Андрей Тавров
Прощание с Кьеркегором: вариант единицы

© А. Тавров, 2022

© Квилп Пресс, издание, 2022

I
Римский дрозд

К языку

Когда-нибудь и ты уйдёшь,
как дома, крытые толем, раковина на тумбочке,
щербатое зеркало в радуге или слово «лебедь»,

и читать про ту жизнь будет
как разбирать некоторые обороты
«Слова», сгоревшего при пожаре.

Мне так хотелось
сжать стихотворение в одно «сейчас»,
в одно слово в зазоре у времени,
избавившись от длительности.

И там, где удавалось,
                           играет аккордеон —
под платаном на «Бродвее», недалеко от порта,
я вижу
глаза музыканта, серую кепку,
выцветшую офицерскую рубашку.

Стихотворение, что я не написал,
похоже на стойку для ножей,
которые вложили в него
всей дюжиной, – что-то вроде
строения голубиного крыла или тела
воздуха-себастьяна – не наше ли общее существо?

Со старостью приходит правда,
что убивает всё лишнее в тебе и в языке

и никак не убьёт (слишком жадно
живём мы лишним, мой бедный Лир!),
и слова говорят на разные голоса,
и почти все они лживы.
Остаётся интонация, напев, у каждого языка
свой собственный.
Но и это мы вскоре утратим.

И всё же
остаётся ещё воля, желание выстоять.

Услышать, может быть, пение ангела,
над которым посмеиваются, чуть повзрослев, дети,
сжатое, как взрыв в плитку пластика,
как полёт в пулю или трибуна в глаз рысака,
когда все слова – это одно слово,
и древо стоит над тобой, как лестница
с ангелами, у которых твоё лицо, твоя речь,
твои исполнившиеся желания
сейчас и всегда —
                        в тени платана,
у порта, где на горячем асфальте
играет аккордеон, и небо стоит
косо, как в разъёме рубанка,
в груди, обтянутой гимнастёркой,
вылинявшей на солнце.

Николай ночью

Он ищет своё лицо до рождения смотрит
в зеркало с отражённым окном вглядывается
в стеклянный шар выступающий из извозчика
как из головы лягушки при пении с двух сторон
в виде двух пузырей полусфер
таящих в себе лицо прежде создания мира

такое лицо не утерять не растратить
не растопить-избыть и забыть его не удастся
в посмертную маску не ляжет в объём земли не войдёт

плывёт сквозь него пан Данило на челноке
ищет колдун его обойти как свой позвоночник
а белые подняты ноги среди влажных звёзд
эфирная дева себя в колдуне как монетку находит
ногами в кольцо замыкая с выходом в лоне-луне

Из груди Николая раковина растёт как тритон
он собою лёгким в неё гудит на весь мир
про стеклянное тело про извозчика про лицо
про луну над Никитским круглую словно сыр

он идёт на бульвар что-то в усы бормоча
утыкан как голый солдат стрелой стрелой и стрелой
сшибает в грудь запустив какого-то бородача
он живой руками и белым лицом живой

кругу подковой стать словно грехом Христу
не войти полноте в изъян не приравнять ущерб
но проходит в рысь ипподрома в ледяную рубашку её
двухсторонний конь как орёл на имперский герб

он сидит со свечой идущей через висок
днепр стеклянный течёт и мешается с далью в груди
жёлтые листья сыплются из непостижимых высот —
ни рукой шевельнуть ни в листопад войти

голенастый аист марширует в ночи с ружьём
спит двуглаво москва, куда тело ни кинь всё клин
Николай обнимает себя и петляет ручьём ручьём
хохоча и ныряя вдоль мёртвых сирен седин

«ангел в ангеле стоит…»

ангел в ангеле стоит
тот стоит ещё в одном
тот стоит ещё в другом

так вот вода сжимается в воронку
но ангел расширяется внутри
из каждого другого он выходит
как смерч вполнеба

свет в ангеле стоит
свет его стоит ещё в одном
свет того стоит в другом
из каждого другого он восходит словно
он хочет умалить себя но расширяясь

и так любая вещь восходит к Богу

и расширяясь понемногу
в значенье всё растёт всё истлевает снизу

и все убитые рождённые идут всё выше как листва
и ангелами озарённые не отвергаются креста
в котором свет растёт сердешный
и в человеке – человек

все сколько было мир безбрежный
идут как стеклодув в свой шар

летали пули убивали
шёл вертолёт швырял ракеты
и тонкие шары звенели
на вышнем небе музыкой всежизненной
и люди топкие пылали
и спинами и головой

но ангел был для человека сутью
и пробудившись человек
шёл к свету собственною грудью
шёл от себя к себе наверх

где моцарт музыку качает
как хрусталя хрустальный шар
вокруг ещё один и снова снова
и нет у моцарта предела

вот почему так страшно убивать
ведь на тебя листок и липа смотрят

Вновь Вильям Ш

свинцовый солдатик с воротником петушиным
гирька тупая часов, вместо рук – пятипалые звёзды
движут небо в глазах голубиных пружинных —
                                                                        в кувшинных
заводях аист стоит между планет что апостол

Тауэр нынче в снегу Просперо – дым в снегопаде
птица Венеру клюёт, свод небесный в лампадах колебля
ты наганом лежишь в постели на шёлке и вате
расстреляв свои пули всё горбясь хоть кончилась гребля

наплывает на веко ершом исчадие ночи
налегает на чресла зачатие чудного праха
и в бесправных морях говорят get away пароходы

ты короче пространства ты бел как на мёртвом рубаха
ты чем стрелка часов и цифра надгробья короче
и кричишь петухом содрогаясь от рифмы и рвоты

Гораций

лысый пузатый к тому ж приземист
единица ритма разностопные строфы на четыре

из морды льва рвётся фонтан
зелен бассейн пока падают листья и тишина
стоит на форуме напряжена как воздушный бицепс
рассыпая кроны меняет пристальная как пристань
в зрачке морехода

плешь на львиную голову с буруном гривы
руки на белогрудых ласточек живот на
каменную сову всё вместе блуждает сомнамбулой
в синей осени

в постели одни движенья у всех либо рвёшься
туда откуда уйдёшь
как на растяжке боксёрская груша
либо внутри хрустального шара
становишься медленным шаром
с чуткой Неэрой

чтобы позже принять любую из форм
обернувшись белым быком отцом дождём ли медведицей
или заигранным лебедем вмёрзшим в себя
ледяным кристаллом с башней фригийского града
красноклювым

гулким внутри как вокзал ночью

пока время не вышло

обирая тело дарует ритм и нездешний гул старость
у бассейна с оливой музы и нимфы из круглых нимбов
смотрят на твою новую оду
как будто лайнер ушёл а иллюминаторы остались висеть

в тишине над водой

Зрение

пирамиды шары и лица

над совершенной плоскостью птица
летит в четыре стороны света
с двух сторон любого предмета

леонардо стоит провожая лето
из глаз его течёт мона лиза
и застывает выплаканная на лишнем
холсте бусами разнесена по вишням
структуры наблюдения

нас тут не надо

человек убегает от любого взгляда
в ушко иголки чтоб жить там вечно
по мелким экранам разбрызганы вещи

воздух стоит в рукаве пальто
найдя свою руку как ветер се́ рьги

что отразится в зеркале
когда его
не видит никто?

Из записей Филиппа Монотропа (Отшельника), византийского монаха и поэта

между водой и лодкой форма дна
между воздухом и человеком форма лица
у рынка окружили похотливые
голуби с чёрным воздухом в подмышках

. . . .

форма дна являет себя между водой и
лодкой из ничего она и есть ничто обретающее
идеальную форму в воображении

данном чтоб улавливать то что есть
по-другому и тоньше между вчера
и сегодня или утку между воздухом и перьями где
она глубже чем то что обычно видим
и доходит в пределе до ангелов и престолов
до творца неслиянного и нераздельного в своих ипостасях

день клонится к вечеру темнеет вода в бассейнах

. . . .

аура у слепого точно из
расходящегося в снег до неба хвоста
павлина точно стеклянная
башня со знамёнами грозная как пожар в ночи

двенадцатилетняя девочка ромейка в меня
влюблена я сам хотел бы стать
двенадцатилетним
                          чтоб видеть
больше: ножку кузнечика мёртвые
глаза зимородка утреннюю дорогу к морю
ручки дверей в форме львиных морд
взбаламученных гривой
. . . .

видеть ауру отбежавшую от тела
на расстояние трёхдневного пути
значит видеть суть самого тела

кто держал птицу в левой
ладони держал сердце в правой

сложи пергамент пространства
по вертикали они совпадут
без какого-либо отличья

предметы как и слова имеют в себе условно
говоря минимум 9 сфер своей сущности

какая за какую зацепится в комбинации при
названии вещей при сочетании сло́ ва и вещи
вот в чём вопрос
от этого и будет зависеть форма колонны
корабля или стихов двигающих море и волны

        луна над константинополем
отсвечивает в майоликах город
сумма оболочек ничто меж глазами

рыбы и водой меж словом и языком
меж сутью и акциденцией вдохом
и выдохом в разъятьях

 где без слов явлена суть
. . . .

поди объясни это философам
видящим мир формой речи и формой мыслей
насмехающимся над неграмотными
шлюхами с севера что не бреют
ног и смеются над обезглавленным
петухом бегущим в будущее брызжа кровью на стены

философам не узревшим
ни то как загорается овечья шерсть от зеркала на столе
ни того кто в нём отразился выпав из времени

между огнём и огнём стоит этот город
между огнём и огнём —
парус ручей лицо и колонна

мы стоим в нестерпимом огне
когда сходимся в человека с дроздом
на голове стреляющим поверху взглядом в поисках
крошки пирожного на млечном пути
. . . .

посмертная маска форма между лицом и
всеми остальными вещами бездонным простором
без конца и начала
маска улавливает его своей глубиной

как море улавливает себя провалом под ним
или бездонным созерцанием человек находит
себя/тело как снежинку в безмерном себе

кто знает тот знает пространственные
свойства сло́ ва люблю и чаяние
чистоты в александрийских стопах огне
крылатой листве слове к создателю
тоскующему по букве в человеческой форме
по глаголу в переплеске волн
по молчанию лунных площадей
по слову мёртвого соловья

Камоэнс на шахматном поле

я сделал тебя бессмертной говорит камоэнс
инфантилен и бел сам себе колодец
ступни уносит корма каравеллы
он весь без остатка
болью пронзён как для ножей подставка
и в себастьяне стрелы

а вынуть – прибавится пустоты

шахматный ферзь на бесконечной доске
каждый квадрат размножается четырьмя
и так без конца в свободной руке
сонеты четырнадцатистрочная форма огня

глаз вынут из тела осколком бомбы
каравелла уменьшаясь уходит преодолевает точку
распадаясь за ней в одинокие тромбы
собираясь в смех, в лошадей, в пожарную бочку

в чём попытка пустыни в клетку собрать себя в человека
разойтись его пятирукой снежинкой в мировые просторы
сжаться в глазницу хрустнуть по форме ореха
сдвигая горы ни в чём не найдя опоры

кроме квадрата
              я любил тебя накренясь
и плыл заливая волной черноту глазницы
прозрачен и чу́ ток словно растущая связь
снегопада с недостижимым глазом куницы

я сижу в камере для одного в четырёх
квадратах на время вставших из пола дыбом
мой хриплый вздох
не похож на поющий выдох

расширяясь клин за кормой в пределе рисует круг
я раскрылся в тюремной ночи шире всех кораблей
на юпитере снявшийся с рук
сокол летит вдоль земных аллей
падая в центр окружности и когтит
сердце свёрнутое на манер валторны

играют вальс военные горны
твоё платье зелёным колоколом шелестит
я стою по грудь в чёрном квадратном поле
как пловец в чемпионском кроле
средь бассейна гребком стоит

говорит камоэнс я сделал тебя бессмертной
говорит камоэнс без ветра дрожит осина
говорит камоэнс каждый поэт – последний
сукин сын шахматы это игра без доски
и фигур твоё платье дрожит в чистоте осенней
вздрагивая как корзина
принимающая в себя броски

Кентавр 2

Себя он вынимает из глазницы
и снова падает в неё, словно лангуст,
весь в терниях, расширенный и встречный.
Из твёрдых конских вод рванувшись человеком,
всё задыхается, всё гнётся, словно серп,
и, как бумага, догорая,
сбегает, мучась, от самой себя,
чтобы в себя уткнуться, —
так он кривится от перста Афины,
и жжёт его огонь, в котором, как в рубашке,
стоит богиня с медленной улыбкой,
что богу жизнь, кентавру – пламя

Расплющившийся вскачь о человека,
его он носит грудью, словно плоский шрам,
а тот руками в воздухе кричит
и ходит колесом и воздух забирает
и прячется и плачет и рыдает
забившись в норы гулкие себя
и головой двоится и дрожит

Около Горация

медлительнее чем мёд хватает бедро была
воздушные острова идут удлиняясь
по небу в падающей листве

и галеры с Востока швартовались ветер роняя

пахнет сучьим пронзительным потом и падалью пахнет
и стекло витрины гнулось под отражением мухи
а седоки вливались в свои мотоциклы
как твердеет в гнутом отверстии гипс
и руки нимф прорастали глазами и виноградом

не узнает лебедя в полдень ухо гулкого неба
не войдёт рука в притворённую дверь фонтана
не догнать рысаку неподвижный туман ипподрома
с белой богиней у старта и белой богиней на финише

свежи разрывы в безымянных глазах
расширяясь один внутрь другого всматриваясь углубляясь
слово сказать как уйти
на ту его сторону где оно не слово
а мох или белая птица пакля
вспыхнувшая в фокусе линзы

никто никого не слышит

среди хоров строк политических дискуссий
объяснений в любви в листопаде в алкеевой строфе
в шуме базара в литературной критике в гуле аэропорта

в предсмертном хрипе в слове шевелящемся как морской ёрш
предмирном слове платоновом и трамвайном

никто

но падает в деву Квинт из высокого неба —
из центра расширенного монгольфьера
и падает снег – из ближнего того что над грудью
плывёт за плечами рабыни с крашеными губами
с лифчиком на полу из каждого этажа серого гума

Гораций кружит в водовороте медленных губ
всплывает с той стороны славословием августу
выходит плавником из спины Филлиды – стеклянной дверью
а снег кружит над фонтанами Рима глаз золотое сеченье
     играет с позвонками на голой спине богини

Метаморфозы

Коровий череп обрастал
растяжками, мускулатурой, божьим оком
глазами Геры, спрятанной за рощей
вот за зубами пробежал язык
возникнув из земли и эйдоса огня

и мышцы дольние заколосились
внутрь эллипса и били в них ключи
                              и водопады плоти —

как Лазарь выходящий из могилы
весь в родниках и облачных сцепленьях
она была – рождался полумесяц тонкий и молочный
над волоокой головой и маятника волосок спиральный
пульсировал в её виске
отсчитывая новые секунды
и в ней и в розе что глядела справа
спиралью с шагом фибоначчи
в открытом рту.

Лицо её – наполовину бог, а на другую – мясо и ремни
а между – лира в мятном ветерке
как будто ангел крутит мясорубку

Зачем поём мы больно и протяжно
зачем небес летит аэроплан
зачем над нами роща машет жёлтым флагом

зачем нас жжёт продольный божий эллипс
что в мышцы вложен как Геракл в огонь
как солнце в маятник спиральный
подвижных сфер
и роза дышит нам рот в рот
сгибая в нас дыхание подковой
и вздрогнув ищем рядом мы друзей глубоких
как вдох…

Мона Лиза – 1

тяжела как рояль
стоящий на клавиатуре

смёрзшись в тёмный лёд платья

живёт на далёкой ауре
трепетной несуществующей почти
где-то за Ураном

тревожит малых людей
своим жидким азотом

и больших скорлупой чела

малые люди роют траншеи
делают аборты продают колбасу

большие люди умножают тьму
огромными мягкими кирпичами
вывешенными на леске

иначе не могут

Мона Лиза – 2

в нижней колбе песочных часов
натекла из того что выше
что расширилось вверх за крыши
чашей ангельских голосов

если ж снова перевернуть
притечёт леонардо в звёздах
зажимая ангельский воздух
в треугольную голую грудь

О богах

каждое слово стремится к власти
кроме святых
иероглифов в которые заглянуть как через золотое кольцо
на звёзды чтобы идти всё дальше
за плоть и форму
к утру творенья к бессловесному свету

деревья
людей не называют но узнают
уходя дриады им оставили очи
мы видим ими себя в стволах находя опору
трогаем их шершавые изрытые буквы

на синем селезень летит безголовый
навстречу летит чело человека
подброшены в воздух бусины-наблюдатели

слагая слова
культура это прожилки кленового листа
иероглифы ушедшие внутрь
а возвращаясь – раскрытые в небо окна

Артемида: пёс – нагота – богиня
недоговорённость
расправляющаяся с потрескиванием
мерцая как комок целлофана

кто видит наготу божественной девы
мёртв для её взора и речи

для полян с зайцами с оленями
для фонтанов с солнечными синусоидами по стенке

ибо она и раздевшись одета внутренней формой
что выступает наружу
как притяженье из подковы магнита
кровь из бинта

для слепцов – недоступна

нет у богов власти
людская власть рядом с ними
сгорает в нестерпимой их простоте
и рвут Актеона его же псы

день за днём рвут нас яростные ищейки
в купе поезда на палубе судна в прачечной
на теннисном корте или во время прогулки
в банке на улице с фонарями

задолго до встречи с богиней
срывая с нас лишнее

любое слово стремится к власти
кроме мычанья чириканья лая и кукованья
кроме колокольца на шее козы и песни кузнечика
кроме плеска источника

кроме тех в которых боги щадя нас
вложили тело своё

Осенью

Тигр выйдет из клетки себя
оставит полосы прутьям —
прозрачному двойнику

и ты выходишь из рёбер
лицо твоё спрятано в роще
в каждом лице серебряном
в бабочке золотой

а корни пальцами ищут
ощупать лицо земное
и небо расти начинает
с воздушной ямы рогов

олень стоит со всплеском во лбу —

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.