен, слово, если оно сказано, и время, которое прошло…

– Но я хочу здесь провести всю свою жизнь. Можно?

У кого она спрашивала? У супруга? У неба? У судьбы?..

Глава 8

Дворец впечатлял и изнутри. Основная его часть состояла из двух этажей. В центре главного корпуса – парадная зала в виде квадрата с симметричными нишами, в которых были боковые арки, украшенные мраморными скульптурами. Парадный зал обступали шестнадцать белоснежных колонн. Всё это придавало пространству романтический облик эпохи Возрождения. Такое впечатление усиливал второй этаж колонного зала, ограждённый балконами и мраморными балюстрадами.

В целом план дворца был основан на отсутствии тёмных коридоров. Достраивать или перестраивать не имело смысла: всё сияло великолепием и богатством. На первом этаже находились парадные покои, на втором – жилые комнаты. Цокольный этаж предназначался для подсобных помещений и прислуги.

Вскоре стало ясно, что порядок и чистота во дворце соблюдаются достаточно прилежно: ведь прислуга предшествующего владельца гомельского имения была воспитана требованиями Ивана Фёдоровича Паскевича, отличавшегося решительностью и беспощадностью.

Победы развивают личную храбрость, но смелость порой принимает вид грубости, которая рождает ненависть. Немудрено, почему крестьяне Ивана Фёдоровича Паскевича недолюбливали своего хозяина.

Воинственного фельдмаршала, ставшего в 1834 году владельцем Гомеля, тешила не только былая слава, но и негасимая страсть к лошадям. Для разведения этих гордых символов мощи в 1840-х под Гомелем, в деревне Прудок, основанной бежавшими из России старообрядцами, построили кирпичные конюшни с манежем. И с животными, и с людьми князь был очень вспыльчив. Но если лошади стойко выносили грубость хозяина, то у крестьян терпение в 1841 году лопнуло: в имении вспыхнули массовые волнения. Крепостные вознамерились сбежать от пана на вольный юг.

Восстание подавили быстро. В местечковом бунте, конечно, не сыскать было главаря величины Стеньки Разина или Емельяна Пугачёва. Но зачинщика выявить полагалось – вот и посчитали таковым Петьку Горькую Редьку. Так прозвали бездомного побирушку. Он был всегда всем доволен, светился улыбкой каждому встречному да ещё при этом шутками-прибаутками сыпал. Встретит мужиков, идущих с панского зернотока, пропоёт:

– Живём не тужим, бар не хуже: они – на охоту, мы – на работу, они – спать, мы – работать опять, они выспятся – да за чай, а мы – цепом качай.

А при виде идущих косарей:

– Хвали рожь в стогу, а барина в гробу!

Управляющему фольварком в Прудке Богуславскому пропел:

– На одно солнце глядим, да не одно едим.

Богуславский-то и выдал Петьку Горькую Редьку как козла отпущения, рассчитывая, что за этого простофилю никто не заступится и вытерпит он порку на псарне: не чувствует Петька боли – сколько раз его палкой ни огревали по разным поводам, он всё долдонил, хихикая:

– Хлоп-хлоп, заработал чирей да третий горб.

Однако после порки у Петьки пошла изо рта кровь – к утру помер.

Таких историй на всём пространстве Российской империи было превеликое множество…

Коли для подавления смуты местных стражей порядка не хватало, привлекали царские войска. И всё же обошлись без царёвой дружины.

Иван Паскевич был строг, порой безмерно, как судия. Став супругой его сына, Ирина Ивановна ощутила, как непросто разделять судьбу с наследником и воинской славы, и обширнейшего имения…

Благосостояние супругов Паскевичей позволяло им (когда вместе, а большей частью – порознь) наведывать и Париж, и Баден-Баден, и другие заграничные города и курорты. В Гомель они спешили в летнюю пору, а Ирина Ивановна – с особым удовольствием: насладиться общением с природой, которая удивляла сменой настроений, красок, звуков и ароматов…

Гомельский дворец дарил свежесть впечатлений своей уникальностью. Прилегающий парк, дополненный мостиками и ажурными оградами, напоминал райский сад. Прогулки по его аллеям княгине никогда не наскучивали. Усаженный разнообразными родными и заморскими деревьями и кустарниками, парк не был похож на театр, как во многих дворянских усадьбах того времени, где, как на сцене, показывают парадную выдумку. Со всеми его декоративными вазами и скульптурами парк при дворце был не приглаженным – открытым пространством, обителью самой природы.

Непросто оказалось Фёдору Ивановичу и Ирине Ивановне вступить во владения гомельским поместьем, богатым не только угодьями, но и крестьянскими волнениями, которые не преминули себя ждать. Смерть Ивана Фёдоровича вызвала почему-то слухи о свободе, об отмене барщины и оброков. «Авось послабление будет, прежний-то Паскевич уж больно суров был». С такими надеждами воспрянули духом с приходом нового князя крестьяне.

В рапорте могилёвского губернатора Николая Александровича Скалона министру внутренних дел о волнениях селян «маёнтка» князя Паскевича 26 октября 1856 года говорилось: «При содействии местной полиции и увещании приходских священников благоразумными мерами внушить крестьянам должное повиновение экономии и восстановить надлежащий порядок и спокойствие…» После принятия надлежащих мер крестьяне присмирели.

Новый хозяин имения Фёдор Паскевич был личностью со своими особенностями, которые выглядели как странности. Он мог ходить в старых латаных сапогах, что даже крестьянами расценивалось как скупость. А барин просто радовал себя и свои ноги полным комфортом, которым ни одна пара новой обуви не могла его одарить.

В его натуре было проявлять и непонятную щедрость: широким жестом мог бросить крестьянам что-нибудь с барского плеча. А они потом эти подарки князя надевали только по особо торжественным дням и по великим праздникам, передавали по наследству детям и внукам.

Неудержимо горяч был Фёдор Иванович в охоте на лис и волков с борзыми собаками. Псовая охота в бешеной скачке по полям и оврагам среди густого кустарника и редколесья была его любимым занятием.

Поскольку пожары восстаний не стихали, молодой царь Александр II затеял реформу с освобождением крепостных и объявил конкурс на лучший проект её реализации. В комитете по подготовке реформы участвовал и Фёдор Паскевич, как крупный землевладелец. Совместно с графом Петром Шуваловым он направил свой проект аграрной реформы, который предусматривал освобождение крестьян без земли: она целиком и полностью переходила в руки помещика (такое «освобождение» уже практиковалось польскими помещиками в Царстве Польском).

Александр II отклонил проект полукрепостнической реформы Паскевича – Шувалова (как и иные предложения) и выбрал золотую середину. Паскевич получил медаль за работу над «Положением об освобождении крестьян» и подал в отставку.

И вот 19 февраля 1861 года император подписал Манифест об отмене крепостного права, согласно которому крестьяне получали личную свободу.

Длившееся в России почти три века крепостное право было отменено. Казалось бы, долгожданное освобождение должно принести радость. Но нигде такого не наблюдалось. На волю крестьян отпускали «поэтапно». Сначала они переходили во «временнообязанные» и продолжали нести прежние повинности, а землю должны были выкупать за большие деньги, в несколько раз превышавшие реальную рыночную стоимость. Но и при таких условиях помещикам не хотелось делиться угодьями со своей вчерашней «крещёной собственностью».

Не желал этого и князь Паскевич. К примеру, из трёхсот девяноста пяти человек, проживавших в Поколюбичах, на пятьдесят пять душ он вообще не выделил земли. Крестьяне возмутились такой «отменой» крепостного права. Разлетелись слухи, что это «подложная грамота», а «настоящую волю» помещик спрятал.

Подозрения в нечистоплотности Паскевича укрепились, когда он со своими слугами заставлял крестьян подписывать какие-то бумаги. Отказавшихся пороли розгами, даже старикам доставалось по семьдесят ударов.

Привыкшие к безропотной покорности, селяне смолчали бы и на сей раз. Да вернулся с военной службы отставной солдат, который за четверть века пребывания в царской армии обучился грамоте. Не раз на полях сражений смотревший смерти в лицо, он не убоялся свирепой расправы – растолковал односельчанам, что Паскевич с землёй их обманул. Смелый вояка написал от их имени жалобу и отправил её на имя самого царя-батюшки. «И избавь нас от телесного наказания и тиранства», – умоляли царя в своём прошении жители Поколюбичей.

В 1866 году жалоба ушла в Петербург, а оттуда её переслали для дальнейшего разбирательства… князю Фёдору Ивановичу. Паскевич и «разобрался»: наиболее активных жалобщиков подвергли всё той же порке на княжеской конюшне.

А вот лошадей и собак князь любил и пестовал неимоверно. Большая псарня под названием «Собачий хутор» находилась между нынешним Речицким шоссе и проспектом Октября. В описи имущества гомельского дворца обозначены и выполненные художниками портреты любимых псов Паскевича. Многим гомельчанам известны могилы княжеских любимцев Лорда и Марка в парке. Князь устроил своим собакам настоящие похороны.

В воспоминаниях старожилов остались и такие факты: забравшихся в парк в неурочный час, в том числе и детвору, княжеские слуги травили этими самыми псами…

Глава 9

Знакомство с обширнейшими угодьями, полями, садами и фольварками заняло у Ирины Паскевич не один день.

Первое, с чего она начала, – это посещение вместе с супругом каменной церкви во имя святых апостолов Петра и Павла, которая находилась рядышком с левым флигелем дворца. Возвели её на средства и стараниями Николая Петровича Румянцева, о чём граф писал: «Сим исполнив свой обет, я удовлетворяю лучшему желанию моего сердца». Для проектирования православного храма был приглашён англичанин Джон Кларк. Румянцев в архитектуре любил строгость и простоту, но и величественность, поэтому и дворец, и Петропавловская церковь создавались под влиянием классицизма – неслучайно своим обликом она напоминала Казанский собор в Петербурге.

Ирину Ивановну восхитило, что при всей кажущейся простоте храм поражал замечательной гармонией частей. В основании церкви высотой двадцать пять метров – четырёхконечный крест; снаружи четыре портика с колоннами. Окружённый ими со всех сторон, храм казался застывшим между небом и землёй. Это впечатление усиливал барабан с многочисленными вертикальными окнами, которые венчал купол.

Петропавловская церковь была освящена в мае 1824 года протоиереем Иоанном Григоровичем – исследователем истории, профессором Казанского, Московского и Новороссийского университетов.

По желанию Румянцева иконостас украсили колоннами и иконами, пожертвованными графом. Внутри храма были размещены полотна европейских художников на библейские темы, что придавало всему внутреннему убранству торжественный и строгий, но одновременно дворцовый вид.

Именно здесь Николай Петрович Румянцев желал быть похороненным. И хотя смерть застала графа в марте 1826 года в Петербурге, прах его перевезли в Гомель и предали земле в построенном им храме Святых апостолов Петра и Павла, в левой стороне от главного престола.

Соборную церковь посещали императоры, заезжавшие в гости к Паскевичам, знаменитые люди, философы и литераторы.

В 1872 году храм стал собором, а в 1875-м был освящён придел в честь Святителя Николая…

Николай Петрович завещал храму частицы мощей святителя Николая Чудотворца и других святых – они хранились в перламутровом ковчеге, оправленном золотом. С этими святынями связывают множество исцелений и чудес.

И внешний облик, и внутреннее пространство храма, пронизанное светом и воздухом, вызывали у Ирины Ивановны чувства восхищения и почтения. Но для сакрального диалога с Богом и молитвенного покаяния душа просила уюта и полумрака. Его как бы создавала дворцовая церковь. Однако порой в молитве хотелось ощутить гармонию с окружающим миром, внутренний покой и радость. Княгиня прознала, что есть церковь Николая Чудотворца в окружении Природы…

Возвёл её вдали от дворца, на высоком берегу старицы реки Сож, тоже Николай Петрович Румянцев по проекту того же архитектора – Джона Кларка. Тогда это была первая каменная церковь в Гомеле.

Вообще-то, воздвигли её в 1805 году не в черте города, а в селе Волотова. Храм состоял из колокольни, молитвенного зала и апсиды, которые располагались на одной оси, с запада на восток, по старинному русскому типу православных храмов. Эта церковь с высокой колокольней виднелась издали, как огромный белый корабль, бросивший якорь и замерший от восторга перед былинной красотой.

Взойдя на высокий берег, княгиня тоже не могла сдержать восхищения: по ту сторону реки вставал дремучий лес. Из-за того, что только на лодке можно было попасть туда, мало кто бывал в нём. Но для княгини организовали переправу – без особой охоты, с обязательным условием, чтоб далеко не заходила, даже со старожилом Ильёй, местным вещуном, травником.

Величественные дубы в три обхвата вызвали трепет и желание прикоснуться, ощутить дыхание старины… Что-то вливалось целебными токами – дарило благость, какая приходит в храме после сердечной молитвы…

– Ваша Светлость, да вот она, стежка-то. Христа ради, вглубь – ни-ни. Лишь бы не привиделся кто.

– Леший, что ли?

Княгиня легонько засмеялась, но, увидев осуждающее лицо Ильи, застыла. Тот, озираясь по сторонам, зашептал:

– Христа ради, княгинюшка, не смейтесь… Не буди лиха, пока оно тихо.

Страха у княгини не появилось, но некое странное чувство мохнатым паучком пробралось в сердце. Она стала озираться кругом, рассматривать поросшие мхом кряжистые деревья. Увиденный ею остров навеял княгине пушкинское Лукоморье.

Через несколько дней она опять устремилась в Волотову. Когда-то от центра Гомеля до этого села Румянцев организовал водный путь по реке Сож для прогулок с гостями, чтобы пассажиры парохода любовались живописными окрестностями.

На сей раз она решила заглянуть не на пушкинский «остров Буян», а войти в заметно обветшавший храм.

Княгине было уже ведомо, что Николаевской церкви многое пришлось пережить. Немногочисленный приход в деревушке на окраине не мог обеспечить её содержание. В 1819 году Румянцев положил в банк немалые по тем временам деньги – шесть тысяч рублей, распорядившись проценты с этой суммы выплачивать церковным служащим.

Однако новый владелец гомельских поместий Иван Фёдорович Паскевич церковь закрыл, а жителей Волотовы переселил в Ивановку, а на месте их жилищ построил конезавод. После этого начались загадочные происшествия: настоятеля храма убил собственный дотоле кроткий конь, конезавод сгорел в одночасье, а переселённые жители умерли от неизвестной болезни. Паскевич всё понял и исправил, что натворил. Новый конезавод Иван Фёдорович построил в другом месте, в Прудке. Волотова вновь заселилась, но церковь ещё не открыли.

Желание Ирины Ивановны самой поучаствовать в наведении порядка в имении было велико. Чтобы Фёдору Ивановичу замолвить слово о возобновлении службы в церкви, стоило посмотреть, в каком она состоянии.

Хранителем ключей был местный староста Ефим, которому велели сопровождать княгиню… Обитые железом дубовые двери двигались тяжело, как бы нехотя: хранители тайны и красоты не спешили пускать праздных гостей…

Святое очарование заворожило юную княгиню. Удивительной красоты алтарь был творением крепостного Василия Сазонова. Для его росписи Румянцев специально отправлял местного мастера-иконописца учиться в Италию. (Потом за картину «Дмитрий Донской на Куликовом поле» Василий Сазонов был удостоен звания академика.)

Созданные бывшим крепостным росписи могли оказать честь кафедральному собору любого крупного города. Библейские персонажи перенесли во времена Ветхого Завета, напомнили о райском саде. Росписи возносились как святые хоругви. Слов для выражения впечатлений не хватало. Преисполненная светлыми чувствами, княгиня вышла из храма, по-новому глянув на него, ощутила духовную мощь православной веры. Словно почувствовала любовь ко всему, ко всем и вся, будто вознеслась над суетой сует…

Глава 10

Жаркий июль обнял землю и окутал своим дыханием, в котором истома, сожаление и ожидание смешались красками и ароматами. Княгиня любила эту пору. Знакомые стихи любимых поэтов вдруг становятся смутными, рождаются свои… И Ирина Ивановна собралась в таинственную Волотову.

В рессорной коляске с поднятым верхом было душно. Княгиня уже пожалела, что отправилась в дорогу в такую погоду, когда солнце сделало воздух вязким и липким. Лучше бы она сейчас сидела в беседке на берегу Сожа. Так нет же, надо вместе с другими повозками поднимать сухую серую пыль! По Румянцевской улице, ведущей к городу, растянулась вереница телег. Ирина Ивановна ощутила, о чём упреждал дворецкий: Ильинская ярмарка в день Ильи-пророка – большое событие, на неё съезжаются крестьяне из окружных деревень. Повозки, гружённые товаром, тянутся княгине навстречу, на Базарную площадь.

В городе было в основном четыре базара: большой – в центре, конный, или сенной, – у Мохова переезда, Рогачёвский, а ещё в Белице, на другом берегу реки.

На три ежегодные ярмарки свозилось товаров более чем на миллион рублей. Хлеб – из Украины; бакалейные товары – из Москвы, Петербурга, Риги, Киева; мануфактура, галантерея – из Петербурга, Москвы, Польши; меха – из Нижнего Новгорода. Порядка полутора сотен гомельских купцов занималось скупкой пеньки, льна, конопли. После отмены крепостного права Гомель по торговому значению прочно первенствовал в губернии.

К базарным площадям примыкали торговые ряды из лавчонок. Здесь же ютились мастерские, где работали, а порой и жили сапожники, парикмахеры, ювелиры, модистки, пекари, токари, галантерейщики. Рядом с базаром жили и трудились грузчики, коновалы, мясники и колбасники. Даже из окон жилых домов, прилегающих к базарам, хозяйки продавали только что испечённые пирожки, булочки, маковники, карамельки.

Площадь у Петропавловской церкви называлась Соборной. Но с тех пор, как на ней три раза в неделю начал проходить большой торг, стала именоваться Базарной. Крестьяне везли сюда живность, продукты и разные кустарные изделия. Площадь запружена возами и лошадьми. В сухую погоду поднималась ужасная пыль, а в сырую – по колено липкая грязь…

На ярмарках Гомель был сплошным базаром, напоминал кипящий котёл. Княгиня не любила ярмарки за шум-гам и за грубые, пошловатые «чудеса», которые показывали в балаганах – передвижных театрах. Она не могла радоваться кукольным представлениям и скоморошьим потехам, а выступления цыган с медведем вызывали у неё только жалость.

Ехавшие и идущие на ярмарку крестьяне чем-то привлекли её внимание. Нарядно одетые, они имели не просто благообразный вид. Княгиня не могла оторвать взор от этого шествия, не сразу поняв, чем оно её заворожило. Она не могла наглядеться на его пышность и великолепие. Откуда в этом шествии торжественная красота?

Ответ она прочла во взглядах женщин. Они рассматривали её, догадываясь, что в коляске, едущей им навстречу, новая владелица гомельского имения. Молодая княгиня поняла, какие думы светятся в их подсознании: позади – дни, месяцы тяжёлого труда, впереди маячила радость празднества. Этот редкий огонёк предстоящего веселья искрами мелькал в их взглядах, улыбках и шутках.

На крестьянках пестрели цветные юбки, отороченные яркой тесьмой, светились белые фартуки и рубахи, вышитые алым орнаментом, сарафаны, золотистые шнуровки.

Девчат выделяли венки или головные повязки. На замужних женщинах – в большей части белые намитки. Чем-то похожие на корону, эти древние головные уборы придавали им сакральный вид. Казалось, они сами понимали исключительность происходящего – шли плавно и величаво.

Мужики были разряжены в светлые холщовые зипуны, расшитые рубахи и придающие солидность чёрные картузы.

Ко всеобщему говору шедших и ехавших присоединялось гоготание гусей, высовывающих свои длинные шеи из корзин, ржание лошадей, мычание коров, блеяние коз, которых гнали по обочинам дороги.

А всему этому вторил колокольный звон, продолжавшийся в такие дни обыкновенно до самого полудня. И редкий спешащий на ярмарку не побывал перед тем в святом храме: помолиться не только для того, чтобы торговля была удачной, но и «душу поправить».

Шествие впечатляло некоей затаённой силой. Людской поток напоминал пёструю полноводную реку жизни, в которой сливались голоса и краски, чувства радости и горести, удали и робости, надежд и неизъяснимой тревоги…

Наконец свернули в Прудок, куда шла уютная дорога, обсаженная стройными липовыми рядами. Княгиню и раньше удивляла тишина и пустота на этой аллее. Но сегодня, в ярмарочный день, особенно.

– Почему на этой дороге нет телег? – спросила Ирина Ивановна у сопровождавшего её управляющего имением.

– Однако крестьянам пользоваться сей дороженькой не велено, по этой аллее могут ездить лишь барин, Вы, Ваше Сиятельство, да я – по делам имения или с детьми в костёл и гимназию.

– И как же крестьяне из Прудка со своим товаром добираются в город, на базар?

– Так по узкой тропке, что тянется по окраине меж топями Бурого болота. Ваше Сиятельство, не душно?

Тёмный полог был свёрнут – стало легче дышать, повеяло ароматами, в которых угадывались и травы, и яблоки. Отрадно, что кружевные кроны деревьев вдоль аллеи не просто укрывали от солнца – навевали романтическое настроение…

В душистом мареве послышалось пение… Звуки женского голоса разливались в воздухе, будто их рождала природа. Певицы не было видно. Догадавшись, что княгиню заворожило пение, управляющий дал знак вознице остановиться – смолк скрип колёс.

– И кто же это так дивно поёт? – задумчиво спросила княгиня. Она не ждала ответа, но он всё же последовал от кучера:

– Лукерья, знамо дело, она всегда починает. Чуток погодите – другие подхватят. Вишни собирают.

Ирина Ивановна и сама догадалась, отчего пение исходит из вишнёвого сада: туда просто так зайти никакой крестьянин не смеет – значит, велено урожай собирать. Девчат не было видно, но пение их становилось всё более отчетливым. Многоголосно зазвучала песня…

– До чего ж красиво! Я их слушаю – будто некое целебное зелье принимаю, – вырвалось восхищение у Ирины Ивановны.

– Песня – она и есть лекарство, – управляющий проговорил это тихо, не для княгини: дал и своим сердечным думам выйти из груди.

Как бы вторя ему, продолжил возничий:

– Песня лучше любого снадобья от печали. Когда суженого Лукерьи взяли в рекруты, – а это ж на двадцать пять годков, – она умом тронулась. Знахарка сказывала её матери: «Пусть она поёт». Вот Лукерья больше всё поёт, нежели говорит.

Услышав горькую историю, княгиня вздохнула: «И всё-таки надо образовать женский хор». Представила этот хор в церкви Петра и Павла. Церковное пение казалось ей самым благостным.

– Как слаженно поют – видать, от души, от избытка радостных чувств, – предположила княгиня. – Богатый урожай в этом году.

Управляющий в ответ промямлил что-то, а возничий повернулся к княгине, измерил её взглядом, будто впервые увидел, глухо произнёс:

– Петь их заставляют. Чтобы не съели ни одной ягодки, ни одной спелой вишенки… Моя двоюродная сестра с дочурками здесь работают. При этом за день детям платят пятнадцать копеек, а в ведомости ставят тридцать.

Управляющий в ответ засуетился сконфуженно. Ирина Ивановна, и до того невнятно слышавшая слова песни, вдруг перестала разбирать их вовсе. И уже не песня, а смутная мелодия вошла в её сердце.

Возничий вытаращил глаза. Но убоялся он не кулака управляющего. Увидев слёзы княгини, поспешил успокоить её:

– Ваше Сиятельство, помилуйте, Христа ради, за слова мои несуразные. Вы лучше песню слушайте: пение душу прогревает. Всем сладко.

– Так значит, мне надлежит этим заняться… Сама петь не буду. Не люблю делать то, что у меня хорошо не получится. А вот хор создать желала бы.

Княгиня спохватилась, что мысли о хоре она произнесла вслух.

– И не сумлевайтесь, Ваше Сиятельство, дело это весьма благородное и нужное людям. Особливо ежели хор в церкви, – вздохнул управляющий, радуясь, что намечавшийся нелицеприятный разговор погас, как сырая лучина.

Княгине расхотелось слушать грустные песни, приказала возничему:

– Трогай!

И вот они вскоре миновали поющий панский сад, вот уже замаячили детские фигурки при въезде в фольварк Паскевичей: крестьянские дети ждали её у ворот – когда приезжала Ирина Ивановна, она всегда бросала им конфетки, а дети наперебой подбирали их прямо с дороги.

Впрочем, детей жалели и возчики овощей: сбрасывали им пару лопат морковки, и босоногая детвора, почистив её стёклышками, с жадностью уплетала…

Глава 11

«Что за странное название Волотова́?» – заинтересовалась княгиня, и Ефим предложил ей наведаться к Пелагее, которая старше всех и помнит многое.

Новые и старые дома мало чем отличались. У совсем старых только верхушки соломенных крыш были тронуты гнилью. Немощёную улицу с покосившимися воротами оживляли копошащиеся куры и лающие собаки… Будто бы прочитал опасения княгини Ефим:

– Хорошо, что день солнечный. Осенью тут карета архиерея утопла в грязи: всем миром вытаскивали.

Раздавались редкие в этих местах звуки движущейся коляски – любопытная ребятня высыпала на улицу. Княгиня сожалела, что у неё уже закончились баранки, взятые для угощения.

– А что там за дерево такое странное?

Три ствола вытянулись вверх, как родные братья одной матери. Один из них был повреждён молнией, и на сломанной верхушке свили гнездо аисты. Уходящее солнце играло лучами на их белом оперении.

– Ну да, все дивятся: три ствола из одного места вверх! Ваша Светлость, черёмуха это. Там дом Пелагеи и есть, – вздохнул Ефим.

– Черёмуха? Это вроде ягода? И какая она на вкус?

– Не пробовали? Жаль. Вы всё к заморским ягодам привыкшие. А наши-то вкусом побогаче будут.

– И как же ягоды сорвать, ежели черёмуха такая высокая? – спросила княгиня, когда они уже подъехали к дому.

– Это тока у Пелагеи такая, с колокольню, – почему-то шёпотом ответил Ефим. – Дерево колдовское. И Пелагея из этих… Не бойтесь, никому зла не делала и Вас не тронет. А я поопасаюсь. Не простая она знахарка, наскрозь человека зрит. Вы-то – чистая душа, а у меня грехов с телегу. А она могёт всё прознать. Ну её к лешему!

Ефим постучал – ворота вмиг открылись: будто хозяйка стояла за ними. Непонятного возраста женщина была одета во всё чёрное, но голову покрывала шаль с алыми, как кровь, розами.

– Не глухая, слышу. И ведаю.

– Добрый Вам день, – робко произнесла княгиня.

– Ты с барыней-то попочтительней, – увещевал ведунью Ефим.

– А кого Пелагея хаила? Коли мне кто не угоден, так я без грубостей обхожусь, – ухмыльнулась ворожея. – Злом за зло не воздаю. Откуда вред, туда и нелюбовь.

Зыркнув на Ефима, Пелагея погасила искры в глазах, затуманила их сизой поволокой, мягко обратилась к гостье:

– Чую, оторопели. А ведь не из робкого десятка. И не из тех, кто с короной. Вы как рыба озёрная: всё в водовороты заглянуть тянет, – и повела рукой в сторону крыльца.

Княгиня под пристальным взглядом сделала шаг, другой – чувствовала: Пелагея видит её всю, будто она без одежды. Но платье её зашуршало, напомнив о своём присутствии. Ворожея продолжала рассматривать гостью:

– Да смелее ступайте, голубушка. Ангелам, входящим в дом, я всегда рада, – а перед носом Ефима одним махом закрыла дверь.

Вошли – сразу окутал запах сорванных трав: повсюду свисали связки корней, соцветий, лесных ягод в полотняных мешочках. Печь, стол, два табурета, скамья-лежанка да полка с горшками. «Ей, наверное, больше ничего и не надо», – подумала Ирина с чувством неожиданной для неё зависти этой уютной простоте.

Пелагея, приветливо улыбнувшись, молвила:

– У меня скромно, да не бедно.

При этих словах Пелагея ловко подцепила ухватом из печки чугунок. Огня не было видно, печь не топилась, но после того, как хозяйка отодвинула крышку, из чугунка пошёл сизый ароматный пар, который стал стекать вниз, на земляной, устланный соломой пол.

– Это чтоб твоим ножкам тепло было. Я-то привычная, а на земляном полу и летом зябко. Присядь, голубушка.

Княгиня ощутила, что и впрямь её ногам до сих пор было холодно. Увлечённая всем увиденным, она не заметила этого.

Пелагея обратилась на «ты». Ирину Ивановну это нисколько не задело: в таком обращении – луч доверия. Присели на табуретки.

– Чую, не надобно тебе ни зелье приворотное, ни снадобье от сглаза, ни от вражды, от козней людских. Почто ко мне наведалась?

– Говорят, только Вы знаете про места эти чудесные, откуда название – Волотова.

– Не так я стара, чтоб помнить, чего не при мне было. Но мать моя, ведунья, да и другие люди баяли: в стародавние времена жили тут богатыри: на древнем русском наречии «во́лоты»…

Пелагея устремила взгляд куда-то за пределы своего жилища, продолжила:

– Волотова – укромное пристанище средь дремучих лесов наших для во́лотов, то бишь богатырей… И когда они уходили в мир иной, то и хоронили их подобающе: курганы насыпали, вон их и ныне видать вкруг села. А когда пришло христианство, сносили языческие святилища. Так ведь диковинка: церкви возводят аккурат на руинах капищ, потому как с незапамятных времён они были родниками силы недюжинной. Вот и здесь деревянная церквушка на месте святилища бога Велеса стояла. Это потом уже Николай Петрович, сын генерала Румянцева, удумал поставить здесь каменную церковь. Все тогда дивились, почто церквушку барин учудил строить не в Гомеле, а в Волотове. Так тут всё чудом навеяно вдоль и поперёк… Освятили церковь в честь Николая Чудотворца…

Княгиня, продолжая осматривать жилище, увешанное пучками трав, произнесла:

– Ох и горькие эти травяные отвары!

– Слава владыке, что горькими врачеваниями даёт нам насладиться здравием! Травяные настои силу и радость дают. Сейчас угощу, – предложила было знахарка, но княгиня повела рукой: отказалась. – Неволить не буду. Все разумеют, что травы от земли и солнца силы берут. А мне мнится, они впитали песни косарей и жниц. Вроде и печали в них много. Но родились песни в труде, такмо сила в них превеликая. Я это чую, – отпив зелье из глиняной кружки, Пелагея продолжила: – Отвар какой затеваю, тоже пою. А коли зима кругом, а я вдохну пах цветов луговых – песня так и льётся.

Ворожея вдруг встала, раскинула руками шаль – алые цветы замерцали, будто травы ожили. Пелагея отступила на шаг, оказалась напротив окна, вдруг спросила:

– Вот сколько мне зим-лет, смогёшь сказать, Ваша Светлость?

Лёгким движением развязала ленточку сзади головы – волосы рассыпались по плечам, заискрились – будто звёздочки с неба запутались в её иссиня-чёрных завитках, лишённых и намёка на седину… В сияющем обрамлении не стало видно лица, только глаза светились…

Потом всё померкло: Пелагея присела, вернула шаль на голову, вздохнула.

– Молодая была, красивая: глаза цвета омута – то иссиня-синие, то болотно-зелёные; губы – спелая малина, брови горностаевы. Сказывали, не мог земной человек быть отцом такой красоты. Мол, зачала её мать от царя лесного, потомка во́лота. А на расспросы мать лукаво отвечала: «Завидно? А кто вам не велит попытать своего счастья, забрюхатить от месяца ясного? Только не обожгитесь!»

Княгиня сидела притихшая, оторопевшая: столько всего нового, сокровенного. «В Петербурге много загадок – оно и понятно, город большой, что ни дворец – тайна, и не одна. А тут: просто природа, лес и свои загадки…» Пелагея продолжила:

– Выросла я гордой и недоступной: глянуть желали многие, за сто вёрст женихи приезжали, да только подойти боялись. Вот и ходила дикой рысью по чащам лесным без опаски. Но раз встретила молодого статного охотника, вспыхнула, воспылала к нему любовью безмерной. Стояли мы насупротив друг друга и думу думали. Первый заговорил он: «Люб я тебе? И ты мне ох как люба. Да только разве ж ты променяешь владения свои лесные на семью такую, как у всех? То-то и оно. Не созданы птицы вольные и звери лесные в клетках на привязи жить. Ты – царица лесная, вот и оставайся такой». Сказал, как проклял. Я с тех пор ни о каком замужестве не помышляю, всё с травами да цветами, с кустами да деревьями беседу веду. Они понимают меня, я – их…

Ирина Ивановна ощутила, что ворожея коснулась и её сокровенных мыслей, переживаний. Вот и чаю она не испила, а будто из одной чаши хлебнула зелья некоего, которое сблизило её, сроднило с этой чародейкой.

Глава 12

Нет, не каждое лето Ирина Ивановна уезжала в гомельское имение. Иногда накатывала непреодолимая тоска по июньскому Петербургу.

В пору белых ночей Петербург, коночный, грохочущий и скрежещущий, вдруг становился похож на Петергоф с его мелодично журчащими фонтанами. Прогуливаясь в карете, порой до утра, по пустым улицам, княгиня любовалась ночной жизнью города, шедеврами зодчества, смотрела, как разводятся мосты и по Неве проходят корабли. Оттенённые таинственным сумраком и освещённые отблеском неушедшего солнца, улицы Петербурга будто приглашают вас к диалогу… Шёпотом…

На свидание с лошадьми Клодта княгиня на Аничков мост наведывалась не только в белые ночи. Эти животные, созданные гением, являли собой не реальных коней, а идеал красоты, силы, терпения и мудрости. Идеал, недостижимый в одном облике, но такой, какой можно было лицезреть в одном месте сразу. И восхищаться. Нет, скорее размышлять о трудностях воплощения идеала…

Она удивлялась, что её, женщину, пленили эти животные так, что бредила ими с детства. В карете ей доводилось ехать часто. Но вот верхом… «Рано ещё!» – в этом упреждении отца и матери сказывались их разумные опасения. Раньше неё верхом на лошади прогарцевал брат Илларион. Да, младше на два года, но он – мальчик. А представителям мужского роду-племени сие было позволительно довольно рано: для воспитания бесстрашия и выносливости. Для него же эти приключения детства обернулись увлечением на всю жизнь.

Получив, как и Ирина, начальное образование в родительском доме, Илларион поступил в Московский университет, но начавшаяся Крымская война побудила его прервать учёбу и определиться в лейб-гвардии Конный (!) полк… Пройдут десятилетия. За шестьдесят лет своей верной службы Илларион Иванович Воронцов-Дашков станет известен всей России. Но даже на склоне лет он считал признаком истинного дворянского достоинства не только езду в карете – он оставался всадником. Будучи уже на восьмом десятке лет, с чувством особой гордости Илларион Иванович в мундире, потяжелевшем от многочисленных наград, восседал на одном из любимейших своих коней.

А для Ирины Ивановны верховая езда так и осталась мечтой. Ещё и потому, что как-то во время прогулки её остановил пристальный взгляд благородно одетой незнакомки, напоминающей цыганку. Та словно заворожила её, подошла, взяла за руку, проговорила тихо, но внятно: «Кто-то из ваших кровей, женского полу, погибнет, упав с лошади. Прости, голуба моя, не могу сказать, кто и когда. Но непременно тому бывать. Так что поберегись. Может, это твоя горькая участь».

Княгиня не то чтобы испугалась: просто в её жизненных планах было столько намечено, что не хотелось бы не успеть. И уже много позже она получила доказательства давнего пророчества…

Когда недалеко от гомельского дворца в 1889 году наконец была возведена фамильная усыпальница, в ней нашли последний приют восемь Паскевичей: генерал-фельдмаршал Иван Фёдорович с женой Елизаветой Алексеевной, родители генерал-фельдмаршала, а также две его дочери, сын. Последней в этом списке была внучатая племянница, фрейлина при императорском дворе. Именно она, Александра Николаевна Балашева (1877–1896) и погибла в возрасте девятнадцати лет, упав во время выезда с лошади… Воистину, пути Господни неисповедимы…

Глава 13

Библиотеки делали родными для Ирины Ивановны и Петербург, и Гомель. Несравнимо разные, эти города были близки княгине каждый по-своему. И тем, что в них находились дорогие её сердцу книги…

Книги – те кирпичики, которые лежали в «фундаменте» отношений супругов – Фёдора Ивановича и Ирины Ивановны Паскевич. У каждого были свои предпочтения. И они не раз обменивались мнениями о прочитанном…

– Кто-то из мудрых заметил: талант – вовсе не подарок в лукошке, это сноровистый конь. Надо уметь управлять им. Если дёргать повода во все стороны, конь перестанет быть породистым, превратится в клячу.

Они оба улыбнулись сравнению, которое Фёдору Ивановичу явно понравилось. Одобряюще кашлянув, он заметил:

– Как верно сказано: точно про Льва Толстого. Но думаю, он свою породу будет соблюдать. По крайней мере, в литературе. Его кавказские впечатления не просто с интересом прочитаны, они на многих произвели потрясающее впечатление.

– Очень мало можно назвать имён писателей, которые, прежде чем стать величиной в мире литературы, удостоились воинских наград. У Льва Николаевича их много.

– Я заметил, граф Толстой стал и Вашим кумиром. Не волнуйтесь, я об этом без ревностных чувств. И даже приветствую Вашу симпатию к храброму писателю. Он достоин этого, – обратился к супруге Фёдор Иванович. – Не сомневаюсь, Вам следующая новость о графе Толстом понравится. Представляете, он имел право на Георгиевский крест, однако в соответствии со своими убеждениями, так сказать, «уступил» орден сослуживцу, посчитав, что получение награды облегчит тому условия службы.

– Стремление к почестям и славе у каждого военного в крови. Так он сумел погасить своё тщеславие?! – удивилась Ирина Ивановна.

– Тщеславие, по-моему, это совсем иное. Чаще всего оно не связано с баталиями.

Ирина Ивановна признавалась себе: чем больше она читала произведения Льва Николаевича и чем больше слышала то, что о нём говорят в обществе, тем более он становился ей интересен. Человек, идущий к свету через мрак грехов и испытаний…

– А почему бы Вам не заняться этим истинным писателем более обстоятельно?

– Не совсем Вас понимаю…

– Сказывается, дорогая, что Вы недооцениваете свои способности. А ведь из прочитанных Вами книг можно составить целую библиотеку. И в ней превеликое множество романов, как на русском, так и на французском.

Ирина Ивановна ответила, чуть задумавшись:

– Вы имеете в виду заняться переводами графа Толстого на французский язык? Вы представляете сложность этого замысла? Художественные достоинства графа Толстого трудно воплотить во французском языке.

– Дело не в этом. Вам нужны сильные чувства для такого труда. Когда будете воспринимать Толстого и умом, и сердцем, у Вас всё получится…

Вскоре Фёдор Иванович принёс новость, услышав которую княгиня сказала себе: «Кто же осмелится перевести произведения этого писателя? А ведь его должны знать в Европе!»

Её супруг поведал о беспримерном случае: в июле 1866 года Толстому было тридцать восемь лет, когда он смело выступил на военно-полевом суде как защитник Василия Шабунина. Этот ротный писарь Московского пехотного полка ударил офицера, который приказал наказать его розгами за нахождение в нетрезвом виде. Толстой доказывал невменяемость подсудимого, но суд признал его виновным.

Искреннее благородство графа Толстого покорило Ирину Паскевич. Вместе с писателем она в который раз осознала беспощадную силу власти, основанной на насилии. И всё же решила резко изменить тему разговора:

– Фёдор Иванович, а Вы знаете, что граф Толстой увлекается и музыкой? Его любимые композиторы – Бах, Гендель, Шопен.

– По-моему, эти имена в числе и Ваших предпочтений, – чуть удивлённо ответил супруг.

– Вы находите это странным? На мой взгляд, ничего удивительного. Гению нужны единомышленники…

Сказанная ею самой фраза её же и осенила: она ощутила долгожданное озарение, которое подвигло взяться за перевод на французский язык произведений кумира.

Глава 14

Неверно думать, что когда речь заходила о литературе, то все разговоры супруги Паскевичи вели только вокруг имени Льва Толстого.

– Какой тонкий наблюдатель этот Иван Сергеевич Тургенев! Точный до мелочей, он рисует своих героев, как художник и поэт.

Красивая стройная женщина, сидевшая перед Фёдором Паскевичем, всегда вызывала у него целую гамму чувств, в которых сейчас уже было мало искр влюблённости и обожания. Но не признавать, что в её суждениях всегда имелась особая точка зрения, было бы несправедливо.

– Вы особенно милы, когда предаётесь романтическим настроениям. Но при этом, надеюсь, не назовёте охоту на птиц «поэтичной»? Позвольте Вас уведомить, что Иван Сергеевич содержит псарню из семидесяти гончих и шестидесяти борзых. Как бы то ни было – на зверей ли, на птиц ли, но писатель охотится!

Назревал конфликт, чего Ирина Ивановна хотела менее всего:

– После «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева Тургенев также смело обнажил беды и унижения, которые несёт крепостничество. За что его и обвинили!

«Рудин», «Дворянское гнездо», «Отцы и дети»… По правде, у самой Ирины Ивановны не было чёткого представления о Тургеневе. С одной стороны, его романы стали невероятно популярны: каждый образованный человек считал своим долгом прочитать их. С другой – при всей художественной красоте поставленные в них жгучие вопросы современности вызывали противоречивые чувства, разобраться в них одному человеку сложно, а двоим… невозможно.

Ирина Ивановна иронично улыбнулась: «Имеющиеся разногласия чем-то даже выгодны. Я могу спокойно читать то, что мне нравится, не соотнося своё мнение с супругом».

С этими мыслями Ирина Ивановна подошла к полке с книгами Тургенева и в очередной раз предалась удовольствию. Большинство писателей, произведения которых находились в библиотеках Паскевичей в Санкт-Петербурге и в Гомеле, она в той или иной мере уважала. И лишь немногих любила. Тургенев, безусловно, относился к их числу. Писателя, который в каждом слове был дворянином, невозможно не любить. «Какими озарёнными, духовно богатыми людьми предстают его герои! Каким же интересным должен быть сам автор!» – думала Ирина Ивановна.

Глава 15

Неповторимая красота столицы Франции в тумане выглядит мистической. Помпезные дворцы, храмы и скульптуры теряют чёткие приметы ренессанса, классицизма, барокко. Укрытые жемчужно-серой вуалью, они своим обликом напоминают скорее смутные сны или средневековые мистерии.

Туманов хватало и в Санкт-Петербурге, особенно осенью, которая начиналась в нём с августа. Потому-то княгине был мил город на Сене, что туманы делали его родственником города на Неве…

Едва ли не все российские красавицы, прибывавшие в Париж, сразу направлялись в парфюмерные лавки Франсуа Герлена. А княгине Паскевич этот город был интересен скорее другим. Париж пленит своей чарующей атмосферой с первых минут. Здесь оживает сказка, пропитанная ароматами и звуками. Вы слышите тонкий запах кофе и хрустящей выпечки, звуки аккордеона и шарманки, смех и поцелуи влюблённых.

Приехав в Париж в 1877 году, Ирина Ивановна увидела, как он быстро преображается. Романтичная столица Франции – она же дерзкая и героическая, возвышенная и низменная, вальяжная и куртуазная. Лувр, Тюильри, Пале-Рояль, Версаль, Елисейские поля, Люксембургский сад… Они вдохновляли и продолжают вдохновлять поэтов и художников.

Любимым местом прогулок Ирины Паскевич стал Люксембургский сад. Роскошный и романтический, он манил, несмотря на соседство с помпезными и величественными зданиями Сорбонны (старейшего в Европе университета) и Пантеона.

Ирина Ивановна поймала себя на мысли: «А всё же приятно, что в Гомеле – городе, неизвестном Европе, – есть костёл Святой Екатерины, который напоминает парижский Пантеон… Нет, гомельский храм всё же больше похож на храм всех богов в Риме».

– C’est Tourguéneff! Le grand Tourguéneff! (Это Тургенев! Великий Тургенев!)

Услышав эти возгласы, Ирина Ивановна тут же увидела Ивана Сергеевича. Высокий рост, львиная седая голова, обрамлённое белою шелковистою бородой лицо всегда обращали общее внимание на русского писателя. Редкий из парижан не знал, кому принадлежит эта необычная наружность.

Гомельской княгине было приятно такое внимание к соотечественнику, тоже гулявшему по аллее Люксембургского сада. Она уже знала, что Тургенев часто ходит по парку. Но подойти к знаменитому писателю Ирина Паскевич, конечно, и думать не могла: во всех отношениях это был бы mauvais ton (дурной тон).

Артистические «четверги» в доме Виардо имели европейскую известность. «Благопристойным будет появиться на одном из этих салонов», – подумала княгиня, поскольку ещё в Санкт-Петербурге она получила от Ивана Сергеевича приглашение встретиться, чтобы «обговорить вопросы, касающиеся литературы». В Париже она и нанесёт визит Тургеневу. Непременно!

Ирина Ивановна присела на одну из скамеек Люксембургского сада. Нет, Париж пересекает не Сена. У этой беспечной реки иное название – Радость жизни. В этом магия Парижа, секрет его очарования. «Удивительно только, что по счастливым лицам улыбающихся парижан не скажешь, что несколько лет назад они видели столько крови!» Мысли Ирины Ивановны вновь возвращались к живописнейшему островку Парижа – Монмартру, именно там начались недавние революционные противостояния.

«Парижская коммуна была подвигом или бунтом? – этот вопрос продолжал волновать княгиню. – Если смотреть на революцию весны 1871 года глазами буржуа, естественно, это дерзкий бунт».

Но полной неожиданностью для Ирины Ивановны было то, что история Коммуны коснётся и памяти Александра Сергеевича Пушкина.

В те дни в Париже, оказывается, застрял не успевший бежать Жорж Дантес. Убийца величайшего русского поэта вместе с усыновившим его бароном Геккереном ещё в 1837 году был разжалован и выдворен из России. Во Франции он наладил карьеру при Наполеоне III, который сделал его пожизненным сенатором. В дни Коммуны он участвовал в монархической манифестации, после чего пытался бежать из Парижа в Версаль, но был схвачен солдатами-коммунарами. Офицер, к которому его привели, оказался настолько великодушен, что отпустил негодяя Дантеса…

Узнав об этом факте, Ирина Ивановна Паскевич не смогла унять вспыхнувшее негодование. Есть чувства, над которыми годы не властны. Одно из сильнейших – горечь от неудовлетворённого возмездия за Пушкина.

Глава 16

Салон Полины Виардо, куда весь артистический мир Парижа стремился попасть, поражал изысканностью. Как мусульмане в Мекку, сюда стекались знаменитости всех национальностей. Ирина Ивановна обратила внимание на то, что среди гостей салона было довольно много соотечественников и соотечественниц всякого состояния, настроения, направления. По тем или иным обстоятельствам покинувшие Россию и переселившиеся во французскую столицу, они играли значительную роль в светской жизни. Это было видно по отсутствию неуверенности и по присутствию манер, которые отличали парижскую богему.

В дверях показался Тургенев. Лишь только замаячила его фигура, шёпот пронёсся по рядам. Иван Сергеевич, любивший пофрантить, появился в синем фраке с золотыми пуговицами, изображающими львиные головы, в серых панталонах, шёлковом жилете и цветном галстуке. Все встали, зала разразилась аплодисментами. Русский писатель взволнованно взмахнул руками:

– О, как я рад Вас видеть! – наклонившись, он многократно поцеловал руку желанной гостье. – Madame et Monsieur! (Мадам и месье!) Разрешите представить: графиня Ирина Ивановна Паскевич-Эриванская, светлейшая княгиня Варшавская, из славного российского рода Воронцовых-Дашковых. Много знает, много читает и прекрасно переводит, в том числе и на французский язык! Прошу любить и жаловать!

Салон огласился аплодисментами.

– Merci. Pas la peine de s’inquiéter. Je serai ravie de passer la soirée avec les amoureux de la beauté (Благодарю. Не стоит беспокоиться. Я буду рада провести вечер с любителями прекрасного), – ответила княгиня с учтивым поклоном.

Иван Сергеевич мягко обхватил руку Ирины Ивановны своею красивой выхоленной белой рукой, прошептал:

– Вы очаровательны! Сердечно рад, что посетили меня. Мне надобно с Вами кое-что обсудить… Ради Бога, не здесь. Приходите ко мне завтра на улицу Дуэ сорок восемь. У меня к Вам предложеньице важное.

Гомельская княгиня увереннее почувствовала себя среди утончённой художественной обстановки, присела на один из диванчиков, перевела взгляд на хозяйку салона, к которой непрерывно подходили гости, выражая своё почтение. Чувствовалось, что Виардо привыкла к такому обожанию: ей доводилось выступать в концертных залах почти во всех европейских столицах. Но всё же своей славою более всего она была обязана петербургским сезонам. Ирина Ивановна, побывавшая на её концертах, запомнила, как чисто, совсем без акцента, Виардо исполняла свой «русский репертуар». «Соловей» Алябьева, ария «О мой Ратмир» из оперы Глинки «Руслан и Людмила» восхитили более всего.

Полина Виардо особенно хороша была в профиль: совершенной формы бюст, руки и выпуклые глаза… Ирина Ивановна заметила, что рассматривает Виардо как женщина, которая пытается понять, в чём очарование вызывавшей негасимые чувства любви к себе у её супруга, а также у эстета, любителя красоты Тургенева, у многих других… А ведь глаза певицы, отражающие оттенки настроений, действительно очень живописны…

В этот вечер на французском пели другие, неизвестные Ирине Паскевич солистки. И всё же Полина Виардо сдалась на просьбы.

– Браво, браво! – аплодируя, Тургенев встал и подошёл к певице. – Прошу Вас, mon ami, сделать подарок нашей дорогой гостье из России.

– Devine. Romance? (Догадываюсь. Романс?) – Виардо лукаво улыбнулась.

– Да, романс: только он полон очарования и светлой грусти, – мечтательно произнёс Иван Сергеевич.

И она исполнила романс на стихи Тургенева «Утро туманное».

Ирина Паскевич не раз слушала этот романс ранее, но Полина Виардо исполнила его совершенно по-иному. Певица проживала историю былых встреч и расставаний, а слушатель погружался в пространство своих воспоминаний…

Погасли последние звуки романса. Интуитивно все посчитали, что овации неуместны.

– La musique peut changer le monde, car elle peut changer les gens (Музыка может изменить мир, поскольку она способна изменить людей), – произнёс Тургенев.

Дополняя писателя, прозвучали возгласы:

– И любовь. Разве она не меняет людей?

Глава 17

Когда камердинер распахнул перед Ириной Паскевич дверь, Тургенев сидел за письменным столом в вязаном сюртуке, облегающем его могучий стан. Он действительно был похож на некоего великана, вроде пушкинского Черномора в редкостные минуты умиротворения.

– Нет слов при виде Вашего Великолепия! – Иван Сергеевич встал и с особым воодушевлением поцеловал гостье ручку. – Charmante! (Очаровательная!) Какой утончённый вкус Вы являете собой! Любезная Ирина Ивановна, я уже заждался, самовар-то давно поспел. Не откажите, милости прошу, присаживайтесь, откушайте чаю. Вам с чем: со сливками, мёдом, лимоном? Крендельки, сухарики, маковники. Нет, нет, нам никто не нужен, – увидевши в дверях прислугу, Тургенев замахал рукой, – сам разолью, сам.

– Благодарствую. Сон в руку! Мне снилось, что я вкушаю амброзию с небожителем. Выведенные Вами в романах русские люди, даже подолгу живя за границей, не расстаются с русским чаем.

– Прованского медку отведайте, Ирина Ивановна, не стесняйтесь. А Вы что же одни путешествуете, без супруга?

– Иван Сергеевич, на сей раз я в Париже исключительно по делам.

– И я даже знаю по какому поводу. В Санкт-Петербурге издан роман Льва Николаевича Толстого «Семейное счастье» в Вашем переводе на французский язык. Мои искренние поздравления! Вы в столице Франции, чтобы познакомить здешних читателей…

Ирина Ивановна заглянула в дамскую сумочку, достала книгу, нарядно завёрнутую в бумагу с затейливыми вензелями и перевязанную муаровой лентою, произнесла извиняющимся тоном:

– Как мне выразить Вам свою признательность за такое внимание к моей скромной особе?

– Книга эта уже имеется в моей библиотеке. Не хватает Вашего автографа. Премного благодарен.

Княгиня, пытаясь придать вопросу более уверенные интонации, спросила:

– И как Вам мой перевод?

– Великолепный, великолепный перевод, – повторял Тургенев. – Я был бы рад, если бы меня так переводили! Ну-с, почин сделан! Вы намереваетесь познакомить с романом читателей Франции. Я буду рад этому способствовать, – потирая руки, произнёс Иван Сергеевич.

– Вы с Полиной Виардо – неутомимые проповедники русской литературы в Европе.

Тургенев вдруг встал, затем вдруг припал на колено, порывисто взял княгиню за руку:

– А у меня к Вам просьба. Очень рассчитываю на Вашу помощь и участие.

Смутившись, Ирина Ивановна поспешила ответить:

– Что Вы, Иван Сергеевич! Конечно! Если это в моих силах.

– Скажу прямо: переведите, пожалуйста, на французский язык «Войну и мир» графа Льва Николаевича Толстого.

Ирина Ивановна даже привстала от изумления. Нет, она тут же присела опять, но дыхание её стало учащённым, а в руках появилась дрожь, будто она целый день много работала пером и очень устала.

Иван Сергеевич выпрямился, испытующе смотрел на гостью:

– Откуда у Вас сомнения?! Вы же уже перевели одно произведение Толстого!

– Иван Сергеевич, дорогой, Вы же мужчина, и Лев Николаевич – мужчина. Я перевела роман Толстого «Семейное счастье». Тема мне близка…

– Всё это отговорки, не более. Вы боитесь взяться за такое масштабное творение?

– Это дерзостно с моей стороны, но… я уже сама посчитала нужным сделать роман «Войну и мир» известным во Франции…

Иван Сергеевич сразу догадался, что его неожиданный смех будет расценён превратно, тут же успокоился и внятно произнёс:

– Ради Бога, простите. Этот истерический смех к Вам не относится. Над собой смеюсь. Трачу столько времени на учёбу стихоплётов, вместо того чтобы уговорить их, неспособных, заняться чем-нибудь другим! Разве я не идиот?! Куда трачу свой опыт и славу! Благодаря Виардо меня уже знают в Европе, в Париже!

– А разве не благодаря Вашему таланту?

– Наивно так полагать, любезная Ирина Ивановна, что перед талантами моментально открываются все двери. Талант – дар Божий. Увы, его недостаточно. Даже хорошему кораблю нужен ветер, который наполняет паруса. Полина Виардо и её супруг Луи накопили обширные связи по продаже книг, по продаже своих и моих переводов Гоголя, Пушкина и других русских писателей и поэтов на французский. Честно признаться, без литературных знакомств переводы моих повестей покупались бы издателями менее охотно, шли бы туго, и моё renommée (репутация) во Франции не оказалось бы на той высоте, какова Вам известна. Чтобы приманить читателей, надо их приучать. Сделать для них привлекательным громкое, но чужое литературное имя непросто. Главное – научиться дружить с издателями и критиками.

Тургенев присел в кресло против своей собеседницы, не спуская внимательного, доброжелательного взора с её лица.

– Признаюсь Вам в истинной причине моей просьбы, – Иван Сергеевич глубоко вздохнул. Продолжил: – Всю жизнь пытаюсь растоптать свою мягкотелость, доказать, что могу быть строгим, настойчивым, сильным. Иногда спорю, ожесточённо, могу позволить себе колкости. Отстаивая своё мнение, бываю грубым. Вот так обидел я и Льва Николаевича. Вы, наверное, слышали о нашей давней ссоре? Нет? Хочу исповедаться о причине моего горячего желания помириться с графом Толстым…

Ирина Ивановна даже не пыталась найти какие-то доводы, чтобы успокоить писателя. Стоило дать Тургеневу высказаться, нащупать опору для душевного равновесия.

– Как Вы знаете, Полина Виардо, сама мать четверых детей, приютила в своей семье и мою дочь, тогда ей было всего восемь лет. – Тяжело вздохнув, Иван Сергеевич продолжил: – Как-то были мы с с графом Толстым в гостях у Афанасия Фета. И вот за чаепитием вздумалось мне изливаться в похвалах английской гувернантке, которая привлекла мою дочь забирать худую одежду бедняков и, собственноручно починив оную, возвращать по принадлежности.

– Благое дело, на мой взгляд, – участливо высказалась Ирина Ивановна.

– Вот и я так думал. А Толстой возмутился: «Разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену». По прошествии лет, холодным рассудком понимаю, что он имел право на такое мнение.

– Как и каждый из нас волен думать согласно своему миропониманию.

– Волен думать, но не всё произносить вслух. «Я вас прошу этого не говорить!» – крикнул я тогда Толстому. А он норовил наперекор мне: «Отчего же мне не говорить того, в чём я убеждён?» Пылая злобой, выкрикнул Толстому: «Так я Вас заставлю молчать оскорблением!» Вскочил из-за стола и убежал.

– Будто затмение какое-то. По незначительному поводу два мастера слова не нашли общего языка, затеяли перебранку, наговорили резкостей, – Ирина Ивановна произнесла это мягко, надеясь, что на Тургенева подействует мелодия спокойного женского голоса.

– Этому недоразумению уже полтора десятка лет! Ради Бога, примирите нас!

– Выступить третейским судьёй?

– Дорогая, я Вам предлагаю иную миссию. Ваш перевод романа «Война и мир», моё участие в его издании и распространении здесь, в Париже, будет для Льва Николаевича подарком, который восстановит наши дружеские отношения!

– Вы весьма изобретательны, Иван Сергеевич.

– Так Вы согласны?

– Не выполнить Вашу просьбу равносильно преступлению. Нет уж, если я могу восстановить мир и спокойствие меж вами, надо это обязательно сделать. Вы же оба – гордость русской литературы!

Глава 18

– С днём рождения, дорогая моя сестрица! – поцеловав Ирине руку, радостно воскликнул уже седовласый Илларион.

Адъютанты Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова прошествовали в гостевые покои особняка Паскевичей на Английской набережной и внесли: один – пышную корзину с цветами, а ещё двое – тяжёлую плетёную корзину. Поставили. Щёлкнув каблуками, удалились.

– Ты сегодня в мундире! Как всегда, элегантен, – обратившись к брату, княгиня светло и радостно продолжила: – Илларион, сколько наград украшают твою грудь! Горжусь тобой!

– Полноте, у твоего супруга наград не меньше. Кстати, а Фёдор Иванович дома или…

– Нет. Пока нет. Но обещал быть. Твой приезд – всегда неожиданный подарок.

– Надеюсь, приятный?

– А разве я давала когда-нибудь поводы сомневаться в этом?

– Так ведь всякое бывало…

– Что-то я не припомню, чтобы это «всякое» наносило раны нашим сердцам, – улыбаясь, княгиня положила руку на награды брата. – Как же ты красив, Илларион! Признаюсь, всегда с трепетом подаю тебе руку для поцелуя: волнуюсь. Передо мной рыцарь. Истинный рыцарь. – Видя, что брат желает возразить, княгиня сделала упреждающий жест, продолжила: – Молчи. Это вовсе не комплимент.

– Право же, Ирина… Что же мы всё стоим будто на плацу. Давай присядем хотя бы, поднимем бокалы…

– Это ещё успеем! Присесть? Что ж, мне немного легче будет признаваться в своих чувствах…

Они всё же сели, но не рядом. Ирина всегда воспринимала брата как героя. И тому было немало причин. Она продолжила:

– Сегодня мой день? Значит, я могу позволить себе вольности? – заметив недоумение на лице брата, княгиня продолжила: – Позволь мне сегодня сказать тебе то, что давно надо было. Живём обособленно, а ведь мы родная кровь. Сколько нам суждено? Успею ли я сказать тебе, что…

За пять лет покорения Западного Кавказа Воронцов-Дашков заслужил авторитет очень смелого человека. Участвуя в боевых операциях с Кокандским и Бухарским ханствами, получил награды: золотую саблю, а также серебряные медали «За покорение Чечни и Дагестана», «За покорение Западного Кавказа», орден Белого орла с мечами, медаль «За турецкую войну», румынский железный крест «За переход через Дунай» и много других.

Трагические события 1 марта 1881 года – убийство народовольцами Александра II – повлекли за собой назначение Воронцова-Дашкова начальником охраны нового императора – Александра III. Эту должность Илларион Иванович совмещал с постом министра Императорского двора и уделов.

– Илларион, ты уже десять лет как царский страж, а значит – главный охранник всея Руси…

– Драгоценная сестра моя, – прервал её Илларион Иванович, – не желал бы тебя волновать, особенно в твой день рождения, но уверяю: для борьбы с теми, кто устраивает покушения, мало воинского опыта. Напомню: после гибели Александра II была организована «Священная дружина» – тайное общество, призванное и с «крамолой» бороться, и охранять нового императора в столице, в его поездках. В «дружину» входили князья, министры, генералы. Среди них немало известных тебе.

– В газетах то и дело читаешь о происшествиях: в один ряд с кражами, убийствами, пьяными драками – террористические взрывы, – голос Ирины Ивановны задрожал.

«Ну и зачем мы затеяли всё это сегодня? – подумал Илларион Иванович. – Буду отвечать односложно. Глядишь, разговор и затухнет». Он продолжил чётко, будто рапортовал…

– До того трагического мартовского дня 1881 года за терроризм было вынесено более полусотни смертных приговоров: ведь покушались на многих других коронованных особ. Даже «Священная дружина» не справилась со всем этим объёмом, увы, просуществовала лишь до конца 1882 года. Формы работы в дружине были особые, тайные. Приходится применять и жёсткие меры: выбивание показаний из арестованных бунтарей, народников, социалистов, террористов, революционеров.

– Илларион, избавь меня от этих подробностей. Мне не интересны секреты вашей работы.

– А я думал, ты пытаешься узнать, достигнем ли мы победного результата…

Ирина Ивановна вдруг встала и со словами: «Прости, пожалуйста, я на минуту» вышла из гостиной. Неотложных дел у неё не было – она побоялась, что её стошнит от тёмных вспышек в голове. Отодвинув штору, княгиня прислонилась лбом к холодному оконному стеклу…

Тогда, 3 апреля 1881 года, она заставила себя выслушать рассказ служанки, оказавшейся поутру на Семёновском плацу, где с жизнями расстались организаторы убийства Александра II. Осуждённых казнили через повешение.

Среди них была одна женщина, Софья Перовская. А ведь она родилась в богатой дворянской семье. Младшая ветвь фамилии графа Разумовского, фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Дед Софьи, Лев Алексеевич Перовский, был министром просвещения; отец долго занимал пост петербургского генерал-губернатора. Каким ветром занесло её в эту борьбу с царём? Случайно? Оказывается, вовсе нет. Софья возглавила группу, совершившую 1 марта убийство императора…

«И я могла оказаться в тот день в числе проезжавших мимо… Собиралась ведь. Что-то помешало. А вот Илларион или Фёдор Иванович могли быть там. И они могли быть на набережной Екатерининского канала, где погиб Александр II… Государь, к титулу которого пристал эпитет “Освободитель”, осуществивший мечту народа об отмене крепостного права, стал жертвой выходцев из того же народа…»

Глава 19

Погасив искры горьких раздумий и переведя дух, княгиня поспешила вернуться к ожидавшему её брату:

– Заждался? Илларион, mon cher frère (мой дорогой брат), стол накрывают уже, а сейчас нам подадут чаю.

– Как чаю?! Я всё же предлагаю выпить за твоё здоровье, сестра! Ви́на Крыма и Кавказа в этом плетёном сундуке! Непременно прошу отведать из императорских удельных имений «Массандру» и «Ай-Даниль». Отменные вина! Не ради похвалы, но скажу: на посту министра Императорского двора и уделов я расширил весьма существенно площадь императорских виноградников – на пятьсот пятьдесят восемь десятин!

– Да у нас сегодня много поводов, какие полагается отметить! Ты ведь произведён в генералы от кавалерии!

– О, сие уже отпраздновано, и не раз. И хватит об этом. Твой брат спешил поздравить тебя с днём рождения, – увидев протестующий жест сестры, Илларион всё же продолжил: – Знаю, помню, не любишь отмечать этот день. Даже уезжаешь за границу, чтобы…

– Чтобы не принимать поздравлений, не слышать льстивых и не всегда искренних речей.

– Уверяю, вина отменные на вкус!

Илларион Иванович не терял надежды поднять бокалы за здоровье сестры. Княгиня это понимала:

– Обожаю крымские вина. Что ж, поспешим в маленькую гостиную.

Она позвонила в колокольчик, объяснила прислуге, что необходимо сделать, – корзину унесли, и они с братом прошли в уютную золотистую гостиную, предназначенную для таких случаев, когда на пороге их дворца появлялся дорогой друг или родственник. На небольшом резном столе с ножками в виде мирных львов в мгновение ока появились вазы с сыром, ветчиной, стерлядью и фруктами.

И тут княгиня, подняв бокал, предложила нечто совершенно необычное:

– Илларион, давай выпьем за то, что…

– Умоляю: за твой юбилей, сестра! Прости, но произнесу: полвека! Это же так красиво! Тебе не надо стесняться цифры. Выглядишь… божественно!

– Благодарю. Но я предлагаю тост за другой юбилей. Уверена, ты поддержишь, Илларион. Ведь сегодня… день рождения… девяностолетие…

– Я даже не пытаюсь угадать, шалунья. Говори же скорей, не томи!

– В 1795-м Иван Иванович Дмитриев – поэт, баснописец, мемуарист, переводчик и государственный чиновник, член Российской академии – выпустил книгу «И мои безделки».

– Прости, не нахожу слов, чтобы оценить твои неожиданные экзерсисы! – добродушно смеясь, Илларион спросил: – Так ты предлагаешь отметить день рождения этой книги Ивана Дмитриева?

– Нет, я предлагаю отметить день рождения… буквы.

– Правду говорят, вина «Массандры» великолепны, – сквозь смех произнёс Илларион.

– Я рада, что мой сюрприз вызвал твою улыбку. Что ж, с такими светлыми чувствами мы сегодня и отметим… день рождения буквы «ё».

Илларион посмотрел на сестру растерянно, но, увидев, что она произнесла это спокойно и чётко, безо всякого лукавства, ударил себя по лбу и воскликнул:

– Ну да! Это же было придумано нашей бессмертной родственницей – Екатериной Романовной Воронцовой-Дашковой!

– Вот именно. Официальное признание литера получила, когда появилась в 1795 году в книге Дмитриева «И мои безделки».

– Да ты вся в неё, Екатерину Романовну!

– Я была бы рада хоть в чём-то быть похожей на эту великую женщину с её удивительной судьбой! – сказав так, Ирина Ивановна подошла к одному из портретов, привлёкших внимание Иллариона сразу, как только он вошёл в золотистую гостиную. От парадных портретов этот отличался тем, что даже роскошный наряд изображённой женщины и солидные награды на груди не затмили сверкающие ярче бриллиантов чувство собственного достоинства, нестандартный ум и… высокомерие.

Илларион Иванович поспешил встать и присоединиться к уважительному созерцанию портрета статс-дамы княгини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой. Её внучатый племянник – обер-церемониймейстер граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков – и стал отцом Ирины и Иллариона.

Глядя на портрет, княгиня воодушевлённо продолжила:

– Современники Екатерины Романовны считали, что лишь по прихотливой ошибке природы она родилась женщиной. О достоинствах и достижениях именитой родственницы говорили в семье не раз. Будучи уже десять лет замужем, с двадцати шести лет она посетила многие страны Европы. После возвращения в Россию, в 1783 году, Дашкова была назначена директором Петербургской академии наук. На протяжении одиннадцати лет успешно возглавляла и Российскую академию. Она увеличила число стипендиатов Академии с семнадцати до пятидесяти, воспитанников Академии художеств – с двадцати одного до сорока.

Дашкова, в частности, предложила для красоты и удобства заменить неудобное «iо» на одну литеру «ё». Эту идею единодушно поддержали на заседании деятели культуры во главе с Гавриилом Державиным.

Бесспорно, Екатерина Романовна обладала многими талантами. Прожила шестьдесят семь лет, а простого личного счастья так и не познала. Для сына и дочери графиня Дашкова была домашним тираном, не могла избавиться от греха гордыни.

Екатерина Романовна собственноручно перевела Вольтера, писала стихи на русском и французском языках…

– Я же сказал, что в тебе течёт и её кровь: и ты прекрасная переводчица. Помнишь пушкинское: «Переводчики – почтовые лошади»?

Ирина Ивановна растерянно развела руками, улыбнулась, всем своим видом высказала вопрос и, не получив ответа, озвучила его:

– Не хочешь ли ты сказать, Илларион, что я… лошадь?

– Отнюдь! Скорее, ты прекрасная наездница! Амазонка! – брат спешил исправить бестактность. – Твои переводы на французский приняты весьма и весьма благосклонно.

– Благодарю. Не скрою: приятно, что мои переводы возымели успех. Особенно роман графа Толстого «Война и мир».

– Только вот мне об этом переводе не сразу стало известно. Он же вышел под псевдонимом «une russe».

– Да, «одна русская» – это я.

– Ирина Ивановна, а Вы – храбрая.

– С какой стати на «Вы»?

– А не очень-то приятно узнать, что сестра скрывала от меня такой солидный труд.

– Илларион, прости, дорогой. Всё это мои суеверия. Примета такая: как можно меньше посвящать в замыслы… К тому же были сомнения. А вдруг перевод не будет успешным. И Фёдор Иванович рекомендовал…

– Конечно, репутация фамилии, рода. Ну сейчас-то всё позади. Насколько мне известно, перевод признан в Париже. Продажа… успешна? Так ведь?

– Более чем! За первые две недели из переданных Тургеневу пятиста экземпляров было продано триста.

– Тургенев?! А при чём здесь он?

– Иван Сергеевич – мой вдохновитель на этот весьма нелёгкий труд. Он и Полина Виардо очень содействовали успешной продаже моего перевода в Париже.

– Как много нового я узнал сегодня о своей сестре, – оторопело произнёс Илларион Иванович.

– Я так счастлива, что мой труд познакомил Францию с великим русским писателем! Отрадно – в числе первых читателей оказались Ромен Роллан, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Альфонс Доде, братья Эдмон и Жюль де Гонкур, Ги де Мопассан, Анатоль Франс и другие французские писатели!

– Блестяще! – Илларион Иванович выпил уже достаточно и осмелел: – Хотелось бы знать о твоём семейном благополучии.

– Благодарю за проявленное волнение. Ответ мой ты знаешь. Разочаровавшись в иллюзиях, что манят в юности, с возрастом научилась ценить домашнее счастье как истинно ценное. Я должна лишь благодарить Провидение за моё теперешнее положение, в котором мне почти нечего желать.

– Так уж и нечего желать? А карета с орловскими рысаками? Неужто не порадует?

– Может ли не радовать прекрасное животное с именем Лошадь? Только откуда рысаки?

– Это ты у кого спрашиваешь? У главного коннозаводчика Российской империи? Глянь-ка в окно! В карету не мои рысаки впряжены, а уже твои! Мой подарок дожидается тебя под окнами!

Глава 20

– Дмитрий Васильевич! Несказанно Вам рада!

– Сожалею, что не стал поэтом! При виде Вас так и хочется сказать нечто возвышенное. Годы идут, мне уже шестьдесят, а Вы столь же юны, какой запечатлел Вас французский живописец Ипполит Робийяр. Этот портрет, по-моему, у Вашего брата, Ипполита. Кстати, Вы не изменились с тех пор.

– Потому что не ношу золотых украшений…

Известный русский писатель, переводчик и искусствовед Дмитрий Васильевич Григорович не первый раз оказался в гостях у Паскевичей: Фёдор Иванович попросил его подготовить каталог собранных художественных ценностей. Начало коллекции было положено ещё Иваном Фёдоровичем.

В дворцовых залах размещались многочисленные произведения изобразительного искусства, которые любили и ценили как отец, так и сын Паскевичи. Оба были лично знакомы со многими художниками: Иван Фёдорович с 1831 года являлся почётным любителем, а Фёдор Иванович с 1869-го – почётным членом Императорской академии художеств.

А вообще Дмитрий Васильевич и Фёдор Иванович знали друг друга уже более двадцати лет. Их объединило и подружило Императорское общество поощрения художников, где Григорович был ответственным секретарём, а Паскевич – щедрым меценатом: пожертвовал крупный капитал, на проценты с которого выдавались ежегодные премии на конкурсах по живописи на фарфоре и фаянсе, обогатил подарками художественно-промышленный музей.

Дмитрий Васильевич был знаком и Ирине Ивановне.

– Вы всегда впечатляете благородством! – воскликнула она.

Григорович смущённо опустил голову.

– Я имею в виду благородство духа. Впрочем, это сказывается и в Вашем облике. Безукоризненный вкус в одежде всегда вызывает у меня немой восторг: Вы безупречно элегантны.

– Вы оба меня удивляете – и супруг Ваш, и Вы. Обратите внимание, Ирина Ивановна, каталог открывается разделом «Ткани». Не живописью, не скульптурой, коих в вашем собрании много, а главой «Ткани». Это воля Фёдора Ивановича. И вот почему. В этой главе приведены Ваши рукотворные изделия. Вместе с тем означено, что вышитое Вами цветным шёлком декоративное панно, представляющее лестницу, увитую цветами, вазу и двух фазанов, удостоено почётной медали Всероссийской художественно-промышленной выставки в Москве в 1882 году. В описях гомельского дворца также вышитые Вами каминный экран, ширма, скатерти.

– Благодарю. Я очень ценю, что для моего панно из пятнадцати элементов на тему «Австралия» рисунки сделаны и Вами, Дмитрий Васильевич.

– Не только мной. Мне очень приятно, что моя скромная особа в это работе стоит рядом с именами таких знатных художников, как особо чтимый мною Николай Маковский.

– Тот, который из семейной династии художников Маковских?

– Совершенно верно. А знаете, Ирина Ивановна, они все представляют Товарищество передвижных художественных выставок.

Григорович не распознал причину смятения княгини при упоминании о художниках-передвижниках и продолжил разговор:

– В каталоге приведено шестьдесят живописных картин различных жанров, в том числе произведения художников Рембрандта, Баччарелли, Грёза, Верне, Айвазовского, Крюгера, Зичи, Суходольского… Немного странно: почему в вашем с Фёдором Ивановичем собрании нет передвижников?

– Понимаете, картины можно читать, словно увлекательную книгу тайных знаний. Или слушать дивную мелодию красок. Душа говорит с душой Мастера. И меня радует, что мы понимаем друг друга. Художников нового времени я увидела ещё в Париже. Импрессионисты. Они не вступают в диалог, они врываются в ваш внутренний мир. Художники-передвижники – те же революционеры. Взбунтовались против классического искусства, против красоты! Этот вихрь перемен разрушает. Революция. Ломка старого? Но несёт ли это новое гармонию?

– Вы правы, новое поколение ищет новые пути, стремится отразить их в искусстве. Лично мне передвижники импонируют, мне близок их конфликт с устаревшими догмами. Это отклик на острейший социальный кризис. Зеркало нашего времени…

– Содержание их работ я умом воспринимаю, но сердце моё молчит. Для меня искусство – это всегда тайна личного переживания. Художники нового времени так всё обнажили… Это уже не тайная исповедь. Они представили всю подноготную. Я не хотела бы иметь такой свой личный портрет. Я стыдилась бы его.

– И чего бы Вы устыдились, дорогая? Добрый всем вечер. – Фёдор Иванович тихо вошёл, присел, плавно влился в дружеский разговор. Своим ответом Ирина Ивановна изменила тему беседы:

– Как бы я хотела не тревожиться! Тревожные мысли даже маленьким вещам придают большие тени.

– Кто-то из великих заметил: «Чем больше человек знает о предмете своей тревоги, тем меньше счастья в нём остаётся», – сказал супруг.

– Надо прислушаться к восточным мудрецам, которые советуют научиться спокойно жить в настоящем, – внёс философские интонации Григорович.

– Вы следуете этому, Дмитрий Васильевич? – лукаво улыбнувшись, спросила Ирина Ивановна.

Писатель развёл руками, своим видом показывая, что названную премудрость осилить не так-то легко. Княгиня понимающе кивнула:

– Я пытаюсь научиться жить настоящим. Понимаю, что надо не строить иллюзий. Только не пойму: где иллюзии, а где надежды.

– Ежели хотите заглядывать в будущее, сначала изучите прошлое, вот как мы это делаем с Дмитрием Васильевичем, составляя каталог художественных ценностей былых эпох, – желая прекратить смутную тему, чётко произнёс Фёдор Иванович.

Глава 21

Дмитрий Васильевич для создания каталога не раз приезжал в Гомель, где попутно написал акварельную работу «Красная гостиная в Гомельском замке». Именно в Красной гостиной и был накрыт стол, чтобы отметить с Дмитрием Васильевичем итоги важного дела.

После первого тоста за успешное завершение работы по созданию каталога (издан в Петербурге в 1885 году) Ирина Ивановна поспешила начать разговор с вопроса, который давно её волновал:

– Дмитрий Васильевич, вы дружны с Достоевским с юности. Но увидеть в этом безвестном авторе талант мало дружеских отношений. Благодаря Вам лет сорок назад в «Петербургском сборнике» были опубликованы «Бедные люди» Фёдора Михайловича.

– Они вызвали такой всплеск чувств! Я среди ночи бегал с этой повестью к Некрасову, Белинскому…

– Надо признать, у Вас недюжинное литературное чутьё. Вы проторили путь от неизвестного автора к читателю, – заметил Фёдор Иванович.

– Да, сейчас Достоевский известен как автор потрясающих романов. «Преступление и наказание», «Идиот», «Униженные и оскорблённые», «Братья Карамазовы»… Я, наверное, не все даже назвала.

– Говорите «литературное чутьё»? Кстати, хочу обратить ваше внимание на некоего студента-медика. Публикуется в московских юмористических журналах. Посмотрим, как сложится его судьба. Я на этого талантливого писателя возлагаю большие надежды.

– Вы нас заинтриговали, Дмитрий Васильевич, кто же он?

– Публикуется под такими забавными псевдонимами, что вы сейчас будете улыбаться: Антоша Чехонте, «Врач без пациентов», «Человек без селезёнки», «Антонсон», «Брат моего брата»…

Ирина Ивановна рассмеялась, а Фёдор Иванович, улыбнувшись, спросил:

– Новый Гоголь? Салтыков-Щедрин?

– Этот Чехонте совершенно ни на кого не похож.

– И всё же как замечательно, что главным занятием в Вашей жизни стала не литература, а увлечение предметами искусства, – отметил Фёдор Иванович.

– Вы – известный художественный критик! Немало усилий прилагаете, чтобы искусство стало доступным более широкому кругу! Содействуете расширению выставок… – вторила ему княгиня.

Супруги Паскевичи переглянулись. С годами у них выработался этот многозначный жест созвучия мыслей. Если раньше они могли говорить, не глядя в глаза друг другу, то сейчас сердцами ценилась благость единодушия, о которой говорили такие взгляды, – пусть они были редки.

– Благодарю, друзья мои, – голос Григоровича потеплел, в глазах появился блеск удовлетворения. – Уверяю, ваше собрание предметов искусства по своей ценности не уступает Юсупову, да и другим коллекционерам Российской империи.

При подготовке каталога заказчик, Фёдор Иванович, никаких ограничений не ставил. Собранные раритеты впечатляли художественными достоинствами и количеством. Разделённые по видам искусств, они были обозначены в семнадцати главах.

– Отчего у вас так много часов? – поинтересовался Дмитрий Васильевич.

Как он и полагал, супруги ответили по-разному.

– Часы напоминают на каждом шагу, чтобы я не тратила время без пользы.

– Многие из них с боем. Вам это не мешает?

– За супругу не скажу. А для меня, – Фёдор Иванович задумался, подбирая слова. – После звуков военных сражений бой часов услаждает слух, наполняет комнаты звуками мирной жизни…

– Благодарю за возможность прекрасно провести время в диалоге с неповторимыми произведениями искусства. Не перестаю восхищаться. Богатейшее собрание! Две тысячи двести сорок девять наименований!

– Для меня коллекционирование – не что иное, как охота.

От Фёдора Ивановича Григорович впервые слышал такую подоплёку страсти собирательства.

– Вы хотите сказать, что человек стал просвещённым, культурным, а страсть охотника в нём осталась?

– Вот именно. И продолжает жить в крови мужчин. И коллекционер, как охотник, выслеживает свою, так сказать, «жертву».

– А потом «трофей» занимает почётное место в коллекции, – улыбаясь, подытожил гость.

Гость воспользовался тем, что Ирина Ивановна вышла и они остались наедине, и осмелился:

– Фёдор Иванович, мы с Вами друзья?

– И откуда сомнения?

– А позвольте мне как старому другу взглянуть на Вашу семейную реликвию.

– Все наши драгоценности упомянуты в каталоге…

– А бриллиант? Чёрный, крупный, невиданной красоты.

– А налей-ка нам по полной. И ступай, ступай, – Фёдор Иванович отослал слугу.

Дмитрий Васильевич поспешил скороговоркой высказать всё, что ему было известно об этой диковинке:

– После войны с Персией и подписания Туркманчайского мирного договора Вашему отцу досталась казна шаха с множеством драгоценностей. Некоторые из них он оставил себе по праву военных трофеев. В том числе и чёрный бриллиант. Не знаю, как Вы его назвали. Каждый крупный бриллиант должен иметь имя…

Фёдор Иванович поскорей предложил гостю выпить:

– Нет ничего лучше старого вина и старой дружбы!

– Говорят, бриллиант поражает совершенством граней, – Дмитрий Васильевич настаивал на продолжении разговора.

– А Вы не полагали, что это всё слухи?

– Что Вы, разве б я посмел слухи разносить! Об этом поведал в своих заметках Ваш родственник Александр Грибоедов. Мне довелось заглянуть в них. Помню, там сказано: бриллиант вызывает смешанные чувства – восхищение и ужас.

– И Вы хотели бы взглянуть на сей «ужас»? Не боитесь?

Фёдора Ивановича осенило, как закончить разговор, не показав при этом семейную реликвию и не испортив доброго расположения друга семьи:

– Разве Вы не слышали, Дмитрий Васильевич, ещё в Петербурге? Ведь у чёрного бриллианта мистические свойства.

– Мол, проклятие преследует владельцев? Это домыслы.

– Так вот, милейший, проклятие преследует не только владельцев. Но и всякого взглянувшего на этот чёрный бриллиант…

Глава 22

Евдокия ещё только делала несмелые шаги под стол, когда в Гомель прибыл первый паровоз Либаво-Роменской железной дороги.

Жизнь города над Сожем разделилась на «до» и «после». Теперь его торговля уже не зависела от сезонного сплава по замерзающим рекам или от лошадиной тяги. Ведь если проходившее через Гомель шоссе Петербург – Киев было вполне исправным, то все остальные пути были ухабистыми, в распутицу утопавшими в грязи. Из тысячи вёрст земских дорог в Гомельском уезде только три-четыре версты были мощёными.

И вот в 1873 году рельсовый путь дотянулся и до города над Сожем. Связать балтийский порт Либаву (ныне Лиепая) с украинским городом Ромны и можно было только через Гомель. В начале года участок железной дороги проложили до Менска, в сентябре – до Бобруйска, в ноябре – уже до Гомеля. В 1876 году железная дорога стала называться Либаво-Роменской. В 1891 году её выкупило государство.

Экономическое значение этой железной дороги было огромно: она позволила вывозить хлеб из Украины, лён и пеньку из Беларуси в Западную Европу, доставляя обратно мануфактуру, машины, бакалею.

С прокладкой железной магистрали торговый оборот в Гомеле увеличился в разы. Купцы и торговцы всех мастей, вслед за ними и банкиры хлынули в город по той же железной дороге в большом количестве.

А в 1888-м через Гомель прошла ещё одна дорога – Полесская (Брест – Брянск). Теперь пути из города над Сожем шли на все четыре стороны.

Электричество на городских улицах, первые профессиональные учебные заведения, одна из первых больниц – всё это появилось в Гомеле благодаря железной дороге.

На ремонтных мастерских Либаво-Роменской дороги было занято около двух тысяч рабочих. Под мастерские расчистили от Лубенского леса большое пространство. Рядом мастеровые начали строить свои дома. Так появился новый городской район – Залинейный, где было разбито сорок семь улиц!

Параллельно железной дороге все эти улицы пересекала Екатеринославская и, как её продолжение, Гомельская улица. А параллельно ей через километр шла Батарейная улица, вдоль которой простирались большие торфяные болота. Из них вытекала речушка Гомеюк: через улицу Ивановскую (ныне – Котовского), далее мимо конного базара по Кагальному рву и через парк в пруд с лебедями, а из пруда под мостиком – в реку Сож. Гомеюк была засыпана, но временами давала о себе знать: весной часть улиц Залинейного района порой бывала залита по самые окна домов.

Пока «отцы города» отказывались включать «Залинию» в черту Гомеля, в считаные годы территория района увеличилась почти вдвое. Железнодорожники ставили усадьбы с резными наличниками не только в глухих переулках: более состоятельные служащие и часть рабочих отстроили и заселили целые улицы и с обратной, «городской», стороны – жили на Генеральской улице (ныне Красноармейская) и проходившей параллельно ей Минской, а также в переулке с характерным названием Кондукторский. Помимо последнего, железная дорога дала названия ещё целому ряду улиц – Вокзальная, Либавская (Шевченко), Полесская, Сортировочная (Телегина).

Как ни странно, именно благодаря новым путям сообщения появилось и Горелое болото (ныне проспект Победы). На живописные берега этого болота сбрасывали шлак из паровозных топок, который дымился – «горел».

Город рос уверенно и быстро – и территориально, и численно. Если в 1858 году население города составляло тринадцать тысяч жителей, то спустя всего семь лет после строительства железной дороги здесь проживало уже более двадцати трёх тысяч человек.

И когда пришла пора Евдокии выходить замуж, то её батюшка Пётр Кузьмич Рябченко – «купец не купец, а в торговле не глупец», – желая добра дочери, настраивал:

– Ты хошь и красавица, так ведь этот товар, сама знаешь, скоропортящийся. Иное дело – рубль золотой: нет ему сносу, он при любом царе не вянет, не сохнет, не гниёт. К тому же норов у тебя не мёд, а горький плод. Послухай отца своего, ты ж ведь не глупая девка, должна знать-понимать, где твоё счастье. Выходить замуж надобно за того, кто на железной дороге работает: вон она как процветает! Да и как иначе: транспорт этот не из дешёвых. Самому не раз довелось попользоваться. И что? Дорогое это удовольствие.

В 1913-м тем, кто пользовался «чугункой» (так в Беларуси прозвали железную дорогу), приходилось платить за десять вёрст вагоном первого класса тридцать восемь копеек, а за триста вёрст (считай, до Менска) – без малого десять рублей. А на те времена это почти средняя зарплата, или всё равно что снять трёхкомнатную квартиру на месяц.

– Цены за билеты щипают карман, как крысы: глядь, а он уже дырявый. Варвара, ты, кстати, зашила зипун мой? А то мне завтра опять в путь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее курсивом приведён перевод автора.

Вернуться