Виктория Башкирова (Шерпилова)
У них будет жизнь

Пролог

Вот он, праздник! Наконец, дождались, дожили! И ничего важнее нет! Вот оно – потом, настало, наконец! Праздники никогда не будут такими, как раньше…

Летний жаркий закат очень медленно опускался на село алым занавесом. Свадьба гуляла, гудела, пела и танцевала. Свадьба, которую так ждали, первая после военных событий. Духота летнего августовского дня не отступала. Уже кругом алели всполохи рябиновых гроздей, где-то даже появлялись жёлтые листья на деревьях, закаты становились прохладными, не такими поздними, а дни были жаркие, сухие, без единого облачка на небе. Солнце падало все ниже за фруктовые сады, а воздух не остывал, наваливался тяжелым грузом, наливался жаром, словно в бане. Это такая особенная духота, предвещающая бурю, ливень, возможно, даже грозу. Ближе к восьми вечера прогнозы оправдались: налетел сильный штормовой ветер, небо резко заволокло сине-чёрными тучами, а потом раздался сильный, устрашающий гром и блеснула яркая молния, словно лезвием разрезавшая эту темную ткань туч, затянувшую все небо над селом. И полил сильный теплый дождь, какой бывает только летом. Казалось, что это не капли, а струи соединяют небо с землёй, подобно каким-то необъяснимым нитям, нитям жизни.

Все закричали, засуетились, забегали, спешно спасая угощения и скатерти со столов, занося мебель в дом. Бегали, прятались, вытирали воду, бежавшую сплошным потоком по лицу. И только они, молодожены, стояли под этим дождём, вымокшие, но такие счастливые. Они танцевали, Настя положила голову на плечо Димы, закрыла глаза, а он обнял её и просто любовался. Любовался он всем: молодой женой, родным селом, этим летом и даже ливнем. Он ловил каждую секунду счастья, зная, что это самое важное. Кто-то кричал им:

– Простудитесь, уходите в дом!!

Но они не слышали это, как и их родители, спрятавшиеся под козырьком дома. Они просто смотрели на детей, понимая, что всё остальное так неважно! Только здесь и сейчас, только жизнь. Родители смотрели, любовались, благодарили Бога за этот праздник, до которого было столько неспокойных будней. То ли дождевая вода текла по их лицам, то ли слёзы. Августовский ливень это тщательно спрятал, как нынешний праздник спрятал будни. А их было много, и они были очень непростые. Но главное жизнь – и ничего важнее нет. Тогда – оно уже было, потом будет потом, то «потом» которого мы так ждали – наступило. И даже не верится, что оно уже стало «теперь». И внезапно приходит понимание, что вся наша жизнь это будни и праздники, тогда и потом, а где-то между – сейчас – самое дорогое.

ЧАСТЬ 1

«ТОГДА»

Глава 1. Богом забытые места

Есть в мире Богом забытые места, где много лет не ступала нога человека, дремлют теперь уже вечным сном заколоченные дома, разрушенные цеха предприятий, по вечерам не включается свет ни в окнах, ни на улицах. И с ними всё понятно: когда-то здесь кипела жизнь, бегали дети, шумела молодёжь, игрались свадьбы, работал цех, или даже завод, возможно, все трудились в колхозе. Но потом все поменялось: власть, строй, экономика, да просто времена, и всё…остановилось предприятие – и жизнь вместе с ним. Молодёжь стала уезжать, старики умирать, дети забирать своих родителей в лучшие места, зачастую в города. А потом и вовсе умерли последние жители…и всё. Не стало на карте ещё одного очага жизни, остановила судьба ход своих часов.

Но вот есть такие уникальные деревни, где вроде бы уже и делать нечего, и работы почти нет, и магазин, дай Бог, один, а то и вовсе нет. Но жизнь теплится и продолжается. И, как правило, секрет тут не в экономике, или политике, а в человеке. Это необъяснимая русская душа – любящая свои родные края. Простая и открытая, такая большая и в то же время беззащитная. Как правило, это обычный человек. Не великий политик, не знаменитый инвестор, а самый простой русский человек. В нашем случае ею явилась Надежда Анатольевна Кривцова; большую долю жизни проработавшая учителем русского языка, она, как большинство её ровесниц, вышла когда-то замуж и родила ребёнка, обустроив очень тёплый и уютный очаг.

Тогда, в беззаботные, хотя уже и перестроечные 80-е годы они – современники тех лет, тогдашняя молодёжь, создавали семьи, выбирали профессии, обзаводились детьми, не думая, что ждёт их завтра. Нет, они, конечно, думали о своем будущем, ответственно относились к жизненным шагам, мечтали, представляли, строили планы. Но делали это с уверенностью в завтрашнем дне. Жизнь шла размерено, спокойно и понятно на протяжении многих десятилетий. Кто-то скажет, что это скучно, как в Госплане – все на 20 лет вперёд ясно, но для большинства простых людей эта стабильность была залогом счастья, а другого сценария жизни просто не представлялось. Из поколения в поколение люди здесь, в селе, рождались, рано познавали, что такое труд на земле, такой непростой и в то же время такой важный. Шли в сельскую школу, где восемь или десять лет, от осени к лету, от первого звонка на урок до выпускного вечера, грызли гранит науки, потом одни ехали учиться в город или другую провинцию, другие сразу работали в колхозе, иные трудились на местных предприятиях. Игрались непышные, традиционные свадьбы с длинным столом в сельском дворе, частушками под гармонь, шумными выкупами невест, радушными застольями и неповторимыми русскими душевными песнями до самой зари. Рождались дети, нет, не как сейчас, когда для села это событие практически в масштабе истории, а постоянно, массово, обыкновенно. Шумела жизнь в детском саду, библиотеке, Доме культуры или клубе. Дружные застолья сменяли друг друга, с плясками и песнями, домашними угощениями и добрыми, уютными разговорами, нередко до утра, до первых петухов и тёплого летнего рассвета. И, конечно, труды – труды крепкие, настоящие, утомительные, труды, которые, как известно, любит Бог! У кого-то на земле, у кого-то в цеху, у кого-то во врачевании людей, а у кого-то в более тонком деле – вытачивании и огранке человеческих душ. Секреты этого ремесла знают только учителя, хранители библиотек и Домов культуры.

Времена года сменяли друг друга, даря неповторимую, настоящую жизнь, которая может быть только здесь, на русской родной земле: весной цвели сады, покрываясь белым облаком дурмана лепестков; летом вместе с лёгким утренним ветерком тянулся неповторимый, насыщенный аромат влажного чернозёма с ухоженных, сплошь засаженных золотистой пшеницей полей. Это запах щедрой, плодородной земли, пропитанной росой, напоённой этой природной, чистейшей влагой. А после дождя над всей деревней опускалась невесомая туманная дымка, окутывая собой крыши домов, печные трубы, окна чердаков. Запах у этой дымки был тоже особенный, ни с чем не сравнимый. Запах дождевой летней влаги, который не придумывали парфюмеры, не источали цветы или плоды какого-то дерева. Запах дождя с примесью омытой им же травы, мокрой земли и необыкновенной свежести. Из-под самых небес неслись крики птиц, издалека глухо слышались поездные гудки и стук колес.

Осенью воздух становился прозрачнее, чище, прохладнее, деревья наряжались с яркие уборы, а в каждом доме, начиная ещё с середины лета, кипела работа по заготовке урожая. Мариновались овощи, делались в зиму консервированные салаты, варенье, конечно же, солились грибы! А потом наступали уютные, тягучие, окутанные теплом поздней осени вечера. Вечера, пропитанные ароматом поздних яблок и чая, вечера, когда нередко за тёплыми пирогами собирались не только семьёй, но и кругом шире: друзья, соседи, родня. Полные душевных разговоров, тепла, аромата затопленной бани, спокойные, пришедшие на смену трудовой поре. Вечера, когда над селом опускались ранние непроглядно-тёмные вечера, затянутые покровом серых, низких туч, нередко дождливые и ветреные. Вечера, когда так рано вспыхивал теплый свет в окнах всех домов, которых тогда было больше сотни. Они горели, подобно маякам, а за каждым окном текла своя жизнь, такая увлекательная, такая неповторимая!

В это осеннее время мало кто выходил за пределы двора и даже дома без острой необходимости, все старались быть в тёплых, натопленных домах, где пахло горящими дровами, растопленной печью, домашней едой. Люди прятались в этих уютных убежищах от холодного и мелкого дождя, осеннего ветра, ранней темноты, ведь не зря говорят, что дом – наша крепость, в которой ничего не страшно, тем более – обычная непогода! За этими удивительными вечерами приходили первые снега и заморозки, с глубоким ощущением кристальной чистоты вокруг, неповторимым ароматом первой зимней прохлады. Они всегда приводили за собой зиму, с трескучими морозами, упругими струйками дыма из домовых труб, ослепительно играющим блеском снежинок на солнце и затяжными, густыми снегопадами, зимними забавами, морозными узорами на окнах.

А уж как праздновали Новый год! Шумно, за общими столами, с наваристым холодцом, пусть не шикарными, но такими по-домашнему вкусными салатами, соленьями, наряженной высокой ёлкой! С долгожданными подарками детям, а главное, той же, присущей тому времени, теплотой, душевностью, домашним уютом. Нет, он выражался не в изысках интерьера и обстановки. Даже не в аромате домашней еды; он был где-то глубже. В чем-то более важном. В отношениях, разговорах, поступках, размеренном образе жизни и той, ни с чем не сравнимой, близостью с природой, землёй, нашим настоящим началом.

Так несколько десятилетий жила и Преображенка – настоящее русское село, родная деревня семьи Кривцовых. Она стояла в кольце невысоких гор и ароматных, каких-то изумрудных сосновых боров, таких прозрачных, светлых, с кристальным воздухом и упирающимися прямо в небо деревьями, в местах, необыкновенно щедрых на грибы и ягоды. Маленькая, в три улицы деревушка, спрятанная в объятиях леса и колхозного сада, собрала в себе множество добрых, открытых, трудолюбивых людей.

Главная достопримечательность крылась вдали, за зелёным изгибом горы Дальней, ярко окантованной лесами. Это был белоснежный, высокий, каменный храм, очень даже непростой для такого маленького села. Стены его были высокими, слепяще-белыми, казалось, улетающими в самое небо, а широкий вход под сводом массивной белой округлой арки был увенчан громадными колоннами. Какими-то дворцовыми, фундаментальными. Это было крайне непривычно для русских сёл. Храмы тут, как правило, отличались бревенчатыми стенами, неповторимым уютом, какой-то тёплой, почти домашней атмосферой, скромной, сдержанной красотой. Если даже среди них и встречались огромные красавцы, они всё равно были не настолько масштабными. Этот же храм был и вовсе похож на дворец и носил имя Рождества Пресвятой Богородицы, оттого купола его сияли ярко-голубым цветом, особенно сказочно видящимся в солнечный безоблачный день, когда небесная синева щедро и густо лилась сверху вниз, купая в себе церковные маковки; разве что легкие завитки облаков, похожие на обрывки воздушного шифона, летели где-то рядом, не цепляясь за кресты. Удивительно он виделся из посёлка в дни зимних обильных снегопадов, когда мутная, буранная, беспросветная дымка застилала собой весь горизонт. Это было волшебное зрелище: храм, как белая скала, медленно, степенно пропадал в объятиях метели, становясь с ней единым целым, сливался с пуховыми, легкими снежинками, словно крутящими вальс вокруг строения.

Внутри храм делился на три огромных предела; зал его был необъятен: под куполом в солнечные деньки струился яркий радостный свет, в пасмурные дни туманно-нежный. Образа в храме все были тоже большими, необычными, с какими-то глубокими, живыми глазами, которые увлекали за собой, далеко, необъяснимо, оставляя весь мир позади, за церковными стенами. Душе здесь становилось спокойно, мирские хлопоты отступали, благие помыслы сами собой шли в голову, а душевные боли отпускали.

Храм строили в былые времена местные помещики, которым принадлежали местные земли и огромный фруктовый сад рядом с нынешней Преображенкой. Говорят, у них очень долго не было детей, и они дали обещание, что, если Бог даст им желанное дитя, они обязательно построят огромный храм в своих владениях. Так и случилось: спустя пятнадцать лет брака супруги стали родителями красивой и здоровой дочки, ровно через год от её рождения засияли купола храма. В него ходили не только из Преображенки, но и из двух соседних сёл. В прежние времена здесь венчали, крестили, благословляли, отпевали, каждое воскресенье толпы народу тянулись к утренней службе, а звонкий большой колокол покрывал всю округу своим басовым, густым и гулким голосом, посылая летучий резонанс в самое небо! Потом помещиков раскулачили, сад забрали в колхоз, а храм оставили закрытым. За годы он заметно обветшал, образа и росписи на стенах потеряли былую яркость, наружные очертания храма утратили прежнюю белизну.

Теперь же его отреставрировали, привели в порядок, да вот только батюшки своего, местного, так и нет. Приезжают из райцентра раз в неделю, в воскресенье, да и то не всегда. Но тот светлый образ, то белое, небесное, возвышенное высоко над землёй облако чего-то божественного, необъяснимого, сосредоточенного в этот храм, по сей день захватывает дух и завораживает не только местных, но и гостей села. Ведь только взглянешь на него, как сразу понимаешь – вот она, моя Россия, с весенним акварельным закатом, кудрявыми листьями белоствольных берез, рассветным, неподвижным туманом над августовской рекой, запахом осенних яблок, облаками цветущей сирени у сельского скромного дома и, конечно, с белоснежными, могучими, величавыми храмами! И переполняется душа этим необъяснимым чувством родного, доброго, светлого, и становится на этой душе так светло, так радостно и одновременно спокойно, что хочется вдыхать настоящую, неповторимую жизнь полной грудью, жить и чувствовать каждый ее момент! Понимаешь – вот твоё место, как бы хорошо ни было где-то, а ещё лучше там, где мы есть, то есть тут, у истока своей удивительной Родины.

До страшных 90-ых здесь работал и полноценный колхоз, и молочный комбинат, и консервный цех, который специализировался на производстве овощных и грибных консервов, фруктовых соков.

Само собой, что база для этого самого производства также находилась недалеко от села. Огромный фруктовый колхозный сад, где росли вкуснейшие яблоки, вишни, сливы и груши. Раскинулся он в паре километров от Преображенки, точнее, позади неё. Весной сад напоминал огромное белое и очень ароматное облако. Летом вишни сплошь покрывались алыми ягодками, большими и очень сладкими, которые издалека смотрелись подобно маленьким огонькам, тяжёлыми гроздями на ветвях низкорослых деревьев повисали сливы, к июлю наливались сладким соком прозрачные, дивно пахнущие груши, такие ярко-жёлтые, что в них, казалось, живут брызги солнечного света. А ближе к концу лета, в августе, на густо зеленеющих ветвях раскидистых яблонь появлялись огромные красные яблоки. Какие-то неестественно красивые, правильные, словно восковые! Какими же вкусными были эти плоды! Необыкновенными! Такими, что преображенской земле приписывали магические свойства. Здесь, действительно, на редкость плодородная почва. Чернозёмная, жирная, но вместе с тем какая-то лёгкая, как пушинка, даже копать её было несложно! В местных светлых, по большей части хвойных лесах, каждое лето урождалось много сладких ягод, а осенью там же всходило огромное количество съедобных грибов: маслят, боровиков, подберёзовиков, подосиновиков и груздей! В огородах всё росло без проблем, почти каждый год плодовые деревья щедро осыпались ягодами, яблоками, грушами так, что ветки, тяжело прогибаясь, ложились к земле.

Особыми легендами было окутано озеро недалеко от села. Оно чернело прямо за колхозным садом: огромное, мутное, жуткое; гладь его, казалось, никогда не пронзали лучи солнца. Посередине водоёма перемещался маленький островок, заросший ветвями ивы и камышом, будто паутиной. Озеро это называли Ведьминым, хотя на самом деле в географических картах оно звалось Серным. Ведь такой неприятный цвет ему придавала именно сера, которой в воде содержалось огромное количество. «Но молва – штука серьезная, и местные мальчишки, если в колхозные сады ещё и лазали, то на озеро не заходили никогда!» Даже плавучий островок именовали мистически: Дьявольским. Заросший тяжёлыми лапами вековых ив, непролазным камышом и прочей водной растительностью, он и впрямь выглядел мрачно. Казалось, что там, за большой ивой, росшей на самом его краю, прячется целый тёмный лес, страшный, злой, полный нечисти. На самом же деле, островок был маленьким, а в центре его просто теснились растения. Но местные, конечно, придумали легенду; однако о ней чуть позже.

Пока продолжим знакомиться с семьей Надежды Анатольевны, нашей радушной хранительницы села. Они с мужем после свадьбы жили с его родителями, в небольшой деревянной избе, потом, со временем, построили большой отдельный дом, а перед домом разбили свой сад. Будучи прекрасной хозяйкой, Надежда Анатольевна сделала почти круглогодичную оранжерею вокруг дома в каком-то дворянском стиле: сад, наполненный розами, сиренью, хризантемами, яблонями, гладиолусами, что было абсолютно не присуще сельским жителям того времени. Он цвел практически круглый год, разве что за исключением зимы. И то, в преддверии нового года сказочно и светло смотрелась ель, посаженная в самом центре сада, которую наряжали к празднику. Особое место занимала рябина: хозяйка любила рассказывать, что тонкое деревце под самым окном кухни – это символ их с мужем любви. Они познакомились в конце сентября, когда летние цветы уже давно отцветают и поэтому на их первом свидании будущий супруг – Алексей Дмитриевич – подарил ей ветвь рябины, сплошь усыпанную алыми ягодами. Всё дело ещё и в девичьей фамилии Надежды Анатольевны – до замужества она была Рябинова. Свадьба их тоже состоялась в конце сентября, через год после знакомства, в необыкновенное время, когда ярко-алые ягоды рябины украшают почти каждый сад посёлка. С годами рябина под их кухонным окном разрослась и возвысилась над домом, изящно свисая с лицевой стороны дома к самой входной двери, словно радушно, как и хозяйка, встречая гостей.

Надежда Анатольевна была поистине настоящей хранительницей очага, к которой хотелось приходить в гости, лишний раз позвонить ей, увидеться на улице. Эта удивительная женщина совмещала в себе все: качества прекрасной хозяйки, хранительницы очага, постоянно баловавшей своего супруга пирогами, соленьями и прочими кулинарными изысками.

Отработав 10 лет учителем русского языка и литературы, она по приглашению перешла трудиться руководителем в сельскую библиотеку, где женщина заменила ушедшую из жизни заведующую, отдавшую своей работе почти полвека. Надежда Анатольевна долго колебалась и боялась, что не сможет достойно сменить превосходного руководителя и профессионала, работавшего ранее. Но она не только продолжила, но и приумножила труды предшественницы. Обновила библиотечный фонд, лично организовывала посиделки для бабушек и дедушек, романтические вечера для молодёжи и прочие интересные события. Состоялась она и как мама – через год после свадьбы в семье Кривцовых родился сын – Дима. Назвали мальчишку в честь деда по отцовской линии, происходившего из казачьего рода, Дмитрия Анатольевича Кривцова. Несмотря на то, что он был единственным ребёнком, мальчик рос неизбалованным.

Состоялась она и в профессии. Так как в семье Кривцовых царил уют и покой, Дима рос послушным и счастливым ребёнком. Ходил в местный дом культуры, где занимался в театральном и танцевальном кружке лет до 12, пока последний руководитель коллектива не уехал в город, а когда он учился в 4 классе, к ним в школу приехали тренеры из районного центра – небольшого, крепкого, промышленного городка, чтобы искать «таланты из народа». Увидев, как Дима умело и легко рассекает на коньках по школьному, вполне условному катку, его сразу же направили в секцию хоккея. Три раза в неделю отец возил Диму за 60 км в городок, но обозначенные перспективы и сразу же видимые успехи явно перевешивали все сомнения и сложности. В то же время мама – прирождённый педагог, не теряла бдительности, и когда было нужно, наказывала ребенка, где-то объясняла, где-то учила простым жизненным истинам.

Жизнь шла, а между тем светлый и уютный дом Надежды Анатольевны становился местом встречи Диминых одноклассников, друзей, соседей. Ведь все знали, что бы ни случилось – здесь всегда открыты двери, тут поймут и поддержат, если надо помогут, и с радостью разделят момент счастья! Хозяйка дома выглядела, как типичная дворянка – худощавая, высокая, ухоженная. С годами ее талия прибавилась на десять сантиметров, из привычных ранее 50-ти стала 60. Прямая спина, длинная шея, чёрные, как вороново крыло, зачастую собранные в шишку волосы, а самое главное – идеальные черты лица. Тонкий нос, чуть вытянутые щеки, чётко очерченные, словно нарисованные губы и огромные голубые глаза, подчеркнутые оправой чёрных ресниц.

А хозяин дома – папа Димы, был настоящим русским мужиком в лучшем смысле этого слова. Не слишком высокий, даже чуть ниже супруги, как говорят в народе, коренастый, широкоплечий. Русые волосы, светлые глаза – всё говорило о его сугубо славянском происхождении и явном добродушии. Дима не был красавцем: ростом он пошел в папу, внешностью по большей части тоже, но вот чёрный цвет волос и голубые глаза взял от мамы; пожалуй, именно они и придавали его образу какую-то магическую изюминку.

Конечно же, мальчик почти рос в библиотеке. Большое количество работы и почти полное отсутствие сотрудников, само собой, заставляли Надежду Анатольевну практически жить на работе. Ведь, кроме неё, там числилась только ещё одна библиотекарь, и та на 0,5 ставки, которая основным работником была в школе. Ещё работала тетя Даша, она и того меньше – на четверть рабочего места трудилась техничкой. Так что основную часть времени заведующая была одна: зимой приходила утром затемно, вечером приходила домой также по тёмным улицам. Не иссякал поток мальчишек и девчонок, которые приходили, чтобы взять новую книгу у Диминой мамы и пообщаться с Надеждой Анатольевной. Ведь она, будучи мамой одноклассника, соседа или просто знакомого мальчишки, всегда встречала с улыбкой, добротой, даже могла налить чашечку чая. Дима и сам полдетства провёл меж книжных полок и стеллажей, мама была не против, ведь так он сам развивал любовь к чтению, без чьих-то нравоучений и назиданий.

Глава 2. Новенькие

Вообще, надо сказать, что дети в этом селе рождались, были и росли, как правило, до возраста окончания школы, и только потом, устремлялись, гонимые ветром веры в свой успех и широкие горизонты в большой город. Здесь, они подобно птенчикам, росли под крылом родителей, огражденные от пороков и соблазнов мегаполиса, под влиянием провинциальных нравов и простой человеческой доброты, чистыми душой, не испорченными нравами этого мира. И такими оставались до того самого прощания со школьным порогом, после девятого или уже одиннадцатого класса. А потом, расправляя крылья юношеской мечты, опираясь на свои стремления к большим свершениям, напитанные верой в себя и лучшее, а иногда подкормленные юношеским максимализмом, они набирали скорость на взлетной полосе этой жизни и летели в большие города. Причем, далеко не все из них понимали зачем, общественное мнение и этот пресловутый «привычный ход событий» несли их, словно бурная горная река, не оставляя времени подумать и услышать трепетный робкий голос своей души. Как же сильно мы подвластны этому самому влиянию чьего-то мнения, да, именно чьего-то, красиво названного общественным. Только вдумайтесь, а кто это общество? Это люди, это кто-то, чья душа вполне возможно беднее и грязнее нашей собственной! А мы слушаем это самое мнение, позволяя навязать нам их нравы, и вместе с тем, как меняются времена, меняются и эти самые нравы. А мы, особенно в юности, нередко становимся жертвами этого влияния. Вот и сегодняшние людские нравы, пропитанные алчностью, эгоизмом, а порой и бесчеловечностью, диктовали молодым и непорочным, что жить нужно в большом городе, одеваться модно, а душу испоганить черствостью, тело освободить от скромности и стеснения, чтобы оно погрязло в случайных и ранних связях, нередко подогретых соображениями материальной выгоды. Одним словом, городское, казалось бы, должное быть более образованным и воспитанным общество, растило истинных эгоцентричных потребленцев, неискушенных стремлениями к покорению больших высот, воплощению высокой мечты, состраданию и порядочности. Кто-то из них, сегодняшних девчонок и мальчишек, сможет устоять и не побоится остаться уникальным, не таким как все, выделяющимся из серой массы потребления, бесконечного прожигания жизни в потоке веселья и развлечений, чистым душой, другим, не «отшлифованным» обществом. Но большинство сделают выбор в сторону легкости и веселья, эгоизма, простого удобства: ведь легче лечь в постель и без обязательств жить с человеком, который обеспечит кров, еду и содержание без лишних хлопот, чем ютиться на крохотных съемных уголках, работать и учиться, не оставляя себе лишнего времени на сон и отдых. Проще быть, в так называемых, отношениях без обязательств, когда не нужно быть одному, но при этом нет необходимости брать на себя ответственность за счастье другого, заботиться о нем, а приближать его, как преданную собачонку, всякий раз, когда одиноко или плохо, отталкивая когда захочется, прикрывая свое поведение знаменитыми сегодня личными границами! Не нужно при этом вместе строить семью, стремиться к чему-то, преодолевать сложности, карабкаться вверх по отвесному склону этой жизни, усеянному остроугольными камнями, ямами и прочими трудностями. Легче вообще не бороться и не взбивать масло из молока, пересиливая усталость и волны общественного мнения, а пасть на дно этой бездны эгоцентризма, удовольствий и бесстыдства, порядочности и совести, сложив лапки под толщей чужого мнения, устоев в стиле «так принято» или «все так живут».

Но пока они были здесь, под крылом родителей, под крышей уютного отчего дома, в дали от всего грязного, порочного и плохого. Несмотря на малую численность, школа в этом селе функционировала, сюда свозили много детей из соседних деревень, где образовательных учреждений давно не имелось. Все друг друга знали, ведь новички в этих краях были редкостью. Скорее наоборот, чаще из них убывали. И вот, однажды, 1 сентября среди знакомых лиц мальчишек и девчонок, повзрослевших и изменившихся за лето, появилось много незнакомых. Опрятно одетые, приветливые, на первый взгляд хорошо воспитанные, они пока еще держались особняком. Новички появились сразу в нескольких классах, даже в выпускном, где учился в тот год Дима, что само по себе удивительно, практически уникально. Откуда взяться новеньким в таких Богом забытых местах? Но даже в самых очевидных правилах бывают исключения. Именно таким и оказалась вновь прибывшая в их класс девочка. Невысокая ростом, худенькая, скромная, даже немного запуганная, она стояла недалеко от Димы. Из-под длинных темно-русых ресниц сияли чернильно-синие глаза. Именно сияли, потому что от них исходило такое тепло и свет, что хотелось вглядываться в них вновь и вновь. Белоснежная, чистая и нежная, как бархат, кожа, длинные русые с пепельным оттенком волосы создавали образ русской красавицы. Тонкая талия, изящные руки, идеально прямая спина, кротко и не гордо поднятая голова – всё в ней говорило о каком-то благородном происхождении. Не тронутое косметикой лицо ненавязчиво свидетельствовало о скромности и придавало определенную индивидуальность. Местные девочки, которые активно пытались насладиться прелестями, как им казалось, уже взрослой жизни, были иными. Макияж, яркая помада, короткие стрижки, юбки намного выше колен – вот они, атрибуты подростковой, абсолютно «зелёной» зрелости. Ещё вчерашние девчонки, носившие длинные косы, неброские наряды, позволявшие себе пользоваться губной помадой пастельных тонов только на школьные праздники, сегодня превратились в несколько вульгарно одетых девиц. Это не делало их плохими и распутными, так выражались попытки повзрослеть раньше времени. Ведь жизнь наша устроена таким странным образом, что, едва вступив в подростковый возраст, мы стараемся быстрее стать взрослым, а потом с теплом и ностальгией вспоминаем детские годы. Когда рождается ребёнок, молодые родители считают часы: когда пойдет, когда заговорит, когда переступит порог школы, потом ждут выпускной, поступление в вуз, а когда вдруг понимают, что любимое дитя безвозвратно повзрослело, оплакивают ушедшее время.

Преображенские девчонки и мальчишки не исключение – торопятся приступить к взрослой жизни, покинуть родное гнездо, даже не представляя, сколько раз потом, выйдя в ту саму желанную взрослость, будут вспоминать родительский дом, его тепло, заботу и покой, который не подарит больше ни один уголок мира. Хотя нужно сказать, что перебои с интернетом и отсутствие кабельного телевидения положительно сказывались здесь на подрастающем поколении. Их первые неумелые попытки к макияжу, легкому флирту, как бы взрослой одежде начинались только к выпускному классу. А для современности это уже прогресс, городские ровесники выпускников познают это гораздо раньше.

Были, впрочем, девчонки, которые и вовсе не следили за собой, но они настолько были неухоженные и неприятные, что вряд ли молодые люди стали бы направлять на них взоры. Новенькая же – совсем другое дело, без яркости и вульгарности, но с каким-то очарованием, ореолом чистоты и красоты одновременно. Ее шарм и прелесть были такими сдержанными, скромными, едва заметными, но очевидными, что как маленькое черное платье Коко Шанель, привлекали всё сильнее. Пять парней из немногочисленного сельского выпускного класса мигом обратили на неё внимание, да так, что взгляд не могли оторвать. Она же не смотрела ни на кого, то ли по причине воспитания, то ли из-за скромности и боязливости. Начинается учебный год, а значит, что скоро директор школы Зоя Павловна, очень хороший и строгий руководитель, что придает ей еще большей бесценности, заставит девчонок позабыть про косметику и короткие юбки, введя их в привычное учебное русло. Как бы то ни было, новенькая эта всё равно очень отличалась от других.

Всю торжественную линейку Дима простоял как вкопанный, глядя на незнакомое девичье личико. Кто она? Откуда? Почему сюда? И надолго ли? Роились мысли в его голове, не давая покоя и отвлекая от происходящего. Парень заинтересованно разглядывал длинные, как будто посеребрённые ресницы девочки, шикарные, чуть волнистые волосы, глубокие синие глаза, какие-то васильковые, словно цветочное поле в разгар лета. Он так увлекся, что чуть было не «проспал» момент, когда нужно было выносить на плече первоклассницу, которая даст первый в новом учебном году звонок. Хорошо, что соседская дочка Катя, рыжеволосая, сияющая как солнышко, шустрая девчонка, всё это время державшая Диму за руку, начала дергать за неё и активно кричать о том, что надо идти в центр толпы.

После первого звонка все разошлись по кабинетам. В выпускном Димином классе училось теперь 8 человек, из них пять мальчишек и три девчонки. Ребята вошли в знакомое, даже родное помещение, в котором немного пахло краской и побелкой после летнего ремонта. Они расселись по своим обычным местам, в классе стояло всего пять парт, так как кроме выпускников здесь бывали только десятиклассники, которых было также в пределах десяти человек. Классный руководитель Диминого класса, Татьяна Леонтьевна, была уже шесть лет как на пенсии, но преподавала на 0,5 ставки русский язык, литературу и еще несколько факультативных уроков, чтобы не сидеть дома. Интеллигентная, одетая в черное платье с белым кружевным воротником, стройная для своего возраста женщина, как обычно сидела на своем учительском месте. Ребята мгновенно разбрелись по кабинету. Алексей Дергунов и Ниночка Ахметова сразу заняли первую парту первого ряда, вот уже три года они были в нежных юношеских отношениях первой любви. Сергей Хлопотунов и Максим Самышкин сели за ними. Закадычные друзья с первого класса не мешали друг другу и более того, в чем-то даже помогали. Второй ряд начинался с Оли Филипповой и Артема Залевского. Он – слабенький в учении троечник, она – отличница, их союз по парте вполне корыстен. Дима и его одноклассник Тимофей сидели за разными партами, поодиночке. Когда-то из-за Наташеньки Демичевой, которая благополучно уехала из поселка вместе с родителями год назад, Тимофей устроил драку с Димкой, хотя тот был совершенно ни при чём. Наташа, на три года старше мальчишек, была девушкой несколько легкомысленного поведения, оставалась на второй год, серьёзности в ней не наблюдалось вовсе. Доступной ее назвать было нельзя, но вот морочить головы парням она очень любила и умела это делать. Пару месяцев она крутила роман с влюбленным в нее без памяти Тимом, но потом перекинулась к другому парню. И по ошибке подозрение пало на Диму. Причиной переживаний действительно был Дима, но другой! Архипов, парень вообще из соседнего села. Добрая соседка Наташи сказала Тимофею, прождавшему возлюбленную больше часа у закрытых ворот, что она ушла гулять с Димкой. Парень, не дослушав, с каким, подорвался, словно ошпаренный, за девушкой, бросив букет осенних садовых хризантем прямо на проезде. Поспешил он к Диме – однокласснику, зная, что Наталья раньше ему нравилась, и сразу же решил, что возлюбленная проводит время именно с ним.

На самом же деле, Дима был из тех парней, которые воспринимали девушек, как подруг, самых настоящих, искренних, близких друзей, или же вовсе не общался с ними. Иногда, как любому нормальному шестнадцатилетнему парнишке, ему нравились девушки, но пока ни одна из них не ответила ему взаимностью. Наташа же больно обидела его, выбрав друга и объяснив это тем, что Дима еще маленький, глупенький мальчишка. Через пару недель Тимофей узнал всю правду, но будучи самовлюбленным «нарциссом», выросшим под крылом мамы и бабушки, вину свою не признал, с тех пор бывшие друзья не общались.

Татьяна Леонтьевна, с присущей ей сдержанностью, встала из-за стола и представила новенькую, которая осталась стоять посередине кабинета. Одна, скромная, прячущая глаза, смущённая новым коллективом, она стояла, словно на обозрении перед всем классом, беззащитная и робкая.

Классный руководитель доброжелательно посмотрела на неё, немного приобняла за плечи и сказала:

– Знакомьтесь, это Анастасия, она приехала сюда со своей семьей из далекого города Ростов-на-Дону. Будет учиться с вами до самого выпускного бала. Прошу любить, жаловать и не обижать.

Сплочённая деревенская ребятня, которая с первого класса училась вместе, естественно, сложно воспринимала новенькую девочку в своих рядах. Но слово классного руководителя для них было законом! Она имела такой человеческий авторитет в глазах ребятни, что поспорить с её наказом никто не мог!

Далее Татьяна Леонтьевна предложила Насте выбрать место в классе. Выбор был само собой невелик: сесть за парту с Тимофеем или с Димой. Она посмотрела на Диму, потом на Тимофея, в глазах ее в этот момент отобразилось глубокое раздумье. Минуту спустя девушка направилась быстрым шагом к парте Тимофея. Дима как-то равнодушно на это отреагировал, совсем не задумываясь о том, почему так вышло. Он не видел в ней никакого интереса, да и вообще парнем был незаносчивым, совсем не думал, что весь мир должен крутиться вокруг него.

На самом же деле, причина, которая подвигла Настю сделать шаг именно в сторону Тимофея, довольно проста: посмотрев на интеллигентного Диму, в отглаженной рубашке, с галстуком, типичного выходца семьи работника культуры, образования или медицины, она испугалась. Да, испугалась, что он будет высокомерным и совсем не захочет такого соседства за партой. Тимофей же был иным: полноватый мальчишка с круглыми щеками, в растянутом свитере, грязноватых кедах; в нём она сразу увидела «крестьянского сына» в самом хорошем смысле, ведь сама была теперь почти такой же.

Когда-то у её отца была своя ветеринарная клиника, жили они в большом городе Ростов-на-Дону, но потом конкуренция стала большой, и папа Насти – Владимир Николаевич – был вынужден закрыть клинику. Идти работать за очень скромную зарплату в государственной больнице для животных или же к другому хозяину ему не хотелось, и тогда он решил уехать в деревню, где жили его родители, заняться сельскохозяйственным бизнесом и разводить скот. Деревня их оказалась в непосредственной близости к границе с Украиной, и там в 2014 году стало неспокойно. Тогда семья решила перебраться в центральную часть России к родителям мамы семейства, Татьяны Дмитриевны. Она, кстати, была дочерью так называемых староверов. Ее мама, Мария Константиновна всю жизнь была дома, не работала, хотя получила профессию швеи, но с удовольствием шила на заказ. В семье, с подачи главы, придерживались строгих ортодоксальных канонов, ведь он тоже был представителем старообрядчества.

Каноны эти перешли в семьи детей, в том числе и к Непряхиным – родителям Насти. То есть вся их семья жила по очень непростым, ортодоксальным законам их религии. За отца Насти – Владимира Николаевича, ее выдали замуж по договоренности родителей, как было раньше принято. Да, мама Насти, Татьяна Дмитриевна, в молодости была очень хороша всем: и яркой внешностью, и воспитанием, и кротким нравом скромницы, и навыками молодой хозяйки. Так и понравилась она будущему супругу, он об этом сказал своим родителям, а уж те посватались по всем традициям! Папа Татьяны Дмитриевны был очень строг, мама безмолвна, единственное верное мнение в семье – мнение отца. Иного хода событий в этой семье быть не могло. Молодой ветеринар Непряхин сразу понравился отцу избранницы: такой же своенравный, властный, по его мнению, настоящий мужчина и глава семьи. И не ошибся: в гнездышке Непряхиных жизнь потекла по тем же нравам и принципам: отец семейства всё держал в своих руках, дети росли с пониманием этого и знали только такой ход семейной жизни, как истину в последней инстанции.

Хотя ничего плохого в этом не было: растили шестерых детей, пять девочек и долгожданного сына Никиту, младшенького. Девочек с юных лет приучали к хозяйству, и замуж они выходили вполне приспособленными. Сына приучали к мужскому труду, даже к верховой езде, и в свои 7 лет он уверенно держался в седле.

Старшей в семье была Екатерина, двадцати пяти лет от роду, она уже сама дважды была мамой; в 19 она вышла замуж строго за избранника, выбранного отцом, до свадьбы им нельзя было даже целоваться, всё её образование ограничилось техникумом по профессии кондитер. Сейчас она жила в далеком городе Сыктывкаре.

Вторая в семье – Ольга, ей сейчас ровно 20, она осталась у родных в Ростове-на-Дону, чтобы завершить обучение в колледже на учителя русского языка, ей уже тоже определён супруг, и, окончив учёбу, она отправится к нему в село на территории Краснодарского края. Настя третья, она понимала, что следующая на очереди, в лучшем случае отец даст ей пару лет на образование после школы и тоже лично выберет жениха. Елизавета, или как её звали в семье – Лизонька, была на два года младше, перешла в восьмой класс. Она от рождения была очень болезненна, появилась на свет недоношенной. Из-за частых недугов она пошла в школу на год позже.

За ней следовала Мария, шаловливая, неспокойная, самая непростая и доставляющая хлопоты девчонка, она даже внешне не похожа на маму. Четыре старшие сестры просто копия Татьяны Дмитриевны в молодости: светловолосые, стройные, изящные и с волшебным цветом глаз, каким-то васильковым, словно полевой цветок. А Маша – коренастая, невысокая, с резкими скулами и узковатыми глазами – папина дочка! И нрав у неё такой же взбалмошный, резкий, немного грубый, как у главы семейства. Ох, и страдали от него порой все: и жена, и дочки, и малолетний сын!

Дети в этой семье воспитывались в строгости, отец их более всего боялся соблазнов мирских, таких как алкоголь, наркотики, свободные отношения. Поэтому, переехав ближе к родителям супруги, решил отправиться в глубинку, для пущей безопасности подрастающих деток. Девочки мастерски готовили, были хорошо воспитаны, даже помыслить не могли о добрачном грехе, одевались скромно, косметикой им было запрещено пользоваться. Все девочки в семье были, как ангелочки: голубоглазые, светловолосые, очень открытые и добрые. Но семья долго ждала появления сына, которому сейчас было только 7 лет, Бог долго не давал такой радости их дому. Но свершилось, Никита, как две капли воды похожий с четырьмя сестрами, уже умел держаться в седле, выходил с отцом на огород, помогал в доме, насколько мог. И в этом году переступал порог школы. Поэтому в ту осень в скромной сельской школе прибавилось сразу четыре новичка: в первом, четвёртом, восьмом и одиннадцатом классе. Все они были очень скромно, но торжественно одеты, опрятны, собраны и скромны.

Но вернёмся в класс, где начался первый в новом коллективе урок для Анастасии, так, кстати, её звали дома, подчеркивая красоту имени. Она сидела, чуть дыша, не сводя глаз с классного руководителя и не глядя на своего соседа по парте. Тимофей же не мог оторваться от Насти: её длинные, казалось, серебристые на просвет ресницы завораживали его. Розовые, словно нарисованные губы, манили, а тёмно-синие глаза и вовсе заколдовывали молодого человека. Он понял, что неравнодушен к ней с первого взгляда. Девчонки смотрели на неё, как на врага народа: с завистью, осуждением, некоторые с любопытством. Первый день пролетел незаметно, за ним второй, третий, и так прошел месяц.

Это было тогда, не так уж и давно, просто «до», в другой какой-то жизни.

Глава 3. Преображенская осень

С приходом осени и учебного года жизнь словно ускорилась: сначала пришла пора спелых, словно разрисованных краской, яблок и алой рябины, настойчиво напоминающих об уходе лета и приближении холодов. Жара спадала, а воздух наполнялся характерным запахом осени, таким приятным и необъяснимым. Потом плавно желтели листья на деревьях, разукрашивая лес всполохами огня, загорались алые ягоды калины и боярышника в садах. Наступали ранние закаты, осенние сельские вечера, наполненные уютом и теплом. А всполохи становились все ярче, лес переодевался из зелени в сухое золото. Дорожка от ворот школы к дверям устилалась кленовыми жёлтыми листьями, словно ковром, что придавало ей красоты и торжественности.

Потом польют первые осенние дожди, жители села незаметно переоденутся из жакетов и свитеров в пальто и куртки, вооружившись зонтами. Потом дни станут мрачными, небо серым и однотонным, воздух холодным и свежим, а лес оголится, сбросив всю листву на землю. Будут печально мокнуть под дождём черные голые ветки, затем на них появятся застывшие капли – знак прихода первых заморозков. Потом морозец коснется своим дыханием листвы, щедро покрывшей своим ковром землю в лесах, садах, обрамляющей дорожки и тропинки. Она немного застынет, разрисуется белыми морозными узорами, станет хрупкой. Пусть вскоре эти кружева первого инея сойдут, оставив листву почерневшей и некрасивой, но все будут ждать чего-то волшебного, а точнее – снега.

И он придет, да, сначала робко и несмело, подобно человеку, впервые заглянувшему в гости к малознакомым людям. Каким-нибудь обычным утром или даже с ночи, он упадет мокрыми белыми хлопьями, какими-то тяжелыми и неуклюжими, но покроет ту же листву белым тонким ковром, снова делая нарядной! У всех появится приподнятое настроение, а через час-другой, снег сойдет, растает, словно и не был, оставляя слякоть и лужи, но это потом. А пока в Преображенке царствовал конец сентября!

В городе люди всё время бегут куда-то, торопятся, живут по принципу от работы до дома и от дома до работы. Там притупляются чувства, слабеют и вовсе теряются родственные и человеческие связи, забываются церковные праздники, да и светские теряют свой вкус. Бег, суета, некогда остановится и увидеть, что происходит вокруг. Заметить красоту времени года, посмотреть на спящие улицы рано утром, ощутить первый утренний туман, порадоваться первому снегу или напротив, первым побегам растений по весне. Кажется всё одинаково: серый асфальт, трамвайный звонок, высокие здания, их окна. Хотя, конечно, это не так. Даже в городе, глядя на окно с улицы, можно представить, кто там живет: неопрятная злоупотребляющая алкоголем семейка или любители уюта и чистоты, молодая новоиспечённая ячейка общества или одинокая пожилая дама. А вслушавшись в жизнь города, можно уловить чей-то крик отчаяния или смех, радость праздника или шепот тайны. Но делать это просто некогда: утром люди спешат на работу, вечером стоят два часа в пробке, наспех ужинают, готовят еду на завтра, в лучшем случае часок проводят у телевизора вместе, а то и просто молча идут спать. И так по кругу…

Необыкновенно хороша летняя городская ночь, наполненная светом фонарей, причудливы маршруты дождевых ручейков на окнах в серый ненастный день, необыкновенно красивы городские цветы, не зря же про них сложена песня. Но это могут заметить лишь единицы: особенно проницательные, чувствительные, небезразличные к миру люди. А остальным некогда…суета, дела, беготня, заботы, обязательства.

В селе же всё по-иному: человеческие чувства, отношения, поступки и характеры – всё на виду. Горе и радость, любовь и ненависть, похороны и свадьбы, всё тут переживают вместе. К новым людям приглядываются, изучают, смотрят. А времена года, изменение погоды, всё ощущают сердцем и душой. Ведь не нужно стоять в автомобильных пробках. А год в деревне вообще подчинен периодам земледелия: посев, рост, урожай, подготовка огорода в зиму. Да, это очень интересно, наблюдать, как в апреле на земельных участках появляются люди, которые вскапывают землю, что-то сажают, потом первые всходы, цветение садов. Всё село словно покрывается белым невесомым облаком лепестков: яблони, вишни, сливы, всё цветёт. А потом начинают появляться первые завязи огурцов, маленькие зелёные помидоры. И, наконец, долгожданный урожай! Незаметно наступает время, когда кисти рябины алеют, а поздние яблоки румянятся под первым снегом, огороды перекапывают в зиму. Весеннее тепло вечеров меняется летним зноем, потом серыми дождями и всполохами осенней листвы в лесу, наступает время грибов. И только потом врывается белый, чистый снег, воздух становится кристальным, даже обжигающим, а все кругом нарядным и кристально белым, как наряд невесты! Но до этого еще далеко.

Пока жители Преображенки копали картошку, подготавливали огороды, солили капусту. Школьники вливались в ритм учёбы. В местных лесах шарили целые «грибные десанты», места тут в этом смысле знатные. Местные жители лет с семи, ну, самое позднее с десяти, умеют отличать грибы благородные от ядовитых, маслята от опят, а подберёзовики от груздей. Спектр грибов в здешних лесах водился огромный: рыжики, лисички, грузди. Маслята и опята почти не считали за грибы, их ежегодно тут было великое множество. А вот настоящей ценностью были грибы «дорогие». Белые, крупные, на высокой ножке, они бывали не каждый год. Как говорят заядлые грибники: как олимпиада, через 4 года жди их. Но этот год выдался именно таким – «дорогим грибным». Не иссякал человеческий поток в леса. Ходили только местные, так как городские не знали про это «сокровище», да и вообще, не ездили в такую глушь.

Наступил обычный осенний вечер пятницы: ранние туманные сумерки опустились над Преображенкой, за этой нависшей пеленой неспешно возникали теплые огоньки окон. Все стремились быстрее вернуться в уютные дома и не выходить оттуда без веских причин. Ведь октябрь в деревне не самое весёлое время: размытые грязные колеи дорог, чавкающие от каждой проезжающей машины или ступающей ноги. По ним можно было пройти только в резиновых сапогах. Дожди лили уже третий день, немного утихали и снова начинались.

Стемнело, долгий осенний дождь занимался над селом, звонко капающий по листьям деревьев, уже рыжим и желтым, типично осенним. Было что-то уютное в этой погоде. Здесь не было ни реки, ни пруда, до ближайшей трассы было далеко, километров 15-18, так что сельский пейзаж различался только погодой и временами года. Разве что звуки железной дороги доносились из соседней деревни за Ведьминым озером. Темное низкое небо опускалось на дома, словно вот-вот заденет своей серой тканью крыши.

Семья Кривцовых собралась на ужин за общим столом. Тепло потрескивал камин, окна снаружи покрылись рябью капель, мелких и серых, которые словно затянули стекло какой-то холодной тканью. Рябина под окном словно плакала. С крупных, алых ягодных гроздей как слёзы падали дождевые капли, медленно и грустно, тонкоствольная рябина гнулась от порывов ветра, гнулась, но не ломалась. Уж такая судьба у этого женственного деревца. При всей это серости и промозглости, проникавшей, казалось, везде, пронизывающей душу насквозь и нагонявшей тоску, осень в деревне довольно уютное время. Время теплого травяного чая, ароматных яблок, выпечки и ранних закатов. А значит, семейных вечеров после окончания сезона огородов и садов, и если в семье царило счастье, то сейчас наступал момент его полного осознания и ощущения, вдыхания полной грудью! Ну а уж если ячейка общества несчастна, то это явление круглогодичное! Глядя на рябину под окном и этот нескончаемый дождик, глава семейства сказал:

– Жаль, собирались в выходные за грибами. Их в лесу тьма, наверное, да только не пройти – не проехать.

– Ну, ничего, дома дел полно, – ответила задумчиво смотрящая куда-то за окно Надежда Анатольевна. В ответном взгляде Димы прочиталось верное разочарование. Но он промолчал.

Дело в том, что каждое сезонное событие здесь очень ждут. Летом огороды, урожай, выезды на шашлыки, весной День Победы, когда всё малочисленное село вопреки пессимистическим настроям многих жителей, пусть скромно, но выходит на праздничное шествие. Затем последние звонки, выпускные. Каждого школьника здесь знают с рождения. Соседские мальчишки и девчонки растут на глазах. И вот вчерашние малышки предстают юными леди в шикарных нарядах, а недавние мальчишки становятся настоящими кавалерами в праздничных костюмах. Зима: новый год, катание на коньках, Рождество, святочные гадания! А вот осень – это грибы! И особенно жалко, когда под щедрыми дождями они вырастают, да так много, что хоть косой коси! Но там же, «на корню» сгнивают, потому что некому за ними в непогоду прийти – подходов нет!

Вот и в этот год многие отчаялись пополнить свои погреба банками с долгожданными любимыми грибочками, которые любой стол царским сделают!

Вечер незаметно перешёл в ночь, непроглядная тьма повисла над Преображенкой, только дальний одинокий фонарь в поле за селом хоть как-то освещал местность. Но на смену дождливому закату пришел ясный, по-осеннему чистый рассвет. Всю ночь дул сильный ветер, деревья клонило к земле, ужасающе завывали его порывы по всей деревне. И тучи унесло дальше от села. Яркое солнышко озарило всё: крыши домов, желтеющие сады, влажную пока еще грунтовую дорогу. Все стало иным, радостным, ярким, веселым. Так, например, листья рябины под окном Кривцовых алели, как всполохи огня, такие знакомые разноцветные астры в палисадниках и садах как будто подняли головы от земли и радовались солнышку, а капли вечернего ливня блестели на них, как бриллиантики. Осенний жёлтый лес, стоящий поодаль от села и как ковер покрывающий небольшие горы, отделённый от Преображенки степью, загорелся золотом! Мир стал разноцветным и нарядным. Но земля была ещё влажная, поэтому субботу пришлось провести за привычными домашними делами, а вот в воскресенье, на следующий день, сельчане активно двинулись в лес по грибы.

А уж их после длительных ливней было великое множество. Кривцовы не стали исключением: в резиновых сапогах выше колена, теплых куртках и с дождевиками на всякий случай, они двинулись в лесополосу за селом. Она находилась в пяти километрах от Преображенки, ее даже было видно из окон дома Кривцовых. Из их калитки нужно было повернуть налево и идти прямо по проселочной глинистой дороге, пройти пустошь, появившуюся после пожара, давно, лет 20 назад.

Это было место, окутанное тайной, каким-то недобрым чувством, множеством разговоров. Но по официальной версии большинства жителей села, живших в здешних местах давно, был тут дом, такой старинный, стоящий поодаль от села. Жила здесь одинокая женщина, муж её погиб на фронте, дети уж давно уехали в город, внуки навещали редко, дай Бог, раз в год! Ведь две дочери Зинаиды Петровны, так звали хозяйку дома, вышли замуж за военных, один зять служил на Дальнем Востоке, на границе с Китаем, а другой на Севере, за самым Полярным кругом. Самолеты с тех мест летали только в сезон, с мая по сентябрь, а то и ещё реже, раз на раз не приходилось, а поездом туда и вовсе никак. Вот и приезжали дочери с семьями только летом, да на пару недель, а то и всего на пару-тройку дней, по дороге на море.

Одинокая, сгорбленная старушка, ходившая с клюкой, маленькая ростом, полноватая, ловко справлялась и с огородом, и с козой, и с палисадником перед домом. Да вот однажды такая беда случилась: молния в дом её ударила, да всё дотла сгорело! И она вместе с домом. С тех пор красуется прямо за селом пустырь, бревна, почерневшие давным-давно, или растащили, или они сами сгнили под дождями и снегами, остался только едва узнаваемый опаленный пламенем фундамент, можно было на нём построить снова, да вот только сельчане – народ суеверный! Вот и пустовал участок много лет.

За ним было небольшое поле, а за полем тот самый фруктовый заброшенный сад, овеянный легендами и рассказами. Направо за садом тропка к Ведьминому озеру, а налево как раз лесополоса. Но Кривцовы поехали по объездной дороге на машине, чтобы вдоволь запасти грибов! Поэтому ни пепелище, ни сад они не проходили.

Кривцовы облюбовали небольшую полянку с краю, здесь они собирали урожай уже не первый год. Тут деревья как будто нарочно немного расступались, оставляя свободный пятачок, укрытый пышными папоротниками и низкорослыми клёнами – самосевками. Казалось бы, где здесь могут быть грибы? Да повсюду! Только нужно присесть и опуститься под эти самые клёны с папоротниками. А уж там, стройные, высокие, гордо стоящие на мощной светлой ножке ждали своего часа они – белые лесные грибы!

Буквально за пару часов Кривцовы заполнили все корзинки, что взяли с собой, ведь это самые большие из лесных грибов и места занимают много. Глава семейства, Алексей Дмитриевич, огляделся кругом, понял, что они ушли довольно далеко от того места, где начинали свою «грибную охоту», и дойти до автомобиля, чтобы «перевооружиться», проще несколько иным путем – через небольшой овражек. Несмотря на то, что место совсем рядом и дойти можно пешком, они поехали на авто, зная, как щедры здешние места на грибы.

В овраг этот, как правило, никто не ходит, так как в низине всегда скапливается дождевая вода, и грибы мигом сгнивают, прямо на ножке, а если и дожидаются прихода людей, то до того червивые, что ничего с ними не сделать! Не хотелось мужчине идти через болотце, но так было гораздо быстрее выйти к проезду, где стояла их машина. Он взял в руки корзину жены, позвал с собой сына, и они аккуратно пошли к машине, ступая так, чтобы грибы, оставшиеся на земле, не придавить, да и на корягу какую не напороться. Надежда Анатольевна осталась ждать их на пенёчке. В овраге тишина: только шум листвы, да крики какой-то птицы вдали – звенящая такая, лесная тишина. Сегодня весь лес словно ожил, кругом то дальше, то ближе слышны голоса людей. Немудрено, ведь ждали этого солнечного дня преображенцы, как праздника. Грибы, что маринованные, что замороженные, потом всю зиму очень радуют! А порой и вообще выручают!

А тут всегда безлюдно. Шли отец с сыном молча, уже немного уставшие, погруженные в свои мысли. Вдруг, неожиданно, где-то слева, захрустела ветка, будто кто прошёл по ней. А потом раздался тяжкий вздох. Дима ещё не понял, в чем дело, а вот папа его, признаться, аж вздрогнул, да так, что сердце чуть из груди не вырвалось. Кто тут может быть? А вдруг животное какое? Алексей Дмитриевич быстро обернулся. И увидел к своему удивлению на дне оврага людей, незнакомую ему семью. Мужчина был приметный: высокий, могучий, волосы длинные, в хвостик собранные, и борода знатная. Рядом женщина, невысокая, очень симпатичная и располагающая к себе каким-то добрым взглядом необыкновенно синих глаз. А с ними … Настя!

Дима сразу же узнал новую одноклассницу! Как–то машинально, не думая даже, помахал рукой.

– Здравствуй, Настя! – задорно крикнул он. Здесь так принято, все друг друга знают и неприветливо поздороваться при встрече, резко, грубо, или вовсе не сказать ни слова, нельзя!

– Она Анастасия, – резко ответил мужчина, стоявший рядом с ней, по всем признакам, это отец девочки. Не сказал, а прямо отрезал! А сама Настя, одетая в какое-то осеннее длинное пальто, совсем не подходящее для сбора грибов и прогулок по лесу, как всегда, кроткая и стеснительная, даже не смотрела на одноклассника. Вела себя так, словно очень боялась: По левому плечу сбегала длинная и широкая русая коса. Головы она не поднимала, так, что тонкий красивый носик виделся островатым, а ресницы непомерно длинными, такими, что, казалось, она вот-вот ими взмахнет и взлетит. Дима понял, что есть в этой девочке что-то такое, что заставляет сердце учащенно биться, что-то магическое, особенное. Но что сейчас происходит с ним, он не осознавал совсем. Ведь ощущения эти были незнакомыми, чуждыми и запрятанными где-то очень глубоко в душе.

Дима успел разглядеть за эти короткие мгновения, что девочка очень похожа на маму, честно сказать, просто копия. Разве что женщина, лет сорока на вид, была чуть полнее дочки. Но та же русая коса, точеная форма фигурки и чернильно–синие глаза! Сразу было ясно, красота в этой семье идет по женской родовой линии. Папа же был совершенно иным, с каким-то азиатским колоритом, резкими, словно рубленными чертами лица, высокими и ярко выраженными скулами, тёмными узковатыми глазами и длинной внушительной бородой. Очень незаурядной наружности! Минутная пауза повисла в воздухе, такая неловкая и неудобная.

– Ну, простите, Анастасия…красивое имя! Вам помочь? – вежливо и доброжелательно спросил отец Димы.

– Ничем нам помогать не нужно! Мы своей семьёй за грибами пошли! – также резко, низким звучным голосом, отказался от помощи мужчина. Это было как-то властно и резко.

– Хорошо, как знаете! – с улыбкой, просто и по-доброму свернул беседу глава семьи Кривцовых. Отец с сыном пошли дальше. Алексей Дмитриевич тихо продолжил беседу уже с Димой.

– Странная семейка, однако…надолго наверное не задержатся. Скажи, а ты её откуда знаешь, девчонку-то?

– Так она в наш класс перешла, к Тиму за парту села. Молчит все время, глаза прячет, нелюдимая она. Хотя очень приятная, воспитанная, скромная.

– Это понятно! Какой еще с таким папкой вырастешь!

Они дошли до машины, поменяли корзины и направились обратно, собирать грибы. Сегодня рискнули выйти не многие, у Кривцовых машина-внедорожник, а на другой после дождей было и не проехать! Поэтому они могли направиться в лесополосу, не опасаясь застрять. А многие побоялись. Кто-то вовсе не хотел идти после дождя, бушевавшего на неделе, мол, пачкаться и все такое… Поэтому грибов было прямо раздолье, собирай – не хочу!

Да и погода располагала: прохладный, но такой чистый, с оттенком морозца воздух очень бодрил. А солнышко, такое яркое и чистое, словно омытое прошедшими дождями, разливало меж ветвей деревьев свои яркие, хоть и холодные уже, лучики! Оно лилось, словно какой-то эликсир, словно концентрат радости! А попутно поджигало своим светом жёлтые и красные листья, делая их похожими на огоньки, яркими и радующими глаз!

Семья собирала грибы, быстро, шустро, на одном дыхании. Корзины живо наполнились и были погружены в авто. Уже около двух часов дня Кривцовы ехали по дороге в машине, полной грибов!

Едут тихонько, чтобы не растрясти урожай и видят, что семейка Насти бредет по обочине! Корзинки полные, да вот только…ложными опятами! Алексей Дмитриевич не выдержал, остановился, спешно выбежал из машины и встал прямо перед ними:

– Мужчина, слушайте, можете хоть посылать меня, но есть вот это я Вам не дам! Это ложные опята, да ведь верная смерть! – повисла пауза, отец Насти сначала было злился, как в народе говорят «скулы заходили». А потом осознал всё услышанное, помолчал, и приказным тоном сказал жене:

– Высыпь все за обочиной! Городские мы пока ещё, многого не знаем! Хорошо, что люди хорошие встретились!

У Алексея Дмитриевича прямо от сердца отлегло! Семью целую спасли. Папа Насти неожиданно продолжил речь.

– Спасибо тут мало, отблагодарю Вас, вот только подскажите, где живёте?

– Спасская, дом 1 – быстро выпалил Кривцов.

– На днях зайду обязательно! Поклон Вам низкий от всей семьи!

– Так может это, подвезти Вас? Потеснимся, места хватит всем! – попробовал дальше построить беседу папа Димы.

– Нет, мы своей семьей!

– Ну, как знаете, всех благ вам! – свернул разговор Алексей Дмитриевич.

Непряхин также невозмутимо, не меняя сурового неприветливого выражения лица, с тем же несколько злобным взглядом узковатых глаз, таким резким и властным, проводил своего благодетеля до машины. Алексей Дмитриевич быстро направился к авто, казалось, он шёл так, чтобы побыстрее расстаться с семьей Непряхиных. Всю дорогу до дома он возмущенно рассуждал:

– Нет, ну странные какие-то, дикие, нелюдимые, злые! Разве можно такими быть, это ж где слыхано! Своей семьей они пошли, ну вот езжай в чисто поле.

– Нет, ну тебе-то что, слава Богу, не соседи, а детей нам с ними не крестить! – не выдержала Надежда Анатольевна и начала сглаживать неприятную беседу. Семья приехала домой, день продолжился хлопотами с грибами, потом опустился быстрый осенний вечер с ароматом топящихся сельских бань, приятным ощущением спокойствия, теплым светом окошек домов. А там незаметно наступила новая рабочая неделя.

Дожди отошли. Начало холодать, задули холодные ветра. Над селом опустились ясные осенние сумерки, веющие прохладой и даже уже лёгким морозцем, ещё не способным превратить в лёд лужи, но ощущаемым на щеках, делающим воздух таким прозрачным и кристальным, свежим, слегка обжигающим. В такие ясные осенние закаты небо дышит холодом, такое васильковое и красивое, ветки деревьев, простившись с листвой, ярко очерчиваются на его фоне, хвойные деревья покрываются тонким слоем инея, едва заметным, придающим зелёным иголкам такой легкий оттенок синевы.

Именно в такой, удивительно ясный и прохладный вечер конца октября, раздался стук в дверь дома Кривцовых. На улице уже почти стемнело, Надежда Анатольевна была одна. Сын и муж ушли к бабушке и дедушке на другой конец села. Женщина встревожено вскочила с кресла в зале, накинула шаль на плечи и немного подождала, стук повторился, резкий и сильный. Она поняла, открыть придется, но никого в этот час она не ждала. Разве, что соседка, Екатерина Петровна могла наведаться, но она сперва всегда стучала в окошко дома, тихо и аккуратно, чтобы хозяева смогли увидеть, кто беспокоит.

Надежда Анатольевна подбежала к запертой двери, громко и четко спросила:

– Кто там?

С той стороны послышался низкий и грубоватый мужской голос:

– Владимир Николаевич, помните, Ваш супруг нам жизнь спас, про ложные опята сказал.

С того момента прошла пара недель, всё стало понемногу забываться, да и вообще круговорот ежедневных дел творил своё дело, унося всё дальше моменты вчерашнего дня быстро и беспощадно. Но она поняла, кто это, узнала сразу показавшийся знакомым голос и открыла дверь.

Цепочка на двери звякнула, замок щелкнул, дверь открылась и на землю разлилась тонкая струйка по-домашнему теплого комнатного света.

– Добрый вечер, простите, я одна, вот и побоялась открыть сразу.

– Понимаю, вот примите, в благодарность от нас! – мужчина протянул коробку с несколькими банками солений, варенья и домашней консервации. Сейчас он был спокоен и любезен. Даже, можно сказать доброжелателен.

– Ой, да что вы! Не надо, это ж, так сказать, жизнь! – смутившись и робко улыбнувшись, промолвила хозяйка дома. – Так может в дом, чайку горячего!

Непряхин мигом изменился в лице, выраженье его стало таким же агрессивным и неприятным, как тогда, он отшатнулся назад и добавил:

– Нет, я же говорил, у нас своя семья, да и вы одна дома, как можно! За помощь спасибо, а в остальном, не любим мы эти деревенские штучки, разговоры, посиделки! – он быстро выбежал за калитку и пошёл по дороге в сторону того самого выгоревшего пустыря.

Надежда Анатольевна на миг задумалась, куда же он может идти, там ведь пустошь, сад, озеро, да лесок! Ей стало одновременно любопытно и жутковато, но потом она почувствовала, как пронзительный холодный воздух осеннего вечера, ставшего совсем темным, начал покалывать руки и лицо своим морозцем, как-то пробирая уже все тело через халат и шаль, закрыла дверь, и снова погрузилась в домашние дела.

Так странно и интересно познакомились две семьи: Непряхиных и Кривцовых, к слову говоря для новосёлов это было первое, и, пожалуй, единственное знакомство, не считая школы у детей и редких выходов в магазин. Супруги не работали, они занимались только натуральным хозяйством.

Глава 5. Дождь

Серые, монотонные, туманные дни повисли над Преображенкой, потом листва совсем облетела, оставив на виду только тёмные ветки кустарников и деревьев, с которых каплями стекали дождевые потоки. Свет в окнах зажигался всё раньше, на улице было все темнее, по утрам вставать в школу все сложнее. Но на уроки хотелось, ведь в Преображенской школе было душевно, уютно и тепло. Добрые, родные преподаватели, они воспринимали учеников не просто как класс, работу, обязанность, а как своих близких. Ведь это село, и тут все знают друг друга: кто из какой семьи, у кого что произошло, кому и как сейчас живётся. Взгляд каждого учителя здесь был таким родным и добрым, что хотелось доверять этому человеку, делиться с ним сокровенным, не бояться его и не обижаться на замечания. Дружные маленькие классы, подобные семьям, школьный огород – всё родное и наполненное уютом. Школа здесь – это место, где всё знакомо с детства. От запаха сдобных булочек из столовой и неповторимых щей с квашеной капустой, до трещинки на оконном стекле в кабинете физики. Этот тёплый свет лампочек на первом уроке, который наполнял кабинет уютом, пока за окном темно… Эти скрипящие в коридоре полы, парты, портреты писателей в классе литературы… Это так ценно и неповторимо! Мы все по юности стараемся быстрее вырваться из провинции, к большой интересной жизни города, где, кажется, нас очень ждут, там так интересно и ярко, там столько возможностей! Но это только так кажется; как говорится, издалека видится, а при ближайшем рассмотрении всё по-другому. Нынешний мегаполис, неважно, большой он или не очень, это школа выживания, борьба за место под солнцем, череда возможностей, которые так сложно заполучить. А в целом, страшная машина, лишённая человечности и доброты, наполненная смрадом, духотой, каменными стенами и автомобильными пробками.

Но школьникам, стоящим на пороге взрослой жизни, всегда кажется, что там сказка, большая широкая дорога, по которой они придут к успеху. Не будет этой однообразности сельских улиц, тесноты человеческого круга, скромности и простоты развлечений, всё верно, там же город. Наконец, не будет тяжкого физического труда, к которому приобщают в селе уже с детских лет, этого огорода, к которому с весны до осени привязаны, как к малому дитю, а то и больше! Не будет! А будет красивая жизнь, легкая, яркая, веселая, с театрами, кафе, концертами, трамваями, а может, даже с метро, выставками, прогулками по улицам и красивым местам. Да, там же даже фонари горят всю ночь! Хоть до утра гуляй. Не то, что в деревне, где в ночь их отключают и всё вокруг наполняется непроглядной темнотой. Такой необъяснимой, похожей на чёрный бархат, который не разрезать до самого утра, не свернуть и не убрать в шкаф на полку! Эта темнота в детстве пугает, в юности завораживает, а в старости угнетает. Малому дитю кажется, что за ней что-то кроется, страшное, ужасное, то ли чудовище, то ли призрак, оно такое, давящее, окутывающее, от чего дыхание перехватывает. Особенно, когда дома уже все легли спать и только тишина струится ровным, спокойным потоком, подобным реке в погожий денёк. Она даже звенит, окутывая все собой, так же, как и темнота, заполняя пространство до того, что иного, кажется, в нем не остаётся. А потом просачивается холодный фонарный свет через холод оконного стекла, утром, ещё до рассвета, сворачивающий эту ткань темноты, как бы разрезающий её по кусочкам, означающий, что ночь прошла. Что новый день на пороге, с делами, заботами, хлопотами. Он безмолвно говорил о том, что время ночной паузы в жизни окончено, завершено, день сменил ночь, круговорот продолжается, это закон жизни, который не отменить, нравится нам это или нет, устали мы или стоим на самом старте, можем ли идти дальше или силы покинули нас.

В юности, в годы молодые, эта темнота несёт тайну любви, кружит голову от страсти, словно пряча за собой такое сокровенное, сокрытое от глаз посторонних, тайное, происходящее между двумя. А сколько бессонных ночей с младенцами на руках проводят матери, глядя на эту темноту за окном. Когда одна только полоска тёплого света из окна дома, где не спят мама и малыш, прорезает эту густую темноту, разливающуюся от посёлка далеко-далеко в поля, лесополосу, на дорогу, как бы поглощая все собой! И это окно – словно островок света, любви, заботы, а возможно, тревоги.

На закате жизни эта темнота пугает своей безысходностью, безграничностью, пустотой, ведь неизвестно, закончится ли она, сменится ли светом, или следующее утро, морозное и яркое, с переливающимся снегом, или же пасмурное и осеннее, плачущее, окутанное серой шалью туч, наступит уже без этого человека, так ждавшего полоску света на горизонте в конце той темноты.

А вот в городе, кажется, другое дело! Там даже ночь светлая, переливающаяся светом сотен фонарей! Полная шума, людей, голосов, светящихся вывесок и прочей мишуры!

Но на деле, это феерия суеты, бесконечного бега, взрослой и непростой самостоятельной жизни, учебы, поток новых и очень разных людей. Но это они поймут, потом, покинув родной дом и школу, живя среди чужих и незнакомых улиц, холодных каменных стен и злых, порой наглых людей, у которых иногда щепотки соли не попросишь. А гулять по улицам не будет ни сил, ни времени. Театры и кафе будут роскошью в силу своей цены. Жизнь в городе представится им неким бесконечным бегом в колесе, от учебы домой и обратно, с заходом в магазин. Вот тогда им будет сниться отчий дом, эта деревенская грунтовая улочка с фонарями, льющими теплый свет, скрипучая калитка, запах субботнего вечера, когда во всем селе топятся бани. И они будут вспоминать именно эту трещинку на стекле, эти скрипучие полы, а главное, этих людей – ровесников и учителей, односельчан…И будут приезжать в родное село, вдыхая именно здесь полной грудью этот прозрачный воздух, зайдут в родную школу, всем нутром ощущая – моё, родное!

А пока серое ноябрьское утро заволакивало тусклым светом всю Преображенку: словно нарисованное масляной краской на картине, серые разводы туч покрывали собой небо, тяжко нависая над горизонтом; казалось, что оно вот-вот ляжет на землю, придавив село. Утихал моросящий с ночи дождь, оставлявший тонкие, резкие и очень ровные линии на стекле, словно чёрточки от прикосновения пера. Урок обществознания был скучным: пожилой учитель Андрей Романович Лесневич был человеком спокойным, говорящим монотонно и медленно, отчего очень хотелось спать. Особенно сложно было выдержать его урок сейчас, ранним ноябрьским утром, да в такую хмурую погодку. Невысокий, немного сутулый старичок медленно передвигался по небольшому кабинету, ходя из стороны в сторону с учебником в руках. Он рассказывал тему урока так, словно читал сказку на ночь малолетнему ребенку. Глаза сами собой слипались. Вот и мои веки убедительно стремились навстречу друг другу, глаза видели всё туманнее, мысли путались, а сознание отдалялось, казалось, что всё происходящее уходит куда-то далеко.

Именно в это серое, монотонное, окутанное сном утро, случилось нечто очень важное.

Казалось бы, вот молодой человек, Дмитрий, сын простых, интеллигентных и трудолюбивых людей, шестнадцати лет от роду. Безумно любящий свою малую родину – Преображенку, свою семью, своих друзей. Знающий, кем хочет стать в этой жизни. И не знавший до недавнего времени этого сильного чувства, овладевающего им полностью, привязывающего к другому человеку столь сильно, что ты уже не в силах отказаться от него, перестать думать о нем, быть с кем-то другим.

И теперь мы поведём рассказ об этой паре, о славном парне и о той, что одним взглядом своих прекрасных, синих глаз, подобных сапфирам, в огранке длинных, волшебных ресниц, не просто околдовала или очаровала, а навсегда изменила его жизнь, разделил её на «до» и «после».

Дмитрий – молодой человек, до этого утра, казалось, знавший свою будущую жизнь на ближайшие пару лет, словно уже прочитанную книгу. Организованный, привыкший всё планировать и заранее решать, в это хмурое, до невозможности серое, тусклое, какое-то пресное на вкус утро, пережил такое сильное, просто огромное потрясение, о котором даже подумать накануне не мог.

И виной тому она – Анастасия. Прекрасная, неповторимая, девочка с глазами ангела. Пепельно-русые кудри до пояса, белая, похожая на персик кожа, лучезарная, какая-то неземная улыбка. И глаза, такие добрые и непорочные, как у ангела. Дмитрий понял, что никогда не забудет её взгляд.

Он впервые пронзил Диму тогда, на линейке первого сентября, когда она пришла в школу. Очаровал, просто приковал к себе. Дмитрия жгло чувство ревности ко всем, душа просто тлела от него, сердце, казалось, сгорало, подобно свечке, плача и растворяясь без остатка. Она была красива, магически, волшебно великолепна. Красива не только телом, но и душой, не такая, как все.

Как же юноша разглядел душу? – наверное, спросите вы. Да очень просто: в том же взгляде, поступках, делах. В её кротости и скромности, доброй, даже по-детски наивной улыбке. Её нескончаемой доброте, больше чем огромной, подобной широкой реке, расстилающейся от берега к синей бесконечности своей глади. В её покладистости, чистой и правильной гордости, которая отражалась не в высокомерии, капризности, наглости, а, напротив, в умении не унижаться, не идти на недостойные поступки, не считать кого-то хуже себя, не продаваться за какие-то блага жизни. Она никому не подражала, ни с кем не соревновалась, никогда не выпрашивала что-то у кого-то. А сама шла к поставленным целям, всегда предпочитала труд лёгким и порочным путям, неспокойные дни безразличию, равнодушие проявляла только к человеческой наглости и злобе, к тому, на что даже тратить свою душу не стоит. Никто не видел её слез, она не смущала других своими переживаниями, считая это единственно правильным поведением при обиде. Не обвиняла других в своих неудачах, воспринимая их, как некий путь к самосовершенствованию. Не клянчила, не требовала, не падала ниже человеческого достоинства. Но всегда была отзывчива к чужой беде. Лишнего не говорила, не хвасталась, не играла ролей перед кем-то, не старалась быть похожей на кого-то и не творила себе кумиров. Она не осуждала, словно знала уже тогда то, что пока не ведал никто. А именно то, что жизнь наша не написанная книга, не созданный идеальный сценарий и цветов в ней гораздо больше, чем только черное и белое. Она уже тогда понимала своей юношеской, не взрослой пока душой, что в бытие нашем есть миллион оттенков серого, каждый из которых мы не в силах познать сразу, понять, как он смешивается на палитре этого мира. Маленькая и хрупкая, но с духом орлицы, сильная и смелая. Да, такой она и представилась Димке в те осенние дни, с каждым из которых он узнавал её всё больше и больше.

Ее хрупкую, нежную, хрустальную душу надо было хранить изо всех сил, чтобы она смогла с ней такой, без шрамов и рубцов, без ожогов и жгучей боли дойти до последнего своего дня! Ведь такие души редки и уникальны, как что-то утерянное человечеством в процессе движения к прогрессу, будущему, новому. К сожалению, обладатели таких душ всегда неприметны, они не требуют к себе излишнего внимания, а точнее жалости, не вымогают блага мира через приспособленчество и уловки. Не добиваются своего слезами, истериками, ультиматумами. И даже когда больно и плохо, идут легко, с гордо поднятой головой, даже если сердце в осколки, душа в клочья, а внутри нет уже ничего, кроме черной, адской боли. Именно поэтому окружающие говорят про них – «сильные», не понимая, что стоит за этой силой. Какая невыносимая боль, испепеление души, которой так сложно потом возродиться из этого пепла и расправить крылья. Обижая, топча, разбивая эти души, другие не понимают, что это, как разбитая чаша, прежним никогда не станет! Осколки можно склеить, но шрамы-то останутся. И нет волшебной мази, чтобы исцелить следы душевных ран.

Дмитрий поймёт это потом, как и многое другое, важное и ценное. А пока, в свои семнадцать юных лет, он просто полюбил её, да, вот такой, первой, казалось бы, несерьёзной любовью, выросшей впоследствии в чувство всей жизни. Она изменила его к лучшему, научила бороться за свое счастье, не сдаваться, идти за ним, не бояться быть отвергнутым, ведь в конце жизни мы все будем жалеть о том, чего не сказали, а не наоборот, как бы удивительно это не казалось в юности. Потом, не сейчас, но он поймёт это.

А пока он просто ловил где-то внутри души своей какое-то незнакомое, но такое приятное, сладкое чувство, такое необъяснимое в словах, но очень тёплое, всеобъемлющее, захватывающее его с головой в свое пламя, да, именно пламя, разгоравшееся от какой-то незримой искры, промелькнувшей между ними.

Все мысли его постепенно начала занимать только она; всегда, повсюду, именно она стала тем самым главным, ради чего хотелось в школу утром, тянуло выйти на улицу вечером, под любым предлогом пройтись в сторону её дома. И даже строгий отец не пугал, не заставлял отказываться от этих прогулок. И каждый раз хотелось взглянуть на окна их дома, чтобы уловить её взгляд: а вдруг именно в эту минуту она смотрит в окно, надеясь увидеть его?

Так пролетела серая и на редкость дождливая в тот год осень; пушистые, воздушные, похожие на огромные пуховые шали, снега легли в конце ноября, как будто нарядив землю в подвенечный наряд. Чистыми, белыми, яркими стали поля за Преображенкой и лесополоса позади неё, и даже тесные сельские улочки преобразились. Эта нетронутая белоснежность заставила заиграть мир иными красками: праздничными, нарядными, жизнерадостными. Деньки неумолимо побежали к Новому году, окна домов стали уютно наряжаться огоньками, так тепло горящими по вечерам. Дома и дворы преобразились: где-то появились гирлянды, где-то красовались наклеенные белые снежинки, где-то и вовсе сквозь струящиеся тюлевые занавески появлялись очертания новогодних ёлок. Неповторимый дух праздника, разрисованный красками сельского уюта, душевного тепла, неподдельной человеческой радости, наполнил село. Словно приоткрывалась дверка в наше детство, пусть для кого-то и очень далёкое. Легкий и светлый покров праздничной сказки плавно накрывал Преображенку, сначала витая в воздухе, паря над этими уютными, маленькими домиками, в каждом из которых текла своя жизнь, такая удивительная и неповторимая. Кто-то ждал новогоднюю ночь, кто-то долгие выходные, кто-то визит родственников или, напротив, свой отъезд из села, а школьники неизменно ждали своей главной сказки – новогоднего школьного бала.

Глава 6. Бал

Новогодний бал – особенное событие в жизни села и школы. В этот день в маленьком поселке начинала кипеть совсем другая жизнь: с самого утра царила суета. Из районного центра приезжала парикмахер, Наташа, совсем юная, но проворная, быстрая и талантливая. В её руках почти любые волосы как будто сами собой собирались в причёску, да притом очень красивую, какую-то необыкновенную. Каждой своей клиентке она умела подобрать именно ту, которая ей пойдёт и украсит. Каждое творение для неё было не просто работой, а произведением, новым рекордом, чем-то неповторимым. Именно за это Наташе были готовы заплатить почти любые деньги, но заполучить именно её в день выпускного бала или свадьбы. Наташа была родом из соседней деревеньки, а здесь у неё жили родственники – тетя Люба, фельдшер, и дядя Паша, её муж, водитель школьного автобуса. Ещё утром праздничного дня бала родственник привозил её. Неповторимое сонное спокойствие деревенского выходного зимнего утра, несмотря на то, что многие односельчане уже вовсю были заняты работой со скотом, нарушаемое лишь редкими криками петуха или мычанием коровы, прерывалось гулом машины, хрустом приминающегося снега. Потом громко хлопала дверь советской вазовской «семерки» и раздавались спешные шаги. Дальше неизменно скрипела калитка, хрипло лаял немолодой пёс по кличке Пират. Это означало старт праздничного дня, весёлых хлопот, радостной суеты, которая приходит сегодня в наши дома всё реже, только в моменты больших событий!

Так в день бала приезжала Наташа, буквально ненадолго она заходила в дом Пашковых – своих родственников, живущих через три дома от семьи Димы.

В этом году всё произошло по тому же сценарию, как обычно, без отклонений. Разве что мороз стоял страсть какой! Трескучий, звенящий, такой, когда изо рта при малейшем звуке идет упругий пар, снег громко хрустит под ногами, а вечером вся деревня курит трубами домов, четкий, даже какой-то жёсткий дымок поднимается к небу ровной, словно нарисованной струйкой. В такую погоду особенно накатывает праздничное настроение Нового года и Рождества, на душе становится радостнее и светлее, словно сказка детства для всех оживает где-то рядом.

Всё шло по сценарию. Уже перед обедом в окно кухни Дима увидел, как худенькая высокая Наташа, укутанная в старенькую шаль–паутинку, в черной дублёнке выше колена, шерстяных рукавичках и в тёткиных валенках бодро топала с белоснежного пригорка сельской дороги со своим чемоданчиком парикмахера в руках. Позади, где-то там, за поворотами ленты кипенно-белой зимней дороги, такой яркой, сияющей в мороз, такой, какая, бывает только в селе, потому что на неё не сыплют реагенты, песок или ещё что-то, появился едва различимый силуэт красной машины. Он быстро приблизился, Наташа, слыша гул мотора, шустро спрыгнула на нерасчищенную обочину. Это Сивко, семья местных предпринимателей. Наташа улыбнулась и помахала знакомым. А Дима всё ждал, в какой же дом она свернёт, но девушка прошла мимо их дома, и парень быстро выбежал на крыльцо, вроде чтобы поздороваться с Наташей, ведь все её тут знали.

– Добрый день! – крикнул он вслед девушке.

– О, привет! – ответила она с улыбкой, быстро обернувшись, и продолжила идти дальше.

Странно, ведь все девчонки из школы живут либо на другой улице, либо напротив. Куда же она побежала? – подумал Димка. Наталья миновала разъезд на лесополосу и…свернула в сторону пустыря, где теперь живёт семья Насти в недавно построенном ими доме. Неужели она всё же пойдет на бал? Именно эта мысль сейчас единственно и верно терзала разум молодого человека! Сам он, правда, не понимал, почему это его так волнует. Он постоял, подышал морозным воздухом; так и не разобравшись в своих эмоциях, мыслях и ощущениях, подытожил момент одной мыслью: ну да ладно, впереди сложный день, пора и самому собираться.

Опустились зимние сумерки, такие быстрые и морозные. Словно разом уронившие на посёлок кусок чёрного бархата, тяжёлого и плотного. Небо стало почти чёрным, яркие звёздочки, так ясно видневшиеся в морозный вечер, блестели, словно в сказке, усыпая всё небо. Какой чудный вечер для новогоднего бала! Вдоль улицы зажглись редкие фонари, из окон домов струился уютный электрический свет, такой тёплый и необъяснимо гостеприимный, словно зовущий зайти. Дима вышел из калитки и пошёл по хрустящему снегу, нос мгновенно защипало и немного заложило, щёки начали гореть. А вот и окна школы, такие красивые: абсолютно из всех лился праздничный свет, а наряженная во дворе ёлка так ярко переливалась огнями электрической гирлянды! Толпа родителей на входе, а внутри гул, точно в пчелином улье: разговоры, смех, цоканье каблуков, шорох платьев. А воздух весь пропитан запахами духов и лака для волос.

Новогодний бал – это событие, которого ждала вся маленькая сельская школа. Ребята два месяца репетировали танцы, готовили наряды, делали маски. К этому дню все окна школы одевались вырезанными из бумаги узорами и снежинками, лестницы и коридоры украшались мишурой и дождём. Одним словом, была просто сказка! Их, детская или уже юношеская, но такая родная при воспоминании уже сейчас. Потом, когда они покинут отчие дома, при мыслях об этом сердце каждого из них будет блаженно ёкать в груди, а дыханье радостно прерываться, словно вы летите в пропасть, а ветер подхватывает и несёт наверх! Ощущение этого, родного, своей единственной малой родины и дома. Чем его измерить? Как объяснить? Как понять то тепло, которое разливается по всему телу и, наверное, душе, при воспоминании об этом месте, о своей семье, о родном крае. Мы начинаем ценить его, когда становимся взрослыми, покидаем отчий дом, хотя в детстве так торопимся это сделать! Вот улыбка сама собой появляется на лице при этих мыслях. Потом, спустя много лет, будет время, когда при таких воспоминаниях к горлу будет подступать комочек боли, и слезы сами собой навернутся на глаза, но это потом…а пока все близкие рядом и живы, нужно просто ценить каждый момент, каждый вдох, каждую минуту. Незаметно наступит время, когда этого не будет, и они, сегодняшние дети, сохранят в сердце лишь одно – эти самые воспоминания, и драгоценнее их не будет ничего!

И этот зимний вечер – он тоже вспомнится им не раз, где-то вдали, потом, уходя всё дальше, покрываясь толщей времени и других событий. А тогда в воздухе витал какой-то неповторимый уют украшенных школьных коридоров, тепло новогодних гирлянд в кабинетах, наряженных к празднику, так просто, но так неповторимо. Эта радость праздника, который все они ждали, простого и искреннего, не облаченного в помпезность и дорогостоящую спесь того, что модно, престижно и совсем не важно. Пройдет время, и каждый из них вынесет в непростую взрослую жизнь именно это тепло, сохраняя его в сердце, и ещё много раз поблагодарит жизнь за то, что оно было.

Дима будет вспоминать потом, как в этот вечер открылись двери в зал, они со Светой, подругой детства, вошли первой парой под звуки полонеза и встали в начало зала. Им были видны все входящие пары, которые шли друг за другом. Мелькали пышные разноцветные платья, локоны, причёски. Да, они, их знакомые с детства девчонки, были хороши. Но тут появилась она. Легкая, как облако. На ней не было пышного платья, как у других. Напротив, белое, воздушное, прямое, как-то невесомо сверкающее в свете люстр. В нём она казалось еще нежнее и изящней. Высоко поднятая голова, диадема в пепельных шикарных локонах, никакой косметики, только ослепительная, юношеская, нетронутая красота – она вся была другая. Такие розовые, не обесцвеченные жизнью губы, белая кожа, такая красивая, без всякой пудры. Огромные глаза и длинные от природы ресницы, на её лице не было следов румян и помад! Её лицо было свежим и чистым, таким непорочным, каким бывает только в юности и только у неискушённых жизнью девушек. Ангел, облачко, что-то неземное…сердце Димы забилось быстрее, дыхание блаженно перехватило, он не мог оторвать от неё взор. Такое парень испытал впервые. Это чувство было сильнее всех тех теплых симпатий, которые он чувствовал к ней последние пару месяцев.

Спустя несколько минут Настя и Дима прошли навстречу друг другу в полонезе, и тут молодой человек ощутил, как его всего прожгло странное, отравляющее чувство, болезненное и обидное. Ревность! Да, именно она. Настя танцевала с влюблённым в неё Тимофеем. А вдруг это что-то значит, а вдруг он ей небезразличен, почему она именно с ним? – мелькали в голове его резкие и болезненные мысли, словно всполохи пламени, обжигающие юное сердце! Он тонул в них и не понимал их природу, откуда они произошли, почему от них так больно и ужасно на душе. Вечер неумолимо нёсся вперед, время летело, бежало, как во сне, утекало, подобно песку меж пальцами.

Они танцевали, играли, веселились, но мысли Дмитрия были только с ней. И вот когда объявили финальный вальс, он всю волю собрал в кулак, быстрым шагом направился к ней и пригласил. Их взгляды вдруг встретились, и он внезапно увидел, как она взволнованно дышит, как дрожат её чуть приоткрытые губы в невозможности молвить ответ. Грудь её мерно, но так быстро поднималась под белой тканью платья, она начала быстро переводить взгляд куда-то вниз и парень понял: да, он ей небезразличен! Спустя, наверное, полминуты, показавшейся ему вечностью, она тихо, полушёпотом молвила желанное «да». Он положил руку на её тонкий стан и всем существом своим ощутил это сумасшедшее волнение, этот трепет, эту неуловимую эмоцию. Она была во всём: в бегающем взгляде, в прерывистом торопливом дыхании, в лёгкой дрожи по телу, в её холодной маленькой ручке с тонкими и длинными пальцами, которую он так крепко сжимал в своей руке сейчас, когда они кружились в вальсе по всему залу. Именно тогда Дима осознал: она только его, и никакая сила не сможет вырвать её у него в этой жизни. Она кружилась, ее локоны парили в воздухе вслед за поворотами и вращениями хозяйки, на кончиках длинных русых ресниц как будто мерцали блёстки волшебства, он видел её словно в замедленном кино. Какая-то неземная, волшебная, невесомая, плывущая над залом и этой суетой. Ощущая её запах, её бархатистую тонкую кожу, её тяжелые густые волосы он понимал, что все это такое родное, словно они знакомы дольше их всей, тогда ещё совсем юной, жизни. Это было выше всего земного, тоньше и воздушнее всего небесного, что-то более хрупкое, чем сами облака, чем снежинки за окном.

Вальс закончился, ему казалось, что он танцевал его не дыша, один раз вдохнув в начале и выдохнув в конце, не слыша музыки и всего происходящего! Она присела в поклоне, снова посмотрела в глаза партнера своими бездонными, прозрачными, как небо, голубыми очами. Он понял, что сейчас произошло что-то необъяснимое, гораздо выше земной материи и жизни, что-то сильнее их, какое-то чудесное единение душ, которое разбить уже просто нельзя.

Объявили конец бала, парня словно бросило в мелкую дрожь. Настя быстро вынула из его ладони свою тонкую ручку и направилась в гардероб. Он мчался за ней, едва дыша!

– Настя…Настенька…позволь я тебя провожу. Уже поздно и темно, скоро выключат фонари! – она остановилась, обернулась, также робко посмотрела в глаза, еле совладав со своими дрожащими губами, нежным, тихим голоском промолвила:

– Прошу не обижаться и не расценивать это как что-то плохое, но меня ждёт батюшка, я должна идти к нему, он у меня строгий.

– Как скажешь! Всё понимаю, – парень быстро снял её пальто с вешалки и развернул к ней, чтобы Настя сразу поняла, что он желает поухаживать за ней и помочь одеться.

– Сначала шаль… – звонким высоким голоском промолвила она и быстро повязалась. А уж потом приняла пальто и после снова посмотрела на Диму. Они были совсем рядом, он ощущал её дыхание и тепло губ. Она застыла, неподвижно глядя на него. Время остановилось, мгновения отменили сейчас свой бег. Она, еле справляясь с волнением, чуть слышно сказала:

– Благодарю за вальс, я ждала этого приглашения. Мне пора.

Настя быстрым шагом, стуча каблучками своих белых нарядных сапожек, направилась к выходу, он смотрел вслед. У самой двери она обернулась и помахала рукой, глядя так нежно, так любовно, что стало понятно – это самое начало большой и серьёзной истории, это навсегда!

В гардеробе царил шум, разговоры, буря эмоций, кто-то переобувался. Дима же, быстро схватив куртку и накинув её на бегу, вылетел на окрепший почти ночной мороз из духоты теплого помещения школы. Настю, и правда, ждал отец, одетый в тёмный большой тулуп, он выглядел в свете единственного на территории школы фонаря ещё более грозным, чем обычно. Услышав хруст снега и хлопок двери, он обернулся, недовольным взглядом окинул его и сразу взял за руку дочь, которой явно было сложно идти в длинном платье и на каблуках по снегу. Молодой человек всё понял и шёл позади, не приближаясь к ним слишком. Настя что-то щебетала про бал, танцы, как ей всё понравилось.

Впереди шла гурьба бабушек, простоявших у окон школьного спортзала весь бал и ставшая его сторонними зрителями. Они по-доброму обсуждали, какие мы красивые, и как бы им хотелось сейчас вернуться в свои 17 лет…

Из школы вышла шумная толпа девчонок и мальчишек, из-под девичьих пальто и пуховиков виднелись праздничные платья, мальчики почти все ушли в ботинках, поэтому скользили по морозному снегу; слышались смех, болтовня, крики. Но это все было словно не рядом, не с ним, не касалось его вовсе. Он был не здесь. Тугие струйки дыма из труб домов, запах топящейся баньки где-то, ощущение этого вечернего сельского спокойствия после шумного праздника! И сверкающий, сказочный снег, переливающийся каждой частичкой своей. В окнах домов уже виднелись наряженные ёлки, создавая какой-то уют и праздничность. Дима неспешно, словно плывя в пространстве, зашел в калитку, закрыл ее изнутри, еще раз посмотрел вслед Насте с отцом, и зашел в дом, где ждала мама. Она выбежала из комнаты в халате, с накинутой на плечи старой шалью. В доме вкусно пахло.

– Ну как? Хорошо повеселились? Кушать будешь? Я голубцы там сделала!

Он был все ещё не здесь, поэтому просто кивнул отрицательно головой, снял обувь, куртку и направился в комнату.

– Всё просто прекрасно, но извини, устал, спать пойду! – мама что-то поняла, скромно улыбнулась и снова ушла в комнату, где на стене отражались блики от работающего телевизора.

Парень сел на кровать, не снимая костюма, не включая свет, и сразу принялся смотреть на улицу и думать, что сейчас ощущает она, что творится в девичьей влюбленной душе. Когда они снова увидятся. Он смотрел туда, в тёмную даль, откуда утром бежала парикмахер Наташа. Любовался кружками фонарного света на снежной дороге, качающимися вместе с фонарями от порывов лёгкого ветра. Болтовня и гоготание на улице стихли, как и скрип снега под ногами торопящихся домой до отключения уличного света мальчишек и девчонок. Так он просидел с полчаса, а потом свет на улице резко погас, все погрузилось в непроглядную тьму, даже комната. Не снимая одежды, он лёг на кровать поверх покрывала и сладко уснул. Все сны его с этого дня были пропитаны первыми сильными юношескими чувствами: он ложился в кровать раньше обычного и думал о Ней, вдыхая сладкий и волнительный аромат влюблённости полной грудью. Утром он просыпался опять с мечтами о ней, с прерывистым дыханием, сладкими мыслями, что вот-вот они снова увидятся.

На каникулах они с ребятами из школы много гуляли, катались на лыжах, коньках, ходили в лес, но только не она. Настя была дома, под строгим надзором отца, выполняя домашние дела. Каждый раз, проходя мимо её окон под любым предлогом, Дима как бы невзначай глядел на них. И иногда на втором этаже видел её, застенчиво смотрящую на улицу, словно ожидающую его…она кротко и скромно махала ему, как только их влюбленные взгляды пересекались.

Потом, когда началась школьная пора снова, Дима каждое утро нёсся в школу, чтобы увидеть её. То притяжение, которое возникло между ними, было неудержимым, между ними быстро вспыхнул бурный роман. Он был удивительным: они много разговаривали, общались, пересекались взглядами, но при этом не прикасались друг к другу, не говорили откровенно о своих чувствах и отношениях, только намёками, иносказательно, но им самим и всем вокруг было понятно, что между ними творится.

Мобильного телефона и страниц в социальных сетях у неё не было – запрещал отец. И они общались письмами, такими романтичными, такими драгоценными и редкими сегодня. Она прятала их дома, очень укромно: в шкафу за своей одеждой, в коробочке от духов, которые ей подарил на день рождения Дима. И её ответные письма всегда пахли ими. О переписке знала только её сестра Ольга и берегла Настю, как могла, от отеческого гнева.

У них даже не было первого поцелуя, так удивительно, в юношеском возрасте, когда душа горит первыми сильными чувствами, так хочется дотронуться до своего избранника, ощутить тепло тела, рук, губ, сдерживать себя, общаясь на расстоянии.

Время летело, сошли снега, наполнив Преображенку звонкими ручьями. Дни стали длиннее, ночи короче, солнце теплее и ярче, воздух наполнился запахом весны, а птицы вернулись с юга. В огородах закипела посевная работа, подготовка участков к новому сезону. А для них, без пяти минут выпускников, всё ближе становился тот волнительный рубеж. Рубеж, когда они простятся с детством и начнут взрослую жизнь. Чем ближе был этот момент, тем больше Настя думала, что делать, как связать судьбу свою с Димой. И вот в одном из писем, в начале мая она написала очень мало, но уверенно и однозначно:

– Перед Последним звонком хочу стать твоей, и телом, и душой. Это не обсуждается, только так мы сможем остаться вместе, иначе отец выдаст меня замуж за другого. Это каменный век, но в нашей семье только так.

Дима ответил ей:

– Если только ты не будешь об этом жалеть, я в своем решении уверен. Вместе навсегда.

Так они договорились о ночи, когда станут одним целым, в чем-то взрослее, но сольются воедино, чтобы никто и ничто их не разлучили.

Глава 7. Майская ночь

Это удивительное время, когда земля ещё не раскалена летним зноем, но воздух уже теплый и чрезвычайно пьянящий. Пропитанный одновременно запахом цветущей сирени, яблонь, вишни, ландыша. Май – время, когда весна встречается с летом.

В открытое кухонное окно дома Непряхиных лились вечерние трели соловья, ни один лист в темноте сада не двигался, просто какое-то затишье перед бурей. Где-то размеренно стрекотал сверчок. В прозрачно-розовом, хотя уже темневшем небе над Преображенкой появлялись, словно призраки, черные тени туч. Они мрачно и устрашающе подплывали к селу. Душный воздух словно нёс в себе какое-то напряжение, невидимое, но ощущаемое каждой клеточкой тела. Какое-то предчувствие: что-то должно случиться, произойти.

Оля ещё мыла посуду, убирала что-то в холодильник, а ребята уже готовились ко сну. Еще минут пять, и Оля, точно мама, пойдёт их проверять.

Настя тихо расправила кровать, не снимая уличной одежды, легла и закрыла глаза, словно уснула, накрылась одеялом с головой. Но она точно знала, что там, в тёмной глубине заброшенного колхозного сада, её ждет Дима. И она точно знала, что ждать он будет столько, сколько нужно. Девушка, казалось, не дышала. Как чуда ждала того момента, когда с легким скрипом откроется дверь её небольшой спальни, войдёт сестра, проверит и сама поспешит ко сну. И вот случилось: дверь скрипнула, быстрая и узкая струйка света из коридора просочилась в комнату Насти, послышалось тихое дыхание Ольги. Девушка, оставшаяся за старшую, увидела обычную ночную картину сестринской комнаты. Она спит, окно открыто, по комнате разливается пробивающийся из-за облаков лунный свет, холодный и белый. На шкафу висит парадная форма и ленточка выпускника. Всё готово к Последнему звонку, но Ольга решила проявить бдительность. Аккуратно, ступая только на носочки, она подошла к кровати, чуть приоткрыла одеяло, чтобы убедиться, что Анастасия там, а потом закрыла обратно. Настя лежала не дыша, боясь хоть чем-то себя выдать. Напряжение внутри неё готово было, как шаровая молния, разорваться и брызнуть наружу бурей эмоций. Но она держалась из последних сил, боясь случайно открыть глаза, в которых не было ни грамма сна. Сердце девушки бешено билось в предвкушении судьбоносной ночи, которая навсегда изменит её жизнь. Она с нетерпением ждала, когда же сестра уйдет из её комнаты. А та, как назло, принялась рассматривать висящую на двери шкафа вешалку с парадной формой к завтрашнему дню. Наконец, шаги спешно направились обратно к двери, раздался скрип и последовала тишина, шаги пошли дальше по коридору.

Настя открыла глаза, тихо, босяком прошла к двери, аккуратно приложила ухо. Сестра ещё делала обход по младшим, потом раздались её шаги, идущие в глубину коридора, звук закрывающейся двери и….тишина. Настя подождала минут пятнадцать, чтобы убедиться, что Оля спит, также невесомо прошла к кровати, сложила подушки так, чтобы изобразить видимость её присутствия, укрыла их одеялом и направилась к открытому окну. Девушка в предвкушении встречи выглянула и посмотрела вниз, под окно, там стоял Дима с букетом яблоневых цветущих веток в руках. Едва увидев в окне любимую, он просиял такой яркой улыбкой, словно встретил настоящее чудо. Девушка аккуратно села на подоконник, перекинула ноги вперед и решительно спрыгнула в руки возлюбленного, легко, воздушно, словно облачко. Все делалось необыкновенно тихо, даже как-то неестественно, будто в немом кино. Дима сразу вручил цветы возлюбленной, страстно поцеловал её. Они пошли через сад, чтобы не разбудить собаку. Влюбленные решили идти через задний забор участка, минуя центральную калитку, где как раз обитал грозный Полкан – огромная немецкая овчарка. Дима первым перелез через сетчатый забор, Настя аккуратно приподнялась и подала ему руки, легко подпрыгнула, но, перелезая, уронила букет яблоневых веток, попытавшись его поймать, непроизвольно толкнула ногой маленькую фигурку ангела, украшавшую двор. Статуэтка упала на забор с характерным звоном, гулко отозвавшимся в тишине. Парочка переглянулась, присела за забор. В доме вспыхнул свет, значит, Ольга проснулась от звука и решила посмотреть, что случилось. Больше всего молодые боялись, что девушка решит лично спуститься и проверить двор. Но этого не произошло, Оля выглянула из окна дома, ничего не увидела и снова выключила свет. Молодые люди увидели, что отблеск оконного света, так ярко упавший на ночные ветви деревьев, пропал, и пустились бежать. Они бежали, не оглядываясь, до самого края сада. Анастасия была похожа на настоящую лесную нимфу: её длинные, волнистые русые волосы были распущены и развевались по ветру, холщовый домашний сарафан придавал ей особой сказочности, а босые, изящные ноги, почти невесомо ступавшие по земле, дополняли образ лесной волшебницы.

На фоне светлого ночного майского неба чётко вырисовывались чёрные силуэты деревьев и листья на них. Но стоило подойти ближе, как красивые очертания мигом превращались в какие-то страшные, но по-своему загадочные коряги, лапы которых нависали над тропой, по которой бежала пара. Сад уже много лет заброшен, а деревья, как и люди, без ухода и заботы теряют свою красоту. Воздух был сладким, наполненным запахом цветущих плодовых деревьев. Смешанным и таким пьянящим…

Парочка зашла в чащу бывшего когда-то сада, и только там окончательно остановилась. Влюбленные слились в объятьях, впервые в жизни…Настя с безумной привязанностью, перерастающей уже в страсть, смотрела в глаза парня. Дима влюблялся в неё сильнее и сильнее. Его руки крепко обвивали тонкий стан девушки, под тканью сарафана мерно, но часто поднималась девичья, чуть определённая, но по-юношески литая грудь. Из-под длинных шикарных ресниц смотрели на него эти колдовские, необычные глаза, тёмно-василькового цвета, такие бездонные, что парню казалось, будто он улетает куда-то далеко, глядя в них. Анастасия удивительно сочетала в себе женственность, величавость, какую-то колдовскую красоту и удивительную непорочность. Они были там, в густой, тёмной роще вдвоём, и никого больше: ни мира, ни села, ни людей, ни завтрашнего праздника. Только они…

Тем временем Оля начала догадываться обо всем происходившем, ведь звон разбудил её, и она быстро выглянула в окно своей комнаты, увидела две мелькнувшие тени за забором и лежащего ангелочка. Она было ринулась в комнату сестры, уже опустила ручку двери, на миллиметр приоткрыла её…но потом прикрыла обратно. Оля всё понимала, она знала, что будет этой ночью. Но любовь к Насте остановила её. Девушка, предвкушавшая свой брак по договоренности, отдала бы многое, чтобы провести одну ночь, но с любимым. А такой человек был в её жизни. Там, в родном Ростове. Он был старше её, мальчишка из соседнего двора, молодые люди любили друг друга без памяти. Оле было шестнадцать, когда её возлюбленный ушел в армию, пара поклялась не просто ждать друг друга, но быть вместе навсегда. Парень по имени Максим даже подарил ей кольцо с обещанием жениться на ней по возвращении. Всё было как в сказке, пока его не прогнал из жизни девушки её отец, строгий и властный; он разбил юные сердца. Так как детям семьи Непряхиных запрещено было иметь странички в социальных сетях и мобильные телефоны, Оля писала парню письма по-старинке и отправляла их почтой. Отец нашёл ответные послания любимого, перечитал и спрятал Олю у своих не менее властных родственников, у брата с женой. А парню написал письмо от имени Оли, будто она его бросила и обручилась с другим. Это была правда, вот только обручил её с молодым человеком из такой же традиционной семьи отец. Это была огромная боль для юной души. Но Оля давно не пускала к себе воспоминания, ведь именно они травили и жгли душу ещё больше. Она просто решила, что не судьба ей быть с любимым, надо принять свой путь таким, какой он есть, не идти против ветра, не плыть против течения. Но одно она знала теперь точно: лучше сгореть, но вспыхнуть, чем всю жизнь тихо тлеть. Ольга постояла у двери, помолчала и решила для себя, что это сельские хулиганы забежали в огород, но ничего не найдя для себя – ушли. Или же поднимающийся ветер, пришедший вместе с тучами, попросту сдул ангелочка.

Тем временем Дима с Настей робко и боязливо коснулись губ друг друга. Нет, они делали это и раньше, поцелуи, конечно, были между ними, но сейчас само предвкушение чего-то нового и большого, непознанного и судьбоносного, кружило им голову совсем иначе. Ощутив это волшебное чувство, они начали страстно целоваться, обжигая каждым прикосновением губ юные тела. Они ушли дальше от села, в то самое страшное и манящее место – Ведьмино озеро. Вдоволь нацеловавшись, Дима подхватил возлюбленную на руки и понёс ещё дальше – к берегу озера. Это не пугало девушку, ей главное было сейчас быть с любимым. Под ногами хрустели упавшие на землю ветки, ни один листик не шевелился на деревьях, вокруг было темно, и только где-то высоко, у самых макушек деревьев, пробивался белый свет луны. Воздух становился невыносимо душным. Они зашли в самую чащу бывшего когда-то сада. Здесь воздух становился другим, наполненным ароматом ландыша и какой-то дикой мяты, сугубо лесным, свежим. Но таким же пьянящим, как и запах яблоневого и вишневого цвета.

По легенде местных здесь был дом знатных людей – помещиков. Была у них долгожданная, необыкновенно красивая дочь, которую много лет ждали супруги. И молились, и по местам всяким ездили, да никак не было приплода. Тогда обратились к ведьме местной, чтобы забеременела помещица. Только плату за свою помощь ведьма взяла немалую: душу будущей дочери, да не услышали тогда супруги этого и выпросили желаемое. Ровно через девять месяцев родилась в их семье необыкновенно красивая девочка. Когда 18 ей исполнилось, полюбила она своего кучера. Родители, прознав про чувства молодых, поспешно обручили её с сыном знатных, под стать им людей. А кучера продали другим, как вещь. Да только вот страсть плотская уже случилась у них, и поджидала девушка пополнение. В ночь перед венчанием она утопилась в этом озере. С тех пор, говорят, ночью появляется на нём островок, где живет неприкаянная душа девушки – искупление за ведьмино колдовство. Да вот только сама она уже в ведьму превратилась и утаскивает на дно всех, кто в озеро ступает. Каждую ночь тут квакают лягушки, говорят, дитя не родившееся оплакивают.

На самом же деле помещики тут жили, только раскулачили их в 30-е годы ХХ века, как многих обеспеченных людей, сад потом сделали колхозным, а затем, как 90-е грянули, остался он ничьим. В озере действительно много утонуло, но, говорят, что там уникальное двойное дно, очень опасное, так что всё вполне объяснимо. И вода от серы очень темная, не видно куда идёшь. А сад так зарос, что стал тенистым, каким-то страшным, только от неухоженности и забвения. Возлюблённых сейчас ничего не пугало, в целом мире были только они одни!

После страстных поцелуев и объятий пара словно взяла паузу. Беззвучно они смотрели друг другу в глаза, которые, словно бездна, звали куда-то. Тишина, только кваканье лягушек поодаль и тихий шум воды. Но и его они не слышали, лишь разгорячённое дыхание друг друга. Дима нежно скинул рукой прядь волос с плеча Насти, припал к ее тонкой шее и начал аккуратно целовать. Девушка, казалось, даже дышать перестала. Потом парень страстно обнял её, скинул легкую петлю с пуговицы, сарафан сам по себе упал, оголив прекрасное, изящное юное тело. Для них обоих это было впервые. Дима не мог глаз отвести от стройной фигурки. Настя была хороша, как статуэтка: по округлым плечам струились шикарные русые волосы, прикрывая собой оголенную девичью грудь. Тонкая талия подчеркивала идеальный склад тела девушки. А прямые, длинные, стройные ноги придавали её образу что-то сказочное, словно от русалки. Дима откинул волосы любимой назад, оголив упругую, небольшую грудь. Её безупречный стройный силуэт ещё соблазнительнее вырисовывался в свете луны. Настя стыдливо прикрылась руками, она была всё так же похожа на лесную нимфу.

– Мы же всё решили, договорились. Или ты передумала? – тихо прошептал парень, убирая руки любимой с груди.

– Ты что? Не хочешь быть моей? Или не веришь? – продолжал он, заглядывая в колдовские глаза девушки, которые так же смущённо она прятала от его взгляда.

– Верю, очень верю… – прошептала Настя.

Щеки её алели, всё внутри трепетало, но она действительно верила ему больше, чем себе.

Дима страстно обнял её, интимные части одежды девушки стремительно упали на землю. Она ощущала, что не остановится, что не свернёт назад. Светлые одежды парня быстро мелькали в темноте становящейся совсем пасмурной ночи. Вот он уже стоял перед ней обнажённый; затем Дима стал нежно и одновременно пылко целовать каждый изгиб юного тела Насти, и как-то незаметно, плавно они оказались на земле, на своих одеждах. Парень обнял возлюбленную, наклонившись над ней, не отрываясь глядя в её глаза. Минутная пауза повисла в воздухе, тишина…только сердцебиение, которое, словно тиканье часов, отмеряло секунды до чего-то важного. Глаза в глаза, молчание…в какой-то момент влюбленные словно поняли, что всё…миг настал. Они слились в порыве первой страсти, Анастасия одновременно ощутила боль и какое-то неземное блаженство. Словно летит в пропасть, а дыхание перехватывает. Она теперь вся, без остатка, принадлежит ему.

Порыв страсти становился все сильнее, горячее, полностью охватывал их. Сами собой капли пота мелкой рябью покрыли юные тела, в ночной тишине их разгоряченные вздохи вылетали из груди. Бешеный стук сердца, пламенное дыхание молодых людей… Всё произошло, случилось, они отдались друг другу, слились не только душой, но и телом.

Небо стало совсем чёрным, где-то по верхушкам деревьев начинал гулять резкий, холодный, злой ветер. Листва начинала тревожно звенеть, так бывает перед непогодой. Где-то стрекотал сверчок. Порыв страсти завершился. Девушка прилегла на плечо любимого. Дрожь первой в её жизни страсти, охватившая все её тело, не проходила и не унималась. Она ещё не понимала, что произошло, кто она теперь, что пути обратно нет. Они были где-то не здесь, где-то далеко…Дима крепко прижал ее к своей влажной от пота груди. Она же как-то отрешенно смотрела в пространство, словно в никуда и о чем-то думала.

– Ты что? Жалеешь? – встревожено спросил парень.

– Эй, что с тобой? Ты, может, отца боишься? Так он ничего не узнает, я же теперь муж тебе, это навсегда. А если вдруг ты забеременеешь, так тем более, всё брошу и женюсь! Ты только тогда не молчи.

– Нет, я не о том, Дим, думаю. Вот люди любят друг друга, а потом ссорятся и расстаются навсегда. Вдруг и мы так…

– Нет, ну что ты, я человек ответственный, потомственный казак. С нами такого не произойдет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.