Ана Бозина
Дэвил и я

Глава 1

Утро началось с раннего подъема. Наступила суббота, но о выходном не могло быть и речи. Предстояло много дел перед воскресным отдыхом. Я вынырнула из-под одеял, скользя босыми ногами по щербатому полу. Адский холод сквозил из всех щелей. Прихватила суконный халат, накинув его на озябшие плечи чтобы согреться. Мягкая ткань пропахла домом. На этаже, помимо звуков старого скрипучего коттеджа, доживающего первый век, любая трещина и паутина жили своей жизнью. Тяжелые стоны измученного отца, который маялся от бессонницы и уснул под утро смешались с непонятным пыхтением матери, и легким храпом моей кузины. В этом доме каждый страдал по-своему, но никто не жаловался вслух.

Стараясь как можно тише ускользнуть вниз, чтобы урвать спокойное утреннее время лишь для себя, я перепрыгивала истертые ступени. Вторую сверху, четвертую и шестую. Их омерзительный скрип мог разбудить не только мою семью, но и всех мертвецов с кладбища за часовней!

Я распахнула дверь во двор и тут же пожалела об этом, содрогнувшись от порыва ветра. Затянув халат покрепче, не обращая внимания на босые ноги и волочившуюся по земле ночную рубашку, я выскочила во двор. Черные с синевой тучи нависали над фермой, угрожая очередным штормом – словно нашей земле было мало бед. Дымка густого тумана стелилась по земле, приобретая зловещий вид на границе с редким лесом. В детстве мне всегда казалось – присмотрись к нему внимательнее и монстры из деревенских сказок оживут перед глазами. Но с возрастом это убеждение прошло: я уяснила, что бояться следует людей, особенно тех, которые носят красные мундиры.

Этот год был легче, чем предыдущие четыре. Память о них хочется выкорчевать из головы и забыть как страшный сон. Еды все равно не хватало, невиданная доселе суровая зима и болезни, поразившие урожай, подкосили всех – от мала до велика. Фермы разорялись одна за другой. Лендлорды отбирали землю за долги, выгоняя семьи на улицы, руша дома, в которых жили поколения. Любой мог стать жертвой произвола красных мундиров натравленных на нас с позволения английских толстобрюхов.

Я прошлась по двору в утреннем ритуале, проверяя не стащили ли нашу живность. Восседая на излюбленном месте за колодцем, петух наблюдал за курами – теми немногими, что остались. Тощие, грязные с редкими перьями, они клевали рыхлую землю. В хлеве копошилась единственная худющая свинья. Она ждала утренние объедки со стола.

Крыша на беленом сарае требовала ремонта. Мох и солома истрепались под суровыми ветрами. Дверь на оставшейся петле грозилась упасть вместе с косяком. Отец решил: коли нечего хранить в сарае, то можно и не заниматься бесполезной починкой. Тратить лишнее мы не могли – все жалкие крохи копились, чтобы оплатить аренду очередному английскому ублюдку, возомнившего себя хозяином земли, которая принадлежала нам испокон веков.

В воздухе пахло грозой. Как следует взбодрившись, я зашла обратно в дом, тихо прикрыв дверь. Слишком широкая, она служила лишь напоминанием о прежней сытой жизни и корове. Я помню как в холодные зимние ночи отец заводил Марту, бурую с большими рогами в дом, оставляя ее у тлеющего очага. Теперь от этого остались лишь воспоминания.

Я вытерла замерзшие ноги о вересковый коврик. Приходилось торопиться, чтобы успеть приготовить завтрак перед рабочим днем. Вереск колол стопы, но от мать, не терпевшая беспорядка, могла одарить меня смачной затрещиной – и не одной. Рука у нее тяжелая, а нрав – еще хуже.

Утро закрутилось в суете. Я сварила кашу из овса с небольшим кусочком драгоценного смальца из давних запасов. Растопила очаг и печь на кухне, замесила картофельное тесто для лепешек на будущую неделю. Малиновая колючка вонзилась в подушечку большого пальца, оставляя темную каплю крови в месте укола. Несколько щепоток нарезанных листьев отправились в фарфоровый чайник со сбитой крышкой. Пожелтевший от старости, он все равно был любимой вещицей моей матери. Когда-то он пересек не одно море по пути из Китая. Утварь настолько обожаемая, что обещалась перейти мне в приданное. Да только какому глупцу взбредет сейчас жениться на мне? Еще и с битым чайником впридачу, хоть и заморским. Дураков не было, многие уплыли в далекие края, а те кто остались – не хотели кормить лишний рот. Сватовство в этих землях свелось на нет. Теперь вместо свадебной трели в часовни слышался лишь траурный вой.

Грустные мысли прервал стук в дверь. Наспех обтерев руки о застиранный передник, поспешила разузнать кого это принесло в такую несусветную рань. Я открыла дверь после третьего настойчивого удара.

– У меня письмо для мистера Брайда.– Незнакомец запнулся на слове «мистер» будто пытался прожевать и выплюнуть его.

Он был в пыльном, ладно скроенном дорожном костюме. Таких тут отродясь не видели. Чужак пихнул мне в руки конверт с гербовой печатью.

– Простите, мисс, за ранний визит. Но у меня слишком много дел. – В подтверждение своих слов посыльный оглянулся на коня привязанного у стойла. – Прошу, незамедлительно передайте это письмо.

– Я передам отцу. – Внутри ёкнуло от предчувствия беды.

Небрежно кивнув, не утверждая себя излишней вежливостью, посыльный удалился под накрапывающий дождь. Я закрыла дверь, убедившись в том, что незнакомец покинул двор. Сердце заколотилось того гляди выпрыгнет из груди. Я кинула письмо в красивом конверте на стол. Хлопотная работа увлекла до такой степени, что я не заметила отца, спустившегося к очагу. Он был хмурее туч за окном.

– Уже хлопочешь, Риган? – тягучий голос надломился, когда я указала на письмо и даже не успела ничего сказать.

Резкая перемена отца выглядела пугающей. Страх и злость заплясали в глазах. Огонь от очага отливал красным пламенем в зрачках, а на губах застыла улыбка наводящая ужас. Точно безумец, отец схватил письмо, причитая что-то неразборчивое себе под нос. Он застыл на месте, но в тот момент, когда я попыталась приблизиться, отпрыгнул от меня и, громко топая, умчался прочь.

Даже не стараясь приуменьшить свою взволнованность, отец сшибал все на своем пути – стул, щетку, и наконец скрылся за дверью коморки, служившей ему кабинетом, чертыхаясь, что было голоса. Он был в ярости!

– Нет! Нет, нет! – бормотал он из-за двери. – Сукин сын! Не может быть… У нас был уговор!

Я засеменила в сторону кабинета. В комнатушку с трудом влезал небольшой шкаф. В нем хранились книги о скотоводстве, садоводстве. Потрепанная Библия и жития святых. Старенькое бюро с важными бумагами и доходными книгами стояло, втиснутое под раму закопченного окна. Вместе с отцом эта комната напоминала нору, в которой нечем дышать. И сейчас там было очень громко. Папа все ворчал и причитал, грозился и хлопал дверцами, будто что-то искал. Дверь открыть я не успела. Оставалось несколько шагов, когда отец выскочил из кабинета.

В руках у него была непонятная железяка, которая отдаленно напоминала старый кремневый пистолет. Дальний родственник подарил его отцу, поведав, что парочку раз утопил пистолет в море. Соль испортила механизм, но для устрашения штука могла сгодиться. Я видела его сотню раз и считала абсолютно бесполезной вещью, которая если и выстрелит, то не раньше второго пришествия Христа!

В это время мать и нерасторопная Элла спускались со второго этажа. Безумный растрепанный вид отца мать не испугал, скорее удивил. Она чуть не споткнулась на последней ступеньке.

– Томас! Зачем ты достал эту рухлядь и размахиваешь ей, словно обезумевший? – Мать застыла на месте, придерживая Эллу. – Боже милосердный, спрячь это куда подальше, пока не поранился! Он же тяжелый!

Я не могла понять, на кой черт он ему понадобился! Хотелось закричать от гнева. Быстро подавив бурю внутри, пытаясь сообразить, что же делать, я бросилась к отцу.

– Догоню этого посыльного и растолкую ему о том, что дьявол, которому он служит, получит эту землю только через мой труп!

Мать пихнула Эллу в бок, потом вскинула руки ко рту, зазывая о том, что отец сошел с ума. Она потребовала объяснений, но он зашагал к двери.

– Папа, – начала было я, но тот, пихнув меня в сторону, рванул на улицу. Под дождь, что разошелся не на шутку. – Постой!

Во дворе стояли лужи. Дорожки намокли. Громко причитая, чтобы мы зашли в дом, женщины не рискнули высунуться следом. Дождь хлестал по мне холодными каплями, но я не оставляла попыток увязаться следом за отцом. Я боялась, что он ввяжется в бессмысленный спор с посыльным, где мог нарваться на кулаки или чего доброго его отдубасят этим самым пистолетом.

Раскат грома, вспышка молнии застали нас врасплох. Неожиданно отец споткнулся словно неуклюжий ребенок, о камень, выпирающий среди старой кладки брусчатки. Он не устоял на ногах, падая на каменную тропу.

Пистолет с грохотом упал. Трескучий раскат грома заложил уши, гроза бушевала над нашим домом. Я инстинктивно рухнула на землю. Рядом замер отец, лежа на боку. Его глаза были широко раскрылись, а рот будто застыл в удивлении.

Я увидела тонкую струйку крови стекавшую от виска отца к брусчатке, а крупные капли дождя смывали ее в землю. Не веря глазам, я дернулась к нему, боязливо коснулась его плеча, толкнула раз, затем второй, пока не начала трясти изо всех сил. Но он не двигался, и не подавал признаков жизни. Я прижалась ухом к груди под мокрым сюртуком в надежде услышать стук сердца, но в ответ была мертвая тишина. И она оглушала сильнее раскатов грома.

Дьявол получил и труп моего отца, и землю.

***

Прошел месяц. Мы остались без крыши над головой и были вынуждены искать новое пристанище. Мать в траурном платье сидела перед крыльцом в деревянном кресле. Рот ее кривился в немом ужасе – осознания того, что она лишилась мужа, а теперь и дома на старость лет, сковывало ее хуже хвори, приключившейся с ней. Морщины глубокими бороздами рассекали её неприветливое, чуть перекошенное лицо.

В тот день, когда смерть пришла в наш дом, у матери случился удар, ее речь превратилась в бессвязное мычание. Сама она скривилась и словно застыла навсегда. Лекарь помочь не смог – лишь посоветовал молиться и уповать на божью волю, после чего удалился не забыв про плату.

Подле её ног громоздился весь наш скарб. Скромные пожитки уместились в несколько узелков, которые мокли под противной моросью. Брать было нечего, но я не забыла про сбитый чайник. Земля и все, что находилось на ней, нам больше не принадлежали. Я родилась средь этих холодных стен, но теперь не могла называть это место своим домом. Однажды мать сказала: «Дом там, где твоя семья». Что ж, ни дома, ни семьи у меня не осталось.

Мы наняли открытую повозку – на большее денег не хватило. Противную морось сменила ледяная крупа, мерзли щеки. Тело задеревенело от усталости, затекшая шея горела огнем от долгой поездки. Дорога подмёрзла, лошадь с трудом тянула ношу. Я старательно куталась во все свои одежки и шаль. Поправив плед на плечах матери, чтобы ей было теплее, я заметила, что она сильно устала. Её всхлипы то и дело срывались с губ, особенно громкие на ухабах и кочках, смешиваясь с нечленораздельной молитвой.

Кузина Элла, единственная из нас, светилась, как начищенный медный таз. Лёгкий румянец на ее щеках привлек внимание возничего – он не сводил с нее глаз, а она кокетливо улыбалась.

Мать привалилась к моему плечу, тихо посапывая. Ее раскрасневшиеся пальцы в поношенных митенках застыли в неестественной позе, словно подмороженные куриные лапы. После трагедии жизнь Айрис, моей матери, будто бы закончилась вместе с существованием отца. Неприятные слухи гуляли по деревне, приписывая ему самый страшный грех. С того дня наша жизнь превратилась в настоящий кошмар.

Его обвинили в самоубийстве, не поверив в рассказ о случайном падении. Кто-то рассказал о пистолете – и понеслось. Набожные соседи побоялись прийти на похороны, будто он мог утащить их с собой. Местные сторонились нас. Воскресная служба в приходской церкви напоминала сборище сплетников, которые не упускали возможности придумать очередную небылицу о нашей семье. В конце концов мы оказались в добровольной изоляции. Смерть отца лишила нас всего, и мне предстояло принять непростое решение.