Екатерина Янык
Когда погасло солнце

Екатерина Янык

Когда погасло солнце

Каждый, кого ты встречаешь, сражается в битве, о которой ты ничего не знаешь. Будь добрым. Всегда.

1947

Снежинки, кружась, опускались на подставленную ладошку девчушки. Ее юркий язычок подхватывал их еще на подлете: зверек, живущий в желудке, сегодня был особенно зол. Вокруг – поле повернутых к небу ладошек. Все в одинаковых грубых варежках, слишком широких, будто сшитых для кого-то другого. Поле одинаково голодных глаз. Поле безмолвного ожидания.

Минули годы с Великой Победы, но голод все еще хлестал наотмашь, зверее фашистов. Воспитательницы, пряча глаза, шептались: мол, опять засуха выдалась лютой, урожай не удался, запасов зерна не осталось. Раньше бы обвинили Бога, да его уже отменили, и теперь крайней становилась погода. Не правительство же.

Несколько ложек жидкой картофельной похлебки, куска хлеба, брюквы и, если повезет, сосульки-двух не хватало детским телам, и несколько раз в неделю свободных коек в детдоме становилось больше. Декабрь, завывая, ночами пролезал под ребра, но брать освободившиеся одеяла никто не решался: пустоту в желудках воспитателей заполняла злоба, а это страшнее холода.

Та зима в Вологодской области случилась снежная, слепящая, не то что ленинградская мрачность. Закутанная в колючий шарф – торчали лишь голубые глаза да часть красного носа, Пелагея подставляла ладошку крутящимся снежинкам, а шарф – солнцу. Но оно, обидевшись на девчушку, совсем не грело, а посылало вместо своих лучей царапающий снег.

Она точно знала, почему так.

Воспитательницы говорили, что все ребята в этом детдоме – бракованные. От гнилой осинки не родятся апельсинки, знаете ли. А стране нужны апельсинки.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое… – слова скупо, по штуке вырывались из побелевших губ девочки. Широкая варежка инстинктивно прижималась к груди – туда, где еще недавно грел подаренный батей крестик. Ни крестика, ни бати.

– Хватит! – губы под шарфом обжег удар, но девочка не дрогнула. – Сколько раз повторять, забудь эту дурь! Твой поп-родитель – предатель, и тебе, его дочери, придется исчезнуть. Советская страна однажды спасла тебя, неблагодарную, вытащила из мракобесия. Она же и сделает из тебя приличного человека, даст светлое будущее.

Пелагея не нахмурилась, и воспитательница, заметив это, довольно улыбнулась. Девчонку привезли в вологодский детдом №17 из Ленинграда полгода назад. И тот, и другой – серые, мрачные. Она была как драная кошка: царапала других детей, рыдала ночами, кидалась на воспитателей, стоило им упомянуть ее корни, и – кошмар какой – беспрестанно молилась. Но чего еще ждать от дочери попа, врага народа?

– Ненавижу вас! Зачем вы меня забрали? – выла она, сидя в кадке с холодной водой, но наотрез отказываясь мыться. – Верните меня в Ленинград, там мои батя с матушкой, там Валя, я не хочу быть одна, я хочу к ним, верните меня обратно! Здесь противно!

Звон оплеухи – и долгожданная тишина.

– Нет больше твоих бати с матушкой, и Вали твоей больше нет, – однажды, не выдержав, разъярилась воспитательница. – Бросили они тебя, все лежат в мерзлой земле, и никакой «Бог» не помог. Откажись от своей порции – живо к ним отправишься. А нам сытнее будет.

В сумерках комнаты проступали одинаково бритые головы, как коршуны, голодно глядевшие на дрожащую в кадке сироту.

Пелагея знала: злые воспитатели врут. Батя с матушкой есть, и Валя есть – в жарких молитвах, в звучащих в ее мыслях голосах, в новогодних воспоминаниях.

Но почему они не приходят за ней?? Почему не заберут домой, в их квартиру на Фонтанке с ободранными кем-то во время войны обоями?

Неужели это из-за тех богохульных слов, которые она услышала во дворе и глупо повторила при бате? Он тогда разгневался так страшно, что она много часов пряталась у соседки тети Маши.

Наверняка из-за этого, потому что больше грехов Пелагея вспомнить не могла. Она старалась, ей-богу, старалась – сося за ужином брюкву, слушая обычную для тех дней голодную какофонию, пиная снег на прогулке, ловя скачущих вшей в головах других сирот, но кроме батиного грудного смеха, тишины материнской нежности, веселья девчачьих игр и особого тепла, которое разливалось Невою под ее желудком, стоило всей семье собраться вместе, не помнила ничего.

Тогда матушка сказала, что батя ее простил. Наверное, не до конца. Наверное, все-таки припрятал он крошку обиды, а она росла, множилась, стала размером с гору, и потушила батину любовь. Иначе почему он и сам не приходит за ней, своей маленькой дочкой, и матушке в том волю не дает? И даже Валина тоска – она же есть, точно есть! – для него не причина.

А ее, Пелагеи, любовь, вот она, здесь, бьется, еще живая, в сложенных миской ладошках. И если жить дальше, то только ради того, чтобы эта любовь снова обрела дом. Чтобы вновь раскрасить ею длинные стены квартиры на Фонтанке, чтобы оплести ею Валю, матушку, батю, как оберегом навроде того, что подарила ей матушка Прасковья на Пасху.

Но как, если на том конце любви – тишина?

Снег рассыпался от пинка разношенных сапог, что были размера на три больше нужных. Снежинки не липли друг к другу, и самое малое движение вовне разрушало их иллюзорное братство.

– У меня живот больше не урчит, – подошел к Пелагее Санька Писюн, ее одногодка и «сирота» из Сталинградской области. Говорит, его батьку убило на войне, мамку ссильничал немец до смерти, а братьев и сестер усыновила советская власть. Красивая легенда. Только вот в детдоме № 17 кроме детей врагов народа, воспитателей, повара да уборщицы не было никого. – Я лимонный пирог поел. Угостить тебя?

Желудок встрепенулся.

Санька отвел Пелагею подальше от воспитательского надзора, кое-как достал из-под шести слоев одежды нужное, пописал на снег.

– Лимонный. Горячий. И есть потом совсем не хочется.

Пелагея размотала шарф, потянулась за «пирогом». Чаю бы еще, обжигающего.

В феврале завьюжил ветер – неистовый, буйный, беспардонный, от него не спасал ни шарф, ни одеяло, ни десяток одежек. Нагрянув, как хозяин, и в сложенные миской ладошки девочки, разметал он любовь по начавшему темнеть снегу так, что не собрать, как ни старайся. Билась она там, в грязном месиве, задыхаясь, выпуская жизнь, холодея.

Батя не придет.

Над полем черных варежек появились две шапки. Одна – серая, мохнатая, как у воспитательницы. Вторая – куцая, черная. Дети замерли, перестав дышать. Дыхание – это движение, а здесь каждый мечтал, чтобы шапки остановились рядом с ним. Навсегда.

Шапки плыли мимо. Ты – нет. Ты – нет. Ты – тоже нет. Шаги грохотали, как выстрелы. Шаг – и надежда в маленьком сердечке падала замертво.

Девочке было шесть лет – удачный возраст для новой семьи, говорили воспитатели. Но шапки всегда проходили мимо нее, и однажды она перестала ждать тишину шагов возле себя.

Пелагея сама не заметила, как изменилась выученная ею когда-то молитва. «Отче наш, сущий на небесах… я – не апельсинка, и я не нужна».

1951-1953

Койка в детдоме была жесткая, скрипучая. Пелагея шумно ворочалась с бока на бок, но сон не шел. В большой слабо отапливаемой комнате сироты спали вперемешку. Большинство малышни укутывалось лишь своей худобой: их одеяла грели тех, кто постарше. Ни одна койка не стояла вплотную к стене или окну, так что дети знали: бабайка может прийти за непослушными в любую ночь. Пока она выжидала, но как предупреждение посылала своих слуг – клопов, тараканов или крыс.

– Не трожь меня, я буду паинкой, – в ужасе лепетали малыши. Старшие угрюмо молчали. Знали уже: бабайка бывалая, ее враньем не накормишь.

Рядом с Пелагеей похрапывал самый старший сирота, долговязый Васька Недодед. Его организм рос и рос, а вместе с ним – усики, тощие, хлипкие от недостатка витаминов. Еще год назад Васька был главарем детворы и жил припеваючи, но проклятые усишки обокрали его достоинство, втоптали в грязь, столкнули с пьедестала. Теперь вон ютится по ночам рядом с девчонкой на койке, назначенной воспитателем.

Правая ладонь Пелагеи то и дело слепила болью: накануне Васька Недодед из пакости отобрал у нее куклу, а она со всей мочи двинула ему коленом между ног – Санька Писюн научил. Кукла выпала из вмиг ослабевших Васькиных рук, детдомовские загоготали, хватаясь за животы, а Недодед лишь злобно харкнул в Пелагею: слишком много глаз. Вечером подкараулил у вонючей уборной и со всей дури шандарахнул дверью по пальцам. Тело вспыхнуло, вопль застрял в горле. Очнулась Пелагея уже на койке, ладонь замотана в бинт.

– Крикнула бы – и вторую руку бы дробанул, – в Васькиных глазах, узких и жестких, плескалось удовлетворение и… уважение? – Слабых бьют сильнее, запомни, Пигалица. Мы в расчете.

Через две койки от Пелагеи дрожала Ирочка – хрупкая, как птенец, выпавший из гнезда. Глазки-бусинки, волосики – пух одуванчика. Едва Васька, шаркая стоптанными башмаками, отошел подальше, она метнулась к Пелагее, тонкие пальчики бережно обвили шар бинта. На повязку закапал дождь.

– Так страшно было, – всхлипывала девчушка, – твоя рука красная и распухшая, а Васька всем рассказывал, как хрустят пальцы, когда их ломаешь. Марьванна даже не заругалась на него. Я домой хочу, – в голос разрыдалась она.

– Замолчи, – как в прорубь окунула ее Пелагея, резко отодвинула свою ладонь. – Хочешь выжить – молчи и терпи. Чем громче будешь выть, тем дольше будут травить.

Пятилетняя Ирочка ошалело смотрела на нее сквозь мокрую пелену. Девчушка появилась в детдоме вместе с первыми летними комарами, что атаковали и днем, и ночью, настырно визжа. Спасу не было никакого. Шла вторая неделя жизни Ирочки здесь, а слезы текли и текли. Тело, сознание, душа – все в нежной крошке отказывалось верить, что этот кошмар – взаправду, и что теперь так будет всегда. Во сне она звала зайку, утром просыпалась с мокрой подушкой. В ее мире все еще звучал джаз и Моцарт по вечерам, шкафы были забиты книгами с пахнущими стариной переплетами, а родители почтительно называли друг друга на «Вы». В том мире не ломали пальцы ради забавы или мести. А в этом не было места сюсюканьям.

Выживать Ирочка не умела. Она и слова-то такого не знала.

«Точь-в-точь Валя», – заныло у Пелагеи в животе. От хрупкости девочки-сироты веяло чем-то таким родным, теплым и любимым, что больно было дышать: шумными догонялками, девчачьими секретами шепотом перед сном, одинаковыми красивыми платьями и аккуратными косичками. Потухший было огонек в этом враждебном, безжалостном детстве затрепетал и замерцал снова, неярко осветил сердце Пелагеи.

На этот раз потерять его нельзя, ни за что на свете.

Из оскала Васьки Недодеда пахнýло съеденным за обедом луком.

– Совсем ты, Пигалица, чокнулась. Тебе это зачем?

– Да или нет? – Пелагея расправила плечи, подняла подбородок. – Предлагаю – значит, надо.

– Слышь, народ! Все сюда, – не отрывая от нее ухмылки, позвал Васька. История со сломанными пальцами вернула ему авторитет. Мальчишки бросили полусдувшийся мяч, девчонки поднялись с обогретой солнцем травы, на которой плели кольца. – Слушайте все. За мою защиту Пигалица будет драить уборную. Я-зы-ком. Неделю!

Детдомовские загоготали, лишь Ирочка испуганно ойкнула.

– Соглашаться мне, как думаете? – издевался Васька.

– Пусть половину еды тебе отдает!

В толпе все смелые.

– Только уборную, – тихо, но твердо ответила Пелагея. Десятилетняя, она не умела ни читать, ни писать, но нутром чуяла, что власть для Недодеда важнее хлеба.

Детдомовские загалдели, обсуждая сделку.

– Будь по-твоему, я сегодня добрый, – щербатый Васькин оскал стал еще шире.

Ни ее, ни Ирочку с тех пор не задирали.

Васька раздобыл где-то с десяток застиранных до серости носков, и Пелагея сделала девчушке зайку: дырявое тельце, такие же уши. Обслюнявленный карандаш оставил три удивительно ровные линии – глаза и рот. Зайка улыбался, подушка сироты просохла. Нет-нет, улыбка проскакивала и по губам Пелагеи. Она уже и забыла, как это приятно, когда уголки губ тянутся к солнышку, как будто к птичьим хвостам привязаны. «Там и до Бога недал…». Огонь злобы не дал мысли закончиться. Далеко. Очень далеко. Потому что нет никакого Бога. Пелагея сама соткала свое счастье: понятные только ей и Ирочке шутки, доверительные секреты под одеялом – благодаря Ваське кровати девочек теперь стояли вплотную. Радость накатывала волнами, распирала изнутри, с каждым днем становясь все больше, как переливающийся богатыми цветами мыльный пузырь, что она выдувала из трубочки еще в прошлой жизни. Сбившееся было с верного такта сердце встряхнулось, как птица после грозы, расправило онемевшие крылья и запело. Тихо, неуверенно, но уже без прежней боли.

Она справилась. Без матушки. Без бати. Без Бога.

Сама.

И мир – снова цветной.

*

Из петли ее вытащил Санька Писюн. Вымахавший на детдомовских харчах почти на два метра, без крика, как будто делал это каждый день, дотянулся до балки в уборной, размотал замок простыни. Легко, как пушинку, вытащил худенькую Пелагею, опустил на обжигающий холодом пол.

– Дала ты маху, Пигалица, – ворчал он, разматывая простыню с ее шеи. По неопытности, а может, из-за спешки Пелагея не смогла затянуть узел как следует, и петля лишь слегка придушила ее. Будь у нее чуть больше времени, она разобралась бы и точно довела дело до конца. – Я никому не скажу, не беспокойся.

– Это уборная для девочек, – прохрипела она. – Как ты здесь?

Санька смутился. Не глядя на нее, сосредоточенно сматывал лоскуты простыни.

– Я… это… ну… Мимо я проходил, вот. Ты это… из-за нее, да?

Пелагея резко отвернулась. Слабая после пережитого, она ни за что не позволила бы Саньке увидеть ее слезы.

Снова была зима. Снова стужа заползала в щели, морозила ребра. Но для Пелагеи эта зима была иной: нарядной и совсем не кусачей. Как может быть иначе, если у нее теперь была Ирочка – маленькая, теплая, прижимавшаяся к ней во сне, как котенок к матери. Их дыхание смешивалось в воздухе в два ровных облачка пара, а пальцы, переплетенные под одеялом, не знали холода: одеял тоже стало два. Зима все так же скрипела зубами за стенами детдома, но перед девочками отступала, не в силах пробраться сквозь невидимый, но нерушимый щит – тепло двух спасших друг друга душ.

Словно желая погреться у огонька, Санька Писюн все время крутился рядом, но Пелагея держала оборону твердо: девочки-одуванчика с глазами, полными доверия, ее сердцу хватало сполна. Больше любви – больше риска. Больше привязанностей – больше ран. Каждое теплое чувство – еще одна мишень для судьбы.

За два года в детдоме Ирочка подросла, но все так же смотрела на мир с выражением бесконечной доброты и радости. Дни текли плавно, мирно, но было кое-что, что острыми зубами впивалось в горло Пелагеи, будило ее среди ночи приступом удушья. Это «кое-что» было таким огромным, что на него не нашлось управы даже у Васьки.

Шапки.

Шапки продолжали приходить в детдом, выискивая себе подходящих детей. Погода наладилась, зерно снова рождалось, и голод пошел на спад. Как будто мало этого, земля темнела от убывающего снега, и от теплого ветра жить стало так хорошо, расслабленно, словно больше нечего бояться и не от кого защищаться. Шапки стали заглядывать чаще. Наряженные в доброту незнакомцы озирались по сторонам с приторными улыбками, щупали глазами детей. Совсем как покупатели на базаре.

«Мимо, идите мимо, а то прокляну», – шептала Пелагея, выстроившись на очередной просмотр. Шапки плыли мимо, и это отвержение было слаще сахарного петушка, какими гости иногда угощали сирот.

Десятки раз ей везло: спасибо голоду, детдом был полон малышей. Но та проклятая семья хотела именно светловолосую семилетку. Дочку они, видите ли, потеряли. Остановились как вкопанные напротив Ирочки, засветились, залебезили.

– Ути, красавица какая, хочешь новые ботиночки?

Наивная девчушка протянула было ладошку, но Пелагея треснула по ней со всей силы.

– Не хочет она ботиночки. И семью не хочет. Я ее семья. Идите дальше.

Но выбор был сделан.

Оформление документов не занимало много времени, и выбранный ребенок обычно исчезал из детдома в тот же день.

Стоя на подмятом снегу Ирочка выла, вцепившись в Пелагею. Солнце блестело ярко и весело: миру все равно, что прямо сейчас в нем совершается преступление. Лучи отражались в первых лужах – тысячах слезинок, которые земля не успела впитать.

Маленькие пальцы впивались в рукав Пелагеиного пальто крепко, не по-детски сильно, чтобы никакие взрослые с бумагами и ботиночками не смогли ее оторвать.

– Не отдавай меня! – выла Ирочка, захлебываясь слезами, и каждое слово кипятком обжигало Пелагею.

Сама Пелагея не плакала. Не могла. Она разжала покрасневшие пальчики – до чего страшно чувствовать, как тепло маленьких ладоней остается на ее пальто – и сунула в кулачок девочки тряпичного зайку, потрепанного, но все еще с улыбкой.

– Не забывай меня.

Ирочка замолкла. Автобус тронулся. Пелагея бежала за ним по разъезжающемуся под ногами снегу, пока хватало сил. Потом упала. Настырно каркала ворона. Заливалась лаем собака. Оживленно болтали женщины. А в Пелагее окончательно погасло солнце.

Было 5 марта 1953 года.

1963

Странная штука – привычка. Она опаснее голода, факт. Но она же и дает силы жить дальше.

По детдомовской привычке Пелагея проснулась до первой полосы света в окне барака, чутко прислушавшись к себе: прошло ли? Но предрассветная тишина так же давила тревогой: ни петушиных криков, ни хора детских сопений. Успокаивал лишь Санькин храп с левого боку и его не меняющийся с годами запах дешевого мыла, теперь, правда, сдобренный махоркой.

Босыми пятками ощущая жесткость тканого половика, Пелагея прошла до окна. Только в их комнате – девчачьей, единственной на весь несемейный барак – вились на занавесках игривые рюши. Остальные, мужские, прятались от внешнего мира за грубыми не подшитыми отрезами.

Окна бараков зажигались робко, будто боялись спугнуть ночь. Вдали хрипло кашлянул мотор грузовика, и, словно этой команды и ждали, по раскисшей дороге потянулись первые шахтеры в телогрейках. Они шли медленно, досыпая на ходу. А за их спинами, где-то далеко, уже алела узкая полоска зари над Волгой, яркая и чистая, как надежда, которая, вопреки всему, пробивается сквозь толщу самых тяжелых времен.

Пелагея верила: придет день, когда утро перестанет быть просто началом очередных суток. Когда на месте свинцовой усталости в груди расправит крылья привычная когда-то радость: легкая, светлая, сладкая, как первый вдох после долгого нырка. Когда еда обретет вкус. Когда рабочий поселок – серый, пропахший пылью и потом, вдруг заиграет красками: крыши заалеют на рассвете, скрип вагонеток сложится в нехитрую, но пронзительную мелодию, а в воздухе сквозь привычную гарь она уловит слабый, но упрямый запах сирени у соседнего барака. Тогда – осторожно, как берут в руки новорожденного ребенка – она позволит этому чувству вновь поселиться в себе, придать смысл ее жизни.

Может, сегодня?

Пелагея оглянулась: приоткрыв рот, Санька похрапывал на ее односпальной кровати. Для всего поселка они были друзьями с детдома, не больше. Соседка по комнате, Люда, гостевала у родственников в деревне неподалеку, поэтому в эту ночь они могли быть вдвоем – второй раз за долгие годы. Странно. Непривычно. Пугающе. Как сцена из чьей-то, но не ее, Пелагеи, жизни.

…10 лет назад, после не случившегося «побега», Пелагея ничком лежала на койке, вжавшись в жесткий матрас. Сил подняться не было. Желания – тоже. Зато был новый план: голод надежнее петли.

С соседней кровати, где совсем недавно жило солнце, раздался шорох. С трудом приоткрыв ставшие свинцовыми веки, девочка раздраженно повернула голову.

– Теперь я сплю здесь, Пигалица, – Санька Писюн деловито натягивал простыню. – Мой храп из тебя всю дурь выбьет. И это… – Санька запнулся, – вон, на тумбочке, хлеб с завтрака, тебе принес. Если не съешь сама – затолкаю силой. В этом вопросе защитничков у тебя нет. Васька на моей стороне.

Пелагея молча отвернулась. Веки сомкнулись сами под тяжестью невыплаканного ужаса. Дыхание было отвратительно ровным, предательски непрерывным.

«Закончись уже! Хватит!»

Но тело, равнодушное к ее желаниям, крепко цеплялось за жизнь.

– Открывай рот, Пигалица, – Санька опустился на ее кровать. Пружины жалобно скрипнули. Девочка не пошевелилась. – Не заставляй меня просить, а? – звериная настороженность в его глазах раскрасилась мольбой.

Как будто не послушайся Пелагея – и ему придется уйти, потому что неясно как это – заботиться, не навредив ненароком. Ему отчаянно нужна была ее помощь. Не дождавшись, ненамеренно грубо повернул ее лицо к себе, отломил кусочек хлеба. Подумав, разломил его еще надвое и поднес к ее губам. Его пальцы, грубые, огромные рядом с ее худеньким личиком, двигались резко. Она стиснула зубы, но он терпеливо водил хлебом по ее губам, будто уговаривая, а не настаивая.

– Помнишь тот лимонный пирог? Ты ведь знала, что лимона там и не нюхали?

Пелагея приоткрыла рот, чтобы огрызнуться. Этого хватило. Твердый хлеб царапнул язык. Санька торжествующе хмыкнул.

У него, оказывается, красивые глаза: теплые, как дым от костра в промозглую ночь.

– Еще один.

Пелагея, не сопротивляясь, открыла рот.

С тех пор ей не надо было оглядываться, чтобы узнать, рядом ли он. Она спиной ощущала его присутствие. Непрошенное. Ненавязчивое. Единственное, что держало ее в этом мире…

Раскрасневшаяся Пелагея крутилась перед высоким, во весь ее, впрочем, не сильно выдающийся рост, зеркалом. Ладно сшитое Людой ситцевое платье шло ей удивительно. Первое платье, сшитое специально для нее, а не ушитое чужое.

– Сань, может, сходим на танцы после твоей смены? – Кружась, она поймала свое отражение – румяное, веселое. Куря на узкой кровати, Санька таращился на подругу украдкой, думая, что она не замечает. Красивая она все-таки, когда улыбается. В груди у нее затеплилось. – Страсть как хочется. Я кудри сделаю, как ты любишь.

– Пигалица, нам это… расписаться бы, – папироса дрогнула в мозолистых пальцах, пепел рассыпался по половику.

Пелагея закатила глаза. Опять он за свое.

От того доходяги-дылды, каким Санька покинул детдом, не осталось и следа. Учиться сирота отказался наотрез: жизнь жить надо, а не книжки зубрить. Его направили работать на рудники на Волгу – для этого корочки не нужны. «Тебе образовываться надо, Пигалица, обязательно, – сидя на крыльце детдома, обронил Санька. Закат полыхал алым заревом, последние минуты красуясь над лесом. – Ты объясняешь так, что самое сложное становится простым. Тебе дорога в школу». Пелагея нахмурилась, представив себя в строгом платье у школьной доски с мелом в руке, а напротив – десятки внимательно следящих за ней глаз. Ладная какая получалась картина. Одно только тревожило: перемены ни к чему доброму не ведут. Новое место, новые люди, новое все. А ну как не справится и Саньки рядом нет.

Пелагея пристроилась за ним хвостиком, только не в забой, а на кухню, варить да жарить для шахтеров. Несмотря на отныне сытую жизнь, внешне она осталась той же – худой, как веточка, с испуганными глазами, в которых прописалась тревога. Из Саньки же несколько лет на руднике выковали богатыря – плечи как кряжистые сосны, ладони – словно лопаты.

– Стыдно мне перед товарищами, Пигалица. Мы как тараканы без своего угла, остаемся наедине, только когда Людмила или Леха в бараке не ночуют, таимся от всех, на людях – чужие друг другу. Надоело. Распишемся, переедем в свою комнату в семейном и заживем как люди. И Пашка, паршивец, перестанет на тебя слюни пускать.

– Не торопи меня, Сань. Я дам ответ, когда буду готова, – аккуратно опустившись на кровать – не помять бы платье – уткнулась носом в его крепкое плечо. От запаха махорочного дыма, пота и чего-то неуловимо Сашкиного на душе стало так чисто, так спокойно. Ощутив предательскую слезу на щеке, Пелагея прикусила губу. «Слабых бьют сильнее». – А Паша пусть смотрит, сколько хочет, детдомовских текущими слюнями не напугать.

Колечко дыма от «Беломора» медленно растворялось в спертом воздухе тесной комнаты. Санька следил за ним неотрывно, его обычно жесткие глаза смягчились, подобрели.

– Как ты не замечаешь простого? – произнес он тихо. – Той Пигалицы, что ради защиты чистила уборные, нет в этой комнате. Нет здесь и Саньки Писюна. Те мы – в прошлом. Здесь я – Александр Дмитриевич. Мы выжили там, теперь здесь можно жить, – грубые от работы ладони коснулись ее волос. – По-человечески, как все. Мы ведь не только сироты, мы – люди, Пелагея. Люди.

От звуков своего имени, впервые произнесенным Санькой – его тембром, его интонациями – сердце Пелагеи застучало сильно-сильно. Но все равно не так, как когда Паша интересовался, как у нее дела, или приносил ей землянику в граненом стакане – «сам собирал, только что из леса».

– Жить по-человечески, – произнесла она, растягивая, пробуя на вкус. Непривычно, когда прошлое – в прошлом, и все на своих местах. Непривычно и несбыточно: сирота – она на веки никому не нужная сирота. Никому, кроме Саньки.

В тишине комнаты вдруг стало слышно, как за открытым окном капает с крыши – расцветала весна. Кто-то на крыльце барака стучал валенками, стряхивая с них мокрый снег.

«А что, если и правда можно… жить по-человечески, – размечталась вдруг Пелагея. – Как будто не сирота вовсе, а как все… то, может, можно даже… на танцы с Пашей?»

Смелость фантазии обожгла Пелагею. Сделать шаг к Паше – это же все равно что прыгать с обрыва в реку: неизвестно, примет тебя живительная прохлада или острые скользкие камни, скрытые под водой. Санька – вот он, рядом, проверенный, надежный. Санька точно не откажется от нее, что бы ни случилось. А Паша?

Сердце вновь ускорило ход. Вот Паша, аккуратно одетый, но пока чужой, берет ее за руку – мамочка! – и ведет под мелодии патефона на глазах у всех. Она смеется, легко, по-девичьи, как будто беспокоиться ей совсем не о чем.

– Мне пора собираться на смену. До вечера? – Пелагее не терпелось остаться одной, поближе разглядеть свою… мечту? Утонуть в ней, лелеять, напитывать.

Что, если это и есть та самая настоящая жизнь, о которой говорил Санька?

1963

Свадьбу сыграли на Ивана Купалу.

Саша настоял: семейная традиция. Его батька с мамкой женились на Купалу, батькин батька с мамкой женились на Купалу и дальше в глубину веков та же история. Род продолжался, крепчал, все невзгоды сносил стойко.

– Почему твоя любовь к корням еще жива? – однажды спросила Пелагея, проводя пальцем по шраму на его груди – «подарку» от вагонетки. Свои собственные корни она вырвала, растоптала, уничтожила еще в детдоме. – Они же… – голос ее дрогнул, – враги народа. Из-за них ты вырос сиротой.

Июльское солнце щедро лилось сквозь рюши занавесок, золотя пылинки в воздухе, рисуя узоры на их сплетенных телах. Поглаживавшая талию девушки ладонь замедлилась.

– Яблоня дает яблоки, а не груши или сливы. Разве это ее вина? Разве это причина, чтобы ее рубить? Разве из-за этого яблоки становятся кислее?

По спине Пелагеи пробежали мурашки.

– Но они же…

– Что они? – резко перебил Саша. – Я ненавижу то, что с ними сделали. Ненавижу систему, которая сломала нашу семью. Но я не позволю ей победить. Не позволю ей убить меня, как их сына.

Пелагея ойкнула: его кулаки сжались и пальцы больно впились в ее бедро. Саша не заметил: он очутился далеко в прошлом; в маленьком селе в Сталинградской области, где в почти каждой избе жила его родня той или иной дальности. Там воздух дрожал от зноя, там терпкий запах лошадей после жаркого дня пахоты, тряска телеги, звучное батькино: «Нно, родная» и свист хлыста, а дома ждут ласковые мамины руки, веселые сестры, тень столетнего дуба, вареная картошка с лучком и стакан молока.

Корни – это не только родители, но и земля, на которой он вырос. Без всего этого он – просто номер в детдомовской ведомости и сирота дважды: без родителей и без прошлого.

Любовь к корням – это… любовь не к их судьбе, – Саше не хватало слов: в описании чувств, как, впрочем, и в разговорах в целом, он был не силен. —А к самому факту, что они были.

Саша хранил в памяти не врагов народа, а ту человеческую нежность, которую успел узнать. Его остро, до боли в крепко стиснутых зубах затопила тоска по тому, что должно было быть его по праву, но не случилось, разрушенное катастрофой. Но ведь нее существовали объятия, смех за столом, привычки и черты характера, в которых он теперь угадывал себя и в которых черпал силу. Он был готов на что угодно: горбатиться на руднике до кровавых мозолей, забыть про сон и отдых, лишь бы однажды увидеть в глазах Пелагеи тот самый свет – свет человека, который знает, что его любят. Но ее сердце, раздробленное в момент разлуки с семьей, оставалось глухим.

«Время залечит, а я буду рядом», – упрямо твердил себе Саша. Он верил в это с той наивной убежденностью, на которую способны только по-настоящему чистые душой люди. Да и верить больше было не во что.

Паша на свадьбу не пришел. Официально – работал. По графику смена была не его, а единственного на весь поселок гармониста Мишки. Без Мишки ни одна свадьба не гулялась, и начальство относилось с пониманием: найдешь замену – свободен.

Но все знали правду.

Все знали, ради кого ходил на танцы неуклюжий Паша. Из-за кого отказал посватанной ему девушке – дочке секретаря райкома партии, между прочим. Ради кого встает до рассвета, чтобы до смены успеть набрать ягод в лесу.

В поселке шептались, гадали, делали ставки: выберет Пелагея образованного, начитанного Пашу, которому прочили должность руководителя, через пару лет, когда здоровье нынешнего окончательно вскинет белый флаг, или все-таки предпочтет неотесанного грубоватого Сашу, не зря же они с детства дружат? Шептались так, будто выбор был очевиден.

Он и был.

Промучившись, Пелагея решилась: будь что будет, на демонстрацию она пойдет с Пашей. Саше все равно работать в забое – его смена выпала как раз на праздник. О том, что Саша узнает – в их поселке что видели хотя бы пять человек, то видели все – Пелагея старалась не думать. Сам же сказал, что теперь можно по-человечески. Приняв это решение, девушка расцвела, будто сирень с соседнего барака. Глаза искрились, щеки раскрасились румянцем.

– Щи сегодня – объеденье! – хвалили шахтеры, стоя в очереди за добавкой. – Котлеты – пальчики оближешь!

Да что там щи или котлеты, даже пресная пшенная каша, сваренная Пелагеей, обрела какой-то особый вкус.

Девушка лишь улыбалась, разливая суп по мискам. Мысленно она красовалась в синем платье – том самом, что так ладно подчеркивало ее изгибы.

Отныне все будет по-другому. По-человечески.

– Зайду за тобой завтра в десять, – по-хозяйски оперевшись на косяк двери в ее комнату, Пашка протянул стакан черники – крупной, почти чернильной, с сизым налетом. Его глаза сверкали, голос дрожал от предвкушения.

Пелагея съела всего горсть ягод, вспоминая, как удивительно тонкие для шахтерских пальцы Паши, передавая стакан, задержались на ее ладони дольше необходимого. К обеду ее выворачивало наизнанку.

За окном гремел праздничный марш, а Пелагея лежала, свернувшись калачиком на койке, и стонала:

– Умираю я, Люда.

Горько так: весь поселок – Паша – на демонстрации, там флаги и радость, а Пелагея здесь, в душной комнате, с не замолкающими комарами и тазом вместо праздничного букета.

Толстая, хлопотливая Людмила работала медсестрой в медчасти. Хмыкнув, она громко поставила рядом с кроватью соседки опустошенный эмалированный таз.

– От отравления не умирают. Выпьешь побольше отвара шиповника, угля, и завтра будешь как огурчик.

– Я этому кормильцу пальцы повырываю, чтобы нечем было отраву собирать, – узнав, вскипел Саша. Еле успокоила его сладким крепким чаем.

Черника оказалась губительной: тошнота не прошла ни на следующий день, ни через неделю. Девятого мая поселок радовался победе, а Пелагея – хотя бы получасу без встречи с тазом.

В очередной раз обтирая прохладной салфеткой осунувшееся личико девушки, Людмила многозначительно подняла бровь:

– Кажется мне, что не в чернике дело. Месячные когда ждешь?

Вздрогнув, Пелагея уставилась на календарь с улыбающимся Гагариным. Красные дни – первомайские – вдруг поплыли перед глазами.

– Три недели назад должны были…

– Удачно я тогда к родне съездила, – присвистнула Людмила.

В комнате внезапно стало душно. Весенний ветерок, врывавшийся в распахнутое окно, не приносил облегчения, только бил выцветшую занавеску.

Пелагея медленно провела рукой по животу, там, где уже теплилась новая жизнь. Едва зародившись, она жестоко, резко, не спросив мнения и желания девушки, развернула ее судьбу.

Людмила молча налила ей стакан воды.

Пелагея сглотнула ком в горле, ощущая, как под ребрами сжимается чугунный обруч.

– Не жили по-человечески, нечего и начинать¹, да, Люд?

*

Малой рос, окутанный радостью отца. Саша прикладывал ладони к еще плоскому животу будущей мамы, смеялся глупым, счастливым смехом. Пелагею тошнило месяц. Худенькая от природы, она таяла на глазах: кожа натянулась на скулах, глаза стали неестественно большими, ручки – как спички. Саша приносил ей сухари и крепкий чай – единственное, что ее организм снисходительно принимал, и аккуратно гладил по спине, когда ее выворачивало.

– Потерпи, – шептал он, – скоро пройдет.

Сам того не ведая, он озвучил тайную мечту Пелагеи: чтобы прошло. Чтобы завтра она проснулась – и оказалось, что эта беременность, неизбежная свадьба, укор в Пашиных глазах – все было лишь ночным кошмаром.

Пошел шестой месяц.

– Ути мой бОльшенький, – как девчонка ворковал Саша, обнимая живот жены, который после свадьбы, будто получив официальное разрешение, начал округляться, становиться заметным, приковывать взгляды окружающих.

Пелагее было не по себе от этих взглядов. Она знала, что за ними скрывается едкий шепот: точно ли отец – Саша? Может, Павел все-таки не зря носил ягоды? От этих сплетен отступившая было тошнота подкатывала с новой силой.

Скворчащее сало дергалось на сковороде, выбрасывая в воздух жирные брызги. Саша ловко переворачивал шумящие куски, крича через плечо:

– Брось тревожиться, родная. Покудахчут еще неделю, да и забудут. Я-то знаю, что ты бы никогда… с Пашкой… того.

На общей кухне семейного барака было тесно. Пять плит, пять столов, пять жизней – все вплотную, все на виду. Пелагея примостилась на табуретке рядом с Сашей, впитывая этот новый и странный уют: запах жареного сала, теплый пар от картошки, Сашин локоть, случайно касающийся ее плеча.

Муж. Ее. Навсегда.

Эти слова падали тяжело, непривычно.

– Кушай, родная. Сытая жена – счастливая жена, – Саша подкладывал ей самые хрустящие куски шкварок. – Я техникумов не заканчивал, как некоторые. Но со мной всего будет вдоволь.

Сашина любовь обволакивала Пелагею плотным коконом. Она ширилась вместе с округляющимся животом, требовала отдачи и благодарности, но внутри Пелагеи зверино выла пустота.

Сколько еще проклятая судьба будет ее испытывать?? Вновь и вновь вторгается она в ее жизнь, как паршивец-мальчишка, рушащий только что построенный из веток домик. Пелагея устало облокотилась на мужа. Пора смириться, признать, что сопротивление бесполезно. Ее жизнь – лишь игрушка в руках злобной судьбы, которой, судя по всему, не милы ни осинки, ни апельсинки. Она ненавидит всех. И сколько ни старайся, как ни борись – все равно окажешься на дне, раздавленной и уничтоженной.

Где-то там, в параллельной жизни, другая Пелагея смеялась с Пашей в просторной кухне, где пахло не шкварками, а сахарными пышками. В той жизни она познала и животную жадность прикосновений, и тот самый огонь, от которого пылают ладони и путаются мысли, и колотящееся от одного лишь его взгляда сердце.

Дверь в ту жизнь захлопнулась, едва приоткрывшись. И бабий век Пелагеи закончился, не начавшись.

– По-твоему, вот это, – она обвела взглядом кухню, – и есть та самая человеческая жизнь, как у всех, да, Саш?

Муж глупо улыбнулся в ответ и закружил Пелагею по кухне, натыкаясь на табуреты, снося локтями кастрюли.

– Она самая. Мы становимся корнями, родная, – голос Саши прозвучал неожиданно мягко, как шелест листьев над родником. Он вновь прижал ладонь к ее округлившемуся животу, его пальцы дрожали. – Это – наш росток.  У него будут твои глаза. Твой нос. Твой характер. А я буду землей. Буду крепко держать вас обоих.

Пелагея вздрогнула: не ожидала от двадцатидвухлетнего необразованного Саши таких слов, которые чутко пробрались в самое сердце.

Говорить о таком ему было легко: в нем жила память о том, кто он и откуда. У него был тот мощный тыл, с которым можно пройти сквозь любой ад – и выстоять, продолжая верить в возможное счастье.

А как быть корнем Пелагее, если у нее самой корней нет?

И вообще, как это, когда ты сам становишься корнем, новым звеном в цепи поколений? Как это, когда твое тело – ствол, а руки – ветви, и через тебя сквозит сама жизнь?

Как это, быть тем, кто решает, будет ли в доме смех или тишина?

Как убить свои страхи и ненависть, чтобы не заразить ими малого?

Как это – быть для него вратами в лучшую жизнь?

«А я буду той землей, что крепко держит вас обоих».

– Сашенька, – голос Пелагеи сорвался, она судорожно вжалась в грудь мужа. Груз ответственности показался до жути прекрасным и прекрасно-жутким одновременно. – Без тебя мне не справиться. На за что.

Тот, кого она все это время считала врагом – этот незваный гость в ее утробе – внезапно стал спасением.

Пелагея робко коснулась живота; сначала – кончиками пальцев, будто боясь обжечься. Потом – всей ладонью, которая сама знала, как наилучше лечь на этот теплый холмик.

Я – мама.

Она зажмурилась, представляя, как там уже бьется крохотное сердечко.

В груди что-то перевернулось, не больно, а будто давно заржавевший замок, наконец, щелкнул, выпуская наружу то, что годами томилось взаперти. Сквозь привычную тяжесть пробился первый лучик легкости.

Впервые за долгие месяцы Пелагея вдохнула полной грудью.

И это тоже – та самая жизнь. Другой не будет.

*

Пелагея не переставала удивляться: как это крохотное, еще не увидевшее свет существо сумело перевернуть ее мир. Каждый толчок маленьких пяточек, ставший теперь привычным, все равно заставлял замирать, будто в первый раз.

– Саш, толкается!

Саша вздрагивал и бежал к жене – приложить ладонь к ее животу, с трепетом и благоговением, боясь пропустить самое ценное.

А мир вокруг продолжал жить своей размеренной, устоявшейся жизнью. Шахтеры все так же в три смены спускались в забои, Пелагея все так же котлами варила щи, мяла картофель для пюре, жарила котлеты. Ее движения – отточенные годами, почти рефлекторные, ведь все самое важное теперь происходило не снаружи, а внутри нее.

Поскулив, сентябрь сдался под натиском хмурого октября, тот уступил дорогу ноябрю, который пришел с инеем, покрывшим землю хрупким серебром. Все шло своим чередом, никаких событий не случалось в их поселке. И казалось, этот заведенный порядок не изменится.

Казалось.

Саша был на смене. За окном ноябрь злился, швырялся колючим снегом в стекла, а комната Михайловых куталась в уют желтоватого света торшера и девчачье доверие.

Людмила заглядывала к Пелагее по несколько раз в неделю, с тонометром в одной руке и кульком семечек в другой. Ее кудри танцевали при каждом движении, а глаза, подведенные ярко-голубыми тенями, искрились.

По вечерам руки по привычке тянулись за двумя стаканами: было так вкусно шваркать чаем на пару с Пелагеей. Их маленькая комнатка, когда-то звонкая от смеха и шепота, теперь казалась нелепо огромной, и редкие звуки в ней слышались четче. Оказалось, что теснота, которой подруги частенько перемывали кости, – это не неудобство, а благословение. Теснота значила: «Ты не одна».

– Новость слышала? – поинтересовалась Люда, шумно сплевывая шелуху семечек в эмалированную, специально купленную для этих целей миску. – Пашка все-таки женится на той девице, дочке секретаря райкома партии. Ждет мужика большое будущее.

Горло Пелагеи сжалось, обнажив скрытый до этого ком лжи, плотный, тяжелый. Не боль. Не злость. Хуже: окончательная, бесповоротная потеря того, что она не смогла обрести. Теперь ей уже никогда не узнать, как пахнет его кожа после рабочего дня; как звучит его смех, когда он действительно счастлив; каково это – просыпаться от его дыхания на своей шее. Никогда не почувствовать дрожь его пальцев, расстегивающих пуговицы на ее блузке. Ей никогда не узнать, какой бы она стала рядом с ним, и могла ли эта жизнь быть счастливой.

Могли бы они стать друг для друга тем самым светом в окне?

Все это узнает другая.

Теперь точно конец. Пелагее никогда не узнать любовь к мужчине. И ладно.

Потери стали слишком привычными.

– Желаю счастья, – сглотнув ком, Пелагея озвучила правильное. Зато теперь можно перестать ждать, даже втайне от себя, и окончательно стать просто Пелагеей Михайловой, женой Саши, будущей матерью.

Это много.

Наверное.

Ноябрь потеплел. Будто выпрыснув всю ярость в первую неделю, дальше сделался покорным мягким котенком. Воздух отдавал сыростью прелых листьев, высвобожденных из плена первого тощего снега. Смена закончилась, и Пелагея тяжело брела по распухшей проселочной дороге, увязая калошами в размокшей грязи, цепляясь за Людмилу: только бы не поскользнуться, только бы не упасть.

– Как назовете малого, решили? – Люда крепко придерживала подругу за талию.

Пелагея остановилась, тяжело дыша. В те дни она уставала быстрее, чем Саша успевал допить стакан чая, а дорога, больше похожая на блевотину пьяницы, чем путь домой, вымотала ее окончательно.

– Мальчик будет Иваном, в честь деда Саши. Девочка…

В глазах Пелагеи потемнело, ноги внезапно стали ватными. С ужасом она ощутила тепло, стремительно текущее по внутренней стороне бедра, под гамашами.

– Люда, – выдохнула Пелагея. Ее глаза – огромные, полные страха – прокричали все, что не смогли слова. Последнее, что она увидела: искаженное паникой лицо подруги, вдалеке стена хвойного леса, накренившаяся под странным углом, и грязная дорога, стремительно летящая ей навстречу.

Сознание возвращалось обрывками, клочьями, с трудом связываясь в целое: резкий запах медикаментов и кисловатый дух мочи; голая, дикая, рвущая плоть боль; каждый вдох отдавался огненной волной от шва на животе, небрежно стянутого грубыми нитками. Внизу, между деревянных бедер и на простыне, было тепло и влажно. Слабые руки медленно потянулись вниз – проверить, убедиться, успокоиться.

– Не трогай, разойдется, – раздался далеко-далеко женский уставший голос.

Веки не поднимались. Пудовые, они будто застыли. Сколько потребовалось времени, чтобы приподнять их хотя бы до щелочки?

Саша сидел на корточках, прижавшись к стене, белый как мел. Его жилистые сильные руки беспомощно лежали на коленях, кулаки сжимались и разжимались в бессмысленном ритме.

– Саша… – позвала Пелагея. Голос был хриплым, чужим.

Он вздрогнул, поднял на нее глаза – красные, опухшие. Подошел, взял ее руку в свои ладони – те самые, что еще утром ловили толчки маленьких пяточек. Теперь они дрожали.

– Ваня… это был…

Веки рухнули, задавленные горем.

Воспоминание всплыло неожиданно: сидя на диване в их ленинградской гостиной, мама читала сказку. Уютно трещали дрова в печи, мягкое вязаное бабушкой покрывало дарило покой. «Сильнее материнской любви на свете нет ничего». Валя прижималась к маме слева, Пелагея – справа, и они ловили ту ложь жадно, как птенцы – крошки хлеба.

Ложь, потому что ненависть оказалась сильнее любви. Сильнее жизни.

Это я убила малого. Не было во мне любви. Был кипящий яд в жилах, тоска по ленинградской жизни и Паше, проклятое нежелание принять судьбу. Ваня не выжил в этом аду. Неважно, что скажут врачи. Я знаю точно: его смерть – моя вина».

Все вокруг было стерильно-белым: белый потолок, белые стены, белая простыня с алым озером, белое лицо Саши.

Большая ложь: цвет смерти вовсе не черный. Он – белый вперемешку с алым.

1963-1964

Каждая клеточка тела взрывалась болью и слабостью. Варварски сделанный шов на животе загноился, Пелагея горела. Светлые волосы прилипли к влажному лбу, ночная сорочка задралась, обнажив бедра: так было даже лучше, капля прохлады в пекле ада.

Входная дверь с треском распахнулась, впустив ноябрьский воздух и шатающегося Сашу. Он врезался в косяк плечом, но, кажется, даже не почувствовал боли.

– Похоронили мы Ванюшку, Пелагея.

Саше было все равно, слышит жена его или нет. Брякнул о стол поллитровку, врезал нож в черный хлеб. Ломти получались неровные, рваные. Послышался звон стекла, хриплый глоток, стук пустой стопки. Горло обожгло огнем, расслабило тело. Крякнув, он подошел к жене, опустился на кровать. Матрас прогнулся под его тяжестью. Перегарный смрад обжег Пелагее щеку.

– Сухая я земля, родная. Ты прости меня. Не сберег я наш росток, – губы Саши задрожали, из носа закапало на простыню. – То, что ты видеть Ванюшку не захотела, совсем… Не виню, знай.

Слова тонули в тумане горячки. Не дождавшись ответа, Саша тяжело поднялся и вернулся к поллитровке.

Пелагея закрыла глаза. Ей казалось, что она падает: сквозь кровать, пол, первый этаж барака, сырую землю, прямо в ту яму, где теперь навеки остался маленький, будто кукольный, гробик.

Заснежил декабрь. Снегопад не замирал сутками. Воспаление утихло, шов зарубцевался, оставив после себя багровый шрам, живот уменьшался, лишь сердце кровоточило по-прежнему. Едва в снежной мгле зажигались фонари, Пелагея натягивала тулуп, валенки, шаль и пробиралась к руднику. Валенки утопали в сугробах по самые колени, снег налипал на ресницы, но она упрямо шла вперед. Ночные смены считались самыми тяжелыми, но оставаться дома с Сашей было невыносимо: его лучшим другом стала поллитровка. Утром Пелагея вернется в барак, распахнет окно, впустит морозный воздух, чтобы выгнать вонь перегара, и ляжет спать. Проснется, а чайник на столе будет уже остывший, крючок с Сашиным тулупом – пустой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В оригинале: «Не жили богато, нечего и начинать». Это выражение приписывают Василию Макаровичу Шукшину.

Вернуться