Виктор Нечипуренко
Первое слово о знании преподобного Исаака Ниневийского перевод и комментарий

ПРЕДИСЛОВИЕ

Преподобный Исаак Ниневийский – одна из самых загадочных и одновременно притягательных фигур христианского Востока. Епископ древнего города Ниневии, он всего через пять месяцев оставил кафедру, чтобы вернуться к тому, что составляло суть его жизни, – к уединенному подвигу и безмолвному богообщению в горах. Живший в VII веке, в бурную эпоху крушения Сасанидской империи и арабских завоеваний, в лоне Сиро-восточной (несторианской) Церкви, преподобный Исаак оставил после себя наследие, которое вышло далеко за пределы его времени и конфессиональной принадлежности. Его труды – это не систематические трактаты, а скорее сборники афоризмов, молитв и сокровенных размышлений, рожденных из глубины личного мистического опыта.

«Первое слово о знании» – один из ярчайших образцов его духовной мудрости. Это не просто текст, а своего рода духовная лестница, ведущая читателя от самых основ аскетической жизни (πρᾶξις) – борьбы со страстями, деятельной любви, покаянного плача – к вершинам умопостигаемого созерцания (θεωρία). Исаак с поразительной психологической точностью описывает преображение души: переход от делания из страха к деланию из любви, от многословия к безмолвию, от рассеянности чувств к состоянию «божественного мрака» и «упоения Богом», которое есть предвкушение Царства Небесного.

Настоящее издание предлагает читателю новый перевод «Первого слова о знании», выполненный с опорой на авторитетные сирологические исследования и издания: Bettiolo P. Isacco di Ninive. Discorsi spirituali: Capitoli sulla conoscenza, Preghiere, Contemplazione sull’argomento della gehenna, Altri opuscoli. Magnano, 1990; Туркин С. С. Первое слово о знании преподобного Исаака Сирина: введение и перевод // Церковь и время. 2014. No 3 (68). С. 109–146.

Мы приглашаем читателя не просто к интеллектуальному знакомству с текстом, но к медленному, молитвенному чтению – к тому деланию, о котором говорит сам сирийский подвижник, где слово становится путем к безмолвию, а знание – к любви.

1. Божественный акт творения мира

1. Бог воистину есть Отец для разумных существ, которых Он породил по Своему благоволению, чтобы они могли стать наследниками Его славы в будущем, и чтобы Он явил им Своё богатство к их вечной и нераздельной радости.

Исаак Ниневийский начинает свое "Первое слово о знании" с утверждения, которое сразу же устанавливает особое отношение между Богом и разумными существами. "Бог воистину есть Отец для разумных существ", – это не просто метафора, но указание на благоволение (ṣebhyānā), основанное на общности разумной природы. Подчеркивается именно отцовство Бога – способность даровать бытие и одновременно сберечь личностную уникальность порожденного.

Действительно, называя Бога Отцом именно для разумных существ, Исаак подчеркивает, что это отцовство имеет особую природу – оно основано на общности разумной природы. Слава Божия, о которой говорит преподобный, есть не что иное, как сияние божественного Разума, его полнота и совершенство. Разумные существа призваны стать "наследниками Его славы в будущем", что означает их призвание к участию в полноте божественного ведения.

Ключевое значение здесь имеет указание на то, что Он породил их «по Своему благоволению». В этой краткой формуле заключен водораздел между христианским учением о творении и неоплатонической доктриной эманации. Для неоплатоников, таких как Плотин, Единое-Благо изливается с необходимостью, подобно тому как солнце не может не светить или как переполненный источник не может не изливать воду. Это безличный процесс, обусловленный самой природой Первоначала.

Однако преподобный Исаак, следуя библейскому откровению и святоотеческой традиции, подчеркивает принципиально иной характер Божественного действия. Бог-Троица абсолютно свободен. Его Благость не является слепой силой природы, вынужденной изливаться вовне. Творение – это не эманация, а свободный, личностный и любовный акт Божественной воли. Слово «благоволение» указывает на то, что Бог творит не по какой-либо внешней или внутренней необходимости, а потому что Он так захотел. Это акт высочайшей щедрости, а не неизбежное следствие природы. Он решает поделиться бытием и благом с разумными существами, призванными стать причастниками Его Божественного света, но причастниками свободными, отвечающими на любовь любовью. Таким образом, в основе вселенной лежит не метафизическая необходимость, а личностная Любовь и Свобода.

Однако между Богом и разумными творениями существует онтологическая дистанция. Они обладают разумом, но этот разум находится в потенциальном состоянии, как семя, которому предстоит долгий путь роста. "Чтобы Он явил им Своё богатство", – говорит Исаак, указывая на постепенность этого откровения. Божественное богатство – это неисчерпаемая полнота ведения, которая открывается разумным существам по мере их духовного возрастания.

"Нераздельная радость", о которой упоминает Иссак, есть радость полного единения с божественным Разумом, когда тварный разум, достигнув своей полноты, становится способным вместить славу Божию. Это не поглощение или растворение, но именно наследование – разумные существа становятся подлинными наследниками, сохраняя свою личностную идентичность, но обретая полноту божественного ведения.

2–4. Границы познания и доступность мира для разума

2. Истина сокрыта в Его сущности от всего, что Он сотворил, и потому разумные существа находятся на большом расстоянии от неё. В должное время она откроется им через Него, как будет угодно самой истине. Однако её предел никогда не будет познан полностью, ибо он сокрыт в глубинах Его сущности.

Разъяснение:  Под истиной здесь следует понимать точное знание о сущностной Природе. И если всё здешнее знание, включая даже знание ангелов, – это лишь символы и тайны грядущего, то сама истина, стоящая за этими символами, всё ещё сокрыта от всех в совершенном молчании.

Исаак развивает здесь глубочайшую мысль о парадоксальной природе Истины: она одновременно является творческим началом и остается сокрытой от своих творений. "Истина сокрыта в Его сущности от всего, что Он сотворил", – это не произвол или каприз, но онтологическая необходимость. Истина в своей абсолютной полноте превосходит воспринимающую способность тварных существ.

Здесь прослеживается влияние платонической традиции, где Единое-Благо-Истина является источником всего сущего, но само остается трансцендентным по отношению к порожденному им миру. "И потому разумные существа находятся на большом расстоянии от неё", – это расстояние есть мера онтологического различия между Творцом и творением.

Время выступает у Исаака как необходимое условие постепенного откровения Истины. "В должное время она откроется им через Него, как будет угодно самой истине", – здесь подчеркивается, что откровение Истины не механический процесс, но акт божественной педагогики. Истина сама определяет меру и время своего откровения, сообразуясь со способностью разумных существ воспринять ее.

Особенно важно различение, которое проводит Исаак между откровением Истины во времени и ее онтологической полнотой и сокрытостью: "Однако её предел никогда не будет познан полностью, ибо он сокрыт в глубинах Его сущности". Это означает, что даже в эсхатологической перспективе Истина сохраняет свою неисчерпаемость. Разумные существа будут вечно возрастать в познании Истины, никогда не достигая ее абсолютной полноты.

В разъяснении Исаак уточняет: "Под истиной здесь следует понимать точное знание о сущностной Природе". Здесь гнозис понимается не как интеллектуальное постижение, но как онтологическое соприкосновение с самой сущностью вещей. Знание будущего, "все тайны грядущего", заключены в Истине, потому что она содержит в себе все возможности бытия.

Примечательно упоминание об ангелах – даже эти высшие разумные существа не обладают полнотой ведения. "Сама истина… сокрыта от всех в совершенном молчании", – это молчание не пустота, но полнота, превосходящая всякое слово и понятие. Молчание здесь выступает как апофатический предел, указывающий на неизреченность божественной Истины.

Таким образом, время в мысли Исаака предстает не как препятствие, но как необходимое условие откровения. История становится пространством постепенного раскрытия Истины, где каждый момент определяется божественной премудростью, знающей меру восприятия разумных существ. Эсхатон же открывается не как конец, но как начало бесконечного восхождения в познании неисчерпаемой божественной Истины.

3. Всякое слово о чём-либо сущем произносится согласно трём порядкам: либо таким, каково оно есть, либо выше, либо ниже его. Что же касается Бога, то мысль и слово могут постигать Его лишь в одном порядке: ничто из сотворённого не способно простереть своё знание за этот предел, но вынуждено обратиться вспять, к самому себе, облекшись страхом и смущением.

Исаак раскрывает фундаментальное различие между познанием тварного мира и попыткой познания Бога. Когда мы говорим о любой сотворенной вещи, наше слово и мысль обладают удивительной свободой движения по онтологической вертикали. Мы можем описывать вещь такой, "какова она есть", схватывая ее сущность на том уровне бытия, который ей присущ. Мы можем подниматься "либо выше, либо ниже его", рассматривая ее причины, ее место в иерархии бытия, ее отношение к высшим началам. Наконец, мы можем опускаться "ниже", анализируя ее составные части, материальный субстрат, следствия ее существования.

Эта тройственная возможность познания свидетельствует о соразмерности человеческого разума тварному миру. Разум способен охватить вещь со всех сторон, поместить ее в контекст мирового целого, проследить ее связи с другими уровнями бытия. В этом проявляется царственное достоинство человеческого интеллекта, его способность к универсальному познанию в пределах сотворенного космоса.

Однако когда разум обращается к Богу, эта свобода движения внезапно обрывается. "Мысль и слово могут постигать Его лишь в одном порядке", – здесь обнаруживается абсолютный предел познавательной способности. Невозможно подняться выше Бога, ибо Он есть абсолютная Вершина бытия. Невозможно опуститься ниже Его, анализируя Его "составные части", ибо Он абсолютно прост. Но самое поразительное – невозможно и постичь Его таким, каков Он есть, ибо Его сущность бесконечно превосходит всякую тварную познавательную способность.

"Ничто из сотворённого не способно простереть своё знание за этот предел, но вынуждено обратиться вспять, к самому себе, облекшись страхом и смущением".

Разум, дерзнувший на это, неизбежно вынужден "обратиться вспять". Это возвращение сопровождается двумя глубокими переживаниями – страхом и смущением. Страх возникает от прикосновения к бездне божественной трансцендентности, от осознания собственной онтологической ничтожности перед лицом Абсолюта. Смущение же рождается от крушения привычных познавательных схем, от невозможности применить к Богу те категории, которыми разум успешно оперирует в тварном мире.

Этот опыт апофатического богопознания не является простым интеллектуальным поражением. Напротив, он представляет собой высшую форму богопознания, доступную тварному разуму. Признание непознаваемости Бога есть парадоксальным образом истинное знание о Нем. В этом "ученом незнании" разум достигает своего предела и одновременно прикасается к тому, что за пределом. Страх и смущение становятся не препятствиями, но необходимыми спутниками подлинного богопознания, очищающими разум от самонадеянности и подготавливающими его к восприятию того откровения, которое может прийти только свыше, как дар божественной благодати.

4. Сущностное видение для тех, кто был обучен знанию о шести днях творения, состоит в точных прозрениях о них. В естественном строении ума эти прозрения называют разумными движениями. Предметами же этого видения являются ипостаси, лишённые своей сущности, – то есть чувственные остенсии, служащие воле Господа, о которых говорит апостол Павел (Рим. 1:19–20).

Исаак Ниневийский обращается к рассмотрению особого типа познания – созерцанию тварного мира теми, кто уже "был обучен знанию о шести днях творения". Речь идет об исследователях фюсиса, которые через глубокое проникновение в тайны творения, в логосы шестоднева, достигли определенной ступени духовного ведения.

Их познание характеризуется как "точные прозрения", связанные с "естественным строением ума". Это указывает на то, что такие созерцатели способны видеть внутреннюю динамику творения, те силы и энергии, которые пронизывают космос и поддерживают его существование. Их интеллект полностью сосредоточен на постижении природных логосов – тех разумных принципов, которые Творец вложил в каждую вещь.

Однако Исаак подчеркивает принципиальную ограниченность такого познания: Их "предметы лишены своей сущности". Даже самое глубокое проникновение в тайны природы не достигает божественной сущности. Интеллект остается в сфере тварного, он "дисфокусирован на творении" и не может прорваться к нетварному. Логосы вещей, будучи божественными идеями, все же не тождественны самой божественной сущности.

Но здесь происходит удивительный поворот мысли. Исаак указывает на возможность иного рода опыта – теофанического. Ссылаясь на обращение апостола Павла на пути в Дамаск, он говорит о "чувственных остенсиях" – явлениях света, звука, гласа, которые служат "воле Господа". Это уже не естественное созерцание логосов творения, но сверхъестественное вмешательство, когда Бог Сам являет Себя через доступные человеческому восприятию образы.

Важно, что эти теофании названы "чувственными" – они воспринимаются через органы чувств, хотя их источник находится за пределами чувственного мира. Свет, увиденный Павлом, был реальным светом, но светом нетварным. Голос был реальным голосом, голосом Самого Христа. Эти явления "служат воле Господа", они не подчиняются законам природы, но представляют собой свободные акты божественного снисхождения.

Таким образом, Исаак различает два уровня гностического опыта. Первый – созерцание божественных логосов в творении, доступное через очищение ума и углубленное изучение природы. Второй – непосредственная встреча с Богом через теофанические явления, которая происходит исключительно по божественной инициативе. Первый путь ведет к границе между тварным и нетварным, второй – когда Сам Нетварный переступает эту границу, являя Себя в формах, доступных человеческому восприятию.

5–7. Изменения в сотворённых природах

5. Можно выделить четыре прекрасных изменения, которые происходят в разумной природе. Первое – это пробуждение от порочного образа жизни. Второе – переход от заблуждений ума к восприятию истины во «вторых» существах. Третье – переход с предыдущей ступени, через духовное познание, к разумным движениям своей сотворённой природы. Четвёртое – переход к вечной жизни согласно евангельскому созерцанию.

Исаак, следуя традиции Евагрия, представляет величественную картину духовного восхождения разумной природы. Четыре "прекрасных изменения" образуют лестницу преображения, где каждая ступень подготавливает и делает возможной следующую.

Первое изменение – "пробуждение от порочного образа жизни" – представляет собой фундаментальный нравственный поворот. Разум, погруженный в страсти и пороки, начинает осознавать свое недостойное состояние. Это пробуждение есть первый проблеск истинной разумности, когда человек начинает использовать свой интеллект не для оправдания зла, но для различения добра и зла. Переход "от злобы к добродетели" создает необходимую чистоту души для дальнейшего познания.

Второе изменение открывает новое измерение бытия и подготавливает – "к восприятию истины во «вторых» существах", то есть к созерцанию чувственного мира. Очищенный от страстей разум обретает способность видеть в материальном творении отблески божественной премудрости. Это уже не простое чувственное восприятие, но "духовное зрение", различающее логосы вещей, их внутренний смысл и предназначение.

Третье изменение возводит созерцателя "к разумным движениям своей сотворённой природы", – к познанию умопостигаемого мира. Здесь разум обращается к своей собственной природе и природе других разумных существ, постигая законы духовного бытия. Это созерцание бестелесного открывает перед человеком его истинное призвание и место в иерархии бытия.

Четвертое изменение – кульминация всего пути – есть "переход к вечной жизни согласно евангельскому созерцанию". Здесь происходит прорыв за пределы тварного бытия к непосредственному богообщению. Разум, очищенный добродетелью и просвещенный созерцанием, становится способным к восприятию Троичного света.

В этой схеме прослеживается неоплатоническое влияние, но преображенное христианским опытом. Если у неоплатоников восхождение души есть возвращение к своему истоку через отрешение от материи, то у Исаака это восхождение не отвергает творение, но преображает видение всех уровней бытия. Добродетель не просто очищает разум – она онтологически преображает саму природу познающего, делая его способным к все более высоким формам созерцания.

Примечательно, что каждая ступень сохраняет свою ценность даже при переходе на следующую. Добродетельная жизнь остается фундаментом, созерцание творения не отменяется созерцанием умопостигаемого, а все вместе они подготавливают душу к высшему дару – "евангельскому созерцанию", где сам Христос становится путем, истиной и жизнью для преображенного разума.

6. Те, кто были первыми в чести, первыми и подверглись изменению; и те, кто изменились первыми, возглавили это изменение. Поэтому грех отступничества у тех, кто уже получил [духовные] дары, гораздо тяжелее.

Исаак Ниневийский касается драматической темы первоначального падения и иерархии ответственности в нем. "Те, кто были первыми в чести", – это указание на ангельские чины, которые в порядке творения предшествовали человеку и были наделены большим достоинством и силой разума.

Парадоксальная связь между честью и падением раскрывает глубокую истину: чем выше положение разумного существа в онтологической иерархии, тем катастрофичнее последствия его падения. Ангелы, "предшествовавшие в чести", обладали более совершенным интеллектом, более ясным видением божественного света. Именно поэтому их отпадение стало не просто личной катастрофой, но космическим событием, повлекшим за собой падение низших разумных существ.

"Те, кто изменились первыми, возглавили это изменение", – здесь раскрывается механизм распространения зла в иерархически устроенном мире. Падший ангел, сохранив свою онтологическую мощь, но извратив ее направленность, становится источником соблазна для человека. Интеллектуальное превосходство демонических сил над человеческой природой делает возможным их губительное влияние.

Исаак подчеркивает: "Грех отступничества у тех, кто уже получил [духовные] дары, гораздо тяжелее". Это различение чрезвычайно важно для понимания христианской антропологии. Человек предстает не как автономный источник зла, но как существо, поддавшееся внешнему искушению. Его вина реальна, но она качественно отличается от вины того, кто был инициатором падения.

Здесь происходит существенная трансформация неоплатонической схемы. В классическом неоплатонизме нисхождение от Единого через последовательные эманации – это онтологически необходимый процесс, не имеющий этической окраски. Материя и множественность появляются как неизбежное следствие преизбытка Блага, которое не может не изливаться вовне.

У христианских авторов, воспринявших неоплатоническую философию, эта схема радикально переосмысливается. Падение не тождественно эманации – оно представляет собой свободный акт воли, направленный против божественного замысла. Если эманация в неоплатонизме – это естественное "остывание" божественного света по мере удаления от источника, то падение в христианстве – это активное отвержение света, бунт против иерархии бытия и Бога.

Это переосмысление отмечается в научной литературе. Исследователи византийской философии (такие как Ларс Тунберг, Пол Блоуэрс, Торстейн Толлефсен) указывают на фундаментальное различие между неоплатонической космологией и христианским учением о грехопадении. Христианские авторы используют неоплатонический язык иерархии и нисхождения, но наполняют его новым содержанием, где ключевую роль играют понятия свободной воли, личной ответственности и греха.

Таким образом, у Исаака мы видим синтез философской онтологии и библейского персонализма, где сохраняется представление об иерархической структуре бытия, но вводится драматическое измерение свободы, делающее возможным как падение, так и восстановление разумных существ.

7. Течение времени неразрывно связано с движением телесных реальностей. Где нет тел, нет и изменений; где нет изменений, нет и времени; а где нет времени, не может быть и тел. Где нет тел, там нет и градаций высшего и низшего в одной субстанции. Напротив, в каждой из таких субстанций царит равенство, проистекающее из их природы как простых, несоставных сущностей. Там же, где это равенство нарушается различиями, появляются формы и цвета, и именно через них совершается созерцание всякого первоначала.

Исаак раскрывает глубинную связь между временем, телесностью и способами познания. Его мысль движется от видимого к невидимому, от временного к вечному, выстраивая строгую онтологическую последовательность.

"Течение времени неразрывно связано с движением телесных реальностей", – это утверждение устанавливает фундаментальную зависимость времени от материального движения. Время не существует само по себе, но возникает вместе с телесным миром как мера его изменений. Светила, о которых говорится в Книге Бытия, служат "знамениями времен" именно потому, что их циклическое движение создает ритм временности.

Далее Исаак выстраивает цепь отрицаний, восходящую к бестелесному миру: где нет тел – нет изменений, где нет изменений – нет времени. Эта апофатическая лестница ведет к пониманию принципиально иного способа существования духовных сущностей. В мире бестелесного "нет и градаций высшего и низшего в одной субстанции" – здесь преодолевается иерархическое неравенство, характерное для материального мира.

Особенно важно различение между двумя типами созерцания. "Естественное созерцание" направлено на материальный мир с его формами, цветами, числами и различиями. Это созерцание логосов творения, о котором Исаак говорил ранее. Но существует и высшее созерцание – созерцание бестелесного, которое превосходит категории формы и числа.

Это рассуждение связано с текстом Евагрия Понтийского, который проясняет эсхатологическое измерение этого учения. В будущем веке, когда "облик мира сего" прейдет, исчезнут и все категории, связанные с материальностью – формы, цвета, числа. Вместе с ними прекратится и "второе естественное созерцание", объектом которого является тварный космос.

Но это не означает прекращения созерцания как такового. Напротив, упразднение телесного открывает возможность для чистого духовного видения, где "в каждой из субстанций есть равенство". Это равенство следует понимать не как однообразие, но как преодоление онтологического разрыва между душой и телом, характерного для нынешнего состояния человека.

Исаак подчеркивает временный, педагогический характер материального мира. Светила созданы "для телесных существ", чтобы через чувственное восприятие вести их к умопостигаемому. Когда эта педагогическая функция будет исполнена, когда разумные существа достигнут способности к непосредственному духовному созерцанию, материальный космос со всеми его категориями станет "избыточным для употребления".

Таким образом, время в мысли Исаака предстает не как абсолютная категория бытия, но как характеристика определенного – телесного – способа существования. Выход за пределы времени означает не уничтожение, но преображение, переход к высшему модусу бытия, где созерцание не нуждается в опосредовании формами и числами, но осуществляется в непосредственном духовном видении вечных реальностей.

8. Божественный дар слова как основа богообщения

8. Разумные природы научились пользоваться чувственным звуком слова вначале от Творца, и первым его применением было славословие, воздаваемое Создателю Его творениями, как написано в книге Иова (38:7, LXX). Также и мы, сыны человеческие, получили от Творца звуки речи чувственным образом, и эта способность доходит до нас, передаваясь от отцов к их потомству.

В этом размышлении преподобный Исаак возводит наше понимание языка от утилитарного инструмента к священному дару, имеющему божественное происхождение и изначальное литургическое предназначение. Он утверждает, что язык не является продуктом эволюции или человеческого изобретения. «Разумные природы научились пользоваться чувственным звуком слова вначале от Творца», – пишет он, описывая акт божественной педагогики. Бог не просто вкладывает в Свои создания – прежде всего, в ангельские чины (kyānē mlīlē) – некую способность, но и учит их ею пользоваться.

И каково же было первое слово, первый урок? Исаак отвечает с предельной ясностью: «первым его применением было славословие, воздаваемое Создателю». Это утверждение раскрывает изначальную телеологию языка. Речь (meltā) была дана не для практических нужд, а для богославословия (tešbuḥtā). Прежде чем слово стало инструментом мира, оно было голосом космической литургии. Для подтверждения этой мысли Исаак обращается к книге Иова: «когда звезды утренние ликовали вместе и все сыны Божии восклицали от радости» (Иов. 38:7). В восточносирийской экзегетической традиции, к которой принадлежал Исаак, этот текст понимался особым образом: Бог, сотворив ангелов, начал творить посредством слова, чтобы научить их речи, и первым их ответом было именно славословие.

Затем Исаак проводит прямую параллель: «Также и мы, сыны человеческие, получили от Творца звуки речи чувственным образом». Наш дар слова – не нечто иное, а продолжение того же божественного дара. Мы призваны присоединить свой голос к этому предвечному ангельскому хору. При этом «чувственный образ» (regšānā'īt) речи указывает на ее воплощенность, на связь с нашей телесной природой.

И наконец, Исаак указывает на удивительный парадокс в способе передачи этого дара: «эта способность доходит до нас, передаваясь от отцов к их потомству». Божественный дар, полученный от Самого Творца, укореняется в человеческой истории и передается через живую цепь поколений. Здесь божественное и человеческое, благодать и история сплетаются воедино. Каждый акт обучения ребенка речи таинственным образом воспроизводит первоначальный педагогический акт Бога.

Учение Исаака здесь противостоит как натуралистическим, так и конвенциональным теориям происхождения языка. Для него владение словом – это не социальная условность, а богоданная способность, укорененная в самой структуре разумного бытия. А значит, литургия есть возвращение языка к его первоначальному назначению, а всякое иное его использование – вторично. В этом учении неявно содержится и эсхатологическая перспектива: в будущем веке очищенная речь вернется к своей первой и единственной цели – чистому славословию, где человеческие голоса сольются с ангельскими в вечной космической литургии.

9–10. Познание Спасителя и материальная природа в этом и грядущем мире

9. Те, кто утверждает, что видение нашего Спасителя в этом мире происходит как-то иначе, нежели через созерцание, являются единомышленниками тех, кто говорит, что в грядущем мире наслаждение Его Царством будет чувственным, и что там будут использоваться стихии и грубость субстанций. И те, и другие погрешили против истины.

Исаак Ниневийский выступает против двух взаимосвязанных заблуждений, которые искажают понимание природы богопознания и эсхатологической реальности. Его критика направлена против овеществления духовного опыта – как в настоящем, так и в будущем веке.

Первое заблуждение состоит в разделении видения Спасителя на два типа: чувственное восприятие в материальном мире и умное созерцание. Исаак настаивает, что подлинное видение Христа всегда есть акт созерцания, даже когда оно происходит в условиях земной жизни. Это не означает докетизма – отрицания реальности воплощения, но указывает на то, что истинное познание Христа требует духовного зрения, превосходящего простое чувственное восприятие.

Здесь прослеживается глубокая параллель с неоплатонической гносеологией. У Плотина истинное познание умопостигаемого невозможно через чувственное восприятие, – оно требует обращения души к своей умной природе. В "Эннеадах" (V.1.12) Плотин утверждает, что душа видит умопостигаемое "не глазами тела, но сама собой". Подобным образом Исаак указывает, что видение Спасителя – это всегда акт умного созерцания, даже если оно опосредовано чувственными образами.

Второе заблуждение – представление о Царстве Божием как о продолжении материального существования с его "стихиями и грубостью субстанций". Это грубый хилиазм, против которого выступает Исаак, утверждая чисто духовную природу будущего блаженства.

Прокл в "Платоновской теологии" развивает учение о различных уровнях причастности душ к божественному. Высшие души причащаются богам непосредственно, через свою умную природу, низшие – через посредство образов и символов. Но конечная цель – преодоление всякого опосредования и достижение непосредственного единения. Исаак, следуя этой логике, утверждает, что в будущем веке всякое чувственное опосредование будет преодолено.

Особенно важна мысль Исаака о том, что оба заблуждения – "друзья друг другу". Они исходят из общей ошибки: неспособности понять, что духовная реальность может быть воспринята только духовным образом. Те, кто разделяют видение Спасителя на чувственное и умное, неизбежно придут к овеществлению будущего Царства, ибо они не понимают природы духовного восприятия.

У Дамаския в трактате "О первых началах" мы находим утверждение о том, что высшее познание требует преодоления всякой двойственности между познающим и познаваемым. Истинное видение – это не субъект-объектное отношение, но единение, где видящий преображается в видимое. Исаак, хотя и не использует столь радикальных формулировок, движется в том же направлении: видение Спасителя есть преображающее созерцание, где человек становится причастником божественной природы.

Таким образом, Исаак утверждает единство духовного опыта во времени и в вечности. Созерцание Христа в земной жизни и блаженное видение в Царстве Небесном – это не два разных типа опыта, но единая реальность богообщения, которая начинается здесь через умное созерцание и достигает полноты в будущем веке, когда упразднится всякое чувственное опосредование.

10. Подобными [Спасителю] станут и Его братья, как по правую, так и по левую руку, за исключением степеней и различий в славе (ср. 1 Кор. 15:41). По Его подобию они будут вознесены от земных образов к образу преславному, при этом тело не будет упразднено, но, напротив, почтено изменением, которое оно получит, будучи возвышено от своего прежнего образа. Евагрий, верный свидетель Слова, говорит: «Если человеческое тело есть часть этого мира, а образ мира сего преходит, то ясно, что и образ тела также прейдёт».

Исаак Ниневийский развивает учение о преображении человеческой природы в эсхатологической перспективе. "Его братья" – это все люди, призванные к уподоблению Христу, причем как "правые", так и "левые" участвуют в этом преображении, хотя и с различием "в степенях и славе".

Ключевая мысль Исаака состоит в том, что преображение не означает отвержения телесности как таковой. "Тело не будет упразднено", но "будет прославлено из-за изменения, которое оно получит". Это изменение описывается как переход от "земных образов" к "образу преславному". Здесь проявляется христианская трансформация платонической антропологии: если у платоников спасение часто понималось как освобождение от тела, то у Исаака речь идет о преображении самой телесности.

Ссылка на Евагрия углубляет эту мысль: "Если человеческое тело есть часть этого мира, а образ мира сего преходит, то ясно, что и образ тела также прейдёт". Важно различение между телом как таковым и его образом. Прейдет именно "образ" – способ существования тела в условиях падшего мира, но не сама телесная природа человека.

Здесь обнаруживается глубокая параллель с неоплатоническим учением об умной материи. У Прокла в "Комментарии к Тимею" развивается концепция различных уровней материальности. Существует не только чувственная материя космоса, но и умопостигаемая материя в мире идей. Боги обладают особыми "световидными телами" (αὐγοειδῆ σώματα), которые качественно отличаются от грубых материальных тел.

Эта идея восходит к древней традиции. Уже Гомер говорит о том, что у богов "иная кровь" – ихор, и что их тела обладают особыми свойствами. Платон в "Федре" описывает небесные тела богов как совершенные и нетленные. Ямвлих развивает учение о различных видах "оболочек" (ὀχήματα), в которые облекаются души на разных уровнях бытия.

У Дамаския эта тема получает систематическое развитие. Он различает множество уровней телесности – от грубой материальной до тончайшей эфирной и световой. Каждому уровню души соответствует свой вид телесности. Высшие души облечены в "световые тела", которые не подвержены распаду и изменению в обычном смысле.

Исаак, используя это философское наследие, вносит в него христианское содержание. Преображенное тело будет подобно телу воскресшего Христа – реальное, но обладающее новыми свойствами. Это не просто возвращение к состоянию до грехопадения, но восхождение к новому, высшему способу существования.

Тело, "будучи возвышено от своего прежнего образа", – это не уничтожение человеческой природы, но ее возведение на новый онтологический уровень. Тело становится полностью прозрачным для духа, преодолевается противоположность между материальным и духовным. Как у неоплатоников боги обладают особой "божественной материей", так у Исаака святые получат преображенные тела, способные к полному участию в божественной славе.

Таким образом, христианская эсхатология у Исаака предстает не как спиритуалистическое отрицание материи, но как ее радикальное преображение, где сама материальность становится носителем и выражением духовной реальности.

11. Разное восприятие Бога людьми

11. Промышляющая о нашей жизни благодать в сердцах тех, кто в свободе своего поведения, по превосходству своей воли и усердия стал достоин быть сыном Божьим, пробуждает движения, обращённые к Богу как к своему Отцу; в тех, кто в своей жизни является слугой, [располагает] к движениям, обращённым к Нему как к Господину; а в тех, кто чужд Ему в своих поступках, возбуждает побуждения, направленные к Его величию как к Судье. Смотри, как и Евангелие, полное жизни, устанавливает эти три расположения к Богу: есть места, где Он назван Отцом, где – Хозяином дома, а где – Царём и Судьёй.

Исаак Ниневийский раскрывает тройственную структуру отношений между человеком и Богом, определяемую духовным состоянием человека. Благодать действует универсально, но воспринимается и переживается по-разному в зависимости от внутреннего расположения души.

Первый и высший тип отношений – сыновство. Те, "кто в свободе своего поведения, по превосходству своей воли и усердия стал достоин быть сыном Божьим", движутся к Нему как к Отцу. Здесь подчеркивается синергия человеческой свободы и божественной благодати. Сыновство не навязывается, но достигается через свободный выбор и духовное усилие.

Второй тип – отношения раба и Господина. Это те, кто еще не достиг сыновней свободы, но уже вступил на путь служения. Их движение к Богу определяется послушанием и исполнением заповедей. Это необходимая ступень духовного восхождения, через которую душа учится подчинять свою волю воле божественной.

Третий тип – отношение к Богу как к Судье – характерен для тех, кто "чужд Ему". Благодать и здесь не оставляет человека, но действует через страх суда, побуждая к покаянию и обращению.

Эта тройственная схема обнаруживает интересные параллели с неоплатонической иерархией духовного восхождения. У Плотина в трактате "О трех первоначальных ипостасях" (V.1) описывается восхождение души через различные уровни бытия. На каждом уровне душа уподобляется тому, к чему стремится. "Душа становится тем, что созерцает", – этот принцип определяет весь процесс восхождения.

Ямвлих в трактате "О египетских мистериях" развивает учение о различных классах душ и соответствующих им способах богопочитания. Низшие души приближаются к богам через внешние ритуалы и жертвоприношения (что соответствует рабскому служению у Исаака). Средние – через добродетельную жизнь и очищение. Высшие – через непосредственное созерцание и единение с божественным (что параллельно сыновним отношениям).

У Прокла в "Платоновской теологии" эта иерархия получает детальную разработку. Он различает души, которые всегда пребывают с богами (ἀεὶ ἑπόμεναι), души, которые иногда восходят к ним (ποτὲ ἑπόμεναι), и души, погруженные в материю. Каждый класс душ имеет свой способ причастности божественному.

Однако между неоплатонической и христианской схемами есть существенное различие. У неоплатоников восхождение определяется прежде всего онтологическим статусом души и степенью ее очищения от материи. У Исаака же ключевую роль играет личностное отношение и свободный выбор. Благодать действует на всех уровнях, адаптируясь к состоянию человека, но не упраздняя его свободу.

Более того, если в неоплатонизме низшие ступени преодолеваются и оставляются позади при восхождении, то у Исаака они сохраняют свою ценность. Даже отношение к Богу как к Судье есть форма благодатного воздействия, ведущая к спасению. Евангельские образы Отца, Хозяина дома и Судьи не исключают, но дополняют друг друга, раскрывая полноту божественной педагогики.

Таким образом, Исаак создает синтез, где неоплатоническая идея уподобления божественному через восхождение соединяется с библейским персонализмом и учением о благодати, действующей на всех уровнях человеческого существования.

12. Духовное восхождение согласно образу жизни

12. Человек просвещается в соответствии со своим благим житием пред Богом и приближается к свободе души по мере того, как влечётся к познанию. Он ведётся от одного познания к другому, более высокому, в той же мере, в какой приближается к обладанию свободным умом.

Исаак раскрывает динамическую взаимосвязь между нравственным совершенствованием, познанием и обретением подлинной свободы. Эта триада – добродетель, знание, свобода – образует восходящую спираль духовного развития.

"Человек просвещается в соответствии со своим благим житием пред Богом", – здесь утверждается фундаментальный принцип: этическое очищение является необходимым условием гносиса. Это созвучно учению Плотина, который в "Эннеадах" (I.6.9) утверждает: "Никогда глаз не увидел бы солнца, не став солнцевидным, и душа не увидит прекрасного, не став прекрасной". Добродетель преображает саму познавательную способность души.

Далее Исаак говорит о двух видах свободы – свободе души и свободе ума. Свобода души достигается через восхождение к знанию, а свобода ума открывает путь к высшим формам познания. Эта иерархия свобод напоминает учение Прокла о различных уровнях самоопределения души. В "Комментарии к Алкивиаду" он различает свободу выбора (προαίρεσις), свойственную рациональной душе, и высшую свободу ума (νοῦς), который самоопределяется в чистом созерцании.

У Евагрия Понтийского, на которого часто ссылается Исаак, эта тема получает христианское осмысление. В "Практике" Евагрий описывает путь от πρακτική (деятельной жизни) через φυσική θεωρία (естественное созерцание) к θεολογία (богословию). Каждая ступень требует особого вида свободы: свободы от страстей, свободы от привязанности к чувственному, и, наконец, свободы от всякой множественности в единении с Богом.

Особенно важна мысль Исаака о восхождении "от одного познания к другому, более высокому". Здесь подразумевается бесконечность божественной реальности и, следовательно, бесконечность процесса познания. Это соответствует учению Григория Нисского об ἐπέκτασις – вечном восхождении души к Богу, где каждая достигнутая ступень становится началом нового восхождения.

У Дионисия Ареопагита в трактате "О божественных именах" развивается концепция иерархического восхождения через очищение (κάθαρσις), просвещение (ἔλλαμψις) и совершенство (τελείωσις). Каждая ступень характеризуется особым типом знания и соответствующей степенью свободы.

Максим Исповедник синтезирует эти традиции, говоря о трех видах движения души: по природе, по свободному выбору и по благодати. Истинная свобода достигается, когда все три движения приходят в гармонию, и душа движется к Богу всей своей природой, волей и благодатной силой.

Параллель с неоплатонизмом очевидна, но есть и существенное различие. У Плотина и Прокла восхождение души есть возвращение к своей истинной природе, актуализация того, что уже заложено в ней потенциально. У Исаака же каждая новая ступень знания есть дар благодати, превосходящий естественные способности души. Свобода ума – это не просто реализация природного потенциала, но результат синергии человеческого усилия и божественного дара.

Таким образом, Исаак представляет путь богопознания как динамический процесс, где этическое очищение, интеллектуальное просвещение и онтологическое освобождение неразрывно связаны, ведя душу к бесконечному восхождению в божественную реальность.

13. Свет в этом мире и в будущем

13. Не-умный свет – это свет стихийный. В новом мире взойдёт новый свет, и не будет нужды в использовании чего-либо чувственного и стихийного. Умный же свет – это ум, просвещённый божественным знанием, которое беспрепятственно изливается в природу. В духовном мире будет духовный свет: ибо ни та тьма не подобна здешней, ни здешний свет не подобен тому.

Исаак развивает глубокое учение о различных уровнях света, которое обнаруживает как библейские, так и философские корни. Различение между "не-умным" материальным светом и "умным" духовным светом открывает целую метафизику света.

"Не-умный свет" – это физический свет нашего мира, свет солнца и светил. Он назван неразумным не потому, что лишен всякого логоса (ведь все творение пронизано божественными логосами), но потому, что сам по себе не обладает познавательной способностью. Это свет для глаз тела, но не для очей ума.

У Плотина в трактате "О красоте" (I.6) развивается учение об иерархии светов. Чувственный свет есть лишь образ и подобие умопостигаемого света, исходящего от Единого. В "Эннеадах" (V.8.4) он говорит: "Там [в умопостигаемом мире] все прозрачно, и нет ничего темного или непроницаемого, но все явны для всех и в своем сокровенном, и во все остальном, ибо свет прозрачен для света". Умный свет – это сам Ум (Νοῦς), который есть одновременно свет и видение, познающее и познаваемое.

Прокл в "Комментарии к Пармениду" развивает сложную иерархию светов: есть свет Единого (сверхсущностный), свет Ума (умопостигаемый), свет Души (психический) и, наконец, физический свет. Каждый низший свет есть отображение высшего, но с убыванием онтологической полноты.

Ямвлих добавляет к этой схеме теургическое измерение. В трактате "О египетских мистериях" он говорит о божественном свете, который нисходит на теурга во время священнодействий. Этот свет преображает не только ум, но и само тело посвященного, делая его "световидным".

У христианских авторов эта тема получает новое звучание. Евагрий Понтийский в "Гностических главах" говорит о "чистой молитве", во время которой ум становится "световидным" (φωτοειδής). Этот свет не чувственный, но и не просто интеллектуальный – это нетварный божественный свет, преображающий саму природу ума.

Макарий Египетский (Симеон Месопотамский) в "Духовных беседах" многократно описывает опыт видения божественного света. Этот свет одновременно видим и невидим, он преображает всего человека – душу и тело. "Как тело Господне, когда взошел Он на гору, прославилось и преобразилось в божественную славу и в бесконечный свет, так и тела святых прославляются и делаются блистающими".

Максим Исповедник синтезирует эти традиции в учении о "логосах" творения. Каждая вещь имеет свой логос – божественную идею, которая есть одновременно ее бытийное основание и "умный свет". В эсхатологической перспективе все логосы явятся в своей световой природе, и весь космос станет прозрачным для божественного света.

Исаак, говоря что "в духовном мире будет духовный свет", указывает на радикальное преображение самого способа познания. "Ум, просвещённый божественным знанием", – это не просто интеллектуальное просвещение, но онтологическая трансформация. Ум становится светом, потому что всецело проникается божественным Логосом-Светом.

Слова "ни та тьма не подобна здешней, ни здешний свет не подобен тому" указывают на качественное различие между светом и тьмой в материальном и духовном мирах. В духовном мире тьма – это не простое отсутствие света, но активное отвержение его. И свет там – не физическое явление, но само присутствие Бога, Который есть "Свет неприступный" и одновременно "Свет, просвещающий всякого человека".

14–16. Пути передачи истины и опасности споров

14. Не спорь об истине с тем, кто не знает истины, и не скрывай Слова от того, кто жаждет познать Его.

15. Пусть твоё молчание принесёт больше пользы, чем слово знания, тому, кто не может извлечь пользы из знания. Снизойди к нему в его немощи и, подобно ловцу птиц, говори с ним на языке, схожем с его, чтобы мудро уловить его для жизни.

16. Совершенно не смущайся словами того, кто спорит с истиной не по жестокосердию и злословит не по злобе, но терзаем невежеством. Пусть такие слова входят в уши твои, словно детский лепет.

В этих трех наставлениях Исаак Ниневийский раскрывает тонкое искусство духовной педагогики, основанное на различении духовных состояний собеседников и соответствующих способов общения с ними.

Первое наставление устанавливает два фундаментальных принципа. "Не спорь об истине с тем, кто не знает истины", – здесь признается бесплодность интеллектуальных дебатов с теми, кто не имеет внутреннего опыта истины. Истина в понимании Исаака – не абстрактная концепция, но живая реальность, требующая определенной подготовленности души для ее восприятия. Спор здесь не приведет к познанию, но лишь к умножению слов. С другой стороны, "не скрывай Слова от того, кто жаждет познать Его" – истинное желание познания создает в душе восприимчивость, делающую возможной передачу духовного знания.

Второе наставление углубляет тему духовного такта. Молчание может быть более благотворным, чем преждевременное откровение высоких истин. Образ птицелова поразителен своей точностью: как охотник подражает голосам птиц, чтобы привлечь их, так духовный наставник должен говорить на языке, понятном слушателю. "Знание жизни" здесь – это мудрость, позволяющая найти правильный подход к каждой душе, постепенно возводя ее к высшим истинам.

Третье наставление касается различения мотивов непонимания. Исаак выделяет три возможные причины противления истине: жестокосердие, злоба и неведение. Только последнее заслуживает снисхождения. Неведение, не отягощенное злой волей, подобно детскому состоянию – оно может быть преодолено через терпеливое научение. "Детский лепет" – это не презрительная характеристика, но указание на начальную стадию духовного развития, требующую отеческого терпения.

Во всех трех наставлениях прослеживается глубокое понимание того, что истина не может быть передана механически, через простое изложение доктрин. Она требует соответствия между уровнем говорящего и слушающего, между формой изложения и способностью восприятия. Это созвучно святоотеческому принципу "икономии" – приспособления высших истин к немощи воспринимающих.

Здесь также видна связь с неоплатонической традицией постепенного посвящения в высшие тайны. Как в философских школах существовали степени посвящения – от экзотерического учения для начинающих до эзотерических тайн для продвинутых, так и в духовной жизни необходима постепенность и различение уровней готовности.

Исаак предстает здесь не только как мистик-созерцатель, но и как мудрый духовный руководитель, понимающий всю сложность передачи духовного опыта и необходимость индивидуального подхода к каждой душе на ее пути к истине.

17. Свидетельства Писания о восприятии Бога людьми

17. После нарушения заповеди Бог открывался людям как Судья. Затем, в промежуточных откровениях, Он являлся как Господин – как Ною, Аврааму и тем, кто был после него. Ибо написано: «раб Мой Авраам» и «раб Мой Моисей». С пришествия же Христа имеют место откровения, указывающие на чин Его отцовства: что Он воистину Отец и не имеет воли к господству и суду над нами.

Исаак представляет динамическую картину истории богооткровения, где способ явления Бога человечеству изменяется в соответствии с духовным состоянием людей и этапами домостроительства спасения.

Первый этап – после грехопадения – характеризуется явлением Бога как Судьи. Это не изменение в самом Боге, но изменение в способности человека воспринимать божественное. Грех создал онтологическую дистанцию между Творцом и творением, и эта дистанция переживается как суд. Заповедь, данная в раю как путь к обожению, после ее нарушения становится обличением и приговором.

Второй этап – "в промежуточных откровениях" – время патриархов и пророков. Бог является как Господин своим верным рабам. Это уже более близкие отношения, чем суд над преступником. Раб находится в доме господина, он причастен его жизни, хотя и не на правах сына. Авраам и Моисей названы "рабами", но это почетное рабство, означающее избранность и близость к Богу.

Третий этап – решающий – начинается с пришествия Христа. Здесь происходит онтологический прорыв: Бог открывается как Отец. Исаак подчеркивает: "Он воистину Отец и не имеет воли к господству и суду над нами". Это не означает упразднения справедливости или заповедей, но раскрывает их подлинный смысл – они даны не для порабощения, но для усыновления.

Контраст с неоплатонической концепцией божества здесь очевиден. У Плотина Единое абсолютно трансцендентно и безлично. Оно не может быть ни судьей, ни господином, ни отцом в личностном смысле. Единое "по ту сторону" всяких отношений. Эманация происходит с необходимостью, без личного волеизъявления.

У Прокла боги более "личностны", они промышляют о космосе, но это промышление осуществляется через неизменные законы, а не через личные отношения. Божественная иерархия статична, и место каждого существа в ней определено раз и навсегда.

Библейское же понимание, выраженное Исааком, представляет Бога как личность, способную к различным модусам отношений с человеком. Более того, эти отношения развиваются во времени, имеют историю. Бог "не имеет воли к господству" – здесь утверждается наличие у Бога личной воли и предпочтений, что немыслимо в неоплатонизме.

Особенно важно, что явление Бога как Судьи или Господина представлено как вынужденное, обусловленное падшим состоянием человека. Истинное же желание Бога – Отцовство, то есть отношения любви и свободы. Это радикально отличается от неоплатонической концепции неизменного и бесстрастного божества.

Воплощение Христа становится поворотным пунктом, потому что в Нем преодолевается онтологический разрыв между Богом и человеком. Человеческая природа во Христе усыновляется Богу, и через это усыновление все верующие получают "духа усыновления, которым взываем: Авва, Отче!" (Рим. 8:15).

Таким образом, история спасения предстает у Исаака как постепенное восстановление изначального замысла Бога о человеке – не рабе или подсудимом, но возлюбленном сыне, призванном к участию в божественной жизни.

18–19. Величие небесной славы и преодоление земных уз

18. Хорошо нам говорить: «Горе нам! Какого созерцания мы лишаем себя из-за нашего нерадения!»

19. Горе нам, ибо мы не знаем, какова была воля нашего Создателя о нас и какого величия Он удостоит нас, а вместо этого привыкли к земным вещам и их смраду! Нам следовало бы упиваться надеждой и постоянно пребывать памятью в той нашей великой и дивной обители, переселяясь мыслями туда, где наш Создатель в конце поселит нас… Ибо наше жительство – на небесах (ср. Флп. 3:20), и мы станем небесными в той жизни, которой нет конца и в которой не будет изменений, где Бог уготовал нам это благо и посеял в нас надежду на него во Христе. Как сказал и блаженный Толкователь в «Томе о тверди»: «Итак, сейчас, находясь в нынешнем устроении, мы обитаем в этой области, то есть под этим видимым небом и на земле. Но в грядущем устроении, когда мы станем нетленными и свободными от [греховного] наклонения, мы все будем обитать на небе, где ныне пребывает Христос, Господь наш, вознёсшийся от нас и ради нас на небо – Он, показавший нам, что там и есть наше жилище».

В этих главах Исаак Ниневийский выражает глубокое сокрушение о духовной слепоте человечества и одновременно раскрывает величественную перспективу небесного призвания человека. Его восклицание "Горе нам!" – это не просто риторический прием, но выражение подлинной боли о потерянных возможностях созерцания.

Здесь обнаруживаются явные параллели с платонической традицией. Противопоставление земного "смрада" и небесной славы напоминает платоновское различение между миром становления и миром истинного бытия. Как узники пещеры у Платона принимают тени за реальность, так и мы, по Исааку, из-за "привычки к земным вещам" не видим подлинной реальности нашего небесного призвания.

В "Федоне" Платон говорит о том, что философия есть "упражнение в умирании" – отвлечение души от телесного к созерцанию вечного. Исаак призывает к подобному: "постоянно находиться, со своей памятью, в этом великом и изумительном нашем доме". Память здесь выступает как способность души удерживать связь с небесной родиной, несмотря на погруженность в земное существование.

Однако христианское переосмысление платонизма у Исаака радикально. Если у Платона восхождение к небесному есть возвращение души к своему естественному состоянию через припоминание (анамнесис), то у Исаака это восхождение возможно только через Христа. "Христос, Господь наш, вознёсшийся от нас и ради нас" – здесь ключевые слова "от нас". Христос не просто указывает путь, как платоновский философ, но, приняв человеческую природу, онтологически открывает этот путь.

Упоминание о том, что мы станем "нетленными и свободными от [греховного] наклонения", отсылает к учению о преображенной человеческой природе. Это не платоновское освобождение от тела, но преображение самой телесности. Нетление – это не бестелесность, но новый способ существования, где материя полностью пронизана духом.

"Упиваться надеждой", – этот образ напоминает "божественное безумие" из "Федра", но с существенным отличием. У Платона это экстатическое восхождение души к созерцанию идей. У Исаака же это упование на обетование, данное во Христе. Надежда здесь – не просто психологическое состояние, но онтологическая реальность, "посеянная в нас" Богом.

Ссылка на "блаженного Толкователя" (вероятно, Феодора Мопсуестийского) подчеркивает космологическое измерение спасения. Нынешнее "строение" мира – временное. В будущем веке "мы все будем обитать на небе". Это не означает уничтожения творения, но его радикальное преображение, где исчезнет разделение на небесное и земное.

Таким образом, Исаак использует платонический язык тоски по небесной родине, но наполняет его христологическим содержанием. Человек призван к небесной жизни не в силу природного родства души с божественным (как у платоников), но через усыновление во Христе, Который, будучи истинным человеком, открыл человеческой природе путь к обожению.

20. Плоды аскетического безмолвия

20. Не думай, что долгое пребывание в поклонении перед Богом – это праздность; знай, что даже псалмопение не столь велико, как оно. Нет ничего величественнее его среди всех добродетелей, совершаемых сынами человеческими. Но что я говорю о добродетелях, когда человек в непрестанном предстоянии Богу отлагает и саму добродетель? Это есть знак смерти для мира и путь точного покаяния, по слову Толкователя; это – смирение тела и ума, прекращение дурных мыслей, растворение желаний, таинственное приготовление души к совершенному исходу из тела и великая готовность к любви Божией. В этом поклонении обретаются все блага – и здешние, и будущие.

Да не покажется тебе малым это делание: если можешь, совершай его непрестанно (ср. 1 Фес. 5:17), отрекаясь от всего и от самого себя и усердствуя лишь в нём одном. Если ты предашься ему, не говори о своём блаженстве земным языком. Говорю тебе, то, что происходит в тебе от этого – вещи несказанные и дивные. Это воистину совершенный исход из мира, или, вернее, от тленных образов жизни. Это – цель всех трудов, смысл всех заповедей и исполнение всякой добродетели.

В этой главе Исаак Ниневийский раскрывает высшую форму духовной практики – созерцательный покой (ἡσυχία), который превосходит все другие формы благочестия, включая псалмопение. Речь идет именно о созерцании Бога в состоянии внутреннего покоя, а не о праздности.

Исаак утверждает парадоксальную истину: этот покой есть высшая активность души. "В непрестанном предстоянии Богу" человек использует саму добродетель покоя как средство. Это не пассивность, но предельная концентрация всех сил души на Едином. Здесь прослеживается влияние традиции исихазма, восходящей к Евагрию и отцам-пустынникам.

Покой описывается через серию отрицаний и утверждений. Это "смерть для мира" – не физическая, но онтологическая, когда душа перестает жить по законам падшего мира. Это "путь истинного покаяния" – μετάνοια в глубочайшем смысле, как полное преображение ума. "Прекращение злых помыслов" и "освобождение от страстей" – не через борьбу, но через погружение в божественное присутствие, где страсти естественно угасают.

Особенно важно указание на то, что это состояние есть "таинственное приготовление души к совершенному исходу из тела". Здесь намек на мистическую смерть и воскресение, которые душа переживает еще при жизни тела. Это созвучно учению апостола Павла: "Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал. 2:19-20).

Исаак настаивает на абсолютном приоритете этой практики: "отрекаясь от всего и от самого себя". Это тотальное самоотречение ради единого на потребу. Результат превосходит всякое описание: "то, что происходит в тебе от этого – вещи несказанные и дивные". Апофатический момент здесь принципиален – высший духовный опыт трансцендирует возможности языка.

Исаак говорит об умном созерцании Бога умом спокойным. Это не дискурсивное мышление, анализирующее природные логосы, но непосредственное предстояние Богу в молчании ума. В неоплатонической терминологии это соответствует переходу от διάνοια (рассудочного мышления) к νόησις (интуитивному созерцанию), а затем и превосхождению самого ума в единении с Единым.

"Это – цель всех трудов, смысл всех заповедей и исполнение всякой добродетели", – эта формула указывает на то, что созерцательный покой не отменяет активную жизнь, но является ее целью и завершением. Все заповеди и добродетели суть ступени, ведущие к этой вершине, где душа пребывает в непрестанном богообщении.

Блаженство, "невыразимое земным языком", есть предвкушение будущего века, когда созерцание Бога лицом к лицу станет вечным состоянием спасенных. Но уже здесь, в условиях земной жизни, подвижник может достичь этого состояния, став "совершенным исходом из мира" – не покидая мир физически, но созерцательно пребывая в ином измерении бытия.

21–22. Вечное священство Христа

21. «Ты священник вовек» (Пс. 109:4). «Вовек» означает, что Господь наш Христос и сейчас действует как священник и совершает дело священства во искупление нас. Это происходит непрестанно, до тех пор, пока Он не приведёт всех нас к Себе. Тогда Ему уже не будет нужды священнодействовать за нас посредством жертв примирения, поскольку вся природа обретёт через Него совершенство. Вместо этого Он обильно изольёт на нас дары Отца. Ибо жертвы и молитвы нужны там, где есть грех и склонность ко злу.

Разъяснение: Эта глава согласуется с той, что идёт после неё, и подтверждает её содержание.

22. Священство Христово состоит в том, что Он приносит божественной природе, в Нём обитающей, молитву за всю природу разумных существ. Ибо если Он с усердием делал это, живя на земле, как видно во многих местах Евангелия, то тем более делает это сейчас, о чём свидетельствует и Апостол. Он пишет: Он вошёл, чтобы предстать за нас пред лице Божие (Евр. 9:24). Вникни в смысл слов «за нас»: за всех нас Он первым взошёл и воссел одесную Бога, и ходатайствует за нас. Не только за сынов человеческих, но и за святых ангелов. Ибо святые ангелы приобщаются к Его сродству в душе Его; мы же имеем в Нём нечто большее, ибо приобщаемся к Нему и душой, и телом. Бог не напрасно взял от нас начаток, вознёс его на небо прежде времени и посадил рядом с Собой, по правую руку: ибо через него Он дарует нам те блага, познание которых уже сейчас приносит пользу чувствам тела и движениям души. Ибо Он в Духе открывает Бога тому, к кому благоволит.

Разъяснение: Он приносит не молитву из слов, но, вместо молитвы, всё совершает в действии и с силою.

Из Евагрия: Первосвященник – это тот, кто молит Бога о всех разумных природах, отделяя их своим посредничеством от зла и невежества.

В этих двух главах Исаак Ниневийский развивает глубокое учение о вечном священстве Христа, которое обнаруживает интересные параллели с неоплатонической концепцией посреднической функции высшего Ума.

Ссылка на Псалом 109:4 ("Ты священник вовек по чину Мелхиседека") устанавливает типологическую связь между Христом и таинственной фигурой Мелхиседека – царя-священника, который благословил Авраама. В христианской традиции (особенно в Послании к Евреям) Мелхиседек понимается как прообраз Христа: без родословия, без начала и конца дней, соединяющий царское и священническое достоинство.

Исаак подчеркивает, что священство Христа не ограничивается историческим событием Голгофы, но продолжается "непрестанно, до тех пор, пока Он не приведет всех нас к Себе". Это динамическое понимание искупления как продолжающегося процесса возведения всей разумной природы к Богу.

У Плотина в "Эннеадах" (V.1) Ум выполняет посредническую функцию между Единым и Душой. Ум созерцает Единое и передает его свет низшим уровням бытия. Подобно этому, Христос у Исаака "приносит божественной природе, в Нём обитающей, молитву за всю природу разумных существ".

Прокл в "Платоновской теологии" развивает учение о "генадах" – божественных единицах, которые служат посредниками между абсолютно трансцендентным Единым и множественным миром. Каждая генада возводит определенный класс существ к единству. Христос в описании Исаака выполняет аналогичную функцию, но для всей совокупности разумных природ.

У Ямвлиха в "О египетских мистериях" теургическое восхождение осуществляется через посредство высших существ, которые очищают и возводят души. Христос как Первосвященник совершает универсальную теургию, очищая и возводя к Богу всю разумную природу.

Однако есть фундаментальные отличия от неоплатонизма.

1. Воплощение. Христос не просто космический Ум, но воплощенный Логос. Он взял человеческую природу целиком – "душой и телом". Это немыслимо в неоплатонизме, где высшие принципы не могут непосредственно соединиться с материей.

2. Личностное ходатайство. Христос "ходатайствует за нас" – это личностное, волевое действие, а не безличный онтологический процесс эманации.

3. Преображение тела. "Мы приобщаемся к Нему и душой, и телом" – здесь утверждается обожение всей человеческой природы, включая телесность.

Максим Исповедник в "Мистагогии" развивает учение о Христе как космическом Посреднике, соединяющем все разделения в творении. Христос преодолевает пять основных разделений: между мужским и женским, раем и вселенной, небом и землей, чувственным и умопостигаемым, тварным и нетварным.

Симеон Новый Богослов в "Гимнах" описывает мистический опыт единения со Христом, где Христос предстает как Свет, преображающий всю человеческую природу: "Он весь соединился со мной… и преложил меня в Свет".

Каллист Катафигиот в своих главах о молитве говорит о Христе как о "мосте", по которому человеческая природа восходит к божественной. Христос не просто указывает путь, но Сам становится этим путем.

Исаак создает удивительный синтез, где неоплатоническая космология преображается христологией. Христос выполняет функцию платонического Ума-Посредника, но делает это через личное воплощение и жертву. Его священство – это не абстрактная онтологическая функция, но живое личностное действие, охватывающее всю полноту разумного творения – ангелов и людей.

Конечная цель – когда "вся природа обретет через Него совершенство" – напоминает неоплатоническое возвращение (ἐπιστροφή) всего к Единому, но это возвращение осуществляется не через отвержение множественности и материальности, а через их преображение и обожение во Христе.

23. Духовные опасности телесного пресыщения

23. После насыщения чрева никогда не бывает так, чтобы к нам не приблизилось искушение помыслами и движение членов тела. Поэтому избегай его, как написано, чтобы тебе не забыть Господа и не совершить злодеяния. Ибо из-за смятения мысли, внезапно вторгающейся в тебя, ум легко блуждает, вплоть до согласия на постыдные дела. Нет совершенства в пресыщении, не будем обманываться! С пресыщением приходит пренебрежение, из-за поводов для стыда, которые бьют ключом изнутри нас; с пустотой же [чрева] – бодрствование и целомудрие. Однако бдительность должна касаться не только тела, но и ума.

В этой главе Исаак раскрывает фундаментальный принцип аскетической антропологии – психосоматическое единство человеческой природы и взаимовлияние телесного и духовного состояний.

Исаак описывает точную последовательность: насыщение чрева → искушение помыслами → движение членов тела → смятение мысли → блуждание ума → согласие на постыдные дела. Эта цепочка показывает, как физиологическое состояние переедания создает благоприятную почву для действия страстей.

Здесь прослеживается влияние Евагрия Понтийского, который в "Практике" детально анализировал взаимосвязь между чревоугодием и другими страстями. Евагрий учил, что демон чревоугодия является "предтечей" демона блуда, поскольку пресыщение разжигает телесные страсти.

С точки зрения христианского неоплатонизма, пресыщение усиливает связь души с материальным миром, делая ее менее способной к духовному созерцанию. Тяжесть переполненного желудка буквально "притягивает" душу к земле, затрудняя ее восхождение к умопостигаемому.

У Плотина мы находим учение о том, что душа, чрезмерно погруженная в телесные удовольствия, теряет способность к созерцанию высшего. Исаак христианизирует эту идею: пресыщение ведет к тому, что человек "забывает Господа" – теряет память о Боге, которая является основой духовной жизни.

"С пустотой чрева – бодрствование и целомудрие" – здесь пустота понимается не как лишенность, но как условие духовной восприимчивости. Легкость тела способствует легкости ума, создавая оптимальные условия для молитвы и созерцания.

Это соответствует учению пустынных отцов о том, что умеренное воздержание обостряет духовное зрение. Антоний Великий говорил: "Как тучное тело делает ум тупым, так изнурение тела делает душу смиренной".

Особенно важно завершающее указание на необходимость "бдительности не только тела, но и ума". Это преодолевает примитивный дуализм: аскеза не сводится к телесным упражнениям, но требует одновременной работы на обоих уровнях.

Максим Исповедник развивает эту мысль в учении о "двойном делании" – πρᾶξις (телесном подвиге) и θεωρία (умном созерцании), которые должны быть гармонично соединены в духовной жизни.

Исаак не проповедует манихейское отвержение тела, но призывает к его правильному использованию. Тело – не враг, но инструмент, который может либо помогать, либо препятствовать духовному восхождению. Правильное отношение к телесным потребностям создает условия для обожения всей человеческой природы – и души, и тела.

Ссылка на забвение Господа отсылает к Второзаконию 8:12-14, где Моисей предупреждает Израиль об опасности забыть Бога в состоянии материального благополучия. Исаак переносит это предупреждение на уровень личной аскетической практики: даже простое переедание может стать началом духовного отпадения.

24. Польза от созерцательного бодрствования

24. Бодрствование в созерцании освобождает ум от [ложных] мнений о Боге и утверждает в нём радость точного убеждения.

В этом лаконичном изречении Исаак сжато выражает целую программу духовного преображения ума. "Бодрствование в созерцании" – это не просто интеллектуальная активность, но особое состояние духовной собранности, где все силы души сосредоточены на божественном присутствии.

Термин "бодрствование" в аскетической традиции означает постоянную духовную трезвость, непрерывное внимание к движениям собственной души и присутствию Божию. Это противоположность духовной дремоте, в которой ум блуждает среди случайных помыслов и впечатлений.

Созерцание здесь – не абстрактное философствование, но живой опыт богообщения. Как учил Евагрий, истинное созерцание возможно только для ума, очищенного от страстей. Бодрствование и созерцание образуют единую духовную практику, где трезвение создает условия для созерцания, а созерцание поддерживает и углубляет бодрствование.

"Ложные мнения о Боге" – это не только еретические учения, но любые человеческие проекции и фантазии о божественном. Ум, не просвещенный благодатью, неизбежно создает идолов – ментальные конструкции, которые он принимает за истинного Бога. Это могут быть антропоморфные представления, проекции собственных страхов и желаний, философские абстракции, лишенные живого опыта.

Григорий Нисский в трактате "О жизни Моисея" описывает духовное восхождение как последовательное освобождение от всех ограниченных представлений о Боге. Каждая ступень познания разрушает предыдущие представления, открывая все большую глубину божественной тайны.

Особенно примечательно соединение "радости" и "точного убеждения". В греческой философской традиции ἀκρίβεια (точность) ассоциировалась с сухой логической строгостью. Но у Исаака точность богопознания порождает радость – не случайную эмоцию, но онтологическое состояние души, прикоснувшейся к Истине.

Эта радость напоминает платоновское описание души, созерцающей истинное Благо. Но если у Платона это интеллектуальное созерцание идей, то у Исаака – личная встреча с живым Богом. Максим Исповедник называет это "гностической радостью" – блаженством ума, познающего Бога не через рассуждения, но через непосредственное единение.

Процесс, описанный Исааком, имеет двойную природу: апофатическую (освобождение от ложного) и катафатическую (утверждение в истинном). Ум не просто опустошается от заблуждений, но наполняется положительным содержанием – "точным убеждением", которое есть не человеческое мнение, но отпечаток божественной истины в душе.

Слово "утверждает" указывает на устойчивость и непоколебимость этого знания. В отличие от человеческих мнений, подверженных сомнениям и изменениям, богопознание через созерцание дает незыблемую опору. Это напоминает евангельский образ дома, построенного на камне.

25–26. Похищение знания и дарование мудрости

25. Те, кто похищает знание, сами похищаются гордыней, и чем больше они размышляют, тем больше помрачаются. Те же, в чьи движения входит и вселяется знание, смиряются до бездны уничижения и с внутренним светом принимают в себя убеждение, дарующее радость (ср. Кол. 2:2).

В этой главе Исаак раскрывает фундаментальное различие между двумя способами отношения к духовному знанию – похищением и принятием, которые ведут к диаметрально противоположным результатам.

"Те, кто похищает знание", – здесь образ духовного воровства указывает на попытку овладеть божественными тайнами собственными усилиями, без смирения и благодати. Это напоминает миф о Прометее, похитившем огонь у богов, но в духовном контексте такое похищение оборачивается не благом, а катастрофой.

Похитители знания "сами похищаются гордыней" – происходит трагическая инверсия: думая, что они овладевают знанием, они сами становятся пленниками гордости. Это созвучно святоотеческому учению о том, что гордость есть "похищение божественной славы" – попытка присвоить себе то, что принадлежит только Богу.

"Чем больше они размышляют, тем больше помрачаются". Парадокс ложного гнозиса состоит в том, что усиление интеллектуальной активности ведет не к просвещению, но к помрачению. Это напоминает предупреждение апостола Павла: "называя себя мудрыми, обезумели" (Рим. 1:22). Ум, действующий автономно, без благодати, запутывается в собственных построениях.

Противоположный путь описан через образ знания, которое само "входит и вселяется" в человека. Здесь знание предстает как активная божественная сила, как благодать, которая сама избирает достойных. Человек не захватывает знание, но открывается ему, становится его вместилищем.

"Смиряются до бездны уничижения", – истинное познание парадоксальным образом ведет не к возвышению, но к предельному смирению. Чем больше человек познает Бога, тем яснее видит собственное ничтожество. Это "бездна" (ἄβυσσος) не отчаяния, но благодатного самопознания, где человек обретает свое истинное место перед лицом Бесконечного.

"С внутренним светом принимают в себя убеждение, дарующее радость", – здесь описывается положительный плод истинного познания. Внутренний свет – это не метафора, но реальный опыт просвещения ума божественной благодатью. В исихастской традиции это связано с видением нетварного света.

Ссылка на Послание к Колоссянам (2:2) – "дабы утешились сердца их, соединенные в любви для всякого богатства совершенного разумения, для познания тайны Бога и Отца и Христа" – помещает учение Исаака в христологический контекст. Истинное знание неотделимо от любви и находит свою полноту во Христе.

Это учение перекликается с платоновским различением между истинными философами и софистами. Но если у Платона речь идет о правильном методе диалектики, то у Исаака – о духовном состоянии познающего. Неоплатоники учили о необходимости очищения для восхождения к Единому, но Исаак идет дальше: само познание есть дар свыше, а не результат человеческого восхождения.

26. Похищают знание те, кто устремляется к нему без [духовного] делания, то есть вместо истины они похищают лишь её подобие. Истинное же знание само обитает в движениях тех, кто в своей жизни стал распятым (ср. Гал. 6:14) и вдохнул жизнь из самой смерти (ср. Пс. 118:131).

В этой главе Исаак углубляет и конкретизирует свое учение о "похищении знания", раскрывая как механизм этого духовного преступления, так и путь к подлинному знанию через крестный опыт.

"Похищают знание те, кто устремляется к нему без духовного делания", – здесь Исаак указывает на фундаментальную ошибку: попытку получить духовное знание чисто интеллектуальным путем, минуя аскетический подвиг. "Духовное делание" (πρᾶξις) в святоотеческой традиции означает не просто внешние подвиги, но целостное преображение жизни через молитву, пост, бдение, милосердие.

"Вместо истины они похищают лишь её подобие", – это ключевое различение. Подобие истины может быть очень убедительным, оно может включать правильные формулировки, цитаты из Писания, богословские концепции. Но это остается мертвой буквой, интеллектуальной схемой, лишенной преображающей силы. Как фотография человека не есть сам человек, так богословское знание без опыта не есть богопознание.

Это напоминает предупреждение апостола Павла о тех, кто имеет "вид благочестия, силы же его отрекшихся" (2 Тим. 3:5). Евагрий Понтийский учил, что демоны тоже "богословствуют", но их знание не спасает их, ибо лишено любви и смирения.

"Истинное же знание само обитает в движениях тех, кто в своей жизни стал распятым", – здесь происходит радикальный переворот перспективы. Не человек овладевает знанием, но знание "обитает" в нем, делает его своим жилищем. Но это возможно только для тех, кто "стал распятым".

Ссылка на Галатам 6:14 ("для меня мир распят, и я для мира") раскрывает смысл этого распятия. Это не физическое мученичество, но духовное состояние полного отречения от мирских ценностей, от самости, от автономии падшего разума. Распятый человек уже не живет для себя, его эго умерло, и потому в нем может жить и действовать божественное знание.

"Вдохнул жизнь из самой смерти", – этот поразительный образ указывает на парадоксальную природу духовной жизни. Ссылка на Псалом 118:131 ("Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей Твоих жажду") в контексте Исаака получает новое измерение. Открытые уста – это образ полной открытости и восприимчивости, но эта открытость достигается через духовную смерть.

Здесь прослеживается глубокая связь с пасхальной тайной. Как Христос через смерть победил смерть и даровал жизнь, так и христианин через умирание для мира и для себя обретает истинную жизнь и истинное знание. Это не метафора, но описание реального духовного опыта.

Важно, что знание "обитает в движениях" подвижника. Это указывает на динамический, живой характер духовного познания. Оно не статично, не заключено в формулы, но постоянно движется, действует, преображает. Каждое движение души распятого становится носителем божественного знания.

Максим Исповедник развивает эту мысль, говоря о том, что в святых Сам Христос живет и действует. Их знание – это не их собственное достижение, но присутствие и действие Христа в них. "Уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал. 2:20), – это относится и к знанию.

Исаак указывает конкретный путь к истинному знанию:

1. Отказ от попыток "схватить" знание интеллектуальным усилием.

2. Вступление на путь духовного делания – аскетического подвига.

3. Принятие креста – полное самоотречение.

4. Прохождение через духовную смерть.

5. Открытость для вселения истинного знания.

Это путь не для избранных мистиков, но для каждого христианина, желающего не просто знать о Боге, но познать Бога. Без этого крестного пути всякое богословие остается "подобием истины" – правильным по форме, но мертвым по сути.

27. Соответствие богопознания и образа жизни

27. Сообразно изменению образа жизни, меняются в движениях сынов человеческих и мысли о свойствах Божиих. Когда они опускаются в пороки, то помышляют о Владыке всего нечто суровое. И это происходит по благодати, которая умеет давать каждой душе пищу, ей подобающую. Не пристала глупому пышная жизнь, как говорит Соломон (Притч. 19:10), и не подобает рабу властвовать над великим. Те же, кто возвышается до твердости в [добром] житии, обретут свойства Божии в сокровищницах. Никакой иноплеменник и необрезанный, – написано, – не будет есть тайны Пасхи (ср. Исх. 12:43, 48).

Это размышление о том, как духовное состояние человека влияет на его восприятие Бога. Это типичный для Исаака пример "духовной психологии": он показывает, как благодать Божия адаптируется к уровню человека, чтобы вести его к спасению.

«Сообразно изменению образа жизни, меняются в движениях сынов человеческих и мысли о свойствах Божиих. Когда они опускаются в пороки, то помышляют о Владыке всего нечто суровое».

Исаак подчёркивает, что наше понимание Бога не статично – оно зависит от нашего "образа жизни" (греч. τροπος, сирийск. дукхара – буквально "способ бытия" или "нрав"). Если человек погружается в пороки (грехи, страсти, мирскую суету), его мысли о Боге искажаются: Бог кажется ему "суровым" (жестоким, карающим, недоступным). Это не значит, что Бог на самом деле суров – это проекция греховного состояния души. В аскетической традиции (у Исаака, как и у других Отцов Церкви, например, у Григория Нисского или Максима Исповедника) грех "затмевает" ум, делая его неспособным видеть Бога в Его истинной благости и милосердии.

Здесь Исаак предупреждает против антропоморфизма – приписывания Богу человеческих черт на основе своего опыта. Это перекликается с идеей апофатического богословия (Бог непознаваем в сущности, но открывается через опыт). Если человек в грехе, он видит Бога как "судью", а не как "Отца" – это защитный механизм, побуждающий к покаянию.

«И это происходит по благодати, которая умеет давать каждой душе пищу, ей подобающую».

Даже такое "суровое" восприятие Бога – не случайность, а действие благодати (Божией милости). Благодать не навязывает истину насильно, а даёт "пищу" (духовное питание), подходящую для текущего состояния души. Для грешника "суровый" образ Бога может стать "лекарством" – страх перед наказанием побуждает к исправлению (ср. Пс. 110:10: "Начало премудрости – страх Господень"). Это как педагогический приём: Бог "приспосабливается" к слабости человека, чтобы постепенно вести его вверх.

Исаак здесь развивает идею "икономии" (греч. oikonomia – Божие домостроительство), где Бог действует не по строгой справедливости, а по милосердию, учитывая уровень человека. Это напоминает слова апостола Павла: "Всё мне позволительно, но не всё полезно" (1 Кор. 6:12). Благодать – не универсальный "рецепт", а персонализированный дар, как у хорошего врача, дающего лекарство по мере болезни.

«Не пристала глупому пышная жизнь, как говорит Соломон (Притч. 19:10), и не подобает рабу властвовать над великим».

Исаак цитирует Книгу Притчей Соломоновых (Притч. 19:10: "Не прилично глупому жить в роскоши, тем паче рабу господствовать над князьями"). Это метафора: "глупый" (невежда в духовном смысле) не готов к "пышной жизни" (высоким духовным дарам), как раб не готов властвовать над "великим" (глубокими тайнами Бога). Если дать неподготовленной душе "сокровища" (истинное знание Бога), это может навредить – вызвать гордость или отчаяние.

Это подчёркивает принцип постепенности в духовном росте. В монашеской традиции (у Исаака и, например, у Иоанна Лествичника) подвижник должен сначала очиститься от страстей, прежде чем вкушать "высшие" дары. Иначе это как дать ребёнку взрослую пищу – он не переварит.

«Те же, кто возвышается до твердости в [добром] житии, обретут свойства Божии в сокровищницах».

Напротив, те, кто достигает "твердости" (устойчивости) в добродетельной жизни (через аскезу, молитву, покаяние), открывают "сокровищницы" – истинные "свойства" (атрибуты) Бога: Его любовь, милосердие, благость. Это не интеллектуальное знание, а опытное – "сокровищницы" подразумевают внутренние глубины сердца, где Бог обитает (ср. Мф. 6:21: "Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше").

Исаак учит о "обожении" (греч. theosis) – уподоблении Богу через добродетели. Это эхо слов Христа: "Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят" (Мф. 5:8). Только очищенная душа может "вместить" Бога без искажений.

«Никакой иноплеменник и необрезанный, – написано, – не будет есть тайны Пасхи (ср. Исх. 12:43, 48)».

Ссылка на Ветхий Завет (Исх. 12:43–48): только обрезанные (посвящённые в завет) израильтяне и принятые пришельцы могли есть пасхального агнца. Исаак аллегорически применяет это к духовной жизни: "иноплеменник" (чужак) – грешник, не очищенный; "необрезанный" – тот, чьё сердце не "обрезано" от страстей (ср. Рим. 2:29: "обрезание сердца"). "Тайны Пасхи" – символ высших духовных тайн (Евхаристии, познания Бога), доступных только подготовленным.

В христианском толковании Пасха – прообраз Христовой жертвы. Исаак подчёркивает, что без "духовного обрезания" (отсечения грехов) человек не может участвовать в божественных тайнах. Это предостережение от преждевременного "вкушения" – как в монашеской практике, где новички не допускаются к глубоким молитвам без подготовки.

28–30. Условия истинного созерцания и препятствия к нему

28. Бодрствование в созерцании и жительство в познании приближают к духовному жительству того, кто завершил телесные труды, приблизился к старости и чьё тело успокоилось благодаря уединению, бдительности и усердию ума. На нём непрестанно исполняется сказанное: «и ночь светла, как день» (Пс. 138:12). Ему нужно будет лишь недолгое время бодрствовать в этом делании против искушения хулой. Если в нём найдётся смирение, он легко будет освобождён светом веры, который по благодати взойдёт над ним. Если же он пребудет в рассеянности и общении с миром, то помрачится в созерцании и заблудится в уме своём, и, приближаясь к этому деланию, будет искушаем хулой. Ибо ничто так не вредит безмолвию, как общение с миром и рассеянность чувств.

В этом тексте Исаак описывает высшую ступень духовной жизни – переход от телесного подвига к чистому созерцанию, характерный для зрелого возраста подвижника.

Тема духовного бодрствования пронизывает всё Писание. В Евангелии Христос многократно призывает: "Бодрствуйте и молитесь" (Мф. 26:41), "Блаженны рабы те, которых господин, придя, найдёт бодрствующими" (Лк. 12:37). В апокрифической Книге Еноха "Стражи" (Бодрствующие) – это ангельские существа, которые должны были непрестанно созерцать Бога, но пали из-за вожделения к дочерям человеческим.

У христианских подвижников бодрствование (γρηγόρησις) понимается многомерно:

– Антоний Великий: бодрствование как постоянная память о смерти и суде.

– Евагрий Понтийский: бодрствование ума против помыслов.

– Макарий Египетский: бодрствование сердца в непрестанной молитве.

– Иоанн Лествичник: бодрствование как "стояние ума у дверей сердца".

Это состояние, которое Исаак именует «бодрствованием созерцания», представляет собой вершину созерцательной практики подвижника. Когда ум, очищенный от страстей и суетных помыслов, достигает непрерывной памяти о Боге, он входит в особое состояние неспящей активности. Это описание непрестанной духовной деятельности, очищенной от всего внешнего, возможно, вызовет в памяти искушенного читателя некоторую ассоциацию с философией Аристотеля.

Так, в XII книге «Метафизики» Аристотель описывает божественный Ум (νοῦς), который вечно направлен на самого себя, будучи «мышлением мышления» (νόησις νοήσεως). Этот Ум пребывает в состоянии вечной актуальности, он никогда не переходит в потенциальность, то есть, образно говоря, никогда не «засыпает». Можно усмотреть некоторое сходство: как аристотелевский божественный Ум пребывает в вечном акте мышления, так и подвижник, по учению Исаака, стремится к непрерывной умной активности в своем «бодрствовании созерцания». Более того, Аристотель связывает эту высшую деятельность мышления с высшим блаженством и наслаждением. И у Исаака этот труд вознаграждается духовной радостью, светом, который «взойдёт над ним по благодати».

Однако именно здесь, на фоне этих типологических схождений, и пролегает непреодолимая пропасть между эллинской философией и христианским откровением.

Во-первых, у Аристотеля вечный активный интеллект – это сущностный, неотъемлемый атрибут самого Бога, Перводвигателя. Человеческий интеллект не является таким. Он может стать только в некоторой степени причастным к божественному Уму, получить озарение его светом. Исаак подчеркивает, что этот свет и это созерцание обретаются «по благодати». Подвижник лишь готовит сосуд своей души, но наполняет его Сам Бог.

Во-вторых, аристотелевский Ум – безличен. Это философский принцип, вызывающий восхищение, но не вступающий в диалог. Он не «озабочен» спасением человека.

В свете этого, идеал непрестанного, самодостаточного мышления, нашедший свое предельное философское выражение у Аристотеля, в учении преподобного Исаака обретает совершенно иное измерение. «Бодрствование в созерцании» – это преображенное личным опытом богообщение, аскетический подвиг и, самое главное, действие благодати. Это не умозрительная интеллектуальная деятельность, а целостное состояние человека, в котором ум, сердце и тело участвуют в непрестанном предстоянии Богу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.