Андрей Мороз
Записки молодого журналиста

Витя Звонарёв мечтал стать космонавтом, а жизнь забросила в районную газету. Сначала он трудился помощником наборщика, потом дорос до журналиста. Ум у него оказался живым, язык цепким, а перо острым. Жизнь закрутилась колесом. Репортажи у Вити получались резонансными, читателю нравились. Вот он и решил, что пришло время поделиться впечатлениями с более широкой аудиторией. Прислал в издательство серию миниатюр, которые и представляем вашему вниманию.

В поисках Чехова

Молодой журналист ворвался в кабинет главного редактора, едва не сбив его с ног. Тот стоял в дверях, собираясь уходить.

– Вы знаете, знаете, – запыхался журналист, – Антон Палыч… мать-то его… урожденная Морозова, в нашей губернии родилась! – выпалил он.

Главный редактор Василий Петрович с изумлением посмотрел на подчиненного, ничего не понимая.

– Это какой Антон Палыч, из телерадиокомитета что ли? – недоуменно спросил он.

– Да нет, что вы! Антон Палыч, тот самый… – никак не мог отдышаться журналист.

– А-а-а-а-а-а, это который в прошлом году на повышение в управделами Самого что ли ушёл, – никак не мог разобраться начальник.

– Да Чехов, Чехов Антон Палыч, мать его… – наконец закончил журналист.

– А-а-а-а-а, Че-е-ехов… – потерял интерес к разговору главред. – Ну и что? Что за событие, что его матушка родилась у нас в губернии? У нас что, тираж увеличится, если мы об этом напишем? – без интереса смотрел он на подчинённого. – Или нам муниципалитет премию выплатит?

– Вот именно! Как есть, тираж увеличится, и выплатят премию, обязательно! – продолжал наседать журналист.

Главный редактор оживился, почесал свою обкомовскую гриву, а затем произнес вкрадчиво.

– Рассказывай.

Журналист в общих чертах, стараясь удержать внимание шефа, поведал историю вопроса.

Главный редактор подумал, почесал ухо, сначала левое, затем правое, и набрал секретаря.

– Нина Васильна, у нас тут товарищ Звонарёв выезжает в командировку, на поиски урожденной Морозовой, матушки Чехова Антона Павловича, оформите его как положено, – и положил трубку.

Нина Васильевна посмотрела на часы. Они показывали восемь утра. «И что творится? Это, по-моему, даже для главреда рановато», – недоумевала секретарша.

Молодой журналист трясся в стареньком автобусе и от скуки разглядывал попутчиков, пытаясь «отточить стиль» и мысленно нарисовать детальный портрет каждого из пассажиров. Очень скоро ему это надоело, и он закрыл глаза. И приснился ему сон.

Идет он по заснеженному полю, увязая в снегу. Снег набивается в ботинки. Одет он очень странно. На нем тонкая поношенная гимназическая шинелька, а на голове ученический картуз. Под мышкой толстый блокнот с разными записями, а за ухом затупившийся огрызок карандаша. И вот видит журналист-гимназист, что среди поля стоит двухэтажный дом. Низ у него каменный, а верх бревенчатый. Подходит к дому и открывает дверь. И тут журналист видит, что сверху по покатой лестнице к нему спускается Антон Павлович Чехов.

– Ах ты, брат ты мой, гимназист-журналист, ну проходи, проходи. Давненько я тебя поджидаю, – улыбается лукаво Антон Павлович и пропускает гостя в дом.

– Да неужели, неужели, Антон Палыч, это вы, вот так как есть? – растерялся журналист.

– Ну и слог у тебя, батенька. Да я это, я, проходи, проходи, замерз небось, – продолжает улыбаться Чехов.

Они проходят в дом. Журналист осматривает комнату: она просторная, очень чистая, минимум мебели, печь, выложенная изразцом.

– Тепло у вас, – потирает руки довольный гимназист.

Чехов тем временем разливает горячий чай по стаканам и выставляет розетку с вареньем.

– Ну, угощайся, друг любезный, пей чай, и варенье попробуй непременно. Свое, вишнёвое.

– Спасибо, спасибо, Антон Палыч, – пытается начать разговор гимназист. – Скажите, как вам тут живется? – спрашивает он.

Чехов призадумался.

– А ты знаешь, дружок, по-разному бывает, то пусто, то густо, то смех, то слезы.

– А чего больше, смеха или слёз?

– О, брат ты мой, это не ко мне вопрос! Это ты спроси у Льва Николаевича или у Фёдора Михайловича, они тут неподалёку живут. Но скажу тебе по секрету, лада у них нет, – перешел на шепот Антон Павлович.

– Антон Палыч, а есть ли рецепт, чтобы стать настоящим писателем? – вдруг спросил гимназист.

Чехов задумался, а потом сказал:

– Не знаю таких рецептов. У каждого свой, наверное. Одно могу сказать: трудиться надо и человеком настоящим быть. Ищи и найдёшь, – Антон Павлович с жалостью посмотрел на толстую потрепанную тетрадь гимназиста.

Тут автобус, в котором журналист ехал на поиски матушки Чехова, тряхнуло на ухабе, и молодой человек проснулся. «Бог ты мой, это ж надо…». Журналист растерянно смотрел в окна, пытаясь понять, где он находится. За окнами мелькнула табличка «Хотимль», а затем показались дома.

Село Хотимль, надо заметить, стоит на этой земле уже больше четырёх веков. Люди здесь немногословные, неспешные и всегда радушные. Это у них в крови. С пятого по девятый век здесь жили финно-угорские племена, позже пришли славяне, затем проходили монголо-татары, а за ними и поляки. Основано же село иноками из Троице-Сергиевой Лавры и беглыми холопами. Когда они пришли в это место, спросил старший у попутчиков своих: «Хотим ли мы жить здесь?» «Хотим», – ответили все единогласно. Такова легенда о появлении Хотимля.

Журналист пошел по направлению к двум церквям – Никольской и Успенской. Никольская была построена в восемнадцатом веке. Успенская в девятнадцатом. Они стоят друг против друга, но выполнены совершенно в разных архитектурных традициях. Именно настоятель этих храмов, отец Александр, и был нужен молодому журналисту. Батюшка довольно внимательно изучил историю местного края и обнаружил артефакт: предки Чехова по материнской линии проживали именно здесь.

Журналист вошел в одну из церквей. К стенам приставлены строительные леса, на них свалены мастерки и другой инструмент рабочих, на полу мешки цемента, побелка.

Тут журналист заметил плакаты, висящие на стене. На одном из них были аккуратно выведены нормы питания «советского гражданина». На другом изображен грузовик, в кабине которого сидел явно нетрезвый водитель. Его нос был лиловым, а под глазом виднелся синяк. Завершала этот пугающий агитпром корова, лежащая перед машиной вверх ногами. Было очевидно, что это невинное животное стало жертвой нетрезвого водителя. Надпись на плакате гласила: «За рулем таким не место!».

– Забавно, не правда ли? Всё по Чехову: жизнь пронизана горестным юмором и ощущением трагичности, – раздался приятный баритон за спиной журналиста.

Он обернулся и увидел отца Александра. Они поздоровались и поговорили о чем-то незначительном. Затем батюшка рассказал журналисту следующую историю: "Именно здесь находится родина четырех поколений предков писателя по материнской линии. Изначально они были крестьянами и носили фамилию Морозовы. Прадед Антона Павловича разбогател на пушнине и торговле. Его сын, дедушка писателя, Яков, продолжал дело отца и преумножал богатство. Однако по каким-то причинам Яков обанкротился и уехал в Таганрог на службу к купцу Попкову. Вместе с ним уехали его сын Иван и дочь Евгения. В Таганроге она окончила гимназию и в девятнадцать лет вышла замуж за Павла Чехова. Так появился род Чеховых.

Все эти факты подтверждаются рядом документов. Например, в книге о храмах Южского района есть свидетельства о роде Морозовых и справка о рождении матери Антона Павловича Евгении Яковлевны, а также о ее крещении в одном из местных храмов. Брат Антона Павловича Александр бывал в Холуе и Палехе, которые находятся недалеко от Хотимля, но до родового гнезда матери, по-видимому, не доезжал".

Помолчав немного, журналист спросил священника.

– А где эта усадьба?

Батюшка признался.

– Да вы знаете, толком не знаю. Примерно могу только сказать.

Журналист шел по пустынным полям, и его надежда найти родовую усадьбу матери Антона Павловича таяла вместе с силами. И тут он увидел что-то вроде сада, а в глубине его – полуразвалившийся остов дома, который напомнил ему корабль, выброшенный давным-давно на пустынный берег. Подойдя ближе, он остановился в растерянности. Дом-призрак окружали старые вишневые деревья. Журналист начал буквально продираться сквозь густые ветви. Он подошел к дому, осмотрел его внимательно и присел на одно из бревен, вывалившееся из венца сруба. "Да, точно, всё по Чехову: жизнь пронизана горестным юмором и ощущением трагичности".

Затерянное село

Молодой журналист погрузился в чтение любимого автора, когда его отвлек резкий телефонный звонок.

– Зайди! – голос главного редактора не предвещал ничего хорошего.

– Скажи, почему ты всегда иронизируешь в своих статьях? Это что, такая манера у вас, молодых? – встретил его начальник.

– Я не иронизирую, а лишь подмечаю, – ответил журналист, с тоской разглядывая свои ботинки, которые были в грязно-мокрых разводах. "Плохо дворники работают, плохо", – думал он, мысленно уходя от разговора с главным редактором.

– И это в то время, когда руководство страны и региона делает всё возможное для оздоровления экономики и общества, – продолжал босс, не замечая журналиста.

– Извините, Василий Петрович, но вы, вероятно, помните слова великого идеолога прошлого о том, что "объективное отражение действительности посредством литературы является одним из величайших достижений социалистического общества", – перебил его журналист. – Ну конечно, помните. Ведь вы тогда, кажется, трудились в горкоме КПСС. Наше издание, конечно, с большой натяжкой можно отнести к литературе, но всё же, – продолжал он, пытаясь оправдать себя.

– Пошёл вон, голубчик! И к среде мне на стол статью! Да такую, чтобы комар носа не подточил, – покраснев от гнева, главный редактор нервно указал на дверь своим пухлым, как у ребенка, пальчиком.

"Да, доиграешься ты Звонарёв", – ругал себя журналист. "Будешь объективно отражать реальность" на каком-нибудь складе, мешки с цементом разгружая. И редактор будет прав, какому боссу понравятся такие фортели. А статью надо написать. Ну что же, будет статья. Такая, чтобы комар носа…".

Гусеничный трактор уже два с половиной часа резал ледяную корку бескрайнего снежного поля. Мотор, как живой, то и дело кряхтел и чихал. Тракторист Василий раскачивался в такт своему железному коню и чертыхался, явно набивая цену.

– И зачем я, етиткин корень, в такую глушь полез? Сидел бы сейчас с мужиками, в домино стучал. А тут… Ну, что ж ты через валенок на печку… Полез я… Вот дурья голова ватой набитая! Говорю тебе, там и народу-то уж нету небось, – уже обращаясь к журналисту, который сидел сбоку от Васи, скрючившись в три погибели, и вглядывался в белую простыню полей.

– Ты лучше, Василий, расскажи, что это за история с Нежитево случилась?

– Да что за история? Село было большое, я пацаном, помню, уезжал туда на ночь рыбу удить. Там же озёра – чудеса! Да оно, село-то, все озёрами и окружено. Не знаешь, не проберёшься. Да у меня там и девчонка была. Нинка. Ох, помню, мы с ней, етиткин корень, да…, – ностальгировал Василий.

– Так что же произошло? – вернул его к действительности журналист.

– Так вот, было Нежитево домов в сто, не меньше, – продолжал тракторист. – Потом приехали военные. За ними какие-то люди в штатском. Техники нагнали. Ну, никому, конечно, ничего не докладывали. Стали что-то за селом рамудить. Техника день и ночь гудела, а военные патрули круглосуточно охраняли то место. Никого из местных не допускали. Хотя интересно было, – продолжал Василий. – Местные волноваться начали. Что, мол, за хреновина у нас тут осуществляется. Так, мол, и так, доложите, етиткин корень, – расхрабрился тракторист. – Ну, их, конечно, послали куда подальше, и продолжалось это все месяца три, а может и четыре, кто же упомнит. Только как сейчас перед глазами стоит это село, Нежитево-то, хорошее было, богатое и очень даже какое-то…, – пояснил тракторист журналисту.

– Ну и что же дальше было? – терял терпение журналист.

– А потом бах, и всё!

– Что значит бах? – не понял журналист.

– То и значит, етиткин корень, не стало села, вот и вся тебе сказка, – ответил раздраженно Василий и надолго замолчал.

Впереди показался перелесок. За ним покосившийся купол заброшенной церкви и заснеженные крыши серых домов.

– Вот тебе и Нежитево, приехали. Я дальше не поеду, здесь буду ждать. А то что-то мне не по себе, – снова заговорил Василий.

Журналист открыл дверцу и спрыгнул в глубокий снег. До села оставалось примерно километр. Журналист стал пробираться в направлении Нежитево.

Дома были беспорядочно разбросаны. Некоторые покосились и скрипели от ветра. В большинстве заколочены окна. Глухо шлепал оторванный с крыши лист железа. Стемнело. И вдруг одно из окон засветилось тусклым жёлтым светом. Журналист пошел к дому. Он прошел до крыльца и постучал в дверь. Никто не открывал. Постучал сильнее. За дверью раздался тихий женский голос.

– Кто там?

– Это я, журналист газеты N, откройте, пожалуйста. Я приехал специально, чтобы рассказать о вас и вашей беде, – всё было правдой, он за этим и приехал.

– У нас нет беды. Она уже ушла отсюда, – голос как будто смазали маслом, и он стал звучать чуть мягче.

– Может быть, вы всё же меня впустите. Здесь очень холодно, – попросил журналист.

Дверь медленно открылась. На пороге никого не было. "Мистика какая-то", – испугался журналист. И тут он увидел в проёме черную тень.

– Заходи, что встал как вкопанный? – проговорила тень.

Тень поплыла внутрь. Журналист пошёл следом. Они вошли в дом. На столе горела свеча. Тень материализовалась и оказалась довольно крепкой старушкой.

– Я Василиса Павловна. Живу с сыном. Он охотник. Мы живём, а другие все умерли. Нечасто бывают у нас гости. Ну, спрашивай, журналист. По глазам вижу, не соврёшь. А люди пусть узнают правду. Теперь можно. А то помру скоро, – неожиданно разговорилась старушка.

Они говорили несколько часов подряд. Василиса Павловна рассказывала, как военные проводили какие-то эксперименты. В шахте пытались взорвать ядерный заряд, чтобы создать толчок в земной коре и помочь учёным найти полезные ископаемые. Но то ли расчёты оказались неверными, то ли шахта была выполнена с браком, но взрыв вырвался наружу. В течение года радиация уничтожила половину деревни.

– Стариков было не так жалко, – рассказывала Василиса Павловна. – А вот детей – очень жаль. Они умирали плохо, страшно. Но нас из деревни никуда не выпускали. Видимо, чтобы мы не рассказали о случившемся. И потом все годы брали подписки. Только выдавать их было некому. Остались я и мой сын, Гриша. Он охотится и иногда заходит в дальнее село за продуктами. А я вот доживаю свой век, – делилась старушка.

Дверь скрипнула, и в дом вошел человек лет сорока, очень худой. У него была красивая седая борода.

"Как у писателя", – подумал тогда журналист.

Мужчина аккуратно поставил ружьё в угол, снял рюкзак и веником отряхнул снег с валенок. Григорий взглянул на журналиста и прошёл умываться.

– Это мой сын, Гришенька, а это журналист. Приехал писать о нас правду, – познакомила мужчин старушка.

Потом они втроём пили чай с малиновым вареньем и долго говорили. Григорий оказался интересным собеседником. Уже за полночь журналист стал собираться. Он попрощался с Василисой Павловной, а Григорий пошел его проводить. Мужчины почти дошли до трактора, где сладко спал Василий и видел свою юность, и Нинку, и голубые озёра вокруг Нежитево. И тогда журналист спросил у Григория:

– Как вы думаете, почему так случилось? Почему людям не дали уехать?

Григорий задумался, поправил шапку-ушанку и сказал:

– «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…» . Будьте здоровы! – крепко пожал руку журналисту и пошёл по снежному полю.

Журналист еще долго смотрел ему вслед, пока тот совсем не исчез в густой темноте. Тогда он постучал в дверь трактора. Оттуда раздался голос Василия.

– Етиткин корень, жив, журналист, ну вот, а то брешут всякое! Ну как, встретил кого? – открывал дверцу Василий, протирая глаза.

– Нет, – ответил журналист и полез в трактор.

Часы

Молодой журналист с лёгкой грустью предвкушал разговор с фронтовым поэтом. Он был уверен, что интервью пройдёт по обычному сценарию: "Помню, что было это в 1943-м… Стояли мы у линии фронта…" – думал он. Уже не первый год журналист исполнял свою обязанность – брал интервью у ветеранов. Иногда ему казалось, что это своеобразная месть главного редактора за его нестандартное мышление. Несмотря на важность темы, желающих взять интервью у ветеранов было немного.

Старичок, к которому он пришёл, оказался удивительно бодрым для своих восьмидесяти трёх лет.

– Проходите, молодой человек, – приветливо пригласил поэт и снова застучал по клавишам старой печатной машинки.

– Благодарю вас, – журналист огляделся по сторонам, пытаясь найти тему для разговора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.