Дети Дома Огня

Сад

Некровавых сказок не бывает. Всякая сказка исходит из глубин крови и страха. Это роднит все сказки.

Франц Кафка

Сад умирал. Солнце и дождь больше не приносили ему пользу. Солнце жгло, иссушало листья. Ветер трепал макушки цветов, разрывая лепестки в лохмотья. Дождь заливал корни, превращая почву в хлюпающее месиво. Жирная, влажная земля сочилась червями, они точили стебли, обгрызали побеги. На листьях, как сыпь, выступали черные пятна плесени. Зудящие мошки кружились над вянущими розовыми кустами.

Время завтрака на террасе. И перед доном Гильяно обычная чашка кофе. Дон Гильяно сделал глоток. Роскошь запаха и неожиданно скорбный вкус – пряная прель. Раньше это был вкус океана. Глоток кофе говорил – ты дома. Но сейчас это было предупреждение – все истлевает, гниет под дождями. Солнце не справляется с разрушениями, которые наносит камням ночь, влага подтачивает их силы, плесень плетет сети.

Дон Гильяно один, в окружении пустых, не покрытых скатертями, столов. Резьба на столешницах – кружение ножа по живой плоти. Древесина вспорота, выпотрошена. Человеческая фигура вписана в вечный круг, по краю стрелы шумерского письма, нахохлившиеся птицы Египта, монументальная латынь и лабиринты иврита. Мрамор парапета скользкий от влаги, изъеденный временем, словно молью, на ощупь как человеческая кожа – с сетью прожилок, вен.

Предсказание всегда становится реальностью. Ведь оно принимает форму. Если слова кто-то прочел, высказал вслух, если кто-то их услышал, то слово стало плотью, а значит, исполнится.

Дон Ашер Гильяно поставил фарфоровую чашку на парапет. С неба в чашку упала тяжелая капля. Остатки кофе разошлись маслянистыми кругами. «Дом Гильяно будет разрушен», – это не пустые слова, это пророчество, которому суждено сбыться. Перстень с сапфиром поддался с трудом, он сползал с безымянного пальца, оставляя за собой спираль снятой кожи, его приходилось вращать, очерчивать круги, как и всегда в Доме Гильяно. Перстень лег на парапет рядом с чашкой.

От тишины опустевшего Дома закладывало уши. Не слышно ни топота ног, ни скрипа половиц, нет привычного сквозняка, который сопровождает скользящую походку Служителей. Комнаты пусты, как глазницы статуй, драгоценные камни давно вынуты мародерами, кто первый нашел, того и богатство. Дон Гильяно последний в разоренной сокровищнице.

Дом застонал. Его стон складывался из сухого треска потолочных балок, резкого вскрика половиц и дыхания стен – камни, из которых были сложены стены, едва заметно перемещались, крошились или проваливались. И стон его усилился многократно. Дом заревел, трубами, пустотами, тайными ходами, завыл, сближая стены.

Скрюченный лилу рылся в грязи на дне мраморного бассейне в Холле, на месте жертвоприношений и казней. Он горстями собирал пепел, зажимал его в кулаке, но пепел просачивался сквозь пальцы, лилу подхватывал его, плача. И, внезапно, пальцы наткнулись на твердь. А на свет – чистой воды бриллиант.

– Огранка «Ашер». Не благодари.

Лилу обратил к хозяину Дома единственный глаз, он сверкал яростью:

– Убийца!

– Ничего нового о себе я не услышал.

Когда Ашер ступил за калитку, пересек черту, Дом дрогнул, послышался скрежет и гул. Дом разламывался как карточный домик. Прочное строение неожиданно оказалось очень хрупким без главного столпа.

В ладони, затянутой в перчатку драконьей кожи, Ашер Гильяно сжимал глаз демона.

Он проснулся, тяжело дыша. Сон в Доме Огня всегда не просто сон. Он осмотрел свои руки. Месиво линий, бесполезная путаница, которая больше никогда не будет творить реальность. Он еще мог различить среди хаоса знаки, которые он вырезал ножом на ладонях. Знаки, которые сияли, будучи впечатанными в Таблицы с ключами от этого мира. Он был творец, он был Страж. Теперь он блудный сын, принятый милостью отца в Дом. Во сне он видел себя доном Гильяно, главой Дома, опорой семьи. Бывает так, что сон раздувает ничтожное Я, заставляя мечтать о лучшей жизни. Он не станет предаваться пустым мечтам. Скромность – вот его испытание. А гордыня разрушает не только Великие Дома, но и цивилизации.

Глава 1 Одноглазый

Крыло Литейного моста уже опускалась, когда и оператор на мониторе пульта управления, и патрульные заметили фигуру на краю, там, где пролет должен был соединиться с неподвижной частью конструкции, лязгнуть и замереть многотонной струной над Невой.

– Смотри! Смотри! – закричал охранник напарнику.

– Ногу раздавит, – задумчиво проговорил тот. – Или руку.

Они вбежали на мост, еще стоящий под углом. На перилах балансировал человек. Он присел на корточки, готовясь спрыгнуть. Куда? В реку?

– Держи! – охранник вытянул руку, пытаясь поймать нарушителя за шкирку. Но тот спрыгнул на асфальт моста. Развернулся лицом к подбежавшим спасителям, те отпрянули. Вместо глаза у него зияла кровавая рана. Обрывки одежды свисали с плеч. Босые ноги оставляли мокрые следы на асфальте.

– Парень, ты купался что ли? – спросил первый, который вообще был побойчее напарника.

– Тебя били? – спросил второй. – Сейчас врачей вызовем.

– Не надо, – раздался хриплый каркающий голос.

– Ты нарушитель так-то! Может, ты пьяный?

Но парень махнул рукой, показывая им, чтобы освободили дорогу. И патрульные, повинуясь, разошлись в стороны и даже отвернулись, пропуская тощего, ободранного парня с кровавой дырой вместо глаза.

Еще мгновение назад он стоял на берегу океана и протягивал отцу сапфировый глаз в благодарность за спасение. А на рассвете он вышел из Дома Гильяно, хотя, казалось, покинуть Дом, ему, узнику, невозможно. Дом вытягивал из него силы, и не хотел отпускать. Если бы не отец, Ян остался бы в заключении навечно. Его силы убывали, но Дом с садистской расчетливостью оставлял каплю на дне, чтобы демон-лилу оставался слаб, но жив.

Ян Каминский был двояким существом: внешне человек, а внутри – древнее создание. Этот мир давно существовал без таких как он. Все существа стихий, лилу, с древних времен были связаны договором с могущественной семьей Гильяно. Вся сила лилу была для только для Гильяно: вечная молодость и неземная красота, благополучие и счастье, радость без причины, несокрушимое здоровье и даже бессмертие. Ян был первым, за многие тысячелетия, кто родился вне договора, у обычной земной женщины. За его рождение было заплачено кровью: дон Гильяно казнил сына Шема за то, что тот решил объявить себя отцом детей, Яна и его брата Марка.

Сейчас он пытался привыкнуть смотреть одним глазом. Сумерки белой ночи окрашивали все вокруг в привычные ему оттенки пепла. Яркими и светящимися, играющими всеми цветами радуги, он видел лишь души людей. когда научился их видеть. До этого весь мир для него был серым и невзрачным. Он удивлялся, как люди не грустят в этом однотонном скучном мире, как они находят повод для радости?

Но однажды, когда он забрал душу умирающей девочки, он поразился краскам вокруг. Мир был цветным, а он его таким и не видел. Жаль, что детская душа, оказалась нестойкой, она разрушилась очень быстро в его объятиях, и мир снова потускнел. Зато теперь людские души притягивали его еще сильнее. Он рассматривал их, как драгоценные камни, наслаждаясь переливами красок. Каждая из них могла стать его на время.

Он остановился, чтобы сообразить, куда ему идти. Ему нужна женщина. Одна-единственная. С волосами цвета серебра и глазами полными лунного света. Даже сейчас, вызывая в памяти ее образ, чтобы по нему, как по компасу, найти направление, он дрожал от страха и страсти. Он без ума от нее. Но она его не помнит. Когда люди выходят из Дома Гильяно во Внешний мир, они забывают все, что с ними происходило в Доме. Он может влюбить ее в себя, на это его сил хватит. Правда, он не намерен так поступать.

"Лишь в крайнем случае", – прошептал чей-то неприятный голос.

– Нет, ни в каком случае!

"Это ты сейчас так говоришь, а когда она тебя отвергнет, все средства будут хороши".

– Я буду рядом. Просто буду рядом с ней. Всегда. И она привыкнет. И будет во мне нуждаться. А я всегда смогу ей помочь.

Ян повернул в сторону Васильевского острова. Смоленское кладбище, надгробия-магниты, взгляд не оторвать и уйти от них невозможно. На черном полированном обелиске, установленном в девятнадцатом веке: Freide deiner Asche. Мир твоему праху. Asche – прах, пепел. И здесь напоминание об Ашере. Ян смотрел и старался не отводить глаза.

Рядом нет никого, кто бы мог наказать его или образумить, отец остался в Доме Гильяно, вряд ли его отпустят в ближайшее время, возможно, дон накажет его за побег мальчишки-лилу.

При мыслях о наказаниях, которые были приняты в Доме, тревога поползла по телу. Он пытался сдержать ее, остановить, но она была сильнее его. Тревога разрывала, лишала облика. Мощное видение, как сотрясение всего пространства, захватило его. Он увидел отца, Ашера Гильяно, на дне жертвенной ямы. Его казнят! И чуть сдержался, чтобы не сделать шаг и не оказаться у ворот Дома.

Ян остановился, он тяжело дышал, не понимая, то, что он видел, – предзнаменование, свершившийся факт или сработало его воображение. Он не мог потерять отца снова. И снова стать причиной его смерти.

Но еще хуже было чувствовать облегчение, от того, что теперь он может не выполнять то, о чем просил его отец, ради чего он вызволил Яна. Он может делать со своей силой все, что захочет.

Он направит свою чудодейственную силу не на спасение больных и несчастных, а на спасение одной живой человеческой души, женщины, которую он любит, о которой мечтает, чье сердце он задумал покорить. Он сделает все, чтобы она полюбила его. Он может внушить ей любовь, его способностей хватит. Но он не станет так поступать. Он будет рядом. Он всегда будет рядом. И однажды она это заметит и полюбит его.

***

– Нам не хватает огня в отношениях, – сказал Андрей Кронин, коммерческий директор фирмы, торгующей бельевым трикотажем и колготками, а еще он числился парнем Ады Борониной вот уже два месяца.

– Огня? – переспросила Ада, передавая ему бокал с вином.

– Ну, да. Такого небольшого огонька.

Предполагалось, что у них будет секс. Романтический ужин, за которым он пил, а она нет, кто-то же должен вести машину, заканчивался бутылкой «красного» у Ады дома «на Кораблях», улице Кораблестроителей в Петербурге.

– Что ты имеешь в виду?

– Понимаешь, вот взять, к примеру, секс. Ты и я, мы это делали тысячи раз… с разными людьми, разумеется, – поспешил добавить он, видя, что она готова подать протестующую реплику. Не так давно, и не так часто им удавалось встречаться между работой, чтобы счет пошел на тысячи.

– Обычный секс – скука смертная. Я не имею в виду наш с тобой секс, дорогая, – вновь поспешил он с ремаркой. – Он великолепен. Но что если? – он выдержал драматическую паузу.

Ада, не отрывая края бокала от губ, пила вино мелкими глотками.

– Полегче, полегче, – Андрей отвел ее руку с бокалом вниз. – Не торопись так. У меня на тебя планы.

– Какие? Чего ты хочешь?

– Что если я немного придушу тебя в процессе?

– Что?!

– Мне нравится твоя экспрессия! – голос звучал уверенно, но глаза у него тревожно забегали. – Понимаешь, ты могла бы испытать самый яркий оргазм в жизни. Нехватка кислорода способствует острым ощущениям.

– Правда?

Оргазма с ним она пока достигала дважды, и это были весьма средние оргазмы. Вряд ли удушье поспособствует третьему.

– Встречные предложения принимаются? Что если я возьму зажигалку и подержу ее под твоей мошонкой? Вот это и в самом деле добавит огня.

– Я делюсь с тобой безобидными фантазиями, а ты!

– Безобидными? Ты собрался меня душить. Наверное, колготками.

Он смутился невероятно, налился краской, как синьор-помидор:

– Так и скажи, что предпочитаешь секс в миссионерской позе.

Ада промолчала – после напряженного рабочего дня миссионерская поза была бы чудо как хороша.

– Это показывает твое отношение ко мне, – заявил он, недовольно сопя. – Если бы ты рассматривала наши отношения всерьез, то согласилась бы попробовать.

– Шантаж не пройдет, Андрей. Так подростки разводят своих подружек на секс. Я уже не в том возрасте.

– Ладно, ладно, – он примиряющее поднял руки, ладонями вверх. – Никаких серьезных отношений, никого удушья. Ты права.

– Мы не говорили о серьезных отношениях, и сейчас не то время, чтобы начинать о них говорить.

– Обычным способом?

Ей уже не хотелось секса. Но Кронин так извинялся, так пытался превратить неудачное предложение в шутку, иронизировал над собой, что она уступила. Вечер пятницы, вечер свиданий. Но сразу после она выставит его за порог, не хватало только просыпаться с ним завтра в одной постели, дыша вчерашним алкоголем, как драконы.

Он целовал ее, продвигаясь ниже. И его мелкие, влажные поцелуи походили на укусы. Алкоголь растекался по артериям пьянящей рекой. И в какой-то момент она расслабилась, позволила подхватить себя на руки. Оторвалась от земли, зависла в невесомости, и приняла на себя его вес, бухнувшись спиной в скрипучие свежие простыни. Они пахли корицей, раскаленным воском. И промелькнула мысль – дать указание прачечной – сменить ополаскиватель для белья, слишком сладко они благоухали.

Она барахталась в удушливой сладости подушек, выгибалась спиной и прижималась к его телу бедрами, как вдруг он сдвинул руку с ее волос, которые всегда по неосторожности прижимал, и ей было больно, и ладонь легла ей на горло. Пальцы дрогнули, впиваясь в шею. Он был несилен и неловок, у него бы не получилось с первого раза, без тренировки.

Но Ада будто бы оказалась в своем страшном сне, когда она задыхалась, находясь то ли под водой, то ли в безвоздушной камере. Этот сон приходил под утро, и она подхватывалась в поту, со скрюченными судорогой руками.

И тут Кронина точно выдернули из постели. Аде даже показалось, что он завис в темноте, болтая руками и ногами, как тряпичная кукла. А потом его потащили по полу. Он то ли уползал сам, то ли кто-то его тянул. В полумраке не разглядеть и не понять.

Кронин размахивал руками, дрыгал ногами, крутился и отбивался от тьмы и хрипел:

– Кто это? Кто у тебя здесь? Ай, жжет! Жжет! Отпусти!

Она села в постели, дрожа, не смея ступить на пол. Одеяло, необходимое в стылые ночи, когда только-только отключили отопление, а сейчас бесполезное, жаркое сбилось в ногах. Ада подтянула его к коленям, под подбородок. В квартире явно кто-то был. Исчезновение Кронина, как на обратной перемотке в фильме. Сквозь просвет в красно-кровавых шторах на окнах пробивался ранний майский рассвет. Свет полосой ложился на пол, подсвечивая обстановку, но его явно было недостаточно, чтобы увидеть того, кто, возможно, прижимался спиной к стенам или скрывался в кишке коридора.

– Кто здесь? – дрожащим голосом спросила она. – Кто? – крикнула она уже громче. – Есть кто?

Она ждала щелчка замка на входной двери. Не дождалась. Серость ушла из просвета в шторах, наступила ясность, и кусочек неба за окном уже голубел. Ада слезла с кровати, раздернула шторы, зажгла во всей квартире свет, и обследовала каждый угол и шкаф. Никого. Выходит, отползал к выходу Кронин не под воздействием непонятной силы, и одежда птицами летела ему вслед, а по собственному желанию.

Спать? Но она не могла спать.

Проверила время – 5:15

***

С той ночи Аде казалось, что она больше не бывает одна. Странное чувство чужого присутствия не покидало. Заметила это, когда собралась позавтракать, она вдруг поняла, что на нее смотрят, а она не может есть под чужим взглядом. Горло сжималось и не пропускало ни кусочка авокадо, ни крошки омлета. Но тогда она не придала значения – тяжелая бессонная ночь, головная боль, за окнами грозовые тучи. На кофе «на вынос» горло, к счастью, отреагировало спокойно, она выпила большой стакан по дороге на работу. И лишь на стоянке, заглушив двигатель, настороженно взглянула на сиденье рядом, потому что боковым зрением уловила движение воздуха с той стороны. Но там было пусто. И все же Ада всматривалась в пустоту и даже принюхивалась. Пахло кофе. К горлу подкатила тошнота.

А еще это неприятное чувство в течение дня. Ее длинные, ниже пояса волосы, цвета платины, будто все время кого-то задевали. Достаточно было резкого поворота головы, чтобы они будто за что-то цеплялись в воздухе или до них кто-то дотрагивался, задерживал в невидимой руке, и она чувствовала, будто пряди легонько тянут. Безумие! Именно так она себя и чувствовала, будто сходит с ума.

Но когда она не смогла есть и на следующий день, потому что кто-то невидимый явно сидел рядом, Ада испугалась. Может, так начинается нервная анорексия. Она винила Кронина, ведь это он схватил ее за горло, и вызвал к жизни тот забытый сон, теперь он снова снился ей каждую ночь, и она вскакивала, задыхаясь.

Она так измучилась за неделю, что у нее не осталось сил сопротивляться приглашениям Елены Каминской, своей несостоявшейся свекрови. Брак Ады с ее сыном Марком так и не оформили официально. У Марка манифестировало психическое расстройство, похожим его брат Ян был болен с детства. Сам Ян пропал много лет назад. Вроде бы он убил какого-то мафиозного босса, но его оправдали, Яна защищал очень уж зубастый адвокат, которого наняла семья того самого мафиози. Зачем семье понадобилось оправдывать убийцу было совершенно непонятно, разве что глава клана внезапно воспылал симпатией к юноше.

Вообще-то Ада любила их дом на заливе. В Зеленогорске, в сосновой роще на самом берегу. Дом восхитительно панорамный и в то же время бревенчатый. Сочетание воздушности и основательности, грубых бревен и хрупкого стекла. Элен всегда ходила по дому босиком. И Ада тоже с удовольствием сбрасывала обувь, чтобы вцепиться пальцами, ощутить всей стопой бархатную поверхность деревянного пола.

Дело было не расстоянии от города, и уж точно не в доме, дело было в самой Элен.

– Опять мужика упустила? – вместо приветствия ехидно осведомилась Элен. Она просекла, что Ада частенько ищет ее общества после разрыва с мужчиной.

«Он собирался душить меня колготками», – едва не призналась Ада, но сдержалась.

И хотя Элен всегда каркала, как ворона-вещунья, об одинокой старости, Ада наполнялась силой и спокойствием, еще раз убеждалась – решение верное, раз Элен так бесится. Элен, похоже, решила оправдывать любого урода и неудачника, с которым Аде повезло расстаться.

– Ты пробросаешься! – предрекала она страшным голосом. – Ты упустишь молодость! Приложения вам всем промыли мозги!

В остальное время Ада старалась даже лишний раз не звонить Элен, чтобы не напоминать о себе, лишний раз не нарываться на нравоучения.

– Приложения для знакомств – величайшее изобретение человечества, – отвечала Ада, она устала от этих споров с Элен. – Секс с незнакомцем отлично расслабляет.

– Если это хороший секс!

– Как правило, это нормальный секс. В процессе не нарвешься на отклонения. Это секс-знакомство. Осторожное и немного нервное. Все мы ходим под звездами оценки. Никто не хочет плохих отзывов. Пока не попробуешь – не узнаешь. Установить тебе?

Элен фыркнула:

– Еще чего! Я в свое время наелась секса с незнакомцами. Больше не желаю. Вас трахают за бесплатно, а какие-то сутенеры получают за это деньги.

– Это общее благо. Секс нужен не только мужчинам. Женщинам тоже. Как отдых.

– Для меня секс всегда был работой. Не самой тяжелой, но и не самой легкой. В общем, трудиться приходилось. Не просто ноги раздвигай!

– Некоторые играют свадьбы.

– А если они и это умудряются вам продать, то вас имеют, как хотят, а вы и не в курсе. Но ты-то хоть не пытаешься строить отношения с мужчинами из телефона? – она кивнула на смартфон Ады, прикорнувший на столе.

– Я – нет. Но у меня и «вживую» не получается. Вот где отклонения пышным цветом. Так что все одно.

– В свиданиях нет смысла, если они не заканчиваются чем-то серьезным, детьми, например. А иначе у тебя ничего не остается.

– А от детей что остается? Потраченные годы. Время летит, ты даже не успеваешь ничего запомнить из-за постоянных забот.

– Остается твой выросший ребенок. Самостоятельный человек. Или не совсем самостоятельный, – сникла Элен, видно, вспомнив о своем собственном сыне. – Ты ведь хочешь детей?

– Для меня это непросто.

– Все в мире просто, если есть деньги, а они у тебя есть. ЭКО. Донор. Суррогатная мать.

– Я так не хочу. Вернее, сначала хочу найти мужчину.

– Но так ты его не найдешь! – снова взвилась Элен. – Это путь в никуда. Ты не хочешь ни детей, ни мужчину. Ты хочешь семью. А это намного сложнее.

– Семья состоит и из одного человека, и из двух, из трех.

– Да, но не для тебя. Тебе нужны традиции, родственники, связи. Ты хочешь быть частью истории. Что, разве я тебя не знаю?

Элен обратила свой пыл на сумки с продуктами, которые привезла Ада. Она не доверяла службам доставки. Заказывала мало, чтобы они ничего не перепутали. Но они все равно путали. Приходилось перезванивать, заменять товар, ждать возврата денег.

– Никогда не было, чтоб без косяков! – жаловалась Элен.

Поэтому если Ада выказывала намерение приехать к ним за город, Элен тут же нагружала ее тремя списками, в которых пункты шли без счета.

– Ассистента отправила, – недовольно пробурчала Элен, разбирая покупки.

Ада вздохнула. Ассистент отправил стажера. А тот заказал доставку. Что по магазинам мотаться?

– Овсяные хлопья не того размера. Видишь, он ест только из зеленой пачки, а эта желтая.

– Элен, ты как маленькая. Пересыпь из желтой пачки в зеленую, в разваренном виде никто не замечает, какой размер был когда-то у хлопьев.

Дуновение ветра – Ада вздрогнула. Уставилась на противоположный конец стола. Никого. Она приподнялась, замерла, готовая поймать невидимку. Она буравила глазами пустоту, помечала малейшую пылинку в воздухе.

– Что с тобой? Ведешь себя как Марк. Он тоже вот так уставится, не поймешь, на что он смотрит.

– Тебе не кажется, что здесь еще кто-то есть?

– Нет. Но вот Марку всегда так кажется.

«Марку кажется». Похоже, у нее тоже все признаки расстройства. Может быть, она приехала к Элен, чтобы убедиться, то, что происходит с ней не похоже на то, что происходит с Марком. Что она, Ада, не сходит с ума? Или сходит?

Ада залпом допила вино в бокале, перевела дыхание, опасаясь приступа тошноты, но внутри было тихо.

– А где же Марк?

– На пляже.

– Ты отпускаешь его одного?

– Он не заходит в воду.

– Как его здоровье?

– В смысле, нездоровье? Без изменений.

– Это же неплохо, правда?

Элен приподняла одну бровь:

– Неплохо? Ну, если заезжать к нам, как ты, раз в три месяца, то выглядит и в самом деле неплохо.

– Эле-е-ен, – простонала Ада, будто внезапно заболел зуб.

– Э-э-эн! – откликнулся крик или стон с пляжа.

Элен подхватилась из-за стола, она была всегда начеку, и сейчас ругала себя, за то что расслабилась за бокалом вина, когда сын бодрствует, не спит. Марк приближался к дому. Он шел, ковылял, с вытянутой правой рукой, а из ладони у него торчал осколок стекла синего, сапфирового цвета, как осколок небес.

***

Ада осталась ночевать в доме на заливе. После «скорой», врачей, истерики Элен, еще одной бутылки вина, она не могла уехать. Нет, могла бы, конечно. Вызвала бы такси. Нет, не могла. Никуда бы она не поехала. Она утешала Элен и помогала укладывать в постель Марка.

Сейчас Марк спал под успокоительным, его перевязанная рука лежала поверх одеяла. Ада постояла в его спальне, глядя на такое знакомое, такое измученное лицо, даже во сне, даже под уколом, его не отпускали страхи. Он стискивал зубы и стонал.

Марк напоминал ей кого-то, а кого? Она не могла вспомнить.

Ян, скрючившись, сидел у окна в гостевой спальне. Ада, надев наволочку на подушку, так и замерла с подушкой в руках, уставившись в сторону окна. Ему всегда было не по себе, когда она вот так смотрела, будто могла его увидеть.

Он уже жалел, что затеял эту игру. Сначала ему казалось, достаточно просто быть рядом с ней. Большего не нужно. Быть рядом, вдыхать ее запах, смотреть, как она засыпает и как просыпается, наблюдать, как расчесывает волосы, как одевается.

На самом деле в первые дни он еще старался соблюдать приличия, ведь она перед ним беззащитна. Но он сдавал позиции одну за другой. Вот ему уже хотелось прикоснуться к ней, и он едва не прикасался руками, губами к ее волосам. Вот он уже просиживал ночь напролет возле ее постели, борясь с желанием поместить себя в ее сон. Он может сделать с ней все, что угодно, а потом заставить ее забыть об этом. Он может делать это каждую ночь, а наутро она не будет помнить. Он помнил каждое мгновение той ночи, что была у них в Доме Гильяно. Но она-то не помнила ничего.

Ему мало быть ее невидимым стражем, теперь он хотел, чтобы она увидела его, чтобы говорила с ним и смеялась, хотел стать ей другом, возлюбленным.

– Здесь есть кто-нибудь? – Ада в тревоге прижала подушку к груди, подошла к окну. Ян отступил в сторону. Он не думал, что он еще и не осязаем в пару к невидимости. Может, она сможет его коснуться? И что тогда, когда ее рука не ощутит пустоты там, где должна быть по законам физики пустота?

Ада водила рукой перед окном. Кружилась, вытянув правую руку вперед, левой она прижимала к себе подушку, как щит. Кончики ее пальцев пролетали в сантиметре от Яна. Сделай он шаг вперед, она коснется его. Он мог бы тогда явиться из пустоты, и… И что?

Он испугал бы ее, это уж точно.

Он шагнул сквозь стену и еще сквозь одну в спальню матери. Элен сидела на краю постели и курила, стряхивая пепел на ковер. Ковер уже тлел. Но она не замечала, мысли ее были далеко.

Он наступил босой ногой на тлеющий пепел, втаптывая его в ковер.

Когда-то он думал, что никого не будет любить сильнее матери. Она была для него всем. Странно, что лилу в Доме Гильяно относились к своим матерям иначе. Но сейчас Ян начинал думать, что мнения лилу в Доме никто и не спрашивал, домочадцам, наверное, было удобно считать, что лилу не испытывают чувств к матерям. А сами лилу, возможно, делали вид, чтобы не было так больно, когда человеческие матери отвергали их. Совсем как Элен.

Одного сына любить, а другого ненавидеть и бояться. Как можно было так жить? А он, Ян, ждал ее в каждой больнице, в каждом приюте. Он верил, что мама оставляет его для его же, Яна, пользы.

И даже сейчас, когда он свободен, он знает о себе все, он не может быть собой. Не может показать своего лица любимым женщинам. Не может говорить с ними. Он прячется по углам, как нашкодивший призрак.

Он присел перед Элен на корточки, чтобы заглянуть ей в лицо. Она даже не почувствовала его присутствия, продолжала меланхолически стряхивать пепел, только на теперь на босые пальцы сына. Элен постарела. Морщины обозначились четче, будто резчик углубил резьбу. От нее пахло выпитым вином, сигаретным дымом, дезинфицирующим средством, видимо она протирала мебель, пол после визита врачей. Она выглядела очень несчастной.

Интересно, помнит ли она, что у нее был еще один сын? И вдруг Элен взглянула прямо ему в глаза и сказала:

– У меня был еще один сын. И он тоже был болен.

Ян даже хотел ответить, но сдержался, он понял, что она говорит не с ним, а с собой и с пустотой.

– А все потому, что я связалась не с тем парнем. Он принимал меня за другую женщину. А я хотела стать той самой, единственной для него, той, кого он видел во мне. Но мне не удалось. Наверное, никому бы не удалось. В итоге больные дети. Один пропал без вести, возможно, погиб, а второй со мной рядом.

Она продолжала смотреть на Яна, не моргая, и ему стало не по себе, мурашки побежали по спине.

– Ты совсем рядом, – повторила она и протянула руку. Он не успел отклониться или не собирался этого делать. Ее рука коснулась его лица. Лба, носа, ладонь скользнула по пустой глазнице. – Совсем рядом, – рука беспомощно повисла. – Иногда мне кажется, что я могу дотронуться до тебя. Ты здесь и не здесь.

И он понял, что она ничего не почувствовала, прикасаясь к нему. Или не поверила своим ощущениям.

Он не мог больше находиться с ней. Он ушел на берег, где мелкие волны залива суетливо набегали на берег и, словно стыдясь своего безрассудства, отступали снова и снова. Он обратил взор к горизонту, с которым сливались вода и небо. Где-то там был Дом Гильяно, там он оставил свой глаз. Он не думал об этом, когда делал свой подарок Ашеру Гильяно за чудесное спасение. Но теперь он думал о том оставленном глазе, как о способе связи с Домом. Ведь не зря он тогда, как наяву, увидел жертвенную яму и Ашера на дне, и нож дона Гильяно, приставленный к его горлу. Вряд ли это была фантазия, скорее он видел то, что происходит в Доме, пусть и смутно. Как, например, мог видеть и ощущать его брат Марк.

Синее стекло, торчащее у Марка из ладони, навело его на эту мысль. Марк повторял то, что видел. Но то, что он видел, происходило на самом деле, пусть и с задержкой во времени.

Его единственный глаз впился в горизонт, он выедал в нем дыру, червоточину сквозь которую он мог бы увидеть, что происходит в Доме. Глаз медленно наливался сапфировым сиянием, как будто включили прожектор на пляже, и он прокладывает дорогу в сумерках, над водой.

Тишина. Дом не вышел на связь.

***

Этой ночью ей снились руки. Чьи-то узкие, белые до прозрачности, кисти с длинными гибкими пальцами. Это мужские руки, но почему-то очень женственные, – догадалась она во сне. И тут они обратились к ней ладонями. Сеть порезов, тайных знаков была нанесена на кожу. Свежие розовые рубцы, давние – белые. Ткань, разрезанная и сросшаяся.

Она смотрела на прочерченные линии, природные скрывались за ними так надежно, их было не разглядеть. И вдруг линии задвигались, из них начали складываться фигуры, одни поднимались из глубины на поверхность, другие уходили под кожу. Это было красиво, танец линий завораживал. Она, не отрываясь, смотрела на чужие ладони, пока этот кто-то не сложил их вместе, словно благодаря, и, показывая, что просмотр окончен.

Ада проснулась.

Он увидела потолочную балку над головой, тяжелый брус, надежно закрепленный. И задержала дыхание. Восприятие раздвоилось. Она была в другом месте и смотрела на точно такой же брус. Нет, она снова вернулась в дом на заливе. Неприятное ощущение завязывалось в узел в животе. Тревога, которую пока не развяжешь, не уймешь. А как ее развязать, когда непонятно, откуда она взялась.

Элен накрывала на веранде завтрак для них двоих.

– А Марк?

– Он уже на пляже.

– На пляже? Ему лучше?

– Ему лучше, – сухо подтвердила Элен. – Садись, кофе остынет.

И только сев за стол, Ада вспомнила, что не может есть. Сказать об этом Элен? Она ведь явно не готова, что ее кружевные блинчики-креп с вареньем и реками растопленного масла останутся без внимания. С тягостным чувством она наколола на вилку кусочек, поднесла ко рту. И с удивлением поняла, что может жевать, может глотать без отвращения и тошноты. Тревожный узел в животе оказался всего лишь голодом.

***

Ян провел ночь на пляже. Он ушел далеко от дома. Сидел на песке. Бродил по мелководью. Холодная вода остужала, делала реальность переносимой. Ведь в нем, по словам Гильяно, горит огонь, яростное синее пламя неземной природы. На земле нет возможности увидеть это пламя и понять. Зато огонь внутри может стать пожаром снаружи, если он в сильной тревоге или страхе прикоснется к дереву и деревянным предметам, к бумаге и ко всему, что нестойко и легко сгорает, или в жаре любви дотронется до человеческой плоти.

Сам того не понимая, Ян пытался укротить свой огонь, став учеником в буддийском монастыре. Он нуждался в стенах, которые могли бы его сдержать. Он нуждался в учителе, который бы видел его внутренний свет. Он изучал техники дыхания и искусство медитации, вырабатывал привычку к спокойствию внешнему и внутреннему. Это помогло на какое-то время, он был спокоен, он привык считать, что все радости жизни мимолетны и уж точно не для него. А потом он обрел любовь.

И покатился под откос без остановки. Он хотел, он желал все больше и больше. И забывал себя в этих желаниях. Он не получал того, что хотел, и огненная ярость затапливала его. А когда получал, ярость не оставляла, ведь он понимал – обладание желаемым мимолетно. Он в ловушке. Его тюрьма не имеет стен, но он заключен в ней.

Издалека он смотрел, как брат, неловко орудуя забинтованной рукой, раскладывает мольберт на пляже. Он не подходил близко, чтобы не испугать его, он догадывался, что Марк может его увидеть.

– Доброе утро, Марк. Узнаешь меня?

– Конечно, – он улыбнулся и кивнул. Он выглядел совсем таким, как прежде. И Ада тоже заулыбалась. – Конечно, я вас знаю, донна Гильяно.

Она грустно покачала головой:

– Нет, я не донна.

– Как скажете, – не стал он спорить. – Но я видел вас.

– Где? – может, он вспомнит, как они познакомились, как встречались, как чуть не поженились.

– В Доме. Меня не приглашают, но иногда я вижу, что происходит в Доме.

– И что же там происходит?

– Они празднуют.

– Что празднуют?

– Вечер совершеннолетних.

С Марком так всегда, он бредит, в его словах вымысел оживает, и если ты дашь себе поверить, то его слова унесут в водоворот выдуманного мира. Ада через это уже проходила.

И сейчас ее охватила печаль. Не потому что Марк так и не смог выбраться из своего безумия, а потому что его безумные картины притягивали, в его историях хотелось остаться. Ее тянуло расспрашивать его, а у него всегда был готов ответ. Но она знала, расспросы вредят Марку, он глубже погружается в выдумки и никак не может выйти из заколдованного круга.

– У меня тоже был бы такой Вечер. Если бы я родился в Доме. Первый страж посмотрел бы на мои руки. Старший смотритель посмотрел бы на мои руки, – он развернул ладони к Аде, показывая, как бы он это сделал. И перед ней предстала картина из сна. Руки, руки вытянутые на проверку. – Дон Гильяно посмотрел бы на мои руки. И они бы увидели мои дары. Увидели бы что я художник. Что мои картины призваны украшать Дом Гильяно.

– Так ты рисуешь для них?

– Я рисую для Дома.

– А что ты рисуешь сейчас?

– Эскизы. Разминка. Не получается, – он показал на замотанную в бинты перевязанную руку. Похоже только разложив мольберт, он обнаружил, что не может держать кисть правой рукой. – Настоящая работа у меня в мастерской.

– Покажешь?

– Конечно, дон…, – он запнулся. – Разумеется.

– Зачем ты это сделал? – она кивнула на его перевязанную руку.

– Не знаю. Я делаю то, что слышу или вижу. Я увидел – и сделал. Я должен повиноваться картинкам и звукам.

– А что будет, если ты не станешь повиноваться?

Он нахмурился:

– Будет боль и огонь. Очень больно и горячо. Не хочу так. Довольно!

Пусть Ян был далеко, едва различимой точкой с того места, где они стояли, он слышал их отчетливо, будто находился рядом. Он не подслушивал, но не мог не слышать. Ему было стыдно, и в то же время радостно, горько, но и спокойно тоже. Он запутался в чувствах. И глубже врос ногами в песок, чтобы случайно не сделать шаг и не оказаться рядом с ними.

***

Марк рисовал закаты, но не просто с натуры. Он проводил на пляже весь день с рассвета, он мучил, терзал себя бесконечными эскизами, изводил горы бумаги, и к закату пребывал в ужасном состоянии. Именно тот самый закат, увиденный им из глубины измученного человеческого существа, он и переносил на холст. Картины Марк заканчивал в мастерской.

Ада знала, что ей не стоит идти с Марком в мастерскую, но она никогда не могла удержаться. Она хотела видеть его картины. Они производили на нее сильнейшее впечатление. Она отбирала их на выставки, – этим она оправдывала свое любопытство.

Закат над заливом напоминал Марку закаты, на которые смотрели жадно из окон Дома Гильяно, поедая глазами заходящее солнце, как десерт. Неужели им было жаль уходящих дней, ведь у них в запасе была вечность? Скорее здесь была тоска по уходящему дню, который больше не повториться. И закат всегда другой, а прежнего уже не будет. Это как отрывные листки календаря. Время – это то самое время, которое застывает в Доме, но которое все же движется по воле дона Гильяно. Это он командует закатом. Это тот закат, который ждет каждую цивилизацию на Земле. Это тот закат, над которым властен правитель Дома. По своему желанию он стирает с земли все, что было на ней. Он переворачивает страницы истории. Он дует на слова, которые, казались высечены в камни, и они превращаются в пыль и песок, и дыхание уносит их и разбрасывает по сторонам света.

На свежей картине, выставленной сохнуть в мастерской, вихрем торнадо извивался кровавый закат. У Ады запульсировал левый висок. Стало горячо лбу, щекам, затылок взмок. И вдруг точно что-то лопнуло и голова налилась болью. Виски сдавливало, во лбу, как в тигле, плавился жгучий свинец. Она схватилась за голову руками, согнулась, в глазах заплясали кровавые точки. «Инсульт?» – мелькнул страх.

И вдруг кто-то прикоснулся к ее склоненному затылку, стало еще жарче, невыносимо горячо. Казалось, она чует запах паленых волос. Но внезапно все прошло, стало тихо и внутри и снаружи.

Она открыла глаза. Кровавая картина была на месте, на подрамнике. Марк стоял рядом, он застыл в ступоре, вряд ли это он помог ей. Она дотянулась до его плеча. Похлопала:

– Эй! Очнись!

Он вздрогнул и закричал:

– Он здесь! Здесь! Здесь! Он здесь!

При этом он лихорадочно мял футболку, задирал ее, показывая зарубцевавшиеся шрамы на животе:

– Он здесь!

– Кто? Кто здесь?

– Брат! Мой брат!

Но никого не было в комнате.

– Эле-е-ен! – позвала Ада на помощь.

Но Элен уже и сама слышала крики и вбежала в мастерскую.

И после укола успокоительного, когда Марк уже лежал в постели. Элен осторожно склонилась к Аде:

– У тебя, м-м-м, волосы сзади, м-м-м, сгорели.

– Что? – Ада провела рукой по затылку. Волосы под рукой были жесткие и ломкие. Не зря она чувствовала запах гари. Зажженная по-неосторожности Марком спичка? Воспламенившая пары краски? Да, так все могло быть.

– Ты могла сгореть.

– Чепуха. Я бы не сгорела.

– Жаль твоих волос.

– Чепуха, – повторила она. – Постригусь. И волосы всегда отрастают. Зачем их жалеть?

Ян убежал на берег и сунул руки в воду, вода вокруг них забурлила, превращаясь в кипяток. Он ненавидел себя. Он опасен для нее! Для своей возлюбленной он смертельно опасен! Как это вынести?

Ада возвращалась в Петербург в одиночестве. Она была уверена, что одна в машине, невидимка не притаился на соседнем сидении. Откуда она это знала, – загадка.

Глава 2 Делла

Пальцы сильнее сжали натянутое до подбородка одеяло. Во сне Делла старалась спрятаться, скрыться. Не быть все время начеку, не быть нужной. Судорожно сведенными пальцами она пыталась удержать сон, который надежно, как крепостная стена, ограждал ее от трудного, полного забот дня.

Служитель Дома безлик, его поступь тиха, дыхание неслышно. Он мертв. До Вечера совершеннолетних он мертв. Он просыпается с закатом.

Сегодня!

Делла приподняла голову от подушки. Сколько себя помнила, ей не удавалось выспаться за ночь. Она всегда вставала с трудом. И много радости просыпаться, когда, чуть разлепишь глаза, нужно браться за работу? А ложишься за полночь, потому что шеф Симон убьет за не натертую с вечера до блеска тарелку.

На стуле – отглаженная черная форма. Она приподняла за плечи черную полотняную куртку. Но лучше шеф Симон с волнами раздражения, у него, как на море, бывает штиль, чем Анна Гильяно, которая присматривает за прачечной и гладильной, вот она пребывает в вечном состоянии черствого сухаря.

Каждый день свежевыстиранная, наглаженная до скрипа, форма к вечеру превращается в изжеванную тряпку. Делла уже застегнула куртку на две пуговицы, когда увидела платье. На вбитом в стену крюке. Нежный призрак, расшитый серебряными нитями. Не веря глазам, прикоснулась рукой. Все правильно, струящаяся ткань под пальцами. С нее, Деллы, ведь снимали мерки. Вместе со змеением портняжной ленты – обхват груди, талии, бедер – она открывала собственное тело. Вдруг начали волновать цифры, которые портниха записывала в тетрадку. Это много? Мало? Достаточно для того, чтобы считаться красивой, быть желанной? И сегодня ее ждет тот самый вечер, когда она это узнает, она впервые наденет вечернее платье!

Но до Вечера совершеннолетних еще целый день. Не ошибиться бы с сервировкой, проверить салфетки… О чем она только думает? Завтра это уже не будет ее волновать. Сегодня она будет танцевать, не в классе, впервые за пятнадцать кругов. Она узнает все о своей крови, и быть может, о дарах. А вдруг она хоть немного Гильяно? Древняя душа, заблудившаяся в залах Бронзового дворца. Завтра она займет свое место за столом на террасе. И безликие девочки в черном будут прислуживать ей, Делле.

А что если она наденет платье прямо сейчас? Примерит. Полотняная куртка, распахнутыми объятьями, отброшена на кровать. Платье легко село по фигуре. Делла приподняла край подола – сделала круг, как в танце. Отпустила – складки, волны. Нет, она не может оставаться в спальне в таком платье. Оно требует ветра и вихря.

Делла бежала по сонному Дому. Бесшумные туфли служительницы, подбитые войлоком, по привычке бегло натирали паркет и мрамор. Цепкий глаз схватывал непорядок: там пятно, а вот здесь видны следы мастики, зеркальный мрамор затуманен, будто испарина на лбу. Шаркнуть ногой, стереть. Да что ты! – прикрикнула на себя. Скоро все проснутся. И мгновения свободы растворятся в рабочем дне без осадка. А она тратит их на уборку!

«Ты не Гильяно», – сказала она, и гравий на дорожке в Саду хрустнул, соглашаясь.

«Если бы ты была Гильяно, ты видела бы иначе, чувствовала бы иначе. Для тебя каждый день был бы таким, как сегодня.»

«Ты спала или была мертва, как написано в Законе, до сегодняшнего дня. Ты не чувствовала, что живешь. Не видела цветов и птиц. Ты работала в Саду в «кровавые» дни. Но разве ты замечала, как красивы розы?»

Делла зажмурилась. Невыносимо смотреть. Больно глазам. Ряды белых роз, гребнями света, уходят за горизонт. У них тонкий, как стрела, аромат, он вьется, как дым, и обнимает шарфом. Душит до слез. Ей жаль себя. Она столько всего пропустила. Так много времени потеряно зря. Она стояла за партой в классах. С ровной спиной, не смей даже на одну ногу припасть, обвалить плечо – тут же получишь гибкой указкой, как розгой, по икрам. Больно. Рубец вспухает, чешется невыносимо. Тонкими полосками выступает кровь. А ты стой, не смей шевельнуться.

Делла всхлипнула.

Детство пронеслось так быстро, и вот ты уже в ритуальном зале лежишь в отполированном гробу с вырезанной звездой на крышке. Гроб заперт на ключ, и ты не знаешь, когда его откроют. Откроют ли вообще? Всегда кого-нибудь погребают. Приносят в жертву. Жертва необходима, чтобы другие дети могли расти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.