Инна Гофф
Совсем новая жена

Разработка серии и дизайн обложки Анастасии Ивановой

© Гофф И., наследники, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

* * *

Коротко о себе

Писать о себе – значит оглядываться.

– Напишите о себе, – говорил Константин Георгиевич Паустовский каждому из своих студентов. – О том, почему вы стали писать.

Мы впервые оглядывались на себя.

Это было давно. С тех пор желание оглянуться, вспомнить, разобраться в себе самой возникало не раз. Это не ностальгическая проза. Я оглядываюсь не затем, чтобы вернуться. Я хочу запечатлеть в памяти то, что уже позади.

И еще – ориентироваться на местности, свериться с компасом своей души. Писатель обязан своей биографии. Он зависим от нее. От суммы впечатлений детства и юности. От того, как он прожил зрелые годы, – с кем общался, дружил. Какие книги встретил на своем пути.

Я не была литературным ребенком, хотя сочинять начала очень рано. Знаю это из записей мамы, которая некоторое время вела нечто вроде дневника, мне посвященного. Предназначалось это, естественно, для семейного архива – никто в семье не прочил меня в писатели. Да и сама я, уже позднее, в школьные годы, продолжая сочинять, испытывая по временам прилив истинного вдохновения, от которого жарко пылали щеки, вдохновения, не вмещавшегося в строчки неумелых стихов, – я всегда сердилась, когда мне предсказывали будущее писателя.

Ведь писатель, мнилось тогда мне, только описывает чью-то яркую жизнь. Я даже придумала отповедь: хочу сама жить так, чтобы писали обо мне!

Довоенное небо сияло над головой.

Довоенное солнце слепило глаза.

Было время подвигов и рекордов. Время песен и маршей: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Кем только я не хотела стать! И капитаном дальнего плаванья. И астрономом. И кинорежиссером.

Только не писателем!

Нет, я не была литературным ребенком. Не посещала литературные кружки, где соревновались вундеркинды. (А иных и печатали!)

В нашей семье любили книги, но не собирали их, не хранили в книжных шкафах. Я даже не помню книжных шкафов или полок. Книги жили вместе с нами, они были везде – в нижних отделениях высокого резного буфета, на письменном столе отца, у бабушки на диване. Старинная энциклопедия с папиросной бумагой над цветными вклейками. Дореволюционные издания Пушкина, Гоголя, Крылова. С ними знакомила меня бабушка, Софья Яковлевна. Родители много работали. Бабушка вела в доме хозяйство и воспитывала меня между делом.

Замечу, это очень важно, когда воспитывают между делом. Не ставя целью самое воспитание. Человек растет как бы вольно.

Детство бабушки прошло в Сумах, под Полтавой, в семье инженера. Но она впитала в себя наряду с культурой, знаньем иностранных языков и тот сельский быт, что ее окружал с малых лет. А как она пела украинские песни!..

Ей обязана я складом своего характера, тем эмоциональным зарядом, который несу через всю свою жизнь.

Я тоже родилась на Украине, в Харькове. С этим городом связаны первые впечатления детства. Приходилось бывать в самых глухих отдаленных украинских селах – отца командировали туда врачом, и мы ездили с ним.

До сих пор испытываю волнение при виде беленой хаты с подсолнухами и мальвами за невысоким тыном. И беспредельного поля рослых золотых колосьев…

Война, отняв родной дом, одарила меня второй моей родиной – Сибирью. Навеки связала мое сердце с Томском, его старыми гористыми улицами, в ту пору еще часто с деревянными мостками. С его неоглядной стальной Томью.

Военный госпиталь. Школа, где занятия шли в три смены. Завод «Красный богатырь», эвакуированный сюда из Москвы. Конвейер: мы делали противогазы. Запах резины и талька.

Война. Время потерь. Люди теряли кров. Теряли на перепутьях друг друга. Иногда навеки.

Теряли жизнь…

Желание писать об этом пришло как единственный способ сохранить, собрать, обрести утерянное. Оживить погибшее…

Писать! И я писала. Не думая стать писателем.

Писала, чтобы сохранить.

Глаза тяжелораненого. Деревянное крыльцо в четыре ступеньки. Пряный аромат черемух в ночном воздухе. Ощущение внезапной радости, словно окликнул в толпе родной голос…

Многие, чья юность совпала с войной, говорят, что писателями их сделала война. То же могу сказать и я.

В Литературный институт я поступала со стихами. Потом стала писать прозу. Начала с повестей. Позже увлек жанр рассказа.

Рассказ – это сжатая пружина. Он таит в себе многие жанры. Он требует от автора дисциплины. Единственно необходимой, отточенной фразы.

– Вы давно доросли до романа, – сказала мне когда-то Вера Федоровна Панова.

Я считаю, что после своих более крупных вещей доросла до рассказа.

Но и эти рамки показались однажды тесными. Овладев формой письма, я избрала более свободную манеру. Включила в повествование свои размышления об увиденном и пережитом. Так возникли рассказы-эссе. А также рассказы-исследования.

Так возникла повесть воспоминаний «Превращения».

Я дорожу свободой письма, к которой пришла не сразу. Для меня это возможность близкого общения с моим читателем. Возможность разговора, который мог бы состояться за дружеским столом или в купе вагона дальнего следования.

Читатель в чем-то согласится со мной, с чем-то поспорит.

Задумается, вспомнит свое…

Главное, чтобы встреча состоялась.

Пусть одной из таких встреч станет эта книга.

Инна Гофф

Москва. Декабрь 1985 г.

Повести

Советы ближних

Нет, он совсем не похож на Колю. Коля был человек! Если бы меня спросили, какое главное качество было у брата, я бы сказала – чувство долга…

А этот!.. Вы только посмотрите на него… Жених! Дурачок какой-то!.. Вы видели что-нибудь подобное? Ты, герой! Надень китель, покажись гостям!..

Он спит, лежа на спине, приоткрыв рот и слегка посапывая. Он вырос, и тахта стала коротковата, а лицо все такое же детское. Даже не верится, что ему уже двадцать. Я смотрю на него и думаю: вот так он спал на койке в казарме…

Китель с голубыми петлицами висит на спинке стула. Много всяких значков – я в них не разбираюсь. Знаю только комсомольский значок. И десантный – парашют на синей эмали и подвеска с цифрой «восемь». Восемь прыжков. Он мне про них не писал, и я усомнилась – прыгал ли? Может, выпросил у кого значок?.. Он рассердился. Сказал, что, конечно, мог и не прыгать – для радиомеханика это не обязательно. Просто хотелось все испытать.

Два года я ждала его писем. Считала месяцы, дни, часы. Стояла в очереди к почтовому окошку – сигареты «Прима», карамель «Снежок», сапожный крем. Девушка сочувственно улыбалась, оформляя квитанцию с номером полевой почты. В каждом письме я посылала ему рубль, в праздники – три рубля. Борис говорил: «Ты его балуешь!..»

Витька учится на вечернем юридическом, а днем работает в мастерской по ремонту телевизоров и радиоаппаратуры. В тот вечер ему не надо было идти на занятия. Бориса еще не было дома. Его организация перебралась на другой конец города, и он не приходит раньше восьми.

Мы с Витькой поужинали вдвоем и пили чай. И вдруг он сказал, что, пожалуй, уедет. Я обалдела.

– Далеко собрался? – спросила я.

– Хотя бы к Симке Чижову, на Север. Вот такой парень! Тоже дембель семьдесят пять. Посмотри мой альбом, там он есть.

Мне знакомо это словцо, производное от слова демобилизация.

– Ты решил бросить институт? – спросила я, как могла, спокойно.

– В общем, да. – Он встал из-за стола и, отодвинув чайник, прикурил от горелки. – Все эти талмуды не для меня. Если б можно было стать судьей, не зубря все эти статьи…

– Ты имеешь в виду суд Линча? – я еще пыталась шутить.

– Ну, зачем же? Просто мне надоело, понимаешь? Я радиомеханик. Но это не все. Я умею косить, асфальтировать улицы и дороги, укладывать рельсы… Мне дала это армия за два года! Не находишь ли ты, что система высшего образования…

– И что ты будешь делать на Севере? – перебила я. – Штукатурить или косить? – Он меня раздражал все больше.

– Возможно, пойду в лесничество. У Чижова отец лесничий. Он даже Симке писал: если кто из ребят изъявит желание…

– А я-то мечтала, что мой сын станет культурным, образованным человеком!

– Культурным! – Он усмехнулся. – Ты знаешь, что сказал один мудрец? Культура – это то, что остается после того, как человек забыл все, что сдавал на экзаменах…

Он смотрел на меня. Я чувствовала, он чего-то не договаривает.

– Ну, чего уж там! Добивай! – сказала я. – Жениться надумал, что ли?

Мне казалось, что я безумно сострила. Что он расхохочется и поперхнется горячим чаем. А я буду хлопать его по спине, чтобы он прокашлялся, как в детстве.

– В общем, да, – сказал он.

И комната поплыла.

Он что-то говорил. О какой-то девушке, которая писала ему в армию письма, а потом взяла и приехала… Да, на три дня! Только затем, чтобы повидать… «Ты вот приехать не догадалась, а она…»

Что-то случилось со мной. Я бросала в него чем попало, и он ловил на лету все эти предметы – мочалки, кастрюли, тарелки. Не зря в детстве он был вратарем в своей школьной команде.

Кое-что все же разбилось – две чашки и блюдечко для варенья. Я выделяла адреналин в страшном количестве. И наконец он иссяк, а может быть, просто иссякли силы. Мы оба тяжело дышали.

– Ну, мать, ты даешь! – сказал он. – Валерьянки накапать?

– Дурак! – сказала я и заплакала.

Хорошо, что Бориса не было дома. Когда он пришел, все было уже на своих местах. Борис любит порядок. Он у нас исключительно правильный. Уходя, гасит свет. Не ломает насаждений, не перегружает последние вагоны метро и не дает детям играть с огнем. Детей у нас в доме нет, если не считать Витьку, который собрался жениться…

И ни в одном письме, ни разу!.. А может быть, я пропустила? Нет, я знаю все его письма, каждое наизусть. Он писал мне обо всем – о погоде, о том, как прошли учения и как они строем ходили в театр. И сообщал, на что потратил мою рублевку, хотя такого отчета я от него не требовала. Рублевку он тратил на пряники и конфеты – он любит сладкое. Его письма казались такими детскими!.. Об этой девчонке – ни слова. Нет, что-то было! Короткая приписка, я не придала ей значения. Возможно, потому, что это была всего лишь приписка.

Постскриптум…

Мне не терпелось остаться одной и перечитать эти письма под иным углом зрения. Но они, Борис и Витька, как назло, были дома и, глядя на экран телевизора – шла какая-то муть, – лениво перебрасывались словами.

– У вас в роте был телевизор? – спрашивал Борис.

– Даже цветной. Подарок соседней части. Я же об этом писал…

– Да, вспоминаю. Избаловали вас. В мое время телевизоров не было, тем более цветных.

– Но печатный станок уже изобрели? И этот, как его… дагерротип?..

– Ефрейтор Звонцов, два наряда вне очереди!..

Борис не служил в армии. Верней, служил очень недолго, вскоре после войны. Он заболел гриппом, начались шумы в сердце, и его уволили в запас. Да и что это была за служба! Какая-то хозяйственная часть при Доме офицеров… Но он любит говорить об армии: «В мое время…» – и знает много солдатских баек. Одна из них про ефрейтора. Попросился солдат к бабке в хату переночевать. Она ему: «Заходи, внучек». – «Я, бабушка, не один. Мы с ефрейтором». – «А ты Ефрейтора к забору привяжи…»

С тех пор как мы узнали, что Витьке, как отличному солдату, присвоили звание ефрейтора, я это слышала раз двести.

«Бабка, пусти переночевать». – «Заходи, внучек». – «Я с ефрейтором…»

Витька смотрит на меня ожидающе – когда я начну посвящать отца в его планы? Но я не спешу. Во-первых, я за себя не ручаюсь. Во-вторых, у Бориса больное сердце, по крайней мере он так считает. И потом… Может, это еще не очень серьезно? Мне хочется лишь одного – перечитать его письма.

Наконец все стихает. Борис, шурша вечерними газетами, удаляется в нашу комнату. Витька достает из постельного ящика простыни и с непривычной для меня ловкостью застилает свою тахту – до армии я всегда стелила ему постель.

Нагнувшись к моему уху, он шепчет:

– Привет чемпиону по метанию тарелок!

Я небольно щелкаю его по носу.

Он засыпает мгновенно, предоставив мне мучиться и не спать всю ночь.

– Ты скоро? – спрашивает Борис. – Я гашу свет. – Можно не смотреть на часы – Борис гасит свет ровно в двенадцать.

– Скоро, – говорю я. И достаю из книжного шкафа альбом и связку писем.

Как тесно спрессована в них двухлетняя жизнь моего сына!..

Я листаю альбом. «Дембельский альбом» – так называет его Витька. Фотографии, рисунки, афоризмы. И, конечно, самолеты. Они на каждой странице – то взмывающие в небо, то пикирующие к земле. Одним словом, авиация. И за каждым смелый росчерк – по-научному, как я уже знаю теперь, инверсионный след. На первой странице лозунг: «Два года, 24 месяца, 730 дней, 17 520 часов, 1 051 200 минут, 63 072 000 секунд – без капремонта!»

Фотокарточки ребят, служивших с Витькой. Под каждой фамилия и несколько слов на память. Некоторые парни мне знакомы по письмам. Я даже знаю их клички – Эллипс, Болт, Тезка. Ашота Боряна звали ласково – Ашотик. У моего была кличка Москвич. «Как ты понимаешь, это ко многому обязывает, – писал он тогда, – но что поделать, в нашем взводе больше нет москвичей». Вот и Симка Чижов!.. Грубоватые черты, белесые ресницы и брови. И дурацкое прозвище – Оклахома. Под фотографией: «Салют, Москвич! До скорой встречи на наших широтах! Жму краба! Серафим Чижов, он же Оклахома…»

– Вот тебе – «до скорой встречи»! – Я показала Оклахоме фигу и захлопнула альбом.

Из крана капало, но не было сил встать и прикрутить его до конца.

Почему нет спокойной жизни? Когда в доме тишина, и дыхание сына за моей спиной, и мерцание фонарей за окном…

Нет, я не вынесу, если он женится и уедет!

Перебираю письма в поисках злополучной приписки. «Ничего теплого не нужно, это не по форме – старшина отберет». Не то… «К нам приезжал начальник штаба. Чистили, драили все до блеска…» Это первый год службы…

Вот она, черт ее побери!..

«Р. S. Срочно!

Я вам недавно прислал свое фото, где снят со всеми знаками и значками – “Специалист первого класса”, “Отличник ВВС”, “Гвардия” и другие. Мать, будь добра, пересними на хорошей бумаге и вышли мне. В принципе мне нужна одна фотография. Поезжай в Марьину рощу. Второй проезд, дальше не помню… Эта фотография нужна мне архисрочно, то есть немедленно…»

Я сижу, уставясь в четвертушку тетрадного листа. Одна фотография, на хорошей бумаге, срочно!

Только слепая курица могла не заметить, что сын влюбился!

«…А какие тут закаты! Вокруг ночь, только на западе пламенеет горизонт – закат. Несколько часов назад здесь пролетели бомбардировщики, оставив за собой газовый шлейф. И вот ярко-малиновый горизонт весь исчерчен этими темно-фиолетовыми полосами. Впечатление такое, как будто стоишь на гигантской эстакаде в окружении звездного неба и смотришь на планету Марс, медленно выплывающую из черноты космоса, всю изрезанную тайнами и каналами…»

Господи, это же все о любви!

– Борис! – позвала я, устав смотреть в темный потолок. – Боря, случилась ужасная вещь!..

– М-м-м? – спросил он.

– Ужасная вещь, Боря! Витька женится!..

– Спать! Спать! – сказал Борис и, не открывая глаз, похлопал меня по плечу.

– Он сказал, что бросит институт…

– Почему обязательно ночью? – пробормотал Борис и шумно повернулся на другой бок.

Наше утро начинается в семь. Борис поднимается первый. Он принимает душ, бреется и ставит чайник. Когда чайник вскипает, он будит меня. Мы вместе завтракаем, и Борис убегает. После чего я бужу Витьку. Он неплохо устроился, работает в трех кварталах от нас. Неторопливым шагом минут пятнадцать. Ну, а мне вообще к часу дня. Я логопед – занимаюсь исправлением речи у младших школьников.

– Слушай, мне приснилось, что Витька надумал жениться? – спрашивает Борис, помешивая ложечкой в стакане.

– Если бы! – говорю я. – К сожалению, это явь!..

Борис приготовляет себе бутерброды. Намазывает хлеб маслом и сверху кладет ломтик колбасы без жира.

– Как ее зовут? – спрашивает он.

Я ожидала любой реакции, только не этой.

– Неужели тебе не безразлично, как ее зовут? Можно подумать, что дело в имени! Остальное тебя вполне устраивает!..

Меня просто бесит спокойствие, с которым он жует свой бутерброд.

– Так вот, твой сын вчера заявил, что хочет бросить институт, жениться и уехать на Север с молодой женой, – говорю я. И мстительно замечаю, что процесс жевания прекращается.

Борис смотрит на меня ошарашенно, потом делает глотательное движение и наконец произносит:

– Это надо поломать!..

– А как ты это поломаешь? Как? – Я прикрываю кухонную дверь, чтобы не разбудить Витьку. – Она к нему приезжала! Да, брала три дня за свой счет. И он уже ставит ее мне в пример!.. Откуда я знаю, до чего у них там дошло?

– Не делай большие глаза, – говорит Борис. – Мы это поломаем!

Он смотрит на часы. Ему пора. Он целует меня в щеку и на цыпочках пересекает проходную комнату, где стоит Витькина тахта. Я провожаю его до передней. Зимний плащ на подстежке тесноват ему в груди – верхняя пуговица всегда отрывается. И сейчас она висит на честном слове.

– Не застегивайся на верхнюю, – говорю я. – Вечером пришью…

Я привожу себя в порядок. Грею воду для термических бигуди. Тоня, у которой я причесываюсь к праздникам, их презирает. «Разве чтоб добежать до парикмахерской», – говорит она. Все же они меня выручают. Я смотрю на себя в зеркало без отвращения. Красивой я никогда не была. Красивой считает меня только Борис, хотя именно он дал мне прозвище Обезьянка. У него это звучит ласково. Иногда и Витька пытается называть меня так, вслед за отцом. Но я ему запрещаю. Нечего фамильярничать! Конечно, ему повезло, что у него молодая мама, но это еще ничего не значит!..

Мне жалко его будить. Он спит, обняв подушку, как-то подмяв ее под себя, словно боится, что ее у него отнимут. Внешне он похож на меня, такой же смуглый и темнобровый. Волосы тоже темные, только начали отрастать. Босая нога – сорок третий размер – торчит из-под простыни. Да, тахту придется менять! Придется ли?..

Я все время думаю о вчерашнем. Слова Бориса меня слегка обнадежили. Может, и правда поломаем?.. И я принимаю решение – с Витькой об этом ни слова. Пока он сам не заговорит.

– Ефрейтор Звонцов! – зову я и исполняю сигнал «подъем». Он меня обучал этим сигналам.

– Ты все перепутала, – говорит он, приоткрыв один глаз. – Ты сыграла «отбой», и теперь я должен еще вздремнуть!..

Я включаю радио на полную мощность – передают увертюру к опере «Аида» – и убегаю готовить завтрак. Витьке ничего не остается, как вскочить с постели и убрать звук.

Он делает зарядку, пуская в ход гантели и растягивая на груди эспандер. Иногда снимает с гвоздя боксерские перчатки – он их приобрел еще до армии – и тузит дверной косяк со зверским выражением лица.

Потом он плещется под душем, и, когда возникает передо мной в тренировочном костюме, с ясным и детским лицом, я весело рапортую:

– Ефрейтор Звонцов! Разрешите доложить – кушать подано!..

Сегодня его любимый завтрак: взбитая яичница и кофе.

– Ну что? Дома лучше, чем в армии? – спрашиваю я ревниво.

– Смотря в каком смысле, – говорит он. – Если в смысле еды, то нас кормили неплохо. Питание в армии дело государственной важности!

– Но такой яичницы ты там не ел? Сознайся!

– Сознаюсь! О такой яичнице я мечтал два года! Каждое утро, когда я зачеркивал масло, я приближал к себе миг, когда смогу ее съесть в условиях нашей кухни!..

– Да, тогда ты мечтал о доме, – говорю я. И умолкаю. Нет, ни слова о вчерашнем! Возможно, это его удивляет. Ну что ж, вчера он удивил меня. Так удивил, что я всю ночь не могла уснуть!..

По утрам он зачеркивал масло. Кто-то из остряков подсчитал, сколько за два года службы солдат должен съесть масла. Проглотив свою порцию, они зачеркивали в самодельном календарике очередную цифру. Эта игра особенно утешала салаг-первогодков в первые месяцы службы в армии. Салага, Солобон, Салапет, Чижик – насмешливо-нежные прозвища новобранцев. Год прослужил, и ты уже на полпути к дому. Ты уже не Салапет какой-нибудь, а Шнурок, Черпак, Фазан!.. И служить тебе веселей. Но дни идут, и вот ты уже Старик, а там и Дед – это уже после того, как опубликован приказ министра обороны об увольнении в запас твоего призыва. Два месяца до гражданки! Нижняя койка в казарме – уважение и почет! И вместе с нетерпеливым желанием увидеть своих, по которым соскучился, легкая грусть – прощание с друзьями по службе…

Я все это знаю из Витькиных писем. Таких откровенных, как мне казалось.

– Ну, я пошел, – говорит он. – Если мне будут звонить, скажи, придет поздно…

– Ты не зайдешь домой после работы? Прямо в институт? – спрашиваю я.

– Еще не знаю, – говорит он. И достает новый свитер – наш с отцом подарок к его возвращению. – Возможно, я на занятия не попаду…

Я смотрю на него. Как он тщательно причесывает перед зеркалом свои вихры. Как придирчиво разглядывает себя, нахмурив брови и придав лицу строгое выражение.

– Что значит – не попадешь? – Я помню свое решение и сдерживаю себя изо всех сил. – Разве это зависит не от тебя? Сегодня четверг!..

– Да, сегодня четверг. А завтра пятница. А послезавтра, как ты сама понимаешь, суб… Чур, не драться!..

Я делаю вид, что хочу бросить в него табуреткой, и он выскакивает за дверь. Сейчас он промелькнет во дворе и скроется в арке ворот. На весь долгий день, до позднего вечера…

Нет, надо что-то предпринимать! И как можно скорее!..

Я брожу по дому в своих термических бигуди. Скоро и мне на работу. Может быть, там хоть слегка отвлекусь со своими милыми крошками!.. Эти детки соскучиться не дадут. В прошлый раз я велела им сочинить предложение, где бы часто встречалась буква «ж». И третьеклассница Аня Еголина тут же мне выдала: «Мужчины не могут жить без женщин»…

Надо собрать родню и друзей, устроить совет! Друзья у нас есть, а вот с родней негусто. У Бориса всего лишь брат и тетя, у меня вообще никого. Если бы у меня был брат! Когда мне трудно, я всегда вспоминаю о том, что у меня был брат!.. Мой Коля!..

Он лежит в братской могиле на берегу Донца. На мраморной доске обелиска его имя стоит первым, потому что он гвардии лейтенант, а остальные восемнадцать – сержанты и рядовые.

Когда он погиб, ему было как сейчас Витьке!..

Они ушли в один день – мой папа и брат. Тот день я запомнила на всю жизнь – шестнадцатое июля… И оба погибли. Сначала отец. Мы о нем ничего не знали. Просто от него не стало вестей. Но я продолжала ему писать. Мне было тринадцать лет, я упорно ждала ответа. И ответ пришел.

Наверху сложенного вдвое листка простым карандашом было написано самое это слово – как заглавие.

«ОТВЕТ

дорогая доченька Я письменосец этого баталиона но я недавно в нем нахожусь Я вашего Папу не захватил его у полку нет и я не знаю по кокой причине его нет вы сделайте запрос этого полка начальника штаба вам ответят верно

затем до свидания

письменосец Алексеенко Захар

Савельевич с 1896 года».

Получив этот «Ответ», я утешилась, повеселела. Я была уверена, что отца перевели в другой полк и скоро он нам напишет!.. И только спустя много лет, повзрослев, я поняла, что, назвав меня «дорогая доченька», фронтовой почтальон Алексеенко уже все знал.

Его «Ответ» я храню вместе с извещением о смерти брата – официальным документом, похоронкой, как горько окрестили эту бумагу. Она начиналась словами: «Ваш сын…» Почтальонша Дуся вручила мне ее под расписку в голубой, погожий сентябрьский день сорок третьего года. Все были на полевых работах, а я не пошла – болела. Должно быть, я стала очень белой. Дуся накапала мне каких-то капель и дала выпить. Она носила их с собой в почтовой сумке.

Потом мы сидели вдвоем на высоком деревянном крыльце и плакали.

С крыльца видна была Волга в мелкой ряби осенних волн.

– Ты думаешь, мне их легко носить? – спросила Дуся, сморкаясь. – Меня уже люди боятся. Мимо пройду, аж перекрестятся…

А я все перечитывала одно и то же: «…уроженец г. Москвы (был вписан наш адрес) в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер от ран…»

– Не говори никому, я от мамы спрячу, – попросила я.

– Ну, спрятай, – согласилась Дуся. – Мне зачем говорить? У меня твоя расписка есть. Ты сама, однако, молчи. Народ болтать любит.

Больше года я прятала от мамы эту бумажку. От людей утаиться не удалось, каким-то образом вскоре все село, где мы жили в войну – мы приехали туда с интернатом, в котором мама работала, – знало о том, что нам пришло извещение. Но маме об этом никто не сказал!..

И вот уже сколько лет я одна! Иной раз мне кажется, что все это мне приснилось – детство в коммунальной московской квартире, дружная семья, где в дни семейных праздников папа с мамой танцуют под патефон модное танго, а мы с Колей им аплодируем. И Коля меняет пластинку и с шутливым поклоном приглашает меня. Мы танцуем вальс венского леса.

Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его плеча, он гораздо выше меня. И вот мои ноги отрываются от пола. Мы кружимся на одном месте – комната небольшая, не растанцуешься!.. Мама кричит: «Осторожно, не ушибитесь! Коля, перестань!..» Мелькают стены, потолок, лица расплывчатыми пятнами… Но я кричу: «Коля, быстрей!!!» И слышу его веселый, слегка задыхающийся голос: «Молодец, Талка! Держись!..» Он с размаху бросает меня на диван, в объятия мамы, а комната – стены и потолок – все еще плывет, и я крепко зажмуриваю глаза…

А когда я их открываю, нет ничего – ни мамы с папой, ни брата, ни этой комнаты с патефоном… Есть только я – женщина в остывших термических бигуди, – не прибранный после завтрака стол и часы, которые показывают, что мне пора торопиться!..

Кабинет логопеда, где я работаю вот уже скоро пятнадцать лет, помещается на втором этаже. Наша школа лучшая в районе. Опытные педагоги, старательный персонал, высокая успеваемость. И мой кабинет оборудован по последнему слову техники – зеркала, плакаты-профили наглядно показывают положение языка при произношении каждого звука. Дидактические игры – лото с картинками на «С», «З», «Ц», альбом на шипящие, на свистящие. На звуки «Р» и «Л»…

Я окончила факультет дефектологии в пединституте. Логопед – это нечто среднее между врачом и учителем. Заикание, недоразвитие речи, сниженный интеллект – даже в нашей, можно сказать, образцовой школе таких немало. А мой кабинет посещают дети из четырех школ района…

Они приходят ко мне на занятия после уроков, уже утомленные непосильным бременем науки, перекусив наскоро в школьном буфете. Я стараюсь активизировать их внимание, превратить урок в игру, развеселить.

Сегодня у меня второклассники. Небольшая группа – пять человек.

– Начинаем гимнастику языка, – говорю я. – Язык трубочкой! Трубочкой, а не чашечкой! Дима Иванов, это относится к тебе! Посмотри на свою соседку, она делает правильно… Теперь язык чашечкой! Молодцы! Язык жалом! Лева Минкин, что у тебя за жало? Это не жало, а лопата. Слыхали выражение – язык как лопата?..

Они смеются. Их легко смешить – они рады каждому случаю.

– Высунули язык, подули на него! Как следует подули! Теперь все сначала. Трубочкой! Чашечкой! Жалом!.. Молодцы! Взяли лото на шипящие. Лева, иди ко мне…

Я беру вату и спирт – они всегда у меня наготове, ведь приходится лезть в рот.

– Ну-ка, давай посмотрим, в чем тут дело? Вот оно что, толстый язык. Ишь, как ты его раскормил… Рот открываешь хорошо, как настоящий лев…

Четыре мальчика и одна девочка. У мальчиков с этим вообще хуже. Заикание, звуковые погрешности – это по их части. Зато у девочек чаще другое – недоразвитие речи, снижение интеллекта. Сколько бьюсь с Полиной. Девочка все оглушает. Вместо «газета» произносит «камета», а вместо «магазин» – «макасин». Прямо не знаю, что с ней делать!..

– Полина, в следующий раз приходи с бабушкой.

– Сачем? – Она смотрит на меня недоверчиво.

– Затем, что я хочу с ней поговорить. Тебя надо показать ушнику.

– Сачем? – Голубые глаза, голубые банты в русых косицах. Бабушкино сокровище!.. Небось и не подозревает, какое ей выпало счастье – иметь свою бабушку? Не то что Валера – носит на шее под рубашкой, как нательный крест, ключ от входной двери.

Валера заикается. Это случилось с ним год назад от испуга, когда его пьяный отец схватил со стола нож и стал гоняться за ним по всей квартире с криком: «Убью!..» Валера заперся в ванной и сидел там, дрожа, пока не вернулась с работы мать. Целые сутки он вообще не мог говорить, а потом речь восстановилась, но он стал заикаться… В прошлый раз я продиктовала им фразу – упражнение на звук «С»: «На севере весной солнце светит круглые сутки…»

– Слово «сутки» понятно? – спросила я.

– Это когда в тюрьму сажают, – сказал Валера.

Сегодня мне трудно заниматься. Невольно возвращаюсь мыслями к дому. Надо собрать совет! Сегодня же! Начнем с родни, что ли… Кибернетик с женой и тетя, для начала хватит…

Мы заканчиваем урок тем же, с чего и начали, – гимнастикой языка. После чего я задаю им задание на дом и отпускаю. Скоро придет вторая группа.

Я поднимаюсь в учительскую и звоню Борису. Он юрисконсульт в строительной организации. К моему счастью, он на месте.

– Не мечи икру, – говорит он, понизив голос, должно быть, рядом люди. – О чем ты будешь с ними говорить? Мы сами ничего не знаем. Даже как ее зовут…

– Ее зовут Мымра, – говорю я и бросаю трубку.

Нет, меня это просто бесит! Какое равнодушие к судьбе сына! И какая самоуверенность: «Мы это поломаем!..»

А как, в самом деле, ее зовут?..

По пути домой, в метро и потом на улице, я смотрю на девушек, стараюсь угадать, какая она. Наверное, маленькая – длинные любят маленьких. Вон как та, в джинсах и с модной сумкой на ремешке…

Нет, такая не возьмет три дня за свой счет, чтобы повидать моего дурачка! Да она его и не полюбит!.. И правильно сделает! Кому он такой нужен! Только нам с отцом. Мальчишка, недоучка!.. Уважающая себя девушка никогда…

Я ловлю себя на том, что разговариваю вслух, сама с собой. Только этого недоставало!.. Репетирую обвинительную речь на домашнем судилище… Интересно, что она в нем нашла? Я стараюсь быть объективной. Ну, симпатичная морда. Рост, бицепсы. А тут еще летная форма. Душка военный, как говорится…

Эта, в скромном пальтишке, как будто бы ничего. Нет, она слишком серьезная. Скорей уж вот та, с личиком, расписанным, как пасхальное яичко. Господи, до чего они все накрашены!.. И еще эти парики! Просто не доберешься до естества. Своеобразная форма мимикрии, самозащита – так объяснила мне это наша модница Женя. Она ученая дама, жена Бориного младшего брата. Они оба кибернетики. Мика работает в вычислительном центре, а Женя преподает. Она недавно защитила кандидатскую, и мы шутя именуем ее «доцент наук» – с легкой руки Витьки, который назвал ее так случайно, по своей темноте…

Это и есть наша родня. Самая близкая. И еще Тетя. Борис и Мика рано потеряли родителей. Тетя их вырастила, выучила на свои скромные средства – она была корректором в издательстве. Я тоже называю ее Тетя, и даже Витька, хотя, по сути, она ему двоюродная бабушка. Слово «тетя» стало как бы ее именем – у нее трудное имя, что-то вроде Семирамиды… Я представляю себе, как округлятся глаза Тети, когда она узнает, что Витька хочет жениться. Как она закашляется, сомнет недокуренную папироску – наша Тетя курит…

– Ну, где твой сын? – спрашивает Борис, когда диктор в телевизоре желает нам «спокойной ночи».

– Он предупредил, что вернется поздно.

– Лично я ложусь спать.

– Но ведь мы решили сегодня поговорить!..

– Значит, поговорим завтра… Ты знаешь, какие в Москве концы!

– Метро до часу… – говорю я. И занимаю свой пост у окна.

Наш двор плохо освещен, – правда, лампочки над каждым подъездом. Фонари почему-то не горят, лишь один, возле арки. Он мигает на ветру почти с одинаковыми промежутками – как маяк.

В доме напротив много освещенных окон – не все ложатся ровно в двенадцать, как мой Борис. Привычно нахожу три окна на седьмом этаже – у Колесниковых еще не спят. Там живет Леха Колесников! Наш сосед по довоенной коммунальной квартире, лучший друг Коли. Просто диво, что мы не общаемся. Видимся только на улице, мимоходом. Что-то давно он мне не попадается!..

Борис у меня ревнивый. Черт меня дернул ему сказать, что в двенадцать лет я была влюблена в этого Леху!

Двор безлюден. Противно думать, что Витька где-то болтается. Какой-нибудь тип может пристать… Нет, мне было спокойнее, когда он служил в армии и они даже в театр ходили строем!..

Я не отвожу глаз от арки.

– Ну что, Обезьянка? – говорит Борис и обнимает меня за плечи. Я не слышала, как он подошел. – Пора привыкать! У нас взрослый сын!..

– Что же ты предлагаешь? – спрашиваю я.

– Прежде всего выдай ему ключ от входной двери…

Я вспоминаю Валеру с нательным ключом на шее. Я никогда не видела его отца наяву, только в ночных кошмарах – как он гонится за мной с ножом и кричит: «Убью!..» Нет, я все равно не смогу заснуть, пока Витьки нет.

Он приходит в половине второго. Он продрог и голоден, и его лицо от этого кажется еще более детским.

– Ложись, – говорит он мне. – Я чего-нибудь сам возьму.

Я молча разогреваю ужин. Я так рада, что он пришел!

Сколько всего передумаешь, пока стоишь у окна…

– Извини, – говорит он. – Я собирался вернуться раньше, но не получилось…

– Что-то все у тебя не получается! – Я смотрю, как он ест, и думаю: «Поцелуями сыт не будешь…»

– Ничего, мать! В конце концов все получится!.. – Он подмигивает мне. – Все будет о’кэй!..

– Завтра вечером у нас гости, – говорю я. – Прошу тебя быть дома не позже восьми.

– Что за гости? – интересуется он. – Мика с Жекой и Тетя? Славная компашка! Все свои! Будете дружно меня прорабатывать…

– Что за тон! – возмущаюсь я. – Просто надо же им показаться! Они хотят посмотреть, каким ты стал… Может быть, поумнел…

– Их ждет глубокое разочарование, – он опять подмигивает. – Мать, не боись! Я постараюсь выглядеть дико умным!..

Нет, откладывать нельзя. У меня нет сил выдерживать дальше игру в молчанку…

Я просыпаюсь среди ночи от мысли – они подали заявление! Где его паспорт?! Кажется, в ящике письменного стола!

Письменный стол рядом с его тахтой. Крадусь, набросив халат. Я нахожу паспорт сразу, ощупью, и прячу подальше от глаз. Словно гора с плеч!..

К слову «гости» я отношусь ответственно. Гости – это накрытый свежей скатертью стол, аппетитная закуска, горячее блюдо и, конечно, домашний пирог. Так принимала гостей моя мама. Она была хорошая хозяйка, вкусно готовила, но ничему не успела меня научить. Сначала я была слишком мала, потом началась война и не стало продуктов. А вскоре после войны не стало мамы…

Все же я многому у нее научилась не учась. Может быть, это и есть высшая наука?.. Я люблю свой дом. Мама тоже любила свой дом, хотя мы жили в коммунальной квартире, где были так называемые места общего пользования. И была в кухне, кроме газовой, большая плита, которую топили дровами – их кололи на чурбаке во дворе Коля с Лехой. С Колесниковыми жили дружно. Не помню, чтобы мама мечтала об отдельной квартире. Во всяком случае, вслух.

У мамы я была на подхвате. Сбегать в магазин, взбить белки, растереть сахар с желтками. У меня на подхвате Борис. По воскресеньям я стараюсь использовать его на полную мощность – стиральная машина, пылесос, домашнее консервирование… Но это по воскресеньям. Сегодня свободна только я – у меня нет уроков. Гости приглашены, отступать некуда. Остается один выход – увеличить число оборотов вокруг своей оси.

Все известно заранее. Первой появится Тетя. Маленькое, сухонькое существо со своей неизменной беличьей муфтой. Она войдет со словами: «Какой запах! Яблочный пирог с корицей! Я угадала?.. Дети, как я рада вас видеть! Где этот негодяй?! Где он?!»

И она извлечет из муфты шоколадку. Сколько раз, отправляя Витьке посылку в адрес полевой почты, я вкладывала в нее такую же шоколадку с припиской: «От Тети».

Мика с Женей прибудут на такси. У них есть своя машина – «Жигули» новой модели, но они пользуются ею только в летние месяцы, а на зиму запирают в гараже. Борис боготворит Мику и смотрит на него как бы снизу вверх, что само по себе нетрудно – Мика выше ростом. Они мало похожи, но есть что-то общее в манере держать голову – чуть откинув ее назад, и от обоих веет некоторым высокомерием. Одинаковая походка – оба косолапят, – мнительность и какая-то эмоциональная заторможенность роднят их гораздо больше, чем чисто внешняя схожесть. Я тоже боготворю Мику. Так было задано, запрограммировано с первого дня нашей общей с Борисом жизни. Мика умница, талант – слово «гений» витало где-то поблизости, – его надо боготворить. И я боготворю его, хотя и с некоторыми оговорками. Зато Женю я просто люблю. И немножко ей завидую. Сейчас, когда мне худо и нужен родственный совет, я больше надеюсь на Женю.

Появляется Тетя с шоколадкой. Хлопает дверца такси. Мы все в сборе, и стол накрыт. Нет только Витьки. Его нет в восемь. И в половине девятого. И в девять без четверти. Мы садимся за стол без него. Борис наливает всем по рюмке, и мы пьем за возвращение сына из «рядов» и за то, чтобы «все было хорошо». Это любимый тост Тети. Она пьет кагор, а мы водку, настоянную на корочках. Собственно, что может быть «хорошо»? По-моему, это катастрофа. Конец света!.. Где он болтается? У этой девки, конечно. Так неужели нельзя оторваться на пять минут и позвонить домой?! Хотя бы затем, чтоб сказать в трубку: «Не ждите меня, я не приду!..»

– Ну, загулял мальчик, – говорит Тетя. – Что вы от него хотите? Можно подумать, что вам никогда не было двадцать лет!..

– Салат сказочный, – хвалит Женя. – А паштет! Паштет!..

Милая, добрая Женя! Тебе хорошо, у тебя дочка в третьем классе – такая же милая, добрая девочка, какой была в детстве ее мама. Дочка-отличница, будущий «доцент наук»…

– Ну, успокойся, Талочка! – Мика гладит мою руку. – Не кипятись! С точки зрения современной науки и техники все идет нормально. Представь себе, что ты ракета-носитель! Ты вывела корабль на заданную орбиту, после чего неминуемо должна отделиться!..

– Выхожу я ночью на орбиту, – напевает Борис.

Он блаженствует в кругу родни. В конце концов это его родня! И Тетя, надымившая своей папироской, как хороший маневровый паровоз. И Мика, с аппетитом уплетающий куриную ножку. Мика любит поесть.

Я взвинчена до предела. Если сейчас он мне попадется, я просто его убью!..

Под предлогом, что надо согреть чайник, я выхожу в кухню. Но и здесь часы, от них никуда не денешься, без семи минут десять!..

Нет, у меня это просто не умещается в голове! Ну, люби! Женись! Уезжай к чертовой матери! Но как можно забыть о близких?! О том, что тебя ждут к столу?! Если только ничего не случилось…

Эта мысль все время подспудно сидит во мне. Может быть, он спешил домой, торопился… Такое движение! Там, в маленьком городе, он отвык…

Я торчу у окна. Мне видны темный двор и арка ворот. Опять эта арка! Соседи прогуливают собак. Только в нашем подъезде собаки у шестерых. Овчарка, два сеттера, такса, бульдог и дворняга. Засыпаем и просыпаемся под собачий лай. Как в деревне…

– Она вам не нравится?

– Мы ее еще не видели!.. Даже не знаем, как ее зовут!..

– Братцы! Чего вы паникуете? Надо на нее посмотреть!..

– Это еще зачем? Мы в корне возражаем. Против самой идеи!..

– Ах-ах, они возражают! Почитайте художественную литературу!.. Там тоже кое-кто возражал…

– Пора пришла, она влюбилась!..

– Женя, ты исключительно начитанная женщина!..

– Когда твоя отличница принесет тебе в подоле неизвестно от кого…

– Борис, прекрати!..

Нахожу три окна в доме напротив. Когда мы впервые столкнулись на улице случайно, лицом к лицу, это было как чудо. Как предначертание судьбы! То, что мы с Лехой снова соседи, как до войны. Мы даже не поговорили ни о чем. Он просил, чтобы я ему позвонила, – у него легкий номер, я запомнила его сразу наизусть. И показал свои окна, на седьмом этаже…

Каждый день я собиралась ему позвонить, но что-то мешало. Может быть, то, что он моего телефона не попросил…

– Где Наташа?.. Тала! Иди к нам!..

– Меня волнует вопрос с институтом. Ему не нравится юридический…

– А что ему нравится?

– Мне кажется, он сам не знает. Просто эта девчонка крутит ему мозги. А он еще мальчишка, сопляк. Самоуверенный дурачок!..

– Тала! Иди к нам! Тут серьезный вопрос!..

– Она на своем посту. Дежурит у окна… Все же любопытно, где этот шельмец?.. Пока что он заявил, что его не устраивает система высшего образования. Он, видите ли, считает ее весьма устаревшей.

– Доля истины в этом есть. Уже разработана машина, которая сама находит доказательства теорем. В нее закладывается аксиома, условия. И она копирует посредственного студента…

– Ага! Все же посредственного!..

– Это сейчас! Братцы, несколько лет – и она обшлепает настоящего математика!.. Машина не умеет ставить задачи, а решить она сможет все.

– Я в это не верю!..

– Правильно, Тетя! Верить мне вовсе не обязательно. Потому что я занимаюсь лженаукой. В старом словаре так и сказано черным по белому: «Кибернетика – лженаука…»

– Мика, не заводись!..

В арке ворот возникает Витька. Увидев в окне мой силуэт, он виновато машет рукой. Я не отвечаю. Во мне все кипит. И все же на сердце становится легче, словно разжался сжимавший его кулак…

Половина одиннадцатого.

– Мама, я пытался звонить…

Я молчу. Зато в комнате его встречают восклицания радости, удивления. И поцелуи…

– Талочка! Как он вырос! Красавец! Знаешь, на кого он похож? Нет, не на тебя! На твоего брата Колю!..

Это говорит Тетя. И тут я взрываюсь.

– Нет, он не похож на Колю, – кричу я. – Коля был человек! Я его уважала! Если бы меня спросили, какое главное качество было у брата, я бы сказала: чувство долга!.. А этот! Вы только посмотрите на него!.. Жених! Вы видели что-нибудь подобное?.. Ты, герой! Надень китель, покажись гостям…

Он покорно, как манекенщик, надевает китель. Он надевает его всякий раз, когда к нам приходят гости. Наши или его друзья. Форма ему к лицу. Голубые петлицы и значки. Тетя ощупывает каждый, как бы желая удостовериться, что они настоящие. Парашютный значок приводит ее в восторг.

– Витюша! Ты парашютист? – В ней есть что-то детское, в нашей Тете.

– Мы делаем прыжок с кровати на горшок. И мускулы крепки у нас… – Это Борис. Он тоже сердит на Витьку.

– Расскажи что-нибудь, – просит Мика. – Что-нибудь «за военную службу», как говорят в Одессе.

– Служба как служба, – говорит Витька. Он важничает. – Пока привыкнешь, трудновато. А потом ничего. Моя специальность – радиомеханик, был старшим экипажа… В общем, осуществлял наземную связь с самолетами…

– Звучит шикарно, – говорит Женя. – А что-нибудь смешное?..

– Смешное? – Витька задумывается. – Может быть, про рояль?

– Про рояль, пожалуйста, – вторит Тетя прокуренным баском. На старости лет она сделалась театралкой и сейчас, должно быть, чувствует себя в первом ряду партера.

– Старшина построил роту и скомандовал: «Кто умеет играть на рояле – два шага вперед!» Ну, шестеро вышли. «А теперь, говорит, берите этот рояль и тащите его на второй этаж…»

Все смеются, только Борис скептически замечает:

– Этой байке в обед сто лет. Но в мое время на второй этаж таскали не рояль, а пианино…

– …что показывает рост благосостояния, – добавляет Мика.

Потом они разглядывают дембельский альбом. Потом просят Витьку спеть что-нибудь из армейского фольклора… Я мигаю Мике, – мол, пора начать. Но он отмахивается. По-моему, Витька их всех купил!.. Я и сама смотрю на него без отвращения и уже почти простила его. Глаза блестят, над верхней губой намечаются темные полоски – будущие усы. Похож ли он на Колю?.. Лишь в той мере, в какой похожа на Колю я сама. Но, конечно, мужской вариант…

…Гауптвахту устрою в подвале.
Злую тещу туда посажу,
А дневальным по дому назначу
Молодую красотку жену.

Он бренчит на гитаре, которую купил еще будучи школьником, а потом забросил – его увлечения никогда не бывали длительными… Может, и к этой девчонке он скоро остынет?..

…Под окном я расчищу площадку,
Накопаю окопов, траншей.
Утром буду гонять на зарядку
Всю семью, от жены до детей.

Ну, а тещу свою боевую
Марш-бросками я буду гонять,
Песню петь научу строевую.
Теща будет сама запевать…

Мысль о том, что все его увлечения быстро кончаются, меня несколько успокаивает. Раньше это меня огорчало. Но, как известно, наши недостатки есть продолжение наших достоинств. Или наоборот, как в данном случае…

…А когда подойдет воскресенье,
Их на кухню поставлю в наряд,
Ну, а сам я пойду в увольненье,
Как отличный, достойный солдат!..

Больше всех веселится Тетя в своем первом ряду партера. Она даже хлопает в ладоши. Женя исподтишка показывает мне большой палец. Она кладет голову Витьке на плечо и кокетливо тянет:

– Товарищ ефрейтор, пригласите меня на танцы!..

– Женя, возьми себя в руки! – Мика делает мне знак. – Насколько я в курсе дела, ефрейтор Звонцов уже занят. Как говорили в старину, связан словом. И по этому поводу у меня к нему есть мужской разговор…

Мы с Женей выкатываемся из комнаты. Сложнее с Тетей – она не хочет покинуть стол, ей интересно. Борис обнимает ее за плечи и подталкивает к дверям, но она оказывает мощное сопротивление.

– В чем дело, товарищи? Я хотела еще чаю!.. Куда меня уводят?..

Даже удивительно, откуда берется такая сила в этом сухоньком теле. Борис вспотел – так она упиралась, оттопырив острые локти.

– Мужской разговор! – ворчит она. – Мужской разговор – это драка!.. А ты почему здесь? – обрушивается она на Бориса. – С каких пор ты стал женщиной?..

– Я не желаю при этом присутствовать. У меня больное сердце!

– У тебя сердце, у нее нервы. – Тетя настроена агрессивно и отодвигает чашку с горячим чаем, которым я угощаю ее в «условиях нашей кухни». – Не удивительно, что мальчик хочет от вас сбежать!..

– И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет, – цитирует Женя.

Я стараюсь припомнить, откуда это, и не могу.

– Ну, как вам мой брючный костюм? – спрашивает Женя.

– Потрясающе, – говорю я. – Привозной?

– Нет, у нас сшили в ателье. Правда, по французскому журналу…

– Ты права, у нас в ателье так не сошьют.

Она смотрит на меня оторопело.

– Прекрати! – говорит она. – Если Мика взялся за это дело… Но я бы на вашем месте вела себя иначе!..

Женя берет яблоко из плетеной корзинки, ополаскивает его под краном и с хрустом надкусывает. Стройная, моложавая, она легко вписывается в любой интерьер.

– А именно? – спрашивает Борис, прислушиваясь к отдаленным голосам. Собственно, Витьку почти не слышно, а Мику лишь изредка, когда он, как говорится, «берет нотой выше».

– Прежде всего вам надо с ней познакомиться, – говорит Женя. – И если она вам не понравится…

– …что скорей всего, – вставляет Борис.

– …ни в коем случае этого не показывать!.. В конце концов он женится на ней вам назло, если вы не перемените тактику.

– Я приглашу их к себе, – говорит Тетя. – Мне стоит взглянуть на нее один раз, и я поставлю диагноз!..

«Все болтовня, – думаю я. – Гимнастика языка! Язык трубочкой, язык чашечкой, язык жалом…»

На нервной почве я перемыла всю посуду. В том числе и чистую. Борис пошел на разведку и спустя минуту вернулся с донесением:

– Хотите знать, о чем они говорят? Мика объясняет Витьке принцип обратной связи. А мы, как дураки, киснем на кухне!

Они почти не обратили на нас внимания. Мика снял пиджак и чертил на бумажной салфетке своим «монбланом» какую-то схему. Витька слушал его, как бога. К еде он почти не притронулся.

– Итак, принцип «контролируй то, что делаешь», – разглагольствовал Мика, откинув голову, словно любуясь чертежом. – Пример – автомобиль. Если автомобиль ушел влево или дорога ушла вправо – что суть одно и то же – глаза это проверяют, и сигнал идет в мозг, от него – к рукам, к рулю. Таким образом, тут мы имеем принцип замкнутого управления… – Мика ловит мой возмущенный взгляд и успокоительно моргает. – Где чай? – спрашивает он. – Мне кажется, мы с ефрейтором заработали по стакану крепкого чая с хорошим куском пирога!..

Вскоре они уходят – Мика уважает режим старшего брата. Они надеются поймать такси и забирают с собой Тетю, чтобы по пути завезти ее домой.

– Помни, о чем я тебя просил! – кричит Мика уже из кабины лифта.

– Бу-сде, – отвечает Витька.

И лифт проваливается вниз.

Пока Тетя искала свою беличью муфту, пока прятала в нее – в муфте есть карман – свои папиросы, спички, пока проверяла, тут ли носовой платок и ключи, Мика успел знаками показать, что позвонит завтра. Хотелось бы знать, о чем он Витьку просил! Должно быть, просил подождать, подумать. Взвесить все про и контра…

Я не решаюсь спрашивать. Подожду. Как всегда после ухода гостей, я наслаждаюсь тишиной. В комнате накурено и пахнет Тетей – она любит крепкие цветочные духи.

«Женя права, – думаю я. – Надо переменить тактику. Пригласить эту девицу в дом, сделать вид, что мы безумно счастливы!..»

От одной этой мысли меня снова бросает в дрожь.

Наш Кибернетик звонит ровно в десять утра. Он звонит с работы. Ни Бориса, ни Витьки нет дома. Я одна. Услышав в трубке голос Мики, я почему-то встала и выслушала его сообщение стоя. Как приговор.

Ее зовут Светлана. Ей двадцать лет. Она уже была замужем, но неудачно…

Итак, она звалась Светлана…

– Ну, ты удовлетворена? – спрашивает Мика. Как будто сообщил мне нечто очень приятное.

– Ужасно, – говорю я. – Все это ужасно!..

– Напротив! Все обстоит отлично!..

– Не знаю, на чем основан твой оптимизм, – говорю я.

– На опыте, моя радость. Исключительно на опыте. В данной ситуации чем хуже, тем лучше.

– Какие вы самоуверенные, Звонцовы! И ты, и Борис, и Витька!.. И даже Тетя!.. Откуда это у вас? Ты с ним даже толком не говорил. Обратная связь, принцип замкнутого управления, какой-то автомобиль.

– А это, по-твоему, что? Это как раз и был разговор. Мы говорили о самоконтроле, о принципе «контролируй то, что делаешь». Знаешь, технические примеры звучат убедительней, чем классика… Классику я оставляю тебе!

По тону Мики я слышу, что он обиделся. Человек старается, звонит с работы…

– Мика, солнышко, – говорю я нежно. – Не сердись! Еще только один вопрос. О чем ты его просил?..

– Не понял? – говорит Мика.

– Ты крикнул ему. Уже из лифта: «Помни, о чем я тебя просил!»

Мика молчит.

– Ну, это как раз к делу не относится, – говорит он. В его голосе слышится смущение. – Видишь ли, в его мастерской солидная клиентура. Я просил, чтобы он поузнавал, не продает ли кто-нибудь японский транзистор «Айко». Это отличная штука – два микрофона, один из них встроенный.

…Положив трубку, я долго сижу неподвижно. В доме тишина. Та особая городская тишина, которая состоит из множества слитных звуков, приглушенный двойными рамами гул тяжелых грузовиков, скребок дворника во дворе, воробьиное чириканье и фортепианные упражнения за стеной – гаммы вперемешку с «собачьим вальсом»…

Когда-то мама мечтала, чтобы я выучилась играть на пианино. Своего инструмента у нас не было. Мне наняли учительницу, и я занималась с ней раз в неделю. А упражняться ходила к одной знакомой старушке. Полгода позанималась, и тут – война…

До-ре-ми-фа-соль-фа-ми-ре-до!..

Наши с Колей родители были простые люди, оба – отец и мама – работали на обувной фабрике. Высшей похвалой в их устах было, когда они говорили о ком-то: «интеллигентный человек». Я интеллигент в первом поколении. И, возможно, в последнем, если Витька бросит институт и женится на этой…

Фотокарточка Коли смотрит на меня со стены. Он снялся, когда ему присвоили звание гвардии лейтенанта. Мама всегда носила ее с собой, а умирая, не выпускала из рук. Потом я ее увеличила – черты от этого стали расплывчатыми, фотограф их подретушировал.

И все же это мой Коля. Как мне не хватает его сейчас!.. Мне кажется, он нашел бы с Витькой общий язык. Боевой офицер, командир взвода противотанковых пушек. Смуглый темнобровый мальчик с блестящими, как у Витьки, глазами. Да, они у него всегда блестели! Он был фантазер и даже писал стихи. Он писал о войне в Испании, о природе. И о любви тоже – он был влюблен в кудрявую Лялю Белкину из параллельного класса. Потом она стала артисткой, довольно известной. Взяла псевдоним. Как-то я увидала ее на экране и сразу узнала. Раздобыла адрес. Мне хотелось отдать предназначенное ей письмо, которое нам переслали с фронта друзья брата, – Коля не успел его отправить…

Наверное, я пришла некстати. У нее были гости. Она пригласила меня к столу, но я отказалась. Я смотрела на нее глазами Коли. Она была еще хороша, в белой с манжетами нейлоновой блузке и узкой юбке. В черных туфлях на шпильках – тогда они только входили в моду.

Я протянула письмо. Она читала его, подняв бровь и шевеля губами. Прочитала и вернула его мне. Я удивилась, что она мне его вернула. Ведь я принесла ей это письмо насовсем.

– Как хорошо он писал! – сказала она. – У него был талант, я всегда ему говорила…

Ее ждали гости – в дверь все время заглядывали и слышался чей-то смех. Она сидела на краешке стула, печально склонив красивую голову. Мы обе молчали. Это была минута молчания в память Коли.

Я поднялась первая и стала прощаться.

– У меня было много его писем, – сказала она. – Куда-то все подевалось.

Выйдя на улицу, я долго шла по бульвару. Была осень, и листья шуршали под ногами. Я шла и повторяла про себя стихи Коли про осень, почему-то он считал, что из них может получиться песня.

Вновь журавли протрубили отбой,
Снова по золоту ходим с тобой.
Снова по золоту, бедному золоту.
Пышному золоту ходим с тобой.

Золото кленов, и лип, и берез,
Золото радости, золото слез…

Хорошо, что она мне вернула письмо. Я знаю его почти наизусть. «Здравствуй, Лялька! Ты даже не представляешь себе, как я рад, что тебя приняли в театральное училище. Актер – он и поэт, и художник. Все, все искусство сочетает в себе актер! Ты будешь работать в театре, это – большое счастье. На нашей сцене этого великого театра военных действий пока антракт. Скоро начнется новое действие, в котором я постараюсь играть как можно лучше. Поверь, что в этой постановке я играю не последнюю роль, причем играю с душой!.. Я здоров, загорел, как негр. Все, действие начинается. Пиши! Целую. Коля».

Это письмо нашли в его планшете и переслали нам – свернутый треугольник, еще без адреса…

Жил человек!.. Учился в школе, сочинял стихи, любил девочку из параллельного класса… А потом – «куда-то все подевалось»…

Но как он любил! Светло, возвышенно! Не то что мой Витька. Встретил какую-то, потерпевшую бедствие в первом браке, и сразу – жениться.

Подумаешь, подвиг! Приехала навестить! Скажите, какой передний край! Просто хитрая девчонка – знала, чем парня взять…

На работе я думаю только об этом. Дети чувствуют, что мне не до них, и начинают валять дурака. Уже один стоит в углу, другой за дверью. Откуда он берется, этот сниженный интеллект? Конечно, если родители недоучки и пьяницы!.. Вот записка от любящего папаши: «Зачем вы даете примеры на воровство?..» Я не сразу понимаю, о чем он. Потом догадываюсь: он имеет в виду считалочку. «Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет»… Действительно, нехорошо! Все друг у друга что-то украли! Сто лет я знаю эту считалку, но никогда не воспринимала ее как пример на воровство. «А потом мы удивляемся, что наши дети воруют!» – сказано дальше в записке.

Попадись он мне, этот папаша! Я бы ему сказала!

В перерыве между занятиями звоню Борису, но его нет на месте. И я набираю номер Колесниковых. Почти машинально. Если он подойдет… Но мне отвечает женский голос, и я кладу трубку. В конце концов я позвоню ему… Мы должны увидеться, поговорить о Коле. И о Витьке… Может быть, раз нет Коли, то он, Леха, как его лучший друг!

Я звоню Нонке. Это моя подруга. Самая умная из моих подруг. Не знаю почему, но так считается. Возможно, потому, что Нонна любит давать советы. Я, например, никогда не берусь советовать. Разводиться или терпеть дальше. Менять квартиру или искать другой вариант. Брать отпуск летом или ждать осени, по путевке или дикарем…

Но вообще-то она умная, Нонка. Она дает людям совет, который они жаждут услышать.

Она преподает у вечерников и, как правило, днем дома. Мне надо «выпустить пар». Я выкладываю ей все как есть в виде краткого конспекта. Она слушает, вставляя время от времени что-нибудь вроде: «Ну и ну!» или «О господи!»

– Нонка, ты умная, – говорю я. – Посоветуй, как мне себя вести! Может быть, в самом деле переменить тактику?

– Ни в коем случае, – говорит она. – Это еще зачем?

У нее низкий, сипловатый голос. Такой голос подошел бы брюнетке, а Нонна блондинка. Крупная женщина с голубыми, слегка навыкате глазами.

– Зачем тебе все это надо? Ты должна твердо стоять на своем: никакой женитьбы! Выучись, стань человеком, а тогда ступай на все четыре!.. Нет, меня просто удивляет! Всякий достигший восемнадцати лет имеет право жениться. Но ведь есть еще обязанности!.. На какие шиши они собираются жить? Напомни Витьке, что он мужчина!

– Какой он мужчина, – говорю я. – Он еще мальчишка. Сопляк!..

– Тем более! Что он может ей предложить? Руку и сердце? – Нонна хохочет. – Слушай, Талка! Я придумала гениальный анекдот: «Он предложил ей руку и сердце, больше у него ничего не было…» Ну, как?

Ей хорошо смеяться. У нее нормальные дети: старший – студент, а младший в девятом классе. Нонна из тех женщин, которые рассказывают о себе только хорошее. Про мужа – что он принес ей розы в годовщину свадьбы, про сына – что получил грамоту на олимпиаде. Рядом с ней такие, как я, всегда выглядят глупо со своими жалобами и неразрешимыми проблемами…

…Меня ожидает сюрприз. Мой сын дома! Я просто не верю своим глазам. На нем тренировочный костюм – верный признак того, что он никуда не спешит.

Он берет из моих рук сумки с продуктами – я всегда покупаю с вечера хлеб, молоко и яйца – и несет их в кухню.

Я стараюсь не выказывать удивления.

– Хочешь есть? Или подождем отца?

– Подождем, – говорит он.

Он настроен спокойно и миролюбиво. Говорит, что какой-то чудак записал ему благодарность в «Книге отзывов», а ремонт был пустяковый. Но почему-то в других местах отказывались чинить…

– Сегодня я оформлял заказы, – говорит он. – Мы чередуемся. Кого только там не увидишь! Один старик приволок радиолу – допотопная, в пластмассовом футляре. Небось до войны еще купил. Толкую ему: «Отец, мы такие не чиним», – а он свое: «Она поет, но тихо! Какая-то лампа села, ты только погляди…» – «Ну, чего на нее глядеть? У нас и ламп таких нет!» А тут иностранка на своем «мерседесе» подкатывает – мы ей магнитофон чинили. Я с ней по-английски – все ол райт, вери вел! Она смеется: хау мач? Я ей: все в порядке, по квитанции, донт меншен ит!.. Ну, цирк! Еще двоих отпустил, а тот старикан все топчется. Мне его жаль стало. «Давай, говорю, дед, твою бандуру посмотрим…» Нашел дефект, устранил. Она и заорет, как дурная: «А ну-ка, девушки, а ну, красавицы!» Пластинка та еще! Тридцатые годы, на диске написано «Граммпласттрест». Дед растрогался, сует мне какие-то рубли. Я, естественно, не взял. Тогда он затолкал свой агрегат в клеенчатую сумку и удалился. Потом вижу, возле моего локтя две пачки сигарет лежат. «Товарищи, кто забыл?» Отвечают: «Это ваши. Старик какой-то вам принес». Между прочим, приличные сигареты, болгарская «Варна»…

– Короче, дали «на чай», – шучу я. На душе у меня поют птицы. Мой сын дома! Не надо торчать у окна и глазеть во двор, в темную пустоту. Можно забыть о часах – смотреть телевизор, пить чай с вареньем, беседовать о том о сем…

– Да, мать! Кого я видел! – радостно вскрикивает он. – Зельца!..

Саша Зельцер был его школьным другом с первого до восьмого класса. Я эту дружбу всячески поощряла. Мне нравился Саша – глазастый, живой мальчишка. И семья приличная: отец – профессор математики, лауреат каких-то премий, мать – завуч в музыкальной школе. Витька очень любил Сашу. Только и слышалось: «Мы с Зельцем», «Зельц и я», «я и Зельц». Клюшки, гитара, боксерские перчатки – все это «мы с Зельцем»… Саша увлекался то тем, то другим. Его увлечения влетали нам с Борей в копеечку. Потом Зельцеры переехали в другой дом, Саша перевелся в новую школу. Это была специальная математическая школа. Увлечение математикой вытеснило у Саши все другие, а дружба стала ослабевать. Она не оборвалась, как обрывается туго натянутый провод, а как-то провисла, обмякла. Рассуждая логически, я понимала, что Зельц не виноват в том, что его закадычный дружок «не сечет» в математике. Что для Саши это не увлечение, а дело всей жизни. Но я видела, как Витька страдает, и где-то в душе – отбросим логику! – не прощала охлаждения. И теперь, спустя столько времени, какая-то неприязнь осталась.

– Как Зельц? – говорю я. – Небось уже институт кончает?

– Ты почти угадала. Он уже на четвертом!.. Сдал за два курса!

Витька произносит это с гордостью. Все же он любит Зельца.

– Ты представляешь? Выхожу из мастерской и встречаю натурального Зельца! Он находит, что я в порядке. А сам! Ты бы видела! Отрастил бородку, вид пижонский!..

– Между прочим, со временем вычислительная машина сумеет обшлепать любого математика!

Я нарочно употребляю Микино «обшлепать».

– Только не Зельца! – говорит Витька. И глаза его блестят.

А мне обидно! Почему Зельц на четвертом курсе, а мой сидит в мастерской и чинит всякую рухлядь! И ему дают «на чай» сигареты!..

Лучше бы он мне не рассказывал про эту встречу.

Приходит Борис, и мы ужинаем втроем. Вернее, это нечто среднее между ужином и обедом.

Не все ли равно, как это назвать. Вечерняя трапеза при свете настольной лампы, будь благословенна!.. Когда не надо стоять у окна, и смотреть в темноту, и ждать, не мелькнет ли в арке ворот знакомый силуэт…

За чаем Витька рассказывает «на бис» про старика с радиолой и встречу с Зельцем. Борис выслушивает его, снисходительно позевывая. Мне кажется, он зевает нарочито, показывая этим свое равнодушие к блестящим успехам Зельца. Не мой характер! Я еле сдерживаю себя, чтобы не сказать что-нибудь ядовитое. Вроде: «Оказывается, некоторых устраивает наша система высшего образования!» или: «Между прочим, зельц – это сорт колбасы с крупным жиром». Нет, нет! Только не сегодня!

Меня тянет к окну – привычка. Но сегодня все тот же пейзаж выглядит по-иному. Темнота не таит опасности, фонари подмигивают дружелюбно. У Колесниковых в двух окнах темно, а в третьем горит торшер. Странно, что я не встречаю Леху!

Наши собачники уже «на линии». Два охотничьих сеттера, Бой и Леда, прочесывают скверик в поисках дичи. Длинная, как трамвай, такса Беба семенит на коротеньких ножках рядом с коротконогой хозяйкой. Дворняга с роскошным именем Жанна заливается громким простецким лаем, на что бульдог Рамэ отвечает брезгливым молчанием. Он призер многочисленных выставок, и у него столько медалей, что ему мог бы позавидовать какой-нибудь генерал-аншеф. А вот и пенсионерка-овчарка со своим хозяином, тоже пенсионером. Овчарку зовут странно – Верба. Она давно поняла, что шпионов не существует, во всяком случае – в нашем подъезде. А ей с молодых лет так хотелось поймать хоть одного шпиона!..

Я жалею собак. Одна из самых страшных картин, какие можно видеть в городе, – потерявшаяся собака. Какое отчаяние в глазах! Как, должно быть, мутит от чужих людей! Какая толпа незнакомых запахов и голосов! И все меньше надежды!.. И никакой возможности объяснить!

За моей спиной тишина. Борис и Витька сели за шахматы. Я в этом совсем не разбираюсь. По-моему, это просто хороший способ молчать, сохраняя умный вид. Потом мы снова пьем чай с вишневым вареньем, слушаем песни Высоцкого – Витька принес новую ленту. «Ах вы, кони мои, пр-ри-вер-ред-ли-вые!..» До чего он хрипатый, этот Высоцкий, но что-то в нем есть.

Наш старенький «Айдас» работает еще вполне прилично. В отличие от Мики, мы с Борисом не помешаны на всякой технике… «Постою на кр-ра-ю!» – хрипит Высоцкий. Я смотрю на Витьку и думаю: ерунда, все рассосется!..

И не ведаю, что это штиль перед бурей.

– Мы зайдем? – спрашивает он утром. Уже в дверях.

– Не поняла вопроса, – говорю я.

О, как сразу я все поняла! Что-то было в его голосе. Какая-то непривычная мягкость… И я растерялась. Я совсем не была к этому подготовлена, хотя только и занималась тем, что у всех спрашивала совета.

И теперь я пытаюсь выиграть время.

– Кто это мы?..

– Ну, мама! – Он обнимает меня. – Зачем ты делаешь вид?..

Как плохой ученик перед доской, я забыла все правила и доказательства и тупо молчу.

– Ничего особенного не надо, – говорит он поспешно. – Просто чтобы вы с отцом были дома… Бутылку мы принесем.

Эта «бутылка» решает все. Я высвобождаюсь из его цепких лап.

– Никаких бутылок, – говорю я. – Это еще что такое? Я надеялась, что ты выбросил этот бред из головы!..

– Я хотел вас познакомить…

– А мы не желаем!.. Ты должен учиться! Кому ты будешь нужен такой?

– Я буду учиться!

– Врешь! Она первая же тебя бросит!..

– Неправда! Она меня любит!..

– Конечно, с одним не выгорело…

Хлопает дверь. Он не ждет лифта. Мне слышно, как громыхают его ботинки, минуя по пять ступенек.

Война объявлена!..

С этого дня он почти перестал бывать дома. В сущности, дома он только ночует. Борис вручил ему ключ от входной двери, и он возвращается, когда вздумает. Иногда в половине второго. Мои бдения у окна носят теперь тайный характер. Я ложусь одновременно с Борисом и, дождавшись пока он уснет, занимаю свой пост. Я гашу свет, и поэтому с улицы меня нельзя увидеть. Он возникает в проеме арки, и, отпрянув от окна, я тут же ложусь в постель – делаю вид, что сплю. И слышу, как он бренчит на кухне посудой. Должно быть, он ест стоя, прямо из кастрюльки. Он похудел, под глазами синяки. Стал отращивать бороду – «мы с Зельцем»…

Не сын, а бесплатный квартирант, о котором вдобавок мы мало знаем. Однажды он был у нас с ней. Я обнаружила на своем гребешке длинный золотой волос. Потрясенная, я долго его разглядывала. Но что может сказать о своей хозяйке один-единственный волос? Он был тонкий и шелковистый, что якобы свидетельствует о доброте… Но как она смела причесываться моим гребешком?.. Какая бесцеремонность!..

Я взглядом сыщика осмотрела все вокруг, но других улик не обнаружила.

– Как ты думаешь, зачем он ее приводил? – спросила я у Бориса.

– Спроси что-нибудь полегче, – сказал Борис. Мое сообщение не произвело должного эффекта. – Возможно, им нужна была крыша, – добавил он, помолчав.

Борис настроен оптимистически. Он считает, что парень в возрасте Витьки должен иметь личную жизнь. Что с точки зрения морали, поскольку она была замужем…

Речь юрисконсульта. Я так и говорю ему:

– Ты юрисконсульт, а не отец! При чем тут она! У него это первое серьезное чувство!.. Хорошо, хоть молчит про этого. Как его?.. Оклахому!..

Оклахома мне иногда снится. Как я открываю дверь, а там он стоит, с чемоданом и сумкой на плече. Я впускаю его, и он начинает у нас жить. Почему-то он живет у нас вместо Витьки, который уехал на Север… И я во сне умоляю его сделать так, чтобы Витька вернулся. Вот такой кошмар!.. И все так реально, как будто на самом деле. В моих снах этот Оклахома даже окает: какая-то клеточка в мозгу помнит, что в тех краях, откуда Симка Чижов, он же Оклахома, люди должны разговаривать именно таким образом…

Паспорт Витьки лежит в тайнике. Там, где я его спрятала. В моей тумбочке, под газетой. Каждый день я приподнимаю газету, чтобы проверить, на месте ли он. Пока что сын на него не посягает. И не делает больше попыток нас с ней знакомить. Зато Нонна часто звонит и требует «продолжения» – ее томит любопытство и потребность давать советы. И я рассказываю ей, что могу. О том, что ему пришла бумага из деканата – грозят отчислить из института за непосещение лекций. Сообщаю скупые сведения. Она работает на почте, в отделе телеграмм. Номер почтового отделения Мика обещал выведать. И тогда можно будет на нее посмотреть…

– Поручи это мне, – говорит Нонна. – Тебе совершенно незачем туда ходить! На тебе же все написано крупным шрифтом! И потом, вы с Витькой – одно лицо!..

Нонна права. Мне вовсе не нужно, чтобы эта девица сказала Витьке: «Твоя мать приходила!»

Мика звонит с работы. Он точен, как всегда.

– Записывай, – говорит он. И диктует адрес и номер почты.

Я тут же передаю их Нонне.

Ну, цирк! Так сказал бы Витька… Это его словечко. Он пускает его в ход, когда его что-нибудь поражает. Иногда в развернутом виде: «Ну, цирк зажигает огни!»

В этот день у меня нет уроков. Я брожу по дому как очумелая. Кидаюсь на каждый телефонный звонок в надежде услышать голос Нонны. Скоро Новый год. У людей уже елки, они хранятся пока на балконах. В нашем доме я насчитала у четверых и шесть в доме напротив. У Колесниковых елки пока что нет… Странно, я даже не спросила, какая у него семья, есть ли дети. Мне казалось, что мы так близко живем!.. Как до войны, в общей квартире. Что мы будем часто видеться. Прошло два года с той первой встречи, Витька ушел в армию и вернулся, а я все смотрю на окна в доме напротив. Одно принадлежит кухне, оно служит балконной дверью. И еще по одному в каждой комнате. Квартира вроде нашей. И разделяют нас какие-то несчастные сто пятьдесят – двести метров!..

В том году у них была елка. В комнате, где обычно по вечерам горит торшер. Елка стояла у окна, вся в цветных лампочках, они зажигали их каждый вечер. И когда все елки, свергнутые и жалкие, иногда с серебряной нитью мишуры, запутавшейся в колючих ветках, или с забытой игрушкой, уже валялись возле мусорных баков, у Колесниковых елка еще царственно сияла по вечерам и праздник длился…

В прошлый раз мы встречали втроем – мы с Борисом и Тетя. Мика с Женей любят встречать в компании, а мы домоседы. Новый год – семейный праздник, я сумела внушить это даже Витьке. Он всегда встречал его с нами, и в тот день нам его особенно не хватало. Конечно, мы послали ему посылку – все его любимое. И я вложила в поздравительный конверт три рубля. Мы с Тетей только и говорили о Витьке, пили за него, а потом перечитывали его письма. И то, где он описал встречу Нового года в армии в первый год службы.

«Вот и Новый год! Опишу, как этот праздник прошел у нас. В 9 часов вечера мы пришли в столовую. Там были расставлены столы, на столах стояли батареи бутылок с лимонадом, лежали горы печенья и конфет, стояли коробки с тортами. Мы ели, а перед нами выступал наш ансамбль из курсантов. Были аттракционы, игры. Потом подали кофе, яблоки и опять конфеты. Легли спать мы в ноль часов тридцать минут. В новогодней лотерее я выиграл почтовый набор… Командиры, представляете, находились с нами все время…»

Тетя очень растрогалась, даже пустила слезу. А Борис комментировал в своем духе: «Праздник в детском саду! В мое время в армии…»

Нонна все не звонит, и я начинаю злиться. Звоню ей сама.

– Только что вошла, – говорит она. – Подожди, спрячу все в холодильник.

Я покорно жду. Я вижу, как она неторопливо достает из красной матерчатой сумки пакеты и банки. Как, приоткрыв один пакет, достает оттуда что-то – пастилу или пряник – и начинает жевать. И наконец садится на стул, подложив под себя одну ногу и свесив другую, – ее любимая поза. Мне не нужен видеотелефон – мы слишком давно знаем друг друга.

– Я там была, – говорит она, продолжая жевать. – Мне она активно не нравится.

– Почему? – спрашиваю я упавшим голосом. Можно подумать, что я ждала чего-то другого.

– Не знаю, как тебе объяснить, – говорит она и жует. – Заурядная, понимаешь? Девушка-разгадка, – она смеется, довольная своим остроумием. – Я с ней даже повздорила. Очередь, понимаешь ли, человек десять. Я спрашиваю: «Есть конверты без марок?» Она подсчитывает слова в телеграмме и не отвечает. Я снова спрашиваю. Как ты понимаешь, мне конверты ни к чему, просто хотела, чтоб она глаза подняла – рассмотреть получше!.. Не стоять же мне для этого в очереди! Я опять: «Конверты без марок есть?..» Молчит. Меня уже заело. Кивнуть-то можно!.. Для чего-то мимика существует!.. Я ей так и сказала. Она в это время квитанцию выписывала. Стрельнула на меня глазами и эдак презрительно: «Мимика существует в театре! А на почте очередь!» В общем, наш неназойливый сервис в лучшем виде!

– А внешне? – спрашиваю я.

– Я же сказала – обыкновенная. Крашеная блондинка, глаза, кажется, серые…

– Почему ты думаешь, что она крашеная? – говорю я.

– Потому что сейчас все крашеные. И я в том числе…

– Послушай, а может быть, то была не она?..

– Она, она! Я слышала, как ее окликают: «Светик!..»

– Видишь, для них она Светик! Значит, ее в коллективе любят… Ты сама виновата! Ты же мешала ей работать со своими конвертами!..

– Вот человеческая благодарность! – говорит она. – Я тащусь на почту, покупаю ненужные мне конверты без марок… А из тебя, кстати, выйдет отличная свекровь – ты всегда будешь на ее стороне!

Вот и вся информация. У меня нет никаких оснований не доверять вкусу моей умной подруги. И все же в ее словах было что-то обидное. Может быть, не в самих словах, а в тоне. В нажиме, с каким она произнесла это «активно не нравится»… Здесь крылось какое-то превосходство, какая-то не произнесенная вслух фраза, вроде: «Мой Илья никогда бы не смог полюбить такую девушку!»

Подожди, дорогая, еще неизвестно, кого тебе приведет Илья!..

Вечером к нам заезжает Мика. Прямо с какой-то конференции, где он выступал. Видимо, выступал с успехом: он возбужден и, как всегда, хочет есть. Я люблю его кормить, и он это знает.

– Бывают благодарные слушатели, – говорит он, – а я благодарный кушатель!..

Я скармливаю ему Витькину отбивную. Пусть ест колбасу, все равно не явится раньше часа!..

– Могу вас развлечь, – говорит Мика, разрезая отбивную. – Конференция была вполне солидная, заседали три дня, а на компот один тип, некий клевый мэн – я общаюсь с ученой молодежью и успеваю следить за новостями жаргона, – так вот этот клевый мэн, а проще говоря, отличный малый, прочел собравшимся стихи Пушкина… Совершенно новые стихи, написанные Пушкиным две недели тому назад. Заложили в машину его стихотворный алгоритм, и она выдала новый цикл… Чушь несусветная! Но вы знаете, братцы, там были отдельные строчки!.. Пожалуй, Пушкин бы не побрезговал!.. Вот, пожалуйста! «Так осень веселее лета, печальней осени зима!..»

– Пародия! – говорит Борис.

– Пускай пародия! Но не на кого-нибудь, а именно на Пушкина! Это уже удача… Что такое алгоритм? Это система правил. Чтобы запрограммировать писателя, надо знать его алгоритм. Пародия – это и есть модель писателя. Чем лучше писатель, тем его легче узнать!

С Микой всегда интересно.

– А мемуары? – спрашиваю я. – Их тоже можно моделировать?..

– Все, что имеет рецепт, уже не творчество, – говорит он. – У всякого писателя так велика энтропия, то есть неизвестно, что он скажет, в какой форме, – что моделировать по-настоящему их смогут еще не скоро…

…Так осень веселее лета,
Печальней осени зима…

Я повторяю про себя эти строчки, которые мог написать Пушкин. Да, мог! Я почему-то сразу поверила. Эти строчки когда-то его мучили, не давались, как бывает, когда хочешь вспомнить сон и не можешь. И он отступил, отогнал их, стал сочинять другое… А то были стихи о женщине! О женщине красивой, уже не молодой, но чем-то лучше молодых.

Эта женщина ему нравилась…

Я фантазерка, мне только дай повод!.. Даже эту девчонку Витькину я себе представляла совсем другой. И когда я разглядывала ее золотой волос, мое воображение унесло меня в дальние края, в сказки Андерсена, и мне впервые захотелось ее увидеть!.. Я ни разу не вспомнила о парикмахерской, где изготовляют блондинок!..

– Ну, что? Был кто-нибудь из вас на почте? – спрашивает Мика.

Он слушает меня вполуха.

– Все ясно, братцы. Твоя Нонна ни черта не понимает. На почте был я сам!.. Миленькая девочка, вполне на уровне мировых стандартов. Со мной она обошлась весьма любезно. Даже выдала мне улыбку… Как видите, я произвел на нее впечатление, что свидетельствует о ее хорошем вкусе! А возможно, она просто предпочитает мужчин… И это навело меня на мысль! – Мика отодвигает пустую тарелку и встает из-за стола. – Братцы! Ее надо закадрить!.. Я за это берусь!

– Ого! – Борис потрясен.

– До чего вы, Звонцовы, самонадеянные! – говорю я. – А как на это посмотрит Женя?..

– При чем тут Женя? Я за это берусь в качестве руководителя эксперимента!..

И он излагает нам свой план. У него в отделе есть отличный мальчик…

– Клевый мэн… – подсказывает Борис.

Нет, кроме шуток, именно отличный мальчик. Программист. Закончил институт в прошлом году, а уже специалист высшего разряда. Золотая голова. Ну и к этому внешность: рост – метр восемьдесят пять, манеры как у лорда, девицы падают замертво, их поднимают и складывают штабелями…

– Ты думаешь, это ему удастся? – говорю я. – Отбить ее у Витьки?

Мика снисходительно улыбается.

– Отбивать ее не придется: он просто возьмет ее за руку, и она пойдет с ним на край света, начисто забыв про вашего прекрасного сына, а моего племянника… Насколько я понял, в этом состоит задача…

– А дальше? – спрашивает Борис.

– А дальше ваш прекрасный сын, а мой племянник, убедившись в ее неверности… Каким образом? Ну, это пустяки!.. Допустим, они сидят в кафе, а мы с ним случайно туда заходим выпить по чашке кофе… И вот, убедившись в ее неверности – сейчас он абсолютно убежден, что она любит его до потери сознания и на всю жизнь, – он берется за ум, пишет в деканат объяснительную записку, по вечерам сидит дома и, к радости Талочки, в одиннадцать вечера ложится бай-бай.

– Только в крайнем случае, – говорю я. – Ты понял, Мика? Я на это решусь лишь в крайнем случае! Я вижу, ты уже загорелся!

– Не делай большие глаза, – говорит Борис. – Еще нужно договориться с лордом!..

– Ну, с Вовкой-то мы поладим. Он знаком с моими трудами по теории управления, и я для него авторитет. К тому же в какой-то степени я его начальство…

– Использование служебного положения в личных целях карается по статье… – Борис называет статью и параграф.

И я, как всегда, удивляюсь его памяти.

Ночью я долго не могу заснуть. Уже вернулся Витька, пошуровал на кухне и рухнул на свою тахту. Рядом со мной, подложив ладонь под щеку, сном праведника спит Борис. Мы с ним обсудили план Кибернетика во всех деталях. Борис доволен. Все, что исходит от Мики, гениально, так он считает…

– И тебе не жаль Витьку? – говорю я. – Ведь это твой сын!..

– Мне жаль тебя, – говорит Борис. – Посмотри, на что ты стала похожа!.. А для него это будет только полезно… По крайней мере наглядно убедится, что парень с законченным высшим образованием…

– Так она и побежала в кафе! – взрываюсь я. – Сегодня у всех высшее образование! И каждый второй – «доцент наук»!.. Ну и что? Кто от этого стал счастливей?.. Ромео защитил диплом? Тристан был кандидатом наук? Я что-то не помню!.. И я еще далеко не уверена, что ей понравится этот лорд-мухомор!..

– Почему мухомор? – смеется Борис.

– Ну, Мика же говорил, что девицы от него мрут, как мухи!.. А возможно, он этого и не говорил. Но что-то в таком роде.

Ночью я думаю о Витьке. Если б он слышал, какие речи я толкаю в его защиту! Только этого недоставало – чтобы он их слышал!.. Я не сплю, и в голове у меня звучат строчки стихов, не написанных Пушкиным. Две таинственные строчки, словно вырванные нетерпеливой рукой из старого черновика.

…Так осень веселее лета,
Печальней осени зима…

Перед работой иду в парикмахерскую. Смотрю на себя в большое зеркало и вспоминаю слова Бориса: «На что ты стала похожа!» Моя Тоня на месте, сегодня ее смена. Знакомый парикмахер хорош уже тем, что ни о чем не спрашивает. Тоня знает, чего я хочу. Даже лучше знает, чем я сама. Это создает душевный комфорт, чувство расслабленности и покоя. В парикмахерской, как в церкви, можно углубиться в себя, помолчать или исповедаться. В зависимости от настроения. И даже послушать музыку: радио здесь не выключают…

– Может, слегка подстричь? – спрашиваю я.

– Рано, – говорит она.

Тоня категорична, и я подчиняюсь.

Она пританцовывает вокруг меня на своих стройных ногах, обутых не по сезону в летние босоножки, – в них не так устаешь. Мягкими движениями она накручивает на бигуди прядь за прядью, от ее рук приятно пахнет миндальным молоком и ланолином.

– И когда уже вы начнете седеть? – спрашивает она.

Это приглашение к разговору. Своеобразный комплимент.

– Вы находите, что пора? – говорю я. – Скоро, Тонечка! Вот мой Витька женится!..

– Неужели вы переживаете? Я бы, например, очень хотела, чтобы мой Петька скорей женился!..

– Еще бы! Вашему шесть лет! Когда мой был таким, я тоже хотела, чтобы он скорей вырос…

– Ну, вот. А теперь недовольны!..

– Тонечка, если я покажу вам один-единственный волос… Вы сумеете определить – натуральный он или крашеный?..

– А то! – говорит она. И ловко стягивает мою голову шелковой сеткой.

Конечно, у меня его нет с собой. Но тогда я его почему-то спрятала. Как вещественное доказательство. И теперь мне приходит в голову идея – разоблачить с его помощью Нонку… Подумаешь, психолог!.. Ей активно не нравится!.. А по мнению Мики, девочка на уровне… Но и он хорош! Благородный дядюшка! А мой дурачок с ним делится!

В кого он такой, Витька? Доверчив в меня, а самонадеян в Бориса! Наградили сыночка чем могли! Опасное сочетание, он не раз в своей жизни поплатится!..

В последние дни у него хорошее настроение. По утрам он насвистывает. Новый свитер – наш с отцом подарок к его возвращению – он носит теперь как будничный. Вернее, у него сплошной праздник!.. Отрастил шкиперскую бородку. Она ему, надо сказать, идет. И все-таки мне смешно на него смотреть – с этой бородкой он как ряженый…

– Тебе место в транспорте не уступают? – спросила я как-то.

В ответ он скорчил обезьянью рожицу. У него это здорово получается – нижняя челюсть выдвигается вперед, как ящик комода, глаза моргают жалобно… Это он меня дразнит, напоминая мое прозвище «Обезьянка». Да, он еще совсем ребенок! Бородатый ребенок!..

До Нового года больше недели, но все уже суетятся. В магазинах не протолкнешься. Я заметила, что в дни торжеств, как и в дни бедствий, общительность людей резко возрастает. Плетеная сумка, изобретение нашего века, нежно именуемая авоськой, сама по себе – ценный источник информации. Сквозь этот плетеный невод отлично виден улов – болгарские банки с зеленым горошком, венгерские утки в целлофановой упаковке, немецкие елочные украшения, марокканские апельсины… Сведения желающим выдаются охотно, на ходу: «За углом», «Через дорогу», «Нет, только что привезли!» Все приятно возбуждены и коммуникабельны, как никогда. В школе пахнет елкой – ее уже устанавливают в актовом зале. Разговоры в учительской тоже соответственно изменились: вместо двоек и прогулов здесь обсуждается праздничное меню.

– Вы ее солите, натираете чесноком, смазываете сметаной и кладете на противень…

– А поперчить нужно?

– Не обязательно…

Диалог преподавателя физики с ботаничкой.

Меня этот Новый год мало радует, и я завидую самой себе год назад. Тогда я ждала Витьку, теперь я жду, что он выкинет!..

Мои детишки рассеянны: запах елки из актового зала долетает сюда, в методический кабинет.

– Где Валера? – спрашиваю я.

– Он на продленке. Или в туалете сидит…

– А ты почему опоздал?

– Мама сварила желе… – Это Лева Минкин. Он считает, что таким ответом вполне мотивировал опоздание. То, что он ел желе и никак не мог от него оторваться, я должна додумать самостоятельно. На то я и дефектолог. Чтобы отвлечь их от мыслей о зимних каникулах, я читаю им вслух стихотворение «Соловей» и велю рассказать своими словами.

И Дима Иванов говорит: «Соловей пахнет в воздухе…» А в стихотворении «Соловей» в воздухе пахнет весной, а у нас в школе пахнет елкой…

– Почему у тебя воротничок с бахромой? Ты его грызешь, что ли?

– Да, я его грызу на уроках.

(Неужели опять будем встречать втроем? Мы с Борисом и Тетя?!)

– Весной распускаются почки… Слово «почки» всем понятно?..

– У моего деда в пояснице они есть…

(Все же какой эгоизм! Два года не видел родителей и готов променять на любую девчонку! Мика прав! Надо бы его проучить!..)

Я велю им достать лото на «р» и «л», а сама занимаюсь с толстушкой Олей. С ней приходится работать отдельно – боковой сигматизм. «Хебака», «хюмка» вместо «собака», «сумка»… Виноваты опять же родители – слишком долго совали соску, прямо по Маяковскому: «готов сосать до старости лет»…

Мы заканчиваем, как всегда, гимнастикой языка. Язык трубочкой, язык чашечкой, язык жалом…

Еще один урок – и да здравствуют каникулы!..

Странный все же праздник – Новый год! Он не похож на все другие хотя бы тем, что ровно в полночь по местному времени все люди одновременно поднимают бокалы и поздравляют друг друга. Новый год, как поезд, приходит минута в минуту. Отсюда общее волнение, похожее на предотъездное. Все так спешат, как будто боятся остаться в старом году, не вскочить хотя бы на подножку последнего вагона.

Я тоже невольно поддаюсь общей панике. У меня все готово для встречи: настольная елочка – натуральная, а не пластмассовая, полусладкое шампанское – его любит Тетя. Она любит также мой фирменный «Наполеон» с заварным кремом, и в канун Нового года я уже с утра бью поклоны духовке – пеку коржи. Если б не Тетя, у меня бы совсем опустились руки. Все-таки в доме гость!.. Мика с Женей уходят куда-то, где бывают художники и артисты. Они нам уже звонили, поздравили с наступающим и сказали, что теперь позвонят только через год, – их обычная шутка. Это значит, что они позвонят нам завтра.

– Тебе помочь? – спрашивает Витька. Он отбирает у меня щипцы и начинает колоть орехи. – Вы будете встречать втроем? – говорит он.

– А что нам еще остается? Ты вырос, а мы постарели…

– Мама!..

– Да, постарели!.. И во многом ты виноват! Ну что ж! Будем, как в прошлом году, встречать в обществе Тети…

– Но это замечательно!.. То есть я хочу сказать, что Тетя – замечательный человек!.. Она вырастила моего отца и дядю Мику, и это в порядке вещей…

– А мы вырастили тебя! И это в порядке вещей, что ты уходишь в новогоднюю ночь неизвестно куда и к кому?.. И это когда все люди мечтают попасть домой!..

– Мать! Будем друзьями!..

Он обхватывает меня своими ручищами, я вырываюсь, но все же ему удается меня поцеловать. Куда-то между щекой и ухом…

– Привет отцу! – говорит он и уходит.

Я стою у окна. В арке он оглядывается и машет мне рукой.

Борис спит. Когда есть такая возможность, он всегда старается ее использовать. По воскресеньям всегда ложится днем поспать. Дневной сон необходим ему, как островок, на котором он отдыхает, переплывая с берега на берег широкую реку дня.

Тем более сегодня. Ведь придется нарушить режим! Не ложиться же в самом деле в ноль часов тридцать минут, как солдаты в армии.

У меня все готово. Можно сделать несколько звонков. Я звоню двум сослуживцам, потом соседке по дому – той, у которой такса. Мы с ней в приятельских отношениях. Нужно позвонить Нонне, но что-то не хочется. Станет хвалить своего Илью и ругать Витьку. И мне будет тем тяжелей, что она права…

В детстве они дружили, Илья и Витька. И потом, в школьные годы, встречались иногда, бывали на днях рождения друг у друга. Это была уже не дружба, но доброе знакомство, основанное на дружбе матерей. Но потом что-то расклеилось. Витька писал ему из армии, и тот отвечал – «для поддержания боевого духа», как Илья однажды изволил выразиться. Но вот Витька вернулся, и они почти не встречаются. Конечно, Илья – умный парень, у него своя студенческая компания!.. Не то что братва из мастерской! «Скинулись и посидели!..» Правда, Витька этим не грешит. Ему сейчас никто не нужен. Никто, кроме этой…

За окнами темно, снежно. Скоро явится Тетя – маленькое, доброе существо с беличьей муфтой. Она достанет из муфты два сверточка, новогодние подарки мне и Борису. Ему перчатки, а мне кошелек. Или наоборот – кошелек Борису, а мне перчатки. В подарках Тетя отличается редкостным постоянством. И Витька получит неизменную шоколадку. Я даже не решилась сказать ей, что он встречает не с нами. Представляю, какое старушку ждет разочарование!..

Пора будить Бориса, но я медлю. А что, если сейчас?.. «Здравствуй. Это Наташа. Какая Наташа?.. Та самая, которую вы с Колей когда-то раскрасили акварельными красками и вам попало от взрослых. Я хочу поздравить тебя с Новым годом и пожелать…»

Я поднимаю трубку и чувствую, как у меня от волнения вспотели ладони. Его номер я помню наизусть. Я слушаю длинные гудки и смотрю на его окна. Освещено лишь одно, то, где торшер.

– С Новым годом! – говорю я. – Это Наташа…

– Здравствуй, Наташа! – говорит он. И не спрашивает какая.

– Леха, милый! Я хочу пожелать тебе счастья…

– Спасибо. Я в этом сильно нуждаюсь…

Что-то в его голосе меня настораживает.

– Ты нездоров? В этом году у тебя нет елки…

– И не только елки. Но это все ерунда. Под Новый год надо быть веселым… Позвони как-нибудь…

– Я всегда смотрю на твои окна, – говорю я зачем-то.

– А ты никогда не думала, что за два года с людьми может всякое произойти?.. – говорит он. И добавляет: – Я всегда ждал твоего звонка!..

У него совсем не изменился голос. Какая я дура, что не звонила два года! Милый Леха Колесников! Друг моего Коли! Единственный свидетель детских лет! На душе у меня тревожно и одновременно какое-то чувство приподнятости – так бывало только в ранней молодости… Неужели я все еще в него влюблена?.. Нет, просто когда-то была в него влюблена. «Так храм оставленный – все храм»…

…Я бужу Бориса. У него свежее, младенчески-розовое после сна лицо. Он мнителен и говорит, что такой цвет лица в его возрасте бывает лишь у сердечников. «За час до смерти», – добавляю я обычно. Мнительность сама по себе тяжелая болезнь, и если есть от нее средство, то это юмор.

– Где ефрейтор? – спрашивает он, зевая.

– Ефрейтор Звонцов отбыл в неизвестном направлении, – рапортую я. – Он велел передать тебе привет…

– Все из-за тебя, – говорит он и берет с блюда пирожок с капустой. – Ты же запретила Мике действовать…

– Да, запретила! Это крайняя мера…

– Такого определения степени наказания не существует! Есть высшая мера!

Он отдохнул, к тому же Борис, как и его брат Мика, любит поесть. Вид празднично накрытого стола приводит его в благодушное состояние.

– Можно, я буду в тапочках? – спрашивает он.

– Ни в коем случае!

– Тетя не заметит…

– При чем тут Тетя? Нельзя пить шампанское из хрустальных бокалов и при этом быть в тапочках!..

Я надеваю свое лучшее платье – голубое с белым. Оно несколько летнее, но в квартире жарко. И потом, к нему у меня есть новые туфли – белые, на небольшой платформе, с модным прямым каблуком. Борис тоже в новом костюме, мы купили его случайно, а сидит он лучше пошитого на заказ. Темно-синяя шерсть выглядит вечером очень эффектно.

– Ну как, Обезьянка? Теперь я тебе нравлюсь?..

– Ты неотразим, – говорю я. И вспоминаю, что салат еще не заправлен.

И тут является Тетя.

Она входит и наполняет наш дом цветочным благоуханием своих любимых духов. Борис помогает ей снять пальто, а я уношу в комнату два маленьких свертка, которые она сует мне с видом заговорщицы. Потом из муфты возникает шоколадка.

– А это вручишь Витюше, – гудит она прокуренным баском.

– Он встречает не с нами, – говорю я. И жду бурной реакции.

– Вполне естественно, – гудит она. – Но ведь шоколадку можно вручить и завтра. Не правда ли?..

Странный человек наша Тетя. Как будто все дело в том, когда вручить ее шоколадку!.. Я готова вспылить, но Тетя так всплескивает ручками при виде нашей маленькой елки! Так неподдельно восхищается убранством стола, тортом, который испечен по ее заказу! На нее невозможно сердиться…

Мы смотрим по телевизору праздничную программу. Тетя комментирует выступления артистов, большинство из них она видела в театре по нескольку раз. И потому воспринимает их почти как родственников. У нее есть свои кумиры, причем явное предпочтение она отдает представителям мужского пола. От них она требует таланта, мужественности и обаяния, тогда как женщине, по ее словам, вполне достаточно быть хорошенькой…

На телеэкране люди тоже сидят за столиками вокруг украшенной елки, звучат новогодние речи Снегурочки и Деда Мороза… Я знаю, что это отснято за месяц, а то и больше до встречи Нового года – об этом рассказала мне мать моей ученицы, оператор телестудии, – и меня это несколько расхолаживает. Я смотрю телевизор вполглаза и думаю сразу обо всем: о Витьке – где он сейчас болтается? О своем разговоре с Лехой… «Я всегда ждал твоего звонка!» Что стряслось с ним за то время, что я набиралась духу ему позвонить? «С людьми может всякое произойти…» Но «под Новый год надо быть веселым».

Тетя возбуждена. Она так искренно и непосредственно воспринимает каждую реплику, звучащую с экрана, словно она гость «Голубого огонька» и все камеры наведены на нее. Я даже начинаю ревновать!.. Но вот объявляют танцевальный номер, и Тетя возвращается к нашему застолью. Мы пьем за минувший год и за то, чтобы «все было хорошо», – любимый тост Тети. Он действительно емкий, этот тост. Каждый может вложить в него свое содержание.

Мое «хорошо» – это прежде всего Витька!.. Думаю, что у Бориса тоже.

Тетя поглядывает на нас как-то загадочно. На тарелке у нее лежит начатый пирожок с капустой, но она тянется к блюду и берет второй точно такой же…

– Дети, – говорит она, – я должна вам сделать маленькое сообщение.

И она откусывает от нового пирожка. И жует старательно, словно «сообщение» таково, что перед ним следует подкрепиться.

– Тетя выиграла по облигации «Волгу» и хочет ее нам подарить, – говорит Борис.

– Нет, дети мои! Я, как вы знаете, никогда ничего не выигрываю. Но, как говорится в одной пьесе, не выиграть еще не означает проиграть…

– Не томите, – говорю я.

Она значительно смотрит на меня, потом на Бориса.

– Дети, я ее видела, – говорит Тетя. Она произносит это так торжественно, что смысл ее слов не вызывает у меня никаких сомнений.

– Кого это ее? – спрашивает Борис. По-моему, он хитрит.

– Витюша меня с ней познакомил… – Тетя победно оглядывает наши напряженно-вопрошающие лица. – Она прелесть!..

Надо слышать, как это сказано. С каким чувством превосходства над нами, не видевшими ее… Это не просто личное мнение, а диагноз. «Я поставлю диагноз» – так это называет сама Тетя, давая людям оценку.

– Конкретней, – говорит Борис. И делает вид, что засмотрелся на танцующую на экране пару.

Господи, как я его знаю! Сам небось сгорает от нетерпения узнать как можно больше!..

– У Тети все «прелесть», – говорю я. – Когда Борис меня к вам привел, вы тоже сказали: «Какая прелесть!»

– Разве я так сказала? – говорит Тетя. – Я уже не помню!..

– Ах, так? Вы подвергаете сомнению мои слова? – я притворно обижаюсь. И Тетя спешит меня уверить, что в мои девятнадцать лет я была очаровательна.

– Что значит была? – возмущается Борис.

Мы совсем затравили Тетю. Она оправдывается изо всех сил. И даже перегибает палку, убеждая меня, что сейчас я стала еще лучше. Гораздо лучше!..

– Еще бы! При таком муже! – выкрикивает Борис.

Мы едва не пропускаем Великую Минуту. На экране телевизора возникло изображение Кремля, и голос диктора поздравил нас с завершением старого года и пожелал нам новых успехов в новом году. Заиграли куранты на Спасской башне, чмокнула пробка откупоренного шампанского – Тетя боится, когда стреляют в потолок. Борис наполнил бокалы, и мы чокнулись стоя, при первом ударе кремлевских часов…

Пока били часы – все двенадцать ударов, – мы продолжали стоять и, звеня бокалами, желали счастья друг другу и всем близким: нашему блудному сыну и Мике с Женей, друзьям и знакомым. И просто хорошим людям!..

Как я желала Витьке счастья! Как только мать может желать счастья своему сыну!.. Я желала ему счастья, ничего не оговаривая, не ставя судьбе никаких условий!..

Потом мы вернулись к столу, к «прошлогодней» закуске. Тетя велела принести свертки. На этот раз я получила театральный кошелек, а Борис эстонские вязаные перчатки.

– Для лыж, – пояснила Тетя. – Тебе очень полезно ходить на лыжах, – добавила она. – Учись, пока не поздно!.. А ты, дорогая Талочка, почаще бывай в театре!

– Поздно, Тетя, – сказал Борис. – Мне поздно осваивать лыжи, а ей – театральные афиши! Все равно нам за вами не угнаться!..

У меня для Тети тоже был припасен подарок – домашние туфли.

– Но это вовсе не намек на то, что вам пора сидеть дома, – сказала я, обнимая Тетю за худенькие, острые плечи. Я к ней вообще хорошо отношусь. А сегодня особенно. Может быть, потому, что она похвалила эту девчонку…

Странная вещь! Психологический этюд, если хотите!.. Эта девчонка мне ненавистна, и в то же время мне неприятно, когда о ней отзываются плохо. Как моя умная Нонна!..

Тетя тут же влезла в домашние туфли. Она, как ребенок, рада подарку. Туфли правда красивые – с золотым шитьем. Тетя говорит, что будет брать их с собой в гости: теперь ведь новая манера – переобуваться!..

Она легко переходит от радости к возмущению. Папироса дрожит в ее крохотной руке, пепел сыплется на пирожок.

– Откуда это взялось? – возмущается она. – Почитайте художественную литературу! Там кто-нибудь переобувается? Арбенин переобувался? Андрей Болконский переобувался? Анна Каренина, когда приехала повидать дорогого сыночка, переобулась?.. Даже князь Мышкин какой-нибудь…

С экрана звучит знакомая музыка, и кружатся пары.

Борис приглашает меня на вальс. Танцует он, как плохо дрессированный медведь, я так и не сумела его научить. А ведь с этого все у нас началось: «Девушка, научите меня танцевать!»

Звонит телефон. И я слышу в трубке голос нашего сына.

– С Новым годом! Ну, как вы веселитесь? Вот тут мы со Светой… Она тоже всех поздравляет…

У него счастливый, слегка виноватый голос. Все же вспомнил про дом родной!..

– Хотелось бы знать, где они с ней ютятся? – говорю я, положив трубку. – В подворотне небось?..

– Почему это в подворотне? – Тетя гордо пускает дым из ноздрей. – Почему двое любящих, прекрасных молодых людей должны встречать Новый год в подворотне?..

– Тетя, вы что-то знаете, – говорю я и шутливо грожу ей пальцем.

– Конечно, знаю… – Она достает из пачки новую папиросу.

– Ну, и где же они сейчас?.. – спрашивает Борис.

– Они у меня!..

Если бы жареная утка с яблоками, которую я только что водрузила посреди стола, вдруг закрякала, я бы, наверное, меньше была поражена.

Я просто не верила своим ушам. Борис тоже смотрел на Тетю не мигая.

– Вы напрасно сердитесь, – сказала она. – Я не могла им отказать. Им совершенно некуда было деться… К тому же я ухожу из дома, моя комната свободна!..

– Ну, Тетя! – только и мог сказать Борис.

– Я вижу, вы оба разочарованы! Вам больше нравилась мысль, что ваш сын и его любимая ютятся где-нибудь в подворотне! Как сказано в одной пьесе: «Любовь не бывает бездомной, ее дом в любящем сердце!..»

Я вспоминаю Витькино: «Тетя – замечательный человек!» Еще бы ему не радоваться, что она встречает с нами!.. Конечно, отчасти мне стало спокойней. По крайней мере, я знаю, где он.

– Уж встречали бы с ними в молодой компании, – говорит Борис. – А то, понимаете, предоставили крышу!..

– Я бы их смущала.

– Тетушка, вы аморальны! А все ваш театр!

– Это могло быть аморально, да! Но поскольку они уже подали заявление…

Нет, я больше не выдержу! Что она несет, наша милая Тетя?!

Я бросаюсь к своему тайнику. Паспорт на месте – в моей тумбочке под газетой. Лежит как миленький!.. От полноты чувств я готова его поцеловать!..

Я стелю Тете на Витькиной тахте, и вскоре она уже спит, поджав под себя ноги и свернувшись калачиком. Какой большой выглядит та же самая тахта, когда на ней спит Тетя!.. Сама я ложусь под утро. Я слишком взвинчена, чтобы уснуть. Но каков хитрец! Одурачил старушку Тетю!..

«Надеюсь, что это для вас не новость? – спросила она. – Что они подали заявление?..» Мы с Борисом, как по команде, сделали вид, что нам все известно. Как-то неловко было показать свою неосведомленность в таком вопросе.

Убедившись, что паспорт на месте, я сразу успокоилась. Решила, что выдам ему за вранье, когда он появится. Но в душе я была страшно рада! Надо быть наивным человеком, идеалисткой, чтобы поверить…

Сын не торопится в наши объятия. Уже давно ушла Тетя – направилась с новогодним визитом к Мике и Жене. То и дело звонит телефон. Когда просят Виктора и я говорю, что его нет дома, с пристрастием выясняют: уже нет или еще нет… Он приходит, когда за окнами начинает смеркаться, и с порога докладывает, что «жутко хочет жрать!». Стол накрыт, но мы сами поели только что. Я ставлю перед ним тарелку, рюмку.

– Кто-нибудь выпьет со мной? – спрашивает он. – Ну, тогда за вас!..

В нем появилось что-то новое. Незнакомое мне. Может быть, потому, что я не знаю, о чем он думает, механически уминая пирожок за пирожком. Так опускают монеты в прорезь автомата…

– А теперь за здоровье любимой Тети! – говорит Борис.

Витька настороженно смотрит на нас. Сперва на Бориса, потом на меня. Я чувствую, как он собрался внутри, приготовился к атаке…

– Тетя в восторге от твоей Светы, – говорю я.

И он вспыхивает.

О, я знала, чем его обезоружить!..

– Я очень рада, что вы с Тетей сходитесь во вкусах. Но зачем надо обманывать?.. Ставить себя в дурацкое положение?..

– Не понимаю, о чем ты, – говорит он. – Я никого не обманывал…

– Ах, не обманывал! А эта история с заявлением?!

– С каким заявлением?

– Не валяй дурака, – говорит Борис. – Ты наврал Тете, что вы подали заявление…

– Какая разница – подали или подадим?.. Вот если бы я обманул Свету!..

– Конечно, родных обманывать можно, а Свету нельзя!..

– Да, нельзя! Ее уже раз обманул один подлец! Вы хотите, чтоб я стал вторым подлецом на ее пути?..

– А жениться в твоем положении не подлость? Выучись, стань человеком, тогда и ступай на все четыре! – Я вдруг замечаю, что говорю словами Нонны. – Жених! Предлагает руку и сердце, а у самого головы нет на плечах!..

– Успокойся, – говорит Борис.

Но я уже завелась, и меня не остановить.

– Делай что хочешь, но паспорта ты не получишь! – кричу я. Как будто он просит у меня паспорт.

И тут происходит самое страшное.

– Бедная мамочка! – говорит он и как-то странно улыбается. – Я давно изучил все твои тайники!.. Ты такая наивная, что мне тебя просто жаль!..

Он уходит в другую комнату и возвращается. В руке у него паспорт. Мы затеваем борьбу – Витька высоко поднимает руку с паспортом, и я беспомощно прыгаю вокруг, пытаясь его отнять.

– Поаккуратней, вы! – сердится Борис – Это же документ!..

Мы оба запыхались, я и Витька. Наконец все с той же странной улыбкой он вручает мне свой паспорт.

– Забирай, – говорит он. – Да спрячь понадежней! Мне он пока не нужен…

Я смотрю на него. Это детское лицо со шкиперской бородкой. Она кажется приклеенной, как та, из мочалки, с которой он играл на школьном утреннике старика в «Сказке о рыбаке и рыбке». «Приплыла к нему рыбка, спросила…» Он учился тогда в первом классе…

– Что значит «пока не нужен»? – говорю я. – Ты хочешь сказать, что уже им воспользовался? Взял, а потом положил на место?..

– Я его не брал, – говорит он.

– А почему ты улыбаешься?

– Я не улыбаюсь, – говорит он. И улыбается.

– Значит, вы не подали заявление?..

– Не подали…

– Посмотри мне в глаза!..

Старинный способ узнать, говорит ли человек правду: «Посмотри мне в глаза!» К нему прибегала моя мама, когда уличала меня в чем-нибудь. И я часто применяла его к Витьке, чтобы вывести его на чистую воду. Обычно мне это удавалось. Глаза матери – чуткий детектор лжи!..

Он смотрит мне в глаза и улыбается. И я вижу только собственное отражение в его темных больших зрачках.

– Для чего же ты учинил обыск в квартире, если паспорт тебе не был нужен? – спрашивает Борис.

– Просто так, – говорит Витька. – Из принципа. Чтобы знать, где он лежит…

– А я бы хотела знать, в каком из двух случаев ты соврал? Нам или Тете?

– Хватит, – говорит Борис. – Ты что, не видишь? Он над нами смеется. Так он и скажет правду!..

– Я не над вами, – говорит Витька. – Просто мне смешно… «Следствие ведут знатоки». Цирк!

Всю ночь я мешала спать Борису. Ворочаясь с боку на бок, хлюпала носом. Мне казалось, что мой тихий плач не может его разбудить, но он проснулся и гладил меня по голове, говоря: «Спи, Обезьянка! Все будет нормально… Я тебе обещаю!..»

Он очень жалел меня. И даже не рассердился, что я нарушаю его режим.

– Все будет нормально, – повторял он. – Я тебе обещаю… Я сам этим займусь!..

Так он говорил, Борис. Я хорошо помню, что он это говорил. Но почему-то я не придала особого значения его словам…

А вечером позвонил Мика и попросил к телефону Бориса. Борис был в ванной. Что-то в голосе Мики побудило меня задать вопрос:

– Что-нибудь случилось?

– Пока ничего, – сказал он. – Передай Бобу, что у меня все в порядке…

Он добавил, что звонит не из дома, пусть Борис с ним свяжется завтра.

Я все еще ни о чем не догадывалась. И когда Борис ужинал, я пристала к нему – просто из любопытства… Я видела, что Борис обрадовался звонку брата. Значит, все же что-то произошло? И вообще, что еще за секреты?..

Борис мычал что-то неопределенное, закрывался от меня газетой, делая вид, что погружен в чтение. Я отняла у него газету.

– Потерпи до завтра, – сказал он. – Завтра будешь иметь полный отчет!..

Витьки не было дома. Он пошел «прошвырнуться с Зельцем». Зельц сам ему позвонил и предложил встретиться. Я была довольна, что инициатива исходит от Зельца. Может быть, становясь взрослее, они снова вспомнят детскую дружбу?.. И Витька перестанет дурить, а будет тянуться за Зельцем…

Я была так растрогана, что даже ассигновала Витьке трояк – на тот случай, если они захотят где-нибудь посидеть. Все же на улице минус двадцать один!..

Я как-то успокоилась. Мне было немного стыдно за вчерашний допрос и мою ночную истерику… Когда позвонила Нонна, я ей сказала, что Новый год мы встречали вместе – я с Борисом, Тетя и Витька. Мне показалось, что она разочарована. Ничего, моя рыбочка! Как говорится, продолжение в следующем номере…

За стеной мучили пианино – гаммы вперемежку с «собачьим вальсом». Появилось и нечто новое, робко по складам исполняемое одним пальцем: «Жили у бабу-си два ве-се-лых гу-ся». В этом месте мелодия обрывается, и опять сначала: «Жили у ба-бу-си…»

У Колесниковых окна слабо освещены, там движутся какие-то фигуры, кто-то в белом на фоне окна. Почему-то мне кажется, что это Леха в белой рубашке. Стоит и задумчиво смотрит на освещенные окна нашего дома. И гадает, какое из них мое…

Я ничего не сказала Борису о своем разговоре с Лехой. Я не хочу из этого делать какую-то тайну, но мы должны встретиться и поговорить. Вдвоем, с глазу на глаз. Просто поговорить о жизни!.. Ведь он человек Оттуда, из нашего с Колей детства… Мы должны встретиться наедине.

…Витька пришел раньше, чем я ожидала. Он был мрачен. На мой вопрос, не повздорил ли он с Зельцем, ничего не ответил. И начал сразу стелить. Но бросил на половине и заперся в ванной. Вода страшно шумела – он открыл оба крана. Потом все стихло – ни звука, ни плеска. Я даже испугалась. Постучала ему.

– Ну что? – сказал он.

– Ты скоро? – спросила я.

– Скоро…

И опять тишина. В детстве он запирался в ванной, обижаясь на нас: не хотел, чтобы мы видели, как он плачет…

Господи, почему нет спокойной жизни?..

Я даже представить себе не могу, что между ними произошло. Смотрю вопросительно на Бориса, но он пожимает плечами… Это все Зельц! Подумаешь, гений! Если он на четвертом курсе, а Витька еще не нашел себя… Зато он был в армии! Он прыгал с парашютом! Он был старшим экипажа. Если бы этот Зельц посмотрел на Витьку, когда он в кителе с голубыми петлицами, при всех значках! А мой дурачок! Не умеет себя подать!..

Витька выходит из ванной, гасит свет в своей проходной комнате и плюхается на тахту. Начало двенадцатого, даже Борис еще не лег.

– Что с тобой? – спрашиваю я. – Ты поссорился с Зельцем?..

Он не отвечает.

– Ну и шут с ним! – говорю я. – Что вам осталось? Вздыхать о прошлом еще рано, а будущего у вашей дружбы нет!.. И в этом не ты виноват, а Зельц! Дружбу не консервируют, она действует каждый день, постоянно… Даже в разлуке, да!.. Отсутствие друга, невозможность увидеться, поговорить – как кислородное голодание!.. Твой гениальный Зельц этого не усек!..

Он лежал, отвернувшись к стене. Казалось, что он внимательно слушает, хотя и укрыт с головой. Я ощутила прилив вдохновения.

– А ваша дружба в консервной банке – ей грош цена!.. Можешь так ему и сказать!.. И если он позвонит опять, твой любимый Зельц…

– При чем тут Зельц?!! – завопил он, отбросив одеяло и повернув ко мне бородатое, детское заплаканное лицо. – При чем тут Зельц?!

Он вопил, как подстреленный. Да, именно как подстреленный молодой зверь. Я испугалась до смерти. И когда он снова брякнулся на тахту, натянув одеяло, я тихонько вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Что с ним? – спросил Борис.

– Не знаю…

– Бедная Талочка, – Борис погладил меня по голове. – Не волнуйся! Все будет нормально, увидишь! Это естественная реакция…

– Реакция? На что? – спросила я. Меня вдруг осенило.

– Не делай большие глаза! Я же сказал: завтра ты будешь иметь полный отчет!..

– На что реакция? – повторила я.

У Бориса шкодливый вид. Но я и сама уже все поняла. Звонок Мики: «…У меня все в порядке», реакция Витьки…

– Ведь я же просила тебя! Просила!..

Борис виновато молчит. Я кричу на него шепотом. Чтобы не слышал Витька…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.