Альфред Адлер
Невротический характер

Alfred Adler

Über den nervösen Charakter

* * *

© Предисловие. Э. Соколов, наследники, 2025

© Перевод. И. Стефанович, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие
Индивидуальная психология Альфреда Адлера

Альфред Адлер – едва ли не самый популярный после Фрейда человек в психоаналитическом движении – психолог, педагог, общественный деятель. Он создал свою версию психоанализа – индивидуальную психологию – и с большой настойчивостью пытался на ее основе реформировать систему воспитания. Книга «Невротический характер» (иногда переводится как «Невротическая конституция») написана в 1912 году, много раз переиздавалась и считается «поворотным пунктом», начиная с которого пути классического психоанализа и адлеровской психологии расходятся.

Альфред Адлер родился в 1870 году на окраине Вены. Он был вторым ребенком небогатого еврейского торговца зерном, имевшего шесть детей. В детстве мальчик часто болел. Ранние воспоминания, которые станут впоследствии играть важную роль при построении Адлером его теории личности, у него самого были связаны с болезнью и смертью близких, картинами похорон. Забегая вперед, скажем, что Адлер, как теоретик-психолог, не придавал большого значения конкретным фактам биографии человека и отдельно взятым чертам характера, предлагая понять прежде всего общий «жизненный план», «стратегию жизни» личности. Однако некоторые факты – количество детей в семье, очередность рождения и особенно содержание и эмоциональная окраска детских воспоминаний, «избираемых» человеком из огромной их массы для того, чтобы объяснить направленность своей личности, – очень важны.

В школе Адлер плохо успевал. Учитель предложил ему бросить школу и учиться на сапожника. Однако, собрав «волю в кулак», Адлер напряженно работал и стал лучшим учеником в классе. В детстве по дороге в школу ему приходилось каждый раз проходить через кладбище. Его терзал страх. Приходила неприятная мысль, что он трус, не такой смелый, как остальные. Он как-то отстал от ребят и пробежал через кладбище туда и обратно дюжину раз, пока не овладел своим страхом.

Окончив Венский университет, Адлер становится врачом-офтальмологом. Однако интерес к психиатрии, возникший на почве медицинских занятий и личных переживаний, подтолкнул его к психоанализу, вокруг которого велись бурные дебаты. Адлер защищает Фрейда в печати, и тот приглашает Адлера в свой кружок. С самого начала он пользуется особым расположением мэтра, становится президентом психоаналитической ассоциации, соредактором журнала (вместе с Фрейдом). Однако Адлер повел себя в кружке не как ученик, а как младший коллега Фрейда, хотя ему было в момент их первой встречи 29 лет, а Фрейду – 43 года.

После девятилетнего сотрудничества с кружком психоаналитиков, в ходе которого Адлер, подбадриваемый коллегами, обогащает классический психоанализ своим «комплексом неполноценности», он порывает отношения с Фрейдом. Чтобы понять причины этого разрыва, ставшего решающим пунктом в творческой биографии Адлера, нужно было бы подробно рассказать о психоанализе как научно-идеологическом движении, указать на его место в европейской культуре. За недостатком места заметим лишь, что психоанализ не был только наукой. Будучи состоянием умов, он выражал глубокий кризис европейской культуры, в частности заложенное в ней противоречие между прокламируемыми идеалами гуманизма, рационализма, строгой научности и оптимизма, с одной стороны, и таящимися в глубине души европейца иррациональными влечениями к господству, смерти, агрессии – с другой. Раскрыв это противоречие в своей теории, Фрейд открыл дорогу самым разнообразным истолкованиям его, каждое из которых могло послужить созданию ветви психологии, особого типа мировоззрения. Среди психоаналитиков начались дискуссии относительно «первооснов» теории, которые легко переходили в личные столкновения. Один за другим первые сподвижники Фрейда восставали против своего «патриарха». История психоанализа полна драматических расколов, «ересей» и «отлучений». После бурной дискуссии 1911 года Адлер вместе с девятью другими членами кружка, в котором было тогда 23 человека, выходит из Ассоциации Фрейда и создает свою ассоциацию индивидуальной психологии. Заметим, что все отделившиеся психоаналитики и сам Адлер были социал-демократами, тогда как Фрейд всячески старался поддерживать академический, научный имидж и сторонился политики.

В 1914 году Адлер добровольно поступает на службу в австрийскую армию. Занимаясь лечением военных неврозов, он приходит к мысли о глубоких психологических корнях войны, маскируемых идеологическими лозунгами. Глубинная причина, толкающая человека убивать и разрушать, связана, по мнению Адлера, с чувством неполноценности и недостатком социального чувства. Эта ущербность может быть преодолена лишь специально организованной системой воспитания, которая должна дополнить семью, помочь сформировать здоровую психологически и морально личность. В Австрии и Германии Адлер основывает специальные клиники, в которых врач лечит, воспитывает и просвещает. В адлеровских клиниках проводились совместные консультации детей, родителей и учителей в присутствии большой аудитории. Эти консультации должны были показать ребенку, что взрослые серьезно интересуются им и что волнующие его проблемы взросления являются общественно значимыми. В 1929 году в Вене было уже 28 таких клиник. Адлер принимает активное участие в реформе образования, проводимой первым правительством австрийской республики. Однако рост фашистских настроений и аншлюс Австрии Гитлером приводят к свертыванию воспитательных программ, построенных в либеральном духе. Уже в 1936 году все адлеровские центры были закрыты. Адлер со своей женой, бывшей студенткой из России Раисой Тимофеевной Эпштейн, и детьми переезжает в Соединенные Штаты. Только одна его дочь Валентина и ее муж, решившие искать убежища от нацизма в СССР, погибают в сталинских лагерях. Адлер, будучи в Америке, постепенно отходит от науки в сторону пропагандистской и просветительской деятельности. Стремясь расширить свою аудиторию, он упрощает научные проблемы, сбивается на проповедь. Когда его упрекают в упрощенчестве, он отвечает: «Я потратил 40 лет, чтобы сделать мою психологию понятной. Я мог бы сделать ее еще более простой, сказав, что все неврозы – от тщеславия. Но и это могло бы оказаться слишком сложным для понимания многих».

Живя в США, Адлер много путешествует, выступает с лекциями в различных странах мира. Пик его популярности приходится на 20–30-е годы. Неизвестность относительно судьбы дочери была болью последних лет его жизни. В 1937 году Адлер умирает от сердечного приступа во время лекционной поездки в Шотландию.

Попытаемся теперь вкратце рассказать о том, что сблизило всех психоаналитиков, по каким пунктам Адлер разошелся с Фрейдом и что он считал главным в своей теории.

Основная особенность психоанализа, привлекавшая к нему многих мыслящих людей, даже если они были не согласны с Фрейдом, состояла в новом видении личности, характера и судьбы человека. Это новое видение, с одной стороны, претендовало на строгую научность, а с другой – питалось романтическими настроениями, открывало перед каждым приобщенным к психоанализу огромную и непривычную свободу в душевном и духовно-культурном мире. Суть этого нового видения человека, которое возникло не при помощи какой-то хитроумной выдумки, а на основе массы идей, уже витавших в воздухе эпохи, состояла в том, что личность не есть простая сумма черт характера, обусловленных обстоятельствами рождения, детства и социального окружения. Личность – сложная, динамическая система, в которой все связано со всем. Она глубоко укоренена в своем прошлом, наделена мощной энергией, устремлена в будущее. Она не сводится к конгломерату привычек, одни из которых являются здоровыми, истинными, моральными, а другие – патологическими, ошибочными и безнравственными. Сколь бы случайными, противоречивыми и малозначительными ни казались отдельные поступки человека, черты характера, невротические отклонения, все они – суть проявления и трансформации единого внутреннего «ядра» личности. Поводом к открытию этого «экзистенциального ядра» послужила гениальная догадка Брейера и Фрейда, опубликованная в их совместном отчете 1896 года. Суть ее в том, что каждое невротическое расстройство «имеет смысл». Невротическая акцентуация, историческое «выпадение» какой-то функции, какого-то звена личности – это «значимые акты» поведения, с помощью которых невротик хочет достигнуть какой-то цели или избавиться от страдания. Невротические поступки являются одновременно и необходимыми, и свободно избираемыми. Самое поразительное то, что не только невротик, но и обыкновенный человек чаще всего не знает истинных мотивов своих собственных действий, выдвигая вместо них «минные мотивы», «рационализации», с помощью которых он «защищает» свою психику, свое «я» от обидных, унизительных мыслей, разрушающих его мнение о самом себе. При этом истинные мотивы, вытесненные в бессознательное, прорываются там и здесь в более или менее замаскированном виде в поступках человека, в его эмоциональных реакциях, оговорках, описках, забываниях, привычных фантазиях, сомнениях, «идеях фикс», отстаиваемых с особой настойчивостью. Через эти «отклонения» можно быстрее всего и проще всего проникнуть в «ядро личности», тогда как наблюдения «нормального», уравновешенного человека характеризуют его как «всякого», «никакого» и ничего не дают ни для психолога, ни для психотерапевта.

Это – лишь кратко здесь обозначенное – новое видение человека влекло за собой множество разнообразных следствий и давало толчок к построению новых концепций во всех социогуманитарных науках. К числу этих идей – следствий из психоанализа – можно отнести, например, сближение патологии и нормы и возникающую отсюда возможность истолкования культурных феноменов на основе психиатрии, а невротических феноменов – на основе культуры. Психоанализ – в лице Фрейда, изучившего, при всем богатстве его теоретического наследия, лишь незначительную часть явлений бессознательного, – выдвигает принципиальные идеи о значении раннего детства в судьбе человека; о культуре как «системе запретов» и «коллективном неврозе»; о войнах и социальных конфликтах как результатах «выброса» вытесненных культурой агрессивных влечений; о сексуальности как первоисточнике психической энергии, могущей трансформироваться в самые разнообразные формы под влиянием культурных символов, запретов и поощрений; о психических механизмах бессознательного, существенно отличных от логических и моральных механизмов сознания. Благодаря этим механизмам психическая энергия «фиксируется» на каких-то идеях или переживаниях, которые становятся особенно значимыми; «переносится» с одного лица на другое, отношение к которому напоминает отношение к первому лицу; «проецируется» из инстинктивных потребностей в вымышленные образы, которые накладываются на образы реальных людей; мотивирует практические, рациональные поступки или развитие глубоких устойчивых фантазий, неврозов и так далее. В психоанализе устраняется принятое в классической просветительской психологии деление психических функций на волю, разум и чувство. Утверждается, напротив, что всякая мысль есть одновременно чувство, наделенное волевым импульсом, что всякое желание рождает мысль, а всякая мысль питается каким-то желанием и т. д. Таковы были лишь некоторые новшества психоанализа. Фрейд ухватился за те из них, которые больше соответствовали его личному опыту, той культуре и тем семейным отношениям, в которых он вырос. Всякий другой психоаналитик примеривал их «на свой рост», «на свой вкус», переосмысливал, и отсюда рождались новые версии психоанализа.

Что во взглядах Фрейда было неприемлемо для Адлера, вызывало критику с его стороны?

Во-первых, абсолютизация и материализация бессознательного, которое, по мнению Адлера, имеет одинаковую с сознанием природу. Бессознательное лишь часть сознания, неподвластная пониманию, невыразимая в ясных понятиях. Бессознательное, вопреки Фрейду, не противоречит устремленности сознания. Сознание и бессознательное соотносятся, по Адлеру, на основе синергетики как противоречащие по смыслу, но устремленные к единой цели, охватываемые единым «жизненным планом» мотивы.

Во-вторых, Фрейд, опиравшийся на естественно-научную, позитивистскую парадигму науки, склонялся к тому, чтобы считать сознание, бессознательное, «я», «оно» вещами особого рода и устанавливать между ними причинно-следственные связи, подобные тем, какие существуют между явлениями природы. Однако, по мнению Адлера, в психической жизни действуют не причинно-следственные, а смысловые связи. «Сила слова» замещает в нашей душе «энергию влечений». Таким образом, «научная онтология» души, психики, как некоего «аппарата», разработанная Фрейдом, вытесняется у Адлера свободой интерпретации. Свобода и целеполагание важнее для него, чем необходимость и причинность. Толкование человеком своих ощущений, представлений, фантазий – это и есть выход в бессознательное. Строго говоря, бессознательного никакого не существует. Мы создаем его каждый раз сами, обнаруживая между идеями и образами новые смысловые связи, которых раньше не замечали. Не прошлое определяет наши поступки и мысли, а стремление к цели, формируемой всем нашим «жизненным планом». Понимание бессознательного как «эвристической функции», «рабочей гипотезы» усилилось в последних работах Адлера. Он не признает в психической сфере жесткого детерминизма. Личность свободна. Индивид является одновременно и художником, и картиной. Основной принцип психики – бессознательная самодетерминация.

При всей важности возражений Адлера против Фрейда, нельзя все-таки сказать, что он во всем прав. Проблемы детерминизма и телеологии, субстанциональности психики – дискуссионны и вряд ли будут окончательно разрешены.

Третье направление критики Адлером классического психоанализа связано с разработкой «это-психологии», то есть выяснением места, значения сознательного «я» и его «корней» в структуре психики. Адлер, в противовес Фрейду, считавшему «я» лишь агентом «оно», производным бессознательного, «нарциссической иллюзией», утверждает первичность «я». «Я» – это фокус всей жизненной конструкции личности, жизненного стиля. В понимании Адлера «я» в значительной степени самодостаточно. Но как же в таком случае оценить степень адекватности внутреннего «образа я» содержанию индивидуальной психики, реальному поведению? Адлер ответил бы на этот вопрос, что нужно искать социально приемлемые интерпретации «я» самим индивидом, не ставя вопроса о том, что собой представляет «я» объективно.

Помимо этих основных, теоретико-методологических возражений Адлер выдвигает против Фрейда множество частных возражений.

Так, Адлер возражает против «пансексуализма» Фрейда. Сексуальное удовлетворение есть функция половых органов. Каждый орган имеет свое особенное самоощущение. Однако возможна, в принципе, сексуализация любого органа, превращение его в эрогенную зону. Переход сексуального (генитального) либидо в оральное и анальное не есть автохтонный процесс, а есть результат воспитания, концентрации внимания ребенка на определенных функциях и органах. Первичная энергия организма не имеет никакой сексуальной окраски, она ощущается просто как мощь, воля, стремление к власти. Какой эмоциональный и смысловой оттенок приобретет эта энергия, зависит от органа, который ею приводится в действие, и объекта, на который направлено действие. Фрейд справедливо отмечал, что сексуальные стремления могут выражаться в фантазиях и сновидениях в несексуальных образах. Но, возражает ему Адлер, несексуальные влечения и чувствования, будь то голод, страх, агрессия, социальное чувство, могут предстать и в сексуальных образах. Если для Фрейда различного рода социальные отношения: материнство, отцовство, братство, сыновство, отношения к светской и духовной власти, супружество – выступают как модификации первичной сексуальности, то для Адлера, наоборот, некое первичное «социальное чувство» трансформируется в различные виды социальных отношений и влечений, в том числе – в сексуальное влечение. В этом вопросе, как и в ряде других, вряд ли можно однозначно согласиться и с Адлером, и с Фрейдом. Истина, скорее всего, лежит где-то посередине.

Более определенно можно выразить солидарность с Адлером, когда он критикует «эдипов комплекс» Фрейда. Тема ненависти, ревности к отцу и инцестуозного влечения к матери, несомненно, может присутствовать в сознании и в бессознательном некоторых индивидов как результат деформации семейных отношений, невротизма или агрессивности кого-либо из родителей, но очень трудно доказать, что эдипова «конфигурация» влечений универсальна. Скорее можно утверждать, что в своих стремлениях к идентификации с отцом и матерью дети обоего пола стремятся как-то согласовать, примирить образы обоих родителей и выдвигаемые ими требования. Они бывают травмированы, когда им предлагают идентифицировать себя с одним из родителей и отречься от другого. Если какая-нибудь болезненная, неуверенная в себе девушка хочет находиться рядом с отцом, это есть стремление находить поддержку там, где она раньше ее находила, – у отца, который всегда будет ее любить, уважать и защищать. Эта девушка может уклоняться от рискованных для ее самолюбия любовных отношений с молодыми людьми и предпочитать общество отца. Но в этом совсем не обязательно усматривать стремление к инцесту.

Иное, чем у Фрейда, понимание структуры психики Адлером приводит его к иным методам терапии. Адлер не подозревал пациентов в попытках обмануть врача, навязать ему некую «рационализацию» вместо искреннего признания. Любовно-дружеские отношения, готовность обсуждать с пациентом его проблемы на основе полного доверия, равноправия и дружеского участия представлялись Адлеру более подходящей основой для излечения неврозов, чем «дистанция» по отношению к пациенту и отвлеченные умствования по поводу его истинных мотивов. Терапия, по Адлеру, – это продолжение воспитания там, где человек уклонился на ошибочный путь. Терапевт должен понять не отдельную причину психической травмы, а весь жизненный стиль пациента, способ решать жизненные проблемы. Не столько внешняя причина служит источником психических отклонений, сколько неадаптированность человека к обществу и, как следствие, использование неподходящих «технологий» в общении с другими, а часто отсутствие каких бы то ни было «технологий», коммуникативной культуры. Индивидуальная психология Адлера с большой осторожностью относится ко всякого рода схемам, классификациям, типологиям. Она не предлагает свода правил лечения для типических случаев. Каждый случай лечения, как и каждый случай общения людей, должны рассматриваться как неповторимые и индивидуальные. Общие правила – это лишь вспомогательные средства. Гораздо важнее для успеха лечения психологическая гибкость терапевта, ощущение нюансов, верность здравому смыслу.

Обратимся к теории самого Адлера, к ее главным идеям. Прежде всего главная «триада»: комплекс неполноценности, стремление к компенсации и социальное чувство. Это три взаимосвязанных, взаимообусловленных и при этом относительно самостоятельных мотива, каждый из которых имеет свое смысловое содержание, силу и эмоциональную окраску.

Комплекс неполноценности, с которого Адлер начал разработку своей индивидуальной психологии, не следует понимать обязательно как нечто патологическое, указывающее на болезнь, ущербность. Неполноценность – нормальное, естественное для человека чувство. Он даже сформулировал афоризм: «Чтобы быть полноценным человеком, надо обладать комплексом неполноценности». Как же это понимать? Первоначально Адлер обратил внимание на факты физиологической неполноценности отдельных органов: ведь ни у одного человека все органы не бывают одинаково хорошо сформированы и развиты. У одного – выносливое сердце, но больной желудок, хорошее зрение, но неважный слух, сильный интеллект, но вялые чувства; у другого – все наоборот. Органы и функции способны в какой-то мере заменять, компенсировать друг друга. Сердце с больным клапаном работает так, что развивает сильную сердечную мышцу. Слабовидящий человек склонен чаще прислушиваться. Но Адлера больше интересует компенсация в рамках одной и той же функции: ребенок со слабым зрением тренирует себя в искусстве рассматривания предметов, человек со слабым слухом напрягает слуховой орган и научается различать самые тонкие различия звуков. Известно, что некоторые художники имели в детстве врожденную близорукость, а композиторы – плохой слух. Великий оратор Греции Демосфен в детстве заикался. Люди, обладающие слабым здоровьем, развивали свои силы и способности, борясь с недугом. Именно они делают обычно самый выдающийся вклад в «культурную копию» человечества.

Кроме физических дефектов, существуют социально-культурные формы неполноценности. Адлер легко обнаруживает их в возрастных, половых, экономических, политических и моральных отношениях.

Возраст – главный и универсальный источник неполноценности. Ребенок – несчастное существо. Ведь он почти во всем зависит от взрослых, вынужден им подчиняться, искать у них помощи. Да и сами детские отношения совсем не идиллические. В них мало нравственности, жалости, долга и много борьбы, эгоизма, напряженности. Даже «энциклопедия» детских прозвищ («Толстяк», «Косой», «Блоха») могла бы раскрыть множество драматических историй. Детство длится долго. Пока человек не повзрослеет, он чувствует себя неполноценным, и это чувство неполноценности сохраняется затем в глубине души на всю жизнь – даже у преуспевающих людей, не говоря уже о неудачниках. Усиление чувства неполноценности связано с вступлением почти в каждую новую возрастную стадию. Очень не уверены в себе подростки. Они вступают в групповую, общественную жизнь, где нет родительской опеки и где надо проявлять ум, быстроту реакции, осведомленность, силу. Среди подростков идет борьба за престиж и лидерство в группе, за успех у противоположного пола. Поражение создает чувство неполноценности. И уж нечего говорить, сколь разочаровывающим, преисполненным униженности и бессилия может быть иногда самочувствие старика – лишенного работы, ограниченного в средствах, больного, потерявшего многих друзей и близких, забытого своими собственными детьми.

Половые отношения также формируют в молодых людях чувство неполноценности. У девочки оно возникает потому, что к ней с самого детства относятся как к существу «второго сорта», ее возможности изначально ограничены, поскольку огромная часть выигрышных, превосходящих социальных позиций занята мужчинами. Но и у молодых людей нередко возникает сомнение, являются ли они «настоящими мужчинами», достаточно ли у них отваги, открытости, ума, свирепости, силы и других качеств, которые связываются с «мужским идеалом». Быть мужчиной означает для большинства быть у власти, быть «наверху», а быть женщиной – значит подчиняться, быть «внизу». Фрейд констатировал неполноценность женщины, связывая ее с женской анатомией и женской «завистью» к фаллосу. Адлер считал, что физиологически и психологически оба пола равноценны – и это должно стать незыблемым принципом воспитания. Неравенство полов он объяснял неравенством «социальных ролей» мужчины и женщины, различием культурных требований к мужскому и женскому поведению. Протест против униженного положения, связанного с полом, Адлер называл «мужским протестом» и подчеркивал, что его можно наблюдать как у девушки, так и у юноши, который боится, что его назовут «бабой», «тряпкой», «девчонкой».

Чувство неполноценности может возникать в связи с отношениями богатства и бедности, власти и безвластия, высокой и низкой квалификации. Наконец, существует родовой общечеловеческий источник чувства неполноценности. Завороженный универсальностью открытой им идеи, Адлер стремится превратить ее в объяснительный принцип всех перипетий истории и форм социального устройства. Представьте себе человека, говорит Адлер, одного и без всяких орудий в первобытном лесу. У него нет ни скорости бега, ни силы, ни когтей, ни клыков, ни толстой и теплой шкуры… Человек, рассматриваемый с точки зрения природы, есть неполноценное существо. Вся человеческая культура: техника, язык, социальная организация, мораль, наука, религия – выросла в результате стремления преодолеть биологическую неполноценность.

Утверждая изначальную родовую неполноценность человека, Адлер шел по пути, который уже был намечен европейскими философами-антропологами и философами культуры. Паскаль говорил, что человек – это «мыслящий тростник». Ницше видел в современном человеке лишь «шаткий мост», промежуточное звено между обезьяной и «сверхчеловеком» будущего.

Признавая «объяснительную силу» адлеровского принципа неполноценности, следует все же видеть и его ограниченность. Фрейд, возражая Адлеру, отмечал, что многие дети не только не чувствуют неполноценности, но напротив, видят себя «в центре мира», в фокусе внимания окружающих. Многие уродливые, больные, лишенные зрения, с ампутированными ногами или руками люди не чувствуют себя ущербными. Вообще легче встретить человека излишне самоуверенного, чем страдающего комплексом неполноценности. Что же касается «природы человека», то, будучи уязвимой, ранимой, она обладает и огромным «запасом прочности», «ресурсами», которые отсутствуют у других животных. Какое животное обладает разумом? Кто, подобно индийским йогам, может ходить по раскаленным углям, останавливать на много часов дыхание?

В ответ на критику Адлер заявлял, что «его не понимают», что «комплекс неполноценности» – это лишь идея, предлагаемая пациенту, объяснительный принцип, элемент «схемы поведения», который должен рассматриваться лишь в связи с двумя другими элементами – «сверхкомпенсацией» и «социальным чувством». Он подчеркивал – особенно в последних своих работах, – что дело не в фактической неполноценности, поскольку критерии полноценности и совершенства условий относительны, зависят от культуры. Дело в ощущении, «генерализованном чувстве» неполноценности, которое «невыносимо», привлекает к себе внимание, требует объяснения, вызывает приток сил и служит импульсом к действию.

Второй элемент триады – компенсация, или «сверхкомпенсация». Уже приводились примеры того, как усиленное внимание к слабому органу, упорная его тренировка приводят к «сверхкомпенсации» и выдающимся достижениям. Но такой «выход в гении» бывает редко, при стечении благоприятных обстоятельств. Значительное количество людей достигает «реальной компенсации», то есть успешно адаптируется к своей социальной роли, вырабатывает более или менее эффективные технологии поведения в быту, в семье, на работе, среди друзей. Условиями реальной компенсации служат, согласно Адлеру, стремление к превосходству, власти, дающее «запас упорства»; развитый социальный интерес, то есть способность непосредственно интересоваться делами других людей и принимать в них участие; и, наконец, осознание трех важнейших жизненных проблем: профессиональной, коммуникативной и любовно-супружеской, а также способность удовлетворительно разрешить эти проблемы. Однако Адлер говорит, что случаи «реальной компенсации» его специально не интересуют. Нормальные дети и нормальные люди идут своим путем, трудным или простым, находят приятную и вместе с тем осуществленную цель в жизни, энергия их «воли к власти» тратится с пользой, их чувство превосходства заслуженно, естественно и серьезных проблем не вызывает. Адлера, как врача-психиатра и педагога, интересуют случаи «псевдокомпенсации», такие, в которых стремление к превосходству не находит социально оправданного применения, вызывает конфликты с окружением и может привести к «бегству в болезнь».

Здесь возникает несколько вопросов. Почему, в силу каких обстоятельств компенсация идет ошибочным путем? В чем именно проявляется ошибочная, ложная компенсация? Как, какими средствами ее можно выправить? Ответ на эти вопросы составляет содержание многих адлеровских сочинений, в том числе предлагаемой читателю книги. Она содержит огромное количество примеров неудачной, невротической компенсации. Рассказывая о них, Адлер стремится проследить «логику невроза», развитие его от некоторого исходного пункта через цепочку случайных событий и ошибочных решений к устойчивому, генерализованному состоянию, при котором «невротический план жизни» полностью господствует, упорно претворяется в жизнь, с тем чтобы в каждом последующем поражении находить новое подтверждение избранной фиктивной позиции. «Направляющая фикция», идея-цель, о которой часто говорит Адлер, служит и защитным бастионом, и командным пунктом, с которого систематически ведется невротическое наступление. Читатель увидит, как превращаются в невротическую защиту стремление к обесцениванию окружающего мира (девальвирующая тенденция), расширенное сомнение, не допускающее никакой веры и определенности, и фанатическая уверенность, не допускающая никакого сомнения, а также самоупреки, ревность, жестокость, страх перед женщиной, бесстыдство, совесть, болтливость, молчаливость и многое другое. Всякий честный человек, я думаю, найдет в себе хотя бы некоторые зародыши подобных невротических «ходов мысли» и «логики чувств». И это будет еще одним подтверждением известной мысли о том, что наши недостатки – суть продолжения достоинств, что болезнь есть чаще всего гиперактивность или недоразвитость какой-то здоровой функции, а здоровье – уравновешенный баланс процессов, каждый из которых в отдельности может привести к болезни.

Причины ошибочной, невротической компенсации следует, по Адлеру, искать в детстве, в его неблагоприятных ситуациях. Их Адлер выделяет три.

Во-первых, это врожденное несовершенство органов, приводящее к недомоганию, психической перегрузке детей. В особенности оно будет патогенным для психики в том случае, когда ребенка за его врожденный дефект унижали, наказывали или насмехались над ним. Такие дети, как правило, теряют уверенность в себе, не имеют надежды, интереса к людям, учебе, работе, исключают для себя возможность брака и т. д.

Второй тип потенциального невротика – избалованный ребенок. Он привык жить при избытке заботы и ласки, сделался эгоистичным, капризным. Он не способен к терпению, равноправному сотрудничеству, может только брать, но не давать. Когда он попадает в новое окружение, где его уже не считают кумиром, он теряется, считает себя обиженным, хочет отомстить, добиться вновь господства, стать первым. Если он к тому же умен, имеет высоких покровителей, то добивается своего и становится тираном. Если же на пути к цели его разоблачают, он занимает позицию «глухой обороны» и живет в постоянной конфронтации со своим окружением, не имея ни с кем теплых и доверительных отношений.

Третий тип – пренебрегаемый ребенок. Он никогда не знал, что такое любовь, душевная близость, откровенный и серьезный разговор об интимных жизненных проблемах. Люди были холодны к нему, и он думает, что они всегда будут холодны, что доверять никому нельзя, что сам он не способен к любви и дружбе или же что их вообще не существует. Конечно, вряд ли найдется ребенок, которым все и всегда пренебрегали. И хотя родительской, особенно материнской, заботы и любви ничем нельзя заменить, все-таки даже у самого пренебрегаемого ребенка могут возникнуть импульсы к любви, доверию, интерес к другому человеку. Но все эти способности должны постоянно тренироваться, иначе они угаснут – даже у тех, кто в детстве получил достаточно большую «порцию любви».

Кроме этих распространенных ситуаций, может быть множество других, в которых благоприятные и неблагоприятные факторы смешаны в разных пропорциях. «Чистых» ситуаций не бывает. Исход ситуации никогда не предрешен. Очень многое в судьбе человека зависит от темперамента, воображения, счастливого знакомства, наконец. Каждый, даже тот, чей «старт» был неблагоприятен, может, опираясь на здравый смысл, развить качества, которых ему недостает. Оценивая характер европейской цивилизации, Адлер считает, что очень многие люди в ней не справляются с основными своими проблемами и формируют ошибочный стиль жизни. Они не могут найти оптимальную профессию, создать хорошую семью, поддерживать дружеские отношения с людьми.

Последний элемент триады – социальное чувство. В отличие от многих теоретиков, которые думают, что человек «от природы» – эгоист, что «нормальные» отношения могут строиться лишь на взаимной выгоде, Адлер считает, что социальное чувство является врожденным.

Природа наделила человека стремлением к физическому контакту, эмоциональной привязанности, дружескому единению. Детям хочется, чтобы их ласкали, любили, обнимали, чтобы с ними играли и разговаривали. Это и есть социальное чувство. От воспитания и переживаний, испытанных в детстве, зависит – превратится ли оно в сознательный интерес к здоровью, поступкам, душевному миру другого человека, в способность жить насыщенной духовной жизнью, в единстве с народом, с человечеством. Воспитание в людях социального чувства – первостепенная задача педагога и психиатра. Она достаточно сложна. Чтобы ее решить, нужно выяснить структуру социального чувства, этапы и механизмы его развития, добиться того, чтобы различные социальные институты, вся культурная среда действовали согласованно, целенаправленно, чтобы все дело воспитания детей и молодого поколения находилось в руках ответственных, компетентных людей. От этого мы сегодня – на исходе XX столетия – едва ли не дальше, чем были во времена Адлера.

Не обсуждая всех аспектов социальной педагогики, укажем лишь на главные составляющие социального чувства, которые специально исследовались Адлером и его последователями.

Социальное чувство, или социальный интерес, Адлер понимает как инстинктивную и в то же время осознаваемую и управляемую способность «видеть глазами другого, слышать ушами другого, чувствовать сердцем другого». Эта способность опирается на: чувство принадлежности к группе, народу; способность к глубокой эмоциональной коммуникации с людьми; интерес к процессам, происходящим в обществе; веру в людей, способность доверять, быть откровенным, искренним, свободным в диалоге; оптимизм и историческое чувство; готовность выслушивать критику, трезво оценивать свои способности, признавать свое несовершенство; готовность проявить доброту, участие, инициативу.

Мы не ставили своей целью подробно изложить индивидуальную психологию Адлера. Да и вряд ли это возможно. Особенность психоанализа вообще и адлеровской индивидуальной психологии в частности состоит в том, что идеи и взгляды их адептов с трудом поддаются выстраиванию в виде теории. Ни Юнг, ни Адлер, ни сам Фрейд не оставили систематизированного изложения своих учений.

Попытки такого рода имели место, но они наталкиваются на ряд принципиальных трудностей. Первая состоит в том, что содержание бессознательного или подсознательного, о которых идет речь, не укладывается в рамки рациональной логики, строгого научного дискурса. Вторая трудность – сложность, многоаспектность и однократность каждого духовно-культурного феномена. Третья – множественность теоретических версий психоанализа, каждая из которых может быть построена лишь при участии некоторых субъективных компонентов теоретического синтеза, до конца не эксплицируемых.

Что касается данной книги, то ее перевод и редактирование оказались особенно трудными. Это произведение Адлера, как и многие другие, создавалось на основе лекционных записей и конспектов. Поэтому оно содержит множество повторов, не вполне ясных и логически строгих пассажей. Пропагандистский, убеждающий дискурс здесь переплетается с академическим, медицинским стилем. В исходном варианте текст содержал предложения, занимающие более чем полстраницы. При дроблении предложений происходит смещение смысловых акцентов, которое заставляет проводить более глубокую редактуру. К этому нужно добавить, что книга писалась в тот период, когда основные понятия адлеровской психологии: «комплекс неполноценности», «воля к превосходству», «воля к власти», «социальный интерес», «социальное чувство», «управляющая фикция», «жизненный стиль», «личностное чувство», «сверхкомпенсация», «идеальная цель», «готовность», «мужской протест» и другие не были еще полностью прояснены и логически связаны между собой. Адлер не всегда явно полемизировал с Фрейдом, и его отношение к главным фрейдовским понятиям не везде четко определено. Чтобы сделать текст понятным и «удобочитаемым», пришлось убрать повторы, избыточные смысловые оттенки, опустить некоторые ссылки.

До сих пор мы понимали и оценивали Адлера чаще всего на основе высказываний, принадлежащих Фрейду или его сторонникам, которые не были вполне беспристрастны. Представление о концепции Адлера в России было обедненным и схематизированным. Поэтому я думаю, что эта до сих пор не публиковавшаяся книга Адлера будет встречена с интересом и существенно обогатит наше представление об этом глубоком мыслителе и замечательном человеке.

Э. Соколов

Предисловие к первому изданию

В «Учении о неполноценности органов» (1907) я предпринял попытку рассмотреть, как связаны строение и тектоника органов с их генетическими основами, функционированием и судьбами. Теперь же, опираясь и на имеющиеся данные, и на собственный опыт, я рискнул применить этот же метод рассмотрения в психопатологии. В настоящей работе представлены важнейшие результаты моего сравнительного индивидуально-психологического исследования неврозов.

Как и в учении о неполноценности органов, эмпирическая основа в сравнительной индивидуальной психологии используется для того, чтобы установить условную меру нормы и, соответственно, определить степень отклонения от нее. В обеих областях науки сравнительное исследование учитывает происхождение определенного феномена, соотносит с ним настоящее и пытается вывести из него линию будущего. Такой подход позволяет нам рассматривать стремление к развитию и формирование патологии как результат борьбы, которая разгорается в сфере органического – борьбы за сохранение равновесия, работоспособность и доместикацию[1]; психическая же готовность к такой же борьбе подчиняется некоей фиктивной личностной идее, под воздействием которой и формируются невротический характер и невротические симптомы. И если в органической сфере «индивидуум – это некое единое целое, все составляющие которого совместно работают для достижения одной цели» (Вирхов[2]), то есть разнообразные способности и влечения организма выстраиваются в планомерно ориентированную единую личность, – то в таком случае мы можем рассматривать каждое отдельно взятое жизненное явление так, как будто в нем присутствуют следы прошлого, настоящего и будущего вместе с вышестоящей руководящей идеей.

Такой подход открыл автору этой книги, что любая самая мелкая черточка в душевной жизни человека определяется некой запланированной динамикой. Сравнительная индивидуальная психология видит в каждом психическом событии некий отпечаток, как бы символ, единого выверенного жизненного плана, наиболее отчетливо проступающего в психологии неврозов и психозов.

Результаты такого рода исследования невротического характера свидетельствуют о ценности и практической применимости методов сравнительной индивидуальной психологии для решения проблем душевной жизни.

Вена, февраль 1912

Др. Альфред Адлер

Предисловие ко второму изданию

Общефилософские взгляды на человеческую душу, которые я применил для изучения нервозного характера, стали для меня и большого круга моих приверженцев мировоззрением и таким пониманием человека, по сравнению с которым любой другой взгляд на психическое событие кажется неверным или неполным.

Между двумя изданиями этой книги – мировая война с ее последствиями и ужасающий массовый невроз, к которому привела наша невротическая больная культура, разъедаемая стремлением к власти и политикой престижа. Страшный ход событий нашей эпохи зловеще подтверждает скромные размышления, содержащиеся в этой книге.

Она разоблачает демонический механизм всеобщего разнузданного властолюбия, которое душит бессмертное социальное чувство, присущее человеку, или хитро использует его во зло.

Наша индивидуальная психология преодолевает «мертвую точку», в которой застряла описательная психология. В нашем смысле увидеть и узнать человека – вырвать его из пут его израненного, распаленного, но бессильного стремления к богоподобию и склонить к незыблемой логике человеческого сосуществования, к социальному чувству.

Разработка моей теории сделала необходимыми некоторые разъяснения и дополнения в настоящей книге. По той же причине через короткое время должно увидеть свет переиздание другой моей книги – «Практики и теории индивидуальной психологии», где будут представлены некоторые новые данные и необходимые дополнения.

Оглядываясь назад на развитие моей индивидуальной психологии, можно увидеть непрерывное расширение исследования души в трех взаимопересекающихся плоскостях: из детского чувства неполноценности произрастает раздраженное стремление к власти, которому ставят пределы требования человеческого общества и предостережения социального чувства, обоснованного и физиологически, и психологически, и это стремление к власти может сбить с пути истинного.

Надеюсь, что серьезный читатель доберется вместе со мной до той точки обзора, с которой можно увидеть душу любого человека в едином для всех стремлении к цели превосходства, и неизбежно примерит на самого себя эти душевные движения, черты характера и симптомы. Конечно, полученные знания обременят его важной жизненной задачей: ограничить свое стремление к личной власти и воспитать себя для жизни в обществе.

Вена, май 1919

Др. Альфред Адлер

Предисловие к третьему изданию

Возможно, будет нелишним указать на то обстоятельство, что положения нашей индивидуальной психологии, впервые рассмотренные в этой книге, отвергают принудительную привязку к какому-либо органическому субстрату.

Скорее, наши выводы позволяют увидеть, что душевное развитие человека и ошибки этого развития, в частности неврозы и психозы, проистекают из его отношения к абсолютной логике человеческого сосуществования. Степень его заблуждения, недостаточное соответствие космическим и социальным требованиям лежат в основе всех душевных расстройств и обусловливают их масштабы. Нервозный человек живет и страдает не в том же мире, что мы. Его противоречия с абсолютной истиной более глубокие, чем наши.

Причина этих противоречий заключена не в клеточной структуре мозга и не в гуморальных влияниях, а только в чувстве неполноценности, вынесенном из трудного детства. С этого момента повышенная склонность ко всяческим заблуждениям, поводы для которых встречаются на каждом шагу, оказывает постоянное влияние на душевное развитие. Мы отрицаем органическую предрасположенность к неврозу, но более отчетливо, чем все другие авторы, доказываем вклад неполноценности органов в формирование душевной позиции, а также то, что физические недостатки способствуют созданию у индивидуума чувства неполноценности.

Наша индивидуальная психология учит постигать душевную жизнь человека как пробную установку по отношению к вызовам социальной жизни. В неврозе и психозе эта установка ошибочна и сбивает с правильного пути. Мы ни в чем не находим подтверждения гипотезы о какой-то особой форме врожденного сексуального либидо как необходимого или даже исключительного фактора душевного развития; нам представляется верной идеей сохранение психической энергии, которой придерживаются некоторые авторы и к которой мы охотно присоединяемся.

Критическая позиция по отношению к взглядам Фрейда и Кречмера, выраженная в настоящем издании более резко, чем раньше, объясняется большим значением трудов этих исследователей для развития психологии неврозов. Я также попытался, насколько смог, воздать должное всем другим, независимо работавшим авторам.

Обязанность быть откровенным самым мучительным образом угнетает меня в связи с выпуском третьего издания этой книги. Ибо я хочу сделать признание, которое наверняка надолго лишит меня симпатий моего читателя. После одного подробного отрицательного отзыва на настоящую книгу мое заявление на замещение должности преподавателя университета было отклонено венской коллегией профессоров.

По этой причине я до сих пор не имел возможности читать публичные лекции для студентов и врачей. Человек осведомленный поймет, насколько затруднительным стало распространение моих взглядов, ныне все же успешное. Возможно, тут немножко помогло то, что положения нашей индивидуальной психологии требуют безусловного упразднения стремления к власти и раскрытия в себе социального чувства. Наш лозунг – принятие ближнего и соответствующая установка по отношению к имманентным вызовам человеческого общества.

Может быть, существует более достойное учение какой-нибудь старой школы. Может быть, имеются новые, более изощренные и тщательно разработанные. Но мы уверены, что нет таких, которые принесли бы бо́льшую пользу всему человеческому сообществу.

Вена, март 1922

Др. Альфред Адлер

Предисловие к четвертому изданию

Настоящим изданием я надеюсь посадить ростки нового знания, новой психологии. Специалисты не смогут не обратить на них внимания. Что же касается остальных читателей, они будут подготовлены к восприятию достижений индивидуальной психологии, с которыми познакомятся в других книгах.

В числе прочего один мало отмечаемый факт дает нам, индивидуальным психологам, уверенность в теоретическом развитии наших воззрений и в практике: каждый шаг вперед логично вытекал из наших основных положений. До сих пор не возникало необходимости изменять что-либо в наших построениях или обосновывать их положениями иного рода.

Вена, декабрь 1927

Др. Альфред Адлер

Теоретическая часть

Все зависит от мнения; на него оглядываются не только честолюбие и жажда роскоши, и скупость: наша боль сообразуется с мнением. Каждый несчастен настолько, насколько полагает себя несчастным.

Сенека (Нравственные письма, 78, 13)[3]

Введение

Исследование невротического характера – существенная часть психологии неврозов. Как и все психические явления, его можно понять только в контексте всей душевной жизни в целом. Даже поверхностного знакомства с неврозом достаточно, чтобы углядеть в нем нечто очень специфическое. И все авторы, занимавшиеся проблемой нервозности, с особым интересом подмечали определенные черты характера невротика. По общему суждению, у него имеется ряд ярко выраженных черт характера, которые выходят за рамки нормального. В большинстве историй болезни фигурируют: большая чувствительность, возбудимость, раздражительность, внушаемость, эгоизм, склонность ко всему фантастическому, отчуждение от реальности, а также такие более специфические черты, как властность, злобность, жертвенность, кокетливый нрав, трусость и робость, рассеянность. Нелишним будет перечислить здесь всех основных авторов, занимавшихся проблемой неврозов. Из новых исследователей прежде всего стоит упомянуть П. Жане[4], продолжившего традиции знаменитой французской школы, и его широко известные проницательные анализы. В частности, его акцент на «чувстве неполноценности» (sentiment d'incompletude) невротика настолько согласуется с приводимыми мною данными, что в моих работах легко увидеть расширение значения этого важнейшего основного факта душевной жизни невротика. К тому же мои положения о единстве личности дают длительный психологический выигрыш, позволяя решить загадку double vie (двойной жизни), полярности, амбивалентности (Блейлер[5]).

Во всех случаях при анализе психогенных болезненных состояний уже после очень короткого наблюдения обнаруживается одно и то же явление, а именно: картина невроза в целом, как и все его симптомы, находится под влиянием воображаемой (фиктивной) конечной цели и даже, можно сказать, спроектирована ею. То есть эта конечная цель обладает формирующей, направляющей, организующей силой. Ее можно понять, исходя из направления и «смысла» болезненных симптомов. При попытках же отказаться от такого подхода, остается беспорядочное нагромождение влечений, инстинктов, компонентов, слабостей и аномалий, и тогда невроз превращается в сплошной хаос, который одних исследователей отталкивает, другие же предпринимают отважные экспедиции в эту область. Если же постоянно помнить о конечной цели, определяющей эти явления, как о каузальной финальности (В. Штерн[6]), то этот темный душевный механизм проясняется и читается как открытая книга.

Пьер Жане определенно был близок к такому пониманию, что видно по некоторым его классическим описаниям «душевного состояния истериков» (1894). Но он не стал обстоятельно исследовать эти явления. «До сих пор я описывал только общие и простые черты характера, которые, в их сочетании и под влиянием определенных внешних обстоятельств, могут создавать манеры и поступки своеобразного типа в любых формах. Было бы неуместно вдаваться здесь в подробности, поскольку тогда это описание стало бы больше похоже на роман нравов, чем на клиническое исследование», – отмечает он. С такой установкой, которой он оставался верен вплоть до последних своих трудов, этот автор, несмотря на ясное понимание связи психологии неврозов и философии морали, не пошел в направлении их синтеза.

Йозеф Брейер[7], тонкий знаток немецкой философии, «нашел алмаз на дороге». Он обратил внимание на «смысл» симптома и решил расспросить о его происхождении и назначении единственного, кто мог на это ответить, – пациента. Тем самым этот автор основал метод, претендующий на то, чтобы прояснить индивидуально-психологические явления с исторической и генетической точек зрения с помощью такой предварительной посылки, как детерминированность психических симптомов. То, как расширил и развил этот метод Зигмунд Фрейд, в результате чего было выдвинуто бесчисленное множество новых проблем и их решений, опробованных и вновь отвергнутых, – является частью современной истории и находит как признание, так и возражения.

Не столько из желания критиковать, сколько ради того, чтобы подчеркнуть собственную точку зрения, я хотел бы выделить из плодотворных и ценных достижений Фрейда три его фундаментальных воззрения, которые считаю ошибочными, так как они тормозят прогресс в понимании невроза. Первое возражение касается понимания либидо как движущей силы события в неврозе. Именно невроз более отчетливо, чем нормальное психическое поведение, показывает, как благодаря невротической постановке цели чувство удовольствия, его оттенок и сила определяются этой целью, так что невротик, собственно, только своей, так сказать, здоровой психической энергией может следовать соблазну получения удовольствия как такового, в то время как для невротической составляющей значимы более «высокие» цели. Но если перевести либидо многозначным понятием «любовь», то, умело манипулируя этими словами, ими можно описать – но не объяснить – все происходящее в мире. Благодаря такому описанию у многих создается впечатление, что все человеческие порывы прямо-таки кишат «либидо», в то время как на самом деле счастливый искатель извлекает только то, что он туда заранее вложил. Последние интерпретации создают впечатление, что фрейдовское учение о либидо с огромной скоростью сближается с нашими положениями о социальном чувстве и стремлении к личностному идеалу («идеальное Я»), что можно только приветствовать в интересах растущего взаимопонимания.

В качестве невротической постановки цели мы обнаружили повышение личностного чувства, простейшая формула которого распознается в преувеличенном мужском протесте. Формула «Я хочу быть полноценным мужчиной!» – это руководящая фикция, так сказать, «фундаментальная апперцепция» (Иерузалем[8]) в любом неврозе, где она в большей степени, чем применительно к нормальной психике, притязает на то, чтобы обладать ценностью реальности. И этой руководящей идее подчиняются также либидо, сексуальный инстинкт и склонность к перверзии, откуда бы они ни происходили. Ницшевские понятия «воля к власти» и «воля к видимости» во многом согласуются с нашей концепцией, которая в некоторых точках соприкасается со взглядами Фере[9] и более ранних авторов, полагавших, что чувство удовольствия коренится в ощущении власти, а неудовольствия – в ощущении бессилия.

Второе возражение касается основного воззрения Фрейда на сексуальную этиологию неврозов; очень близко к этим взглядам подошел Пьер Жане, когда поднял такой вопрос: «Должно ли восприятие пола быть центром, вокруг которого выстраиваются другие психологические синтезы?» Удобство применения сексуального образа вводит в заблуждение многих людей, особенно невротиков. У мистиков, например у Баадера[10], часто встречается нечто подобное. Сам язык с его склонностью к образности расставляет рискованные ловушки простодушному исследователю. Психологи не должны дать себя обмануть. Сексуальное содержание в невротических феноменах происходит преимущественно из идеального противопоставления «мужское – женское» и возникает в результате изменения формы мужского протеста. Сексуальный стимул в фантазии невротика, как и в его жизни, обусловлен постановкой мужской цели, и по своей сути это не инстинкт, а понуждение. Вся картина сексуального невроза есть притча, в которой отражается дистанция пациента от его фиктивной мужской конечной цели и то, как он пытается эту дистанцию преодолеть или увековечить[11]. Странно, что Фрейд, тонкий знаток символического в жизни, не сумел разобраться с символическим в сексуальной апперцепции, распознать сексуальное как жаргон, как modus dicendi[12]. Но мы сможем понять это, если примем во внимание его третье основное заблуждение, а именно предположение о том, что невротик будто бы находится под принуждением инфантильных желаний, прежде всего желания инцеста, которые оживают каждой ночью (теория сновидений), а также – при определенных обстоятельствах – в действительности. На самом деле все инфантильные желания сами по себе уже находятся под принуждением фиктивной конечной цели и сами носят характер направляющей, но все-таки подчиненной мысли; в силу экономичности мышления они являются очень подходящими символами для «психологических расчетов». Больная девушка, которая все свое детство, чувствуя особую незащищенность, льнет к отцу и при этом хочет превзойти мать, при случае может уместить эту психическую констелляцию в «инцестуозную притчу», как если бы она хотела быть женой отца. Конечная цель при этом уже задана и действует: избавиться от чувства незащищенности, а это возможно, только если она будет с отцом. Ее психомоторика, ее бессознательно действующая память отвечают на любое ощущение незащищенности одной и той же агрессией: подготовительной установкой бегства к отцу, как если бы она была его женой. Там, при отце, у нее будет то более высокое личностное чувство, которое и было ее целью и которое она позаимствовала у мужского идеала детства, – то есть там она получит сверхкомпенсацию своего чувства неполноценности. Она действует символически, когда пугается любовного ухаживания или брака, ведь то и другое угрожает принижением ее личностного чувства, ведь в том и другом она видит больше трудностей, чем находясь при отце, и ее позиция готовности целесообразно направляется против женской судьбы, заставляя ее искать безопасность там, где она находила ее всегда, – у отца. Она применяет некий искусный трюк, руководствуется бессмысленной фикцией, но тем самым может наверняка достичь своей цели – уклониться от женской роли. И чем больше ее чувство незащищенности, тем сильнее она цепляется за свою фикцию, принимает ее почти буквально, а поскольку человеческое мышление легко склоняется к символической абстракции, то пациентке – а при некотором усилии и аналитику – удается иногда осуществить стремление невротиков: обезопасить себя, ухватить символический образ инцестуозного влечения, получить превосходство, как это было при отце.

Фрейд вынужден был усматривать в этом процессе, направленном на некую цель, оживление инфантильных желаний, потому что он представлял последние как движущие силы. Мы же распознаем в этом инфантильном способе работы, в обширном применении защитных вспомогательных конструкций, каковыми можно считать невротическую фикцию, в этой всесторонней, далеко простирающейся моторной подготовке, в сильной тенденции к абстракции и символизации – рациональные средства невротика, стремящегося обрести безопасность, повысить свое личностное чувство, осуществить мужской протест. Невроз показывает нам исполнение ошибочных намерений. Любые помыслы и поступки можно ретроспективно проследить вплоть до детских переживаний. По Фрейду, в «регрессии» душевнобольной ничем не отличается от здорового. Кроме одного: первый опирается на далеко зашедшие заблуждения, принимает неправильную позицию в жизни. Но «регрессия» тем не менее – это нормальный случай мышления и действий.

Если добавить к этим критическим замечаниям вопросы: как возникают невротические явления, почему пациент хочет «быть мужчиной» и беспрестанно пытается доказать свое превосходство, откуда у него потребность в более сильном личностном чувстве, почему он идет на такие издержки ради достижения безопасности? Короче говоря, если мы зададим вопрос о главной причине этих ухищрений невротической психики – то любое исследование даст следующий ответ: в начале развития невроза стоит угрожающее чувство незащищенности и неполноценности, и оно властно требует направляющей, надежной, успокаивающей целевой установки, конкретизации цели превосходства, чтобы сделать жизнь сносной. Сущность невроза состоит в увеличенном расходовании имеющихся психических средств. Среди них на первый план выступают вспомогательные конструкции и шаблоны мышления, действий и желаний.

Ясно, что такая психика, находясь в особенном напряжении ради возвеличивания личности, обращает на себя внимание из-за очевидных затруднений при встраивании в общество, в профессиональную сферу и в любовные отношения, не говоря уже об однозначных невротических симптомах. Ощущение, что у него есть слабая точка, овладевает невротиком настолько, что он, сам того не замечая и напрягая все силы, воздвигает защищающую надстройку. При этом обостряется его чувствительность, он научается обращать внимание на такие связи, которые от других людей ускользают, он усиливает свою осторожность, начинает предчувствовать все возможные последствия любого дела или переживания, он пытается «дальше» слышать, «дальше» видеть, становится мелочным, ненасытным, бережливым, старается все больше расширить границы своего влияния и власти во времени и пространстве – и при этом теряет непредубежденность и душевный покой, которые только и гарантируют психическое здоровье и активную деятельность. Все больше усиливается в нем недоверие к себе и к другим; в нем берут верх зависть, злоба, агрессивные и жестокие наклонности, которые должны создать ему перевес над окружающими. Или же он пытается пленить, покорить других людей своим преувеличенным послушанием, подчинением и смирением, которые нередко вырождаются в мазохистские черты; то и другое – и повышенная активность, и преувеличенная пассивность – есть искусные трюки, которые инициируются фиктивной целью: усилением власти, желанием «быть вверху», мужским протестом. Преувеличивая отдельные жизненные проблемы (независимость, осторожность, чистоплотность и т. д.), невротик нарушает связь с жизнью и оказывается на ее бесполезной стороне, там, где мы сталкиваемся с трудновоспитуемыми, с нервнобольными, преступниками, самоубийцами, извращенцами и проститутками.

Кречмер[13] недавно описал картины душевных расстройств, относящихся к шизотимическому кругу, и они полностью тождественны изображенным мною – настолько, что он сам в одном месте отмечает, что подобные типы иногда можно описать как проявления «нервозного» характера. Тот, кто знаком с изложенными ниже данными о неполноценности органов, без труда распознает в его «шизотимических типах» то же самое. Результаты дальнейших исследований этого автора, особенно данные по физиогномике, могут только радовать. Если они подтвердятся, то врожденную неполноценность органов можно будет буквально считывать с лица пациента. Правда, пессимизм Крепелина[14], сковывая Кречмера, как и всю современную психиатрию, мешает ему положительно оценить обучаемость людей с органической неполноценностью.

Итак, мы подошли к тем психическим явлениям, обсуждение которых и составит содержание данной работы, – к невротическому характеру. У невротиков нет каких-то совершенно новых черт характера, у них ни одной черты, которую нельзя было бы обнаружить у людей с нормальной психикой. Но невротический характер бросается в глаза и во всеуслышание заявляет о себе, хотя иногда он становится понятным и врачу, и пациенту только в процессе анализа. Невротический характер будто всегда «настороже», он как некий форпост, он словно пытается установить связь с окружающим миром и с будущим. Если представить эти его далеко простирающиеся психические готовности как чувствительные зонды, то становятся понятными борьба невротика с его проблемой, его раздраженный инстинкт агрессии, его беспокойство и нетерпение. Эти зонды как будто «ощупывают» все явления окружающего мира и непрерывно испытывают их с точки зрения пользы или вреда в отношении поставленной цели. Психические готовности настойчиво толкают к скрупулезному измерению и сравнению и, будучи всегда начеку, пробуждают страх, надежду, сомнение, отвращение, ненависть, любовь, всякого рода ожидания, пытаясь защитить психику от любых неожиданностей и от ослабления личностного чувства. Они создают самые периферические двигательные «наработки», они всегда мобильны, всегда готовы предотвратить любое унижение. Эти психические готовности движимы внутренним и внешним опытом, они испещрены следами воспоминаний о пугающих и утешительных переживаниях и преобразовали память о них в автоматизированные навыки. Категорические императивы второго ранга, они предназначены не ради собственного осуществления, но в конечном итоге ради возвышения личности. И они пытаются делать это, помогая прокладывать направляющие линии в беспокойстве и неопределенности жизни, создавать и разделять правое и левое, верх и низ, правильное и неправильное. Обостренные черты характера отчетливо обнаруживаются в невротической предрасположенности детской души, когда они дают повод ко всяким странностям и причудам.

Еще более отчетливо они проступают тогда, когда после какого-то сильного унижения или возникшего вдруг противоречия относительно собственного превосходства предохранительная тенденция шагает еще дальше и вызывает к жизни некие симптомы в качестве новых эффективных трюков. Они многократно отрабатываются по образцам и примерам, и их задача заключается в том, чтобы в любой новой ситуации инициировать борьбу за личностное чувство и создавать видимость победы в ней. Поводом для того, чтобы запустить их в действие, является повышение аффекта и снижение порога раздражимости, по сравнению с нормальной психикой. Само собой разумеется, что невротический характер, как и нормальный, строится из того материала, который изначально имеется в наличии, из психических побуждений и опыта функционирования органов. Все эти привязанные к внешнему миру психические готовности становятся невротическими только в том случае, когда предстоит принять решение, когда внутренняя нужда усиливает предохранительную тенденцию, а последняя более эффективно формирует черты характера и мобилизует их, когда фиктивная цель в жизни становится более догматичной и усиливает соответствующие чертам характера вторичные направляющие линии. Затем начинается гипостазирование[15] характера, он превращается из средства в цель, что приводит к его обособлению, а своего рода освящение придает ему неизменность и непреходящую ценность. Невротический характер не может приспособиться к реальности, так как он работает на недостижимый идеал; он есть продукт и средство предубежденной, исполненной недоверия психики, которая усиливает его направляющую линию, чтобы избавиться от чувства неполноценности; эта попытка обречена на неудачу вследствие внутренних противоречий или своей ошибочности либо она разбивается о культурные барьеры или права других людей. Как ощупывающие жесты, обращенная назад поза, положение тела при агрессии, мимика являются средствами выражения и передачи информации – точно так же и черты характера, особенно невротические, служат психическими средствами и формами выражения для того, чтобы производить жизненные расчеты, занять какую-то позицию, обрести фиксированную точку в хаосе бытия и тем самым достичь защищающей конечной цели, чувства сверхполноценности, или не допустить провала.

Таким образом, мы разоблачили невротический характер как служащий фиктивной задаче и установили его зависимость от конечной цели. Он не произрастает сам по себе из каких-то биологических или конституциональных первичных сил, а получает направление и ход благодаря компенсирующей надстройке в психике, а также своей схематичной направляющей линии. Невротический характер формуется под прессом неуверенности, его склонность к персонификации есть сомнительный успех предохранительной тенденции. Благодаря целевой установке линия невротического характера приобрела задачу: влиться в линию превосходства, и в результате любая черта характера своей направленностью показывает нам, что она пронизана стремлением к власти, которое пытается сделать из нее безошибочное средство для исключения из жизненных переживаний любого длительного унижения.

В практической части будет показано, как невротическая схема порождает особые психопатологические констелляции, и именно посредством «захватывания» невротическим характером определенных переживаний, то есть посредством невротической жизненной техники.

I. Происхождение и развитие чувства неполноценности и его следствия

В «Учении о неполноценности органов» были сделаны выводы относительно причин, функционирования, внешнего вида и измененных способов работы неполноценных органов, что, в частности, позволило мне предположить наличие компенсации со стороны центральной нервной системы, а вслед за тем углубиться в проблемы психогенеза. В итоге выявились примечательные отношения между неполноценностью органов и психической сверхкомпенсацией, в результате чего я сформулировал фундаментальное положение: ощущения неполноценности органов становятся для индивидуума постоянным стимулом развития психики. В физиологическом аспекте это приводит к усилению – качественному и количественному – нервных путей, причем одновременная изначальная неполноценность этих путей может привести к тому, что их тектонические и функциональные свойства отобразятся в общей картине. Психическую же сторону такой компенсации и сверхкомпенсации можно понять только посредством психологических разборов и анализа.

Подробные описания неполноценности органов как этиологии невроза имеются в более ранних моих трудах, в частности в «Учении…»[16], об инстинкте агрессии[17], о психическом гермафродитизме[18], невротической предрасположенности[19] и психическом лечении невралгии тройничного нерва[20]. В настоящей же работе я хотел бы ограничиться теми моментами, которые помогут более глубоко вскрыть отношения между неполноценностью органов и психической компенсацией и имеют значение для проблемы невротического характера. Обобщая, подчеркну, что описываемая мною неполноценность органов заключает в себе «незрелость тех или иных органов, остановку в их развитии, которая часто может быть доказана, гистологические или функциональные дефекты, нарушения их функций в постфетальном периоде, а с другой стороны – усиление тенденции роста, что обусловлено необходимостью компенсации и корреляции, часто – усиление функций, но также и фетальный характер органов и систем органов». В каждом случае, при наблюдении за детьми или сборе анамнеза у взрослых, легко доказать, что наличие неполноценных органов рефлекторно воздействует на психику ребенка – понижает его самооценку и повышает степень его психологической незащищенности; но именно из-за этой заниженной самооценки разворачивается борьба за самоутверждение, которая принимает куда более острые формы, чем можно было бы ожидать. Когда компенсированный неполноценный орган активизирует свою деятельность количественно и качественно, и при этом задействуются защитные средства – и его собственные, и всего организма, предрасположенный ребенок, испытывающий чувство неполноценности, извлекает из своих психических возможностей порой поразительные средства для усиления ощущения собственной значимости, и среди этих средств в первую очередь нужно особо отметить невротические и психотические.

Идеи о врожденной неполноценности, патологической предрасположенности и слабости конституции уже появляются в научной медицине. И если мы отказываемся здесь рассматривать многие значимые достижения – несмотря на то что они зачастую содержат в себе фундаментальные точки зрения, – то только по той причине, что они лишь констатируют взаимосвязь между органическими и психическими заболеваниями, но ни в коей мере не объясняют ее. В частности, это все взгляды на патологию, опирающиеся на общее понятие дегенерации. Гораздо дальше идет Штиллер[21] в своем учении об астеническом габитусе: он уже пытается установить этиологические связи. Г. Антон[22] в своем учении о компенсации слишком ограничивается системой корреляций в рамках центральной нервной системы; однако все же он и его талантливый ученик Отто Гросс[23] предприняли достойные внимания попытки лучше понять на этой основе картины психических состояний. Брадитрофия Бушара[24], экссудативный диатез, описанный Понфиком[25], Эшерихом[26], Черни[27], Моро[28] и Штрюмпелем[29] и объясненный как болезненная готовность, инфантильный артритизм Комби, ангионевротический диатез Крейбиха, лимфатизм Хойбнера[30], статус тимико-лимфатикус[31] Палтауфа[32], спазмофилия Эшериха и ваготония Гесса – Эппингера[33] – все это успешные попытки последних десятилетий связать картины болезненных состояний с врожденной неполноценностью тех или иных органов. Все эти попытки объединяет намек на наследственность и инфантильные особенности. И хотя сами эти исследователи подчеркивают, что границы между описанными предрасположенностями весьма зыбкие, трудно отделаться от впечатления, что тут схвачены примечательные типы, которые со временем будут отнесены к одной большой группе – группе минус-вариантов[34].

Чрезвычайно важными для изучения врожденной неполноценности и болезненной готовности стали исследования желез внутренней секреции, при которых выявились морфологические и функциональные отклонения, например в отношении щитовидной и паращитовидных желез, половых желез, хромафинной системы, гипофиза. Рассмотрение с точки зрения неполноценности этих органов помогает увидеть общую картину, а значение компенсации и корреляции для всего организма становится более очевидным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду психологическое значение этого термина – вхождение индивидуума в цивилизованный мир. – Здесь и далее прим. переводчика, если не указано иное.

Вернуться

2

Вирхов, Рудольф Людвиг Карл (1821–1902) – знаменитый немецкий ученый и политический деятель; один из основоположников клеточной теории в медицине и биологии.

Вернуться

3

Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М., издательство «Наука», 1977.

Вернуться

4

Жане, Пьер Мари Феликс (1859–1947) – французский психиатр, психолог, невролог.

Вернуться

5

Блейлер, Эйген (1857–1939) – швейцарский психиатр; ввел термин «шизофрения». – Прим. Э. Соколова.

Вернуться

6

Штерн, Вильгельм (Уильям) Людвиг (1871–1938) – немецкий психолог и философ; одним из первых ввел понятие дифференциальной психологии и психологии личности.

Вернуться

7

Брейер, Йозеф (1842–1925) – австрийский врач, наряду с З. Фрейдом считающийся основателем психоанализа.

Вернуться

8

Иерузалем, Вильгельм (1854–1923) – австрийский историк, психолог, педагог.

Вернуться

9

Фере, Шарль Самсон (1852–1907) – французский врач, занимался, в частности, гипнозом.

Вернуться

10

Баадер, Франц Ксавер фон (1765–1841) – немецкий философ и теолог.

Вернуться

11

См.: Adler A. Das Problem der Distanz // Praxis und Theorie der Individualpsychologie. 3. Aufl. München, 1927. – Прим. автора.

Вернуться

12

Способ выражения (лат.).

Вернуться

13

Кречмер, Эрнст (1888–1964) – немецкий психиатр и психолог; создал типологию конституции и определил ее связи с психическими расстройствами.

Вернуться

14

Крепелин, Эмиль Вильгельм Магнус Георг (1856–1926) – знаменитый немецкий психиатр, основоположник классификации психических заболеваний; ввел в научный оборот множество психиатрических терминов и понятий. Известен также своей педагогической деятельностью.

Вернуться

15

От лат. hypostasis – застой; здесь в смысле – окостенение, затвердевание. – Прим. Э. Соколова.

Вернуться

16

Adler A. Studie über Minderwertigkeit von Organen. München, 1927. – Прим. автора.

Вернуться

17

См.: Adler A. Füertmueller C., Wexberg E. (Hrsg,). Heilen und Bilden. 2. Aufl. München, 1922. – Прим. автора.

Вернуться

18

См.: Adler A. Fuertmüeller C., Wexberg E. (Hrsg,). Heilen und Bilden. 2. Aufl. München, 1922. – Прим. автора.

Вернуться

19

Там же.

Вернуться

20

См.: Adler A. Praxis und Theorie der Individualpsychologie, 3. Aufl. München, 1927. – Прим. автора.

Вернуться

21

Штиллер, Бертхольд (1837–1922) – австро-венгерский терапевт.

Вернуться

22

Антон, Габриэль (1858–1933) – немецкий невропатолог и психиатр.

Вернуться

23

Гросс, Отто Ганс Адольф (1877–1920) – австрийский психоаналитик, один из учеников З. Фрейда.

Вернуться

24

Бушар, Шарль-Жозеф (1837–1915) – французский врач, патолог, невролог.

Вернуться

25

Понфик, Эмиль (1844–1913) – немецкий патолог; в 1868–1873 гг. работал ассистентом Р. Вирхова.

Вернуться

26

Эшерих, Теодор (1857–1911) – австрийский ученый, педиатр. В частности, открыл и описал кишечную палочку, названную впоследствии его именем: Escherichia coli.

Вернуться

27

Черни, Адальберт (1863–1941) – австрийский и немецкий врач, один из основоположников современной педиатрии.

Вернуться

28

Моро, Эрнст (1874–1951) – австрийский педиатр.

Вернуться

29

Штрюмпель, Адольф фон (1953–1925) – немецкий невролог.

Вернуться

30

Хойбнер, Отто (1843–1926) – немецкий педиатр.

Вернуться

31

Конституциональный тип ребенка, связанный с нарушением иммунитета. – Прим. Э. Соколова.

Вернуться

32

Палтауф, Рихард (1858–1924) – австрийский патолог и бактериолог.

Вернуться

33

Гесс, Вальтер Рудольф (1881–1973) – швейцарский врач и физиолог; предложил классификацию конституций человека, основанную на особенностях функционирования вегетативной нервной системы (симпатикотония, ваготония, нормотония); Эппингер, Ганс (1879–1946) – австрийский врач.

Вернуться

34

Особи, имеющие показатель признака ниже средней величины для всей группы.

Вернуться