Зейнеп Сахра
Круассан с любовью

Zeynep Sahra

Ayçöreği

First published by Ren Kitap Yayın Dağ. San. Tic. Ltd. Şti.

Russian translation rights arranged through Kalem Agency and Andrew Nurnberg Literary Agency.

Перевод с турецкого: Иван Александров

© 2016 Zeynep Sahra

© И. Александров, перевод, 2025

© Диана Бигаева, оформление, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Моему мальчику…

Желаю доброй ночи сотню раз… [1]

Уильям Шекспир

1. Первое воспоминание

Спроси я, какое ваше самое первое воспоминание, что вы ответили бы?

Мне было, наверное, четыре или пять. Я сидела, как воробушек, на стене у нашей калитки и ждала его. Пятка розовых уличных шлепанцев, которые были мне немного велики, ритмично стучала о стену. Мой взгляд был прикован к концу улицы – как будто, если я отвлекусь, он придет позже. Я не сводила глаз с поворота, хотя от восходящего солнца они уже начинали слезиться.

Спеша на работу, люди выходили из аккуратных домов с садиками, выстроившимися по обеим сторонам улицы, и иногда закрывали мне обзор. Тогда я хмурилась.

Долгие минуты проходили в ожидании, но вот он наконец появился в конце улицы, держа в руке маленький белый пакет. Я спрыгнула со стены, которая была вдвое выше меня, стукнулась коленками о землю, но не обратила внимания. Зашагала к нему, волоча штанины тонкой пижамы по земле. И, едва дойдя, тут же начала ворчать, полная нетерпения:

– Почему ты так задержался?

– Что я мог поделать, Сахра, сегодня они поздно включили печь.

Он заметил, что мой любопытный взгляд направлен не на его лицо, а на пакет, и с улыбкой вынул из него бумажную упаковку. Когда он достал оттуда содержимое, выражение моего лица развеселило его еще больше. С теплой улыбкой он протянул мне подарок.

– Ну, держи, мелкая.

Я взяла подношение обеими руками, крепко сжала пальцы, чтобы не уронить. Прежде чем откусить в первый раз, мне нравилось подносить лакомство к носу и вдыхать глубоко-глубоко – так, чтобы аромат наполнил все тело. Зажмурившись от сладкого запаха корицы, я услышала его смешок.

Я открыла глаза, нетерпеливо разорвала круассан в форме полумесяца [2] надвое и протянула одну половину ему. Мы сели на тротуар у наших домов.

– Никто на свете не любит круассаны так же сильно, как ты, – заметил он, наблюдая, как жадно я лопаю тесто.

Он смотрел на меня, а лучи солнца, падавшие ему на лицо, придавали глазам светло-зеленый оттенок. Он улыбнулся, продемонстрировав неполный набор зубов, и протянул мне свою половину круассана. Я без колебаний впилась в нее зубами, от чего его улыбка сделалась еще шире.

– В следующий раз, когда захочешь круассан, скажи мне перед сном. Не надо с утра пораньше швырять камешки в мое окно.

Дожевывая последний кусочек, я откинула волосы, упавшие на лицо, и кивнула. Тишину улицы нарушало щебетание просыпающихся птиц. Когда он встал, черный шлепанец соскользнул у него с ноги – он, должно быть, второпях надел папины. Он поправил пояс пижамных штанов и велел мне идти домой.

Я встала, когда он направился к калитке соседнего двора. И заявила:

– А я каждый день хочу, чтобы ты покупал мне круассан.

Мой тонкий голосок не сильно отличался от щебета птички.

Он улыбнулся и ответил:

– Хорошо, буду покупать.

Его зеленые глаза смотрели на меня. Я нетерпеливо добавила:

– Но ты будешь покупать их мне каждый день! Вечно. Понял?

Его улыбка стала шире. Я снова поглядела на щербину на месте недостающего зуба. В то время я сама с нетерпением ждала, когда же молочные зубы начнут выпадать и у меня.

– Вечно?

Не задумываясь, я с ухмылкой кивнула:

– Да. Потому что я очень их люблю.

Слово «очень» я произнесла протяжно, раскинув руки в стороны, чтобы показать всю силу своей любви. Но он закатил глаза, будто я сморозила глупость:

– Ты не будешь любить круассаны вечно, Сахра!

Я пожала плечами и упрямо сказала:

– Буду!

Он так же упрямо прищурился:

– А если появится что-то, что ты полюбишь больше?

Я ненадолго задумалась. Он говорил про что-то невозможное. Как дождь из шоколада. Я точно знала, что шоколадный дождь – невозможная штука, потому что папа так мне и сказал: открывать рот и ждать бесполезно – шоколад с неба не посыплется. Так же бессмысленно было ожидать, что откуда-то вдруг возьмется нечто такое, что я полюблю больше круассанов.

Но вместо того, чтобы объяснять ему, насколько это глупо, я снова упрямо пожала плечами:

– Ты просто пообещай, что будешь покупать мне круассаны всегда-всегда!

Он с шумом выдохнул, словно утомился со мной спорить:

– Всегда-всегда я не смогу, Сахра. Однажды ты выйдешь замуж.

Я нахмурилась, не понимая, с чего это вдруг должно помешать ему покупать мне угощение. Выпятив нижнюю губу, я задумалась, а затем пожала плечами и заявила так, будто это была самая понятная вещь на свете:

– Тогда я выйду замуж за тебя.

На этот раз задумался он:

– Но, чтобы жениться, нужно любить кого-то.

– Ты что, меня не любишь?

– Люблю, но… Знаешь, мой папа говорил, что если по-настоящему любишь кого-то, то рядом с ним не можешь дышать. А рядом с тобой я дышать могу.

Теперь уже я уставилась на него, сердито сдвинув брови. Я думала. Думала. Думала. Потом широко раскрыла глаза и громко скомандовала:

– На счет «три» задержи дыхание, ясно?

Он не понял.

– Давай-давай, сделай, как я сказала! – нетерпеливо повторила я.

Он снова закатил глаза, словно ему было скучно заниматься всякой ерундой, а затем недовольно сказал:

– Ладно.

Я досчитала до трех. Он набрал в грудь воздуха, точно собирался нырнуть, и надул щеки. Глядя на его забавную физиономию, я рассмеялась, а затем быстро пробежала через садик к своему дому. На пороге обернулась и крикнула прямо в его покрасневшее и надутое лицо:

– Видишь, теперь я могу выйти за тебя замуж!

Я еще не знала, что это воспоминание – самое первое – сформирует всю мою жизнь. Я не знала, что несколько простых слов, которые родились в моей детской голове, на долгие годы превратятся для меня в мечту – в последнее, о чем думаешь перед сном. И уж точно я не могла знать тогда, какая же это боль – безответно любить кого-то, кто находится на расстоянии вытянутой руки. Особенно если тот, кого ты любишь, – старший брат твоей лучшей подруги…

А еще, само собой, я и представить не могла, что, когда я сбегу из нашего уютного Чыкмаза, и моя жизнь столкнется с жизнями других людей, в нее совершенно нежданно ворвутся загадочная Бабочка и – но это не точно – избалованный Ромео и перевернут ее с ног на голову.

Ну и самое главное. Мне предстояло обнаружить, что найти нечто такое, что можно любить сильнее круассанов, не так уж невозможно.

2. Тупик

«Я полюбил вероятность твоей возможной любви…»

Эта строка, хоть и не совсем отражала основную тему стихотворения, была моей любимой. Словно краткое содержание моей жизни. Шесть слов украшали первый разворот каждой моей книги и любой листочек-закладку во всех моих тетрадях. Я настолько сроднилась с этой строкой, будто ее написал не Йылмаз Эрдоган [3], а я сама. Иной раз я даже злилась на него за то, что он растиражировал эту фразу для широкой публики.

Дожидаясь Эрву в саду, я устала следить за стрелками часов и вместо этого начала разглядывать яркие гортензии, выстроившиеся в ряд. Даже в вечернем мраке они выделялись. В голове снова крутилась та самая строка… Каждый раз, когда в потоке мыслей возникал перерыв, мне вспоминалось его лицо, и я со вздохом повторяла про себя эту фразу.

Очередной из бесчисленных случаев, когда меня вывел из мечтательности его запах – тот, что заглушал все ароматы мира.

– Наша ведьма снова заставляет тебя ждать, да?

Хотя я выросла, постоянно видя его лицо, каждый раз при взгляде на него сердце у меня заходилось, точно впервые. Он наклонился завязать шнурок, а я, прислонившись к садовой калитке, пыталась контролировать дыхание, чтобы привести пульс в норму.

Вдох носом, выдох ртом…

Но ритмичные вдохи не помогали успокоиться, а лишь сильнее наполняли мои легкие его запахом. Я неловко улыбнулась и кивнула. Он поморщился, показывая, что слегка недоволен. Выпрямившись, ухватился за дверную ручку и крикнул в глубь дома:

– Эрва! Сахра тут уже одеревенела! Не выйдешь через десять секунд – уйдем без тебя!

Договорив, он подмигнул мне. Пока он, повернув голову, слушал ответ Эрвы, я уже мысленно прокручивала в голове его подмигивание в замедленном повторе.

Спустя несколько секунд он перепрыгнул через пять ступенек крыльца и направился к садовой калитке. Его темная рубашка развевалась на теплом летнем ветерке, и, будь за спиной еще красный плащ, он выглядел бы как настоящий супергерой. Хотя для меня он был таким и без плаща. Мое прижатое к калитке тело напрягалось все сильнее с каждым его шагом, и я снова скомандовала себе: «Вдох носом, выдох ртом…»

Он остановился, прежде чем пройти мимо, и повернул ко мне голову. Ярко-зеленые глаза мигом развалили едва обретенное мной внутреннее равновесие.

– Хоть раз уйди, не дождавшись ее, и она перестанет заставлять себя ждать. Понимаешь?

Он был прав. Куда бы мы ни шли, Эрву всегда приходилось дожидаться – в школу, за покупками, в кино, на прогулки, даже в магазин. Я жаловалась, но всегда ждала, потому что она была самой лучшей подругой, которая только могла достаться мне в этом мире.

– Ты знаешь, я не уйду без нее, Ахмет-аби [4].

Голос мой звучал тихо, как писк котенка. Он покачал головой:

– Я-то знаю, а вот ей знать необязательно.

Затем его лицо снова приняло милое выражение. Он сделал шаг ближе ко мне и с лукавым видом, словно делясь секретом, прошептал:

– Кроме того, раз уж мы ее балуем, хотя бы ты должна уметь говорить ей «нет».

Я невольно улыбнулась. Но вздохнуть не могла. Приходилось ждать, пока он отойдет, чтобы снова набрать в грудь воздуха. Он бросил короткий взгляд на часы и, быстро пройдя в садовую калитку, громко сказал, обращаясь и ко мне, и к той, которая оставалась в доме:

– Вы опоздаете, как всегда. И я сомневаюсь, что нашим родителям это понравится.

Затем он быстрым шагом направился прочь по темной улице. Я наблюдала, как он шагает, пока позволял свет фонаря. Через несколько метров он смешался с группой друзей, ожидавших его на углу, и исчез из виду.

Ахмет…

Тот, чье имя высечено на моем сердце с самого первого удара. Воплощение фразы «Я открыла глаза и увидела его». Храбрый принц из сказок, чьи зеленые глаза согревали мою душу. Имя, которое обжигало мои губы каждый раз, когда я произносила его, добавляя к нему обязательное слово. «Аби»… Ахмет-аби…

Называла ли я его так, потому что он был старше на пять лет? Или потому, что он заботился обо мне, будто я выросла у него на руках? Или потому, что он до сих пор не делал различия между мной и своей сестрой? Не знаю. Эта привычка осталась с детства, и, хоть она и причиняла боль моим губам и сердцу, я все равно продолжала так говорить. Может, для того, чтобы напоминать себе о невозможности чего-то другого, – не знаю.

Когда я снова повернула голову к дому, Эрва торопливо запирала дверь. Увидев меня, она на мгновение обрадовалась, но затем приняла самый смущенный вид.

– Я подумала, что ты ушла, и перепугалась, – тяжело дыша, объяснила она.

Видно, спускалась с верхнего этажа бегом.

– Спустилась бы ты на две минуты позже – точно ушла бы!

Я старалась говорить строго. Ахмет был прав: немного припугнуть ее не повредит. Чтобы показать, как я бешусь, я даже скрестила руки на груди.

Но Эрва тут же подошла ко мне с надутыми губами, как провинившийся кот, и, несмотря на мою попытку увернуться, крепко меня обняла:

– Прости, Сахрам [5]. Обещаю, это в последний раз.

Несколько секунд я хмурилась. Но злиться, глядя на эту умильную мордашку, было невозможно. И мы обе знали, что последним этот раз не будет. Так что я разбила лед легкой улыбкой, взяла ее под руку, и мы быстро вышли из сада.

Когда наши каблуки застучали по дороге, Эрва спросила:

– Думаешь, наши мамы заметили, что нас нет?

– А ты как думаешь? – откликнулась я.

То, как Эрва беспокойно покусывала нижнюю губу, ясно показывало, что ответ ей известен. Наши мамы, оказываясь вместе, превращались в двух роботов с общей программой – поддерживать друг друга в любом вопросе. Особенно если дело касалось какой-нибудь мелкой оплошности, которую совершили Эрва или я, – тогда они, объединившись, могли устроить настоящую бурю.

Да мы и сами понимали, что права опаздывать сегодня у нас просто не было. Весь квартал собрался в старой мечети на площади. В нашем маленьком мире произошла большая потеря. Ушел из жизни самый старый торговец района, и мы как единое сообщество должны были почтить его память молитвами в мечети.

Наверное, сейчас стоит рассказать о мирке, в котором я жила.

На склонах Ускюдара [6] находился, наверное, самый маленький квартал Стамбула. Он состоял всего из девяти длинных улиц, все они были тупиковыми, и почти все застроены двухэтажными домами с садиками – старинными и уютными, но не слишком помпезными. Свободные концы всех улиц сходились на площади, где были расположены старые, неподвластные времени лавки, величественная мечеть, фонтан и кофейни, – все это создавало очаровательную атмосферу. Как и в любом маленьком сообществе, здесь все знали друг друга, поддерживали и любили.

Это место было в точности таким, о которых с ностальгией рассказывают в фильмах и сериалах. Люди тут жили обеспеченные, но никто не роскошествовал. Квартал у нас был маленьким, но важным: когда-то он даже подарил миру двух известных политиков. Мы жили по своим правилам, и совет старейшин, состоящий из мудрых и опытных людей, строго следил за порядком. Даже малейшие перемены обсуждались целыми днями.

Наш квартал так и называли – Чыкмаз [7]. Тупиковые улицы, тупиковые разговоры, тупиковые люди, тупиковые слова. Мы не пускали в свой мир чужаков. И свое никому не отдавали.

Тем временем Эрва и я быстро шагали к мечети, но вдруг запыхавшаяся подруга дернула меня за руку:

– Я же забыла тебе рассказать! Помнишь Ясмин?

Я сдвинула брови, пытаясь сообразить.

– Ту, что живет на девятой улице? Наша ровесница?

У улиц в Чыкмазе не было каких-то красивых названий. Вместо этого на каждом углу висели таблички с номерами от одного до девяти: 1-я Тупиковая улица, 2-я Тупиковая улица и так далее. Чтобы запомнить человека, достаточно было знать, на какой улице он живет.

– Ага, ее. Как тебе кажется, какая она?

– Не знаю, Эрва, мы с ней особо не общались. Я просто слышала о ней.

– Еще бы не слышала: ее называют самой красивой девушкой в Чыкмазе.

В голове подруги прозвучала неприкрытая зависть, и я не смогла сдержать улыбки.

– Правда? Что, так и называют? – Я попробовала немножко ее подколоть.

– Вот именно так и называют, да. Знаешь, меня раздражает, когда люди навешивают на кого-то ярлыки на всю жизнь! А вдруг она подурнеет, попадет в аварию и будет изуродована до неузнаваемости? Или у нее огромный прыщ на лице выскочит? Откуда им знать?

Я сжала губы, чтобы не рассмеяться.

– Или же ты болтаешь все это просто потому, что тебя называют самой разговорчивой девушкой в Чыкмазе.

Она отбросила мою ладонь, которую держала в своей, и, как капризная девчонка, скрестила руки на груди.

– Я говорю не много, а просто быстро. И из-за того, что я говорю быстро, меня не всегда понимают, поэтому я предпочитаю выражаться подробно и длинными предложениями.

Я спрятала улыбку.

– Ну ладно, если бы у тебя был выбор, мисс, как бы ты хотела, чтобы тебя называли?

Эрве понадобилось всего две секунды – видимо, она уже обдумывала этот вопрос раньше. Замедлив шаг, она возбужденно затараторила:

– Например, можно было бы сказать, что я самая стройная девушка в Чыкмазе или самая симпатичная. – Она откинула с плеча несколько прядей волос. – Или, на худой конец, самая милая, очаровательная, сладенькая, остроумная девушка. Имидж самой разговорчивой – это совсем не привлекательно.

Подруга поджала губы, и я повернулась к ней:

– Не привлекательно?

– Ну да. Какой парень захочет «самую разговорчивую» девушку? Звучит так, будто я душная зануда.

Я с улыбкой глянула на ее кислую мину. Снова переплела ее пальцы со своими и попыталась вернуть наш шаг к прежнему темпу.

– Ладно, ты права. Думаю, они должны называть тебя не самой разговорчивой, а самой быстроговорящей. И не переживай: я уверена, что есть парни, которым нравятся болтливые девушки, – сказала я самым ободряющим тоном.

Эрва надулась еще сильнее. Я уже буквально тащила ее за собой.

– Только я уверена, что в Чыкмазе такие не живут. Думаю, мне нужно больше молиться Вселенной, чтобы она направила ко мне симпатичного парня, который обожает болтовню.

Я хихикнула, но Эрва продолжала жаловаться:

– Ты-то у нас самая умная девушка в районе, для тебя твой ярлык – не проблема.

Эрва была младшим ребенком и единственной девочкой в семье. Она была избалованной, очень капризной и упрямой, а еще не любила делиться вещами, которые считала своими, – в том числе мной. С каштановыми волосами, светло-карими глазами и миловидным лицом она, может, и не могла претендовать на звание самой красивой девушки в Чыкмазе, но я бы не променяла ее ни на кого в мире.

– Не говори глупостей, Эрва. Важно не то, что думает район, а то, что думают те, кто тебя любит. Для меня ты, может, и самая упрямая девушка на свете, но ты еще и самая лучшая, самая милая, самая преданная и самая прекрасная подруга. А Ясмин будет самой красивой в Чыкмазе, ну и пускай.

Губы Эрвы растянулись в искренней улыбке. А потом она повернулась ко мне и с хитрецой произнесла:

– Ладно. И пускай тогда Ахмет-аби достанется ей.

Я застыла на месте. Эрва аж споткнулась от того, что я стала как вкопанная. Я с трудом сглотнула:

– Что ты сказала?

– Ах да, я же с самого начала об этом и хотела рассказать. Мама хочет свести Ахмет-аби и Ясмин. Она даже сказала, что сегодня вечером Ахмет-аби обязательно должен прийти в дом, где проходит поминальная служба. Ясмин будет там помогать с угощением. Маме кажется, что ее надо показать Ахмет-аби, как будто они и так не знакомы. – Эрва пожала плечами и продолжила: – Сначала идея показалась мне дурацкой, но потом я подумала: почему бы не свести самого красивого парня в Чыкмазе с самой красивой девушкой? Не так уж и плохо.

Надо было как-то отреагировать на ее веселый взгляд, но все, что мне удалось, – это, не дыша, хлопать ресницами. Ни Эрва, никто другой не знали о моих чувствах к Ахмету. Я пыталась заставить себя открыть рот и что-то сказать, но тут к нам подошли несколько девчонок из района, и я продолжила шагать, скрывая шок. Эрва уже забыла обо мне и вовсю болтала с девушками.

Я никогда не думала об Ахмете с кем-то другим. Я и с собой-то его не представляла. Просто любила его издалека. Воображала, как мы живем в одном доме, как я накрываю для него на стол, как мы вместе смотрим фильмы и смеемся… Для меня было достаточно взгляда его зеленых глаз. Я никогда не осмеливалась желать большего.

К тому моменту, как мы забежали в мечеть и направились в женскую часть, онемение у меня в ладонях и боль в животе начали проходить. На входе нам дали платки, которые мы второпях накинули на головы. Мечеть уже была переполнена: люди пришли и из других районов. С трудом найдя местечко, мы сели, и я быстро нашла взглядом свою маму, сидящую в первых рядах рядом с мамой Эрвы. Я уже хотела было наклониться к Эрве, чтобы показать на них, но тут мама Эрвы бросила на дочь сердитый взгляд. Очевидно, наше отсутствие не прошло незамеченным.

Через несколько минут я погрузилась в слова имама. Он говорил о терпении, и слова были прекрасны. Непроизвольно мой взгляд скользнул по мужской части мечети, расположенной внизу. Где-то посередине я нашла того, кого искала. Даже в огромной толпе я легко могла узнать Ахмета: я так долго втайне наблюдала за ним, что выучила наизусть каждое его движение, каждую позу.

Его каштановые волосы светлели на солнце. Зимой он отращивал короткую щетину, но летом борода чесалась, и он брился совсем гладко. Он не знал, но мне больше нравилось так. У него было сильное, подтянутое тело, которое делало его еще более привлекательным, – не будь он недавно окончившим университет успешным адвокатом, его легко можно было бы принять за модель. Мне нравилось наблюдать, как каждое утро он выходит из дома с черным портфелем в руке. Ахмет был из тех мужчин, на которых костюмы смотрятся лучше всего. Высокий рост идеально сочетался с приталенными пиджаками, и мне страшно нравилось, когда он носил черный, потому что на фоне черного зеленые глаза выделялись еще ярче. В детстве, когда он боялся или волновался, его радужки становились темно-зелеными, как изумруды… Но я не знала, так ли это до сих пор, потому что теперь не могла смотреть ему в глаза дольше трех секунд.

А больше всего в Ахмете мне нравилась ямочка на левой щеке. В детстве я думала, что это шрам, и мне становилось грустно, но теперь я знала: эта ямочка – самое красивое, что есть на свете.

Как жаль, что мы выросли! Как жаль, что Ахмет – больше не мой самый близкий друг, который всегда рядом! Как жаль, что он уже не тот, кто дует мне на колено, когда я падаю с велосипеда, чтобы было не так больно! Как жаль, что он стал самым красивым парнем в Чыкмазе, и я вынуждена смотреть, как девушки часами шатаются по нашей улице, лишь бы увидеть его! Как жаль, что мне так ужасно хочется разорвать в клочья те любовные письма, которые они передают ему через меня! Как жаль, что он больше не мой!

И как же жаль, что его теперь сводят с Ясмин…

Вдруг он поднял голову и посмотрел наверх. За считаные секунды зеленые глаза нашли меня. От неожиданности я не успела отвести взгляд, а он улыбнулся, быстро подмигнул мне левым глазом, а затем снова повернулся к имаму.

Словно для того, чтобы меня не поймали с поличным, я быстро опустила голову к согнутым коленям. Но меня уже застукали! Испытывая смесь стыда и тревоги, я услышала голос Эрвы:

– Смотри, в двух рядах позади наших мам, та девушка в голубом платке.

Я повернула голову в сторону, куда она указала. С моего места было мало что видно, но половину лица я разглядеть могла. У девушки были длинные ресницы и маленький изящный нос. Светлые волосы выглядывали из-под небрежно накинутого голубого платка. Даже с этого ракурса она выглядела безупречно. Я беспокойно заерзала на месте. Снова опустила голову к коленям. Настроение испортилось.

А Эрва знай себе улыбалась! И меня бесило, что ее это забавляет! Но я решила не показывать виду.

После окончания проповеди бо́льшая часть людей из мечети направилась в дом, где проходила поминальная служба. На выходе наши мамы нашли нас и отругали за опоздание. Конечно, Эрва героически взяла всю вину на себя. Пока мы шли, взявшись под руки, от мамы Эрвы, шагавшей позади с моей мамой, я несколько раз услышала имя Ясмин. Видимо, она рассказывала о своем плане. И настроение мое сделалось еще мрачнее.

Через несколько минут мы вошли в сад дома на Седьмой улице, где проходила поминальная служба. За столами, расставленными снаружи, уже начали угощать многочисленных гостей. Наши мамы сели туда, где было свободно, а мы, как и положено трудолюбивым девушкам, направились на кухню.

В доме царил такой же хаос, как и снаружи. Над нашими головами то и дело передавали туда-сюда тарелки, то пустые, то полные, и я чувствовала себя Нео из «Матрицы», уворачивающимся от пуль. Через несколько секунд мы сдались и просто начали, как нам было велено, носить блюда в сад.

Пока мы сновали между кухней и садом, я заметила Ясмин. Она, как и мы, возилась с тарелками и стаканами, обслуживая гостей. Я незаметно осмотрела ее с головы до ног, как придирчивый покупатель, ищущий изъян. И моя экспертиза испортила день окончательно, потому что эта девушка действительно заслуживала своего титула. Я ну никак не могла представить себя ее соперницей!

Прежде всего, у нее были голубые глаза, которые привлекали внимание не меньше, чем голубой платок на шее. И это уже давало ей преимущество. Да, у меня самой были глаза такого цвета, но мой голубой – слишком темный, почти синий. Он не был таким пронзительным, как у Ясмин, – или, по крайней мере, мне так виделось. А у нее еще и оказалась идеальная фигура! Как будто красивого лица было недостаточно… Может, я почувствовала бы себя лучше, обнаружив лишний вес, – но, чего не было, того не было. Талия у Ясмин была тонкая, бедра округлые, а осанка уверенная. Не слишком рослая – но это делало ее не коротышкой, а милашкой. А самое главное – ниспадающие на плечи белокурые волосы, которые сияли, как солнце, даже вечером. И что еще хуже, это был натуральный блонд. Будь это журнальный цвет из коробки, я бы хоть немного утешилась, но тут было сразу видно, что нет.

Когда ревность заявила мне, что я не могу тягаться с Ясмин, я отвернулась и увидела его. Ахмета…

Его мать, стоявшая рядом, с восторженным видом что-то шептала ему, прикрыв рот рукой и указывая на кого-то. И я легко могла догадаться, кого она хвалит: такой воодушевленный вид у матерей бывает только тогда, когда речь заходит о достижениях детей. Объектом ее восхищения была не кто иная, как Ясмин. Ахмет, хоть и не выглядел особо заинтересованным, все же смотрел туда, куда она указывала, так что мог воочию оценить ту красоту, которую чуть раньше в деталях разглядела я.

Не в силах больше наблюдать, как он смотрит на звезду, которая стоит всего в нескольких шагах от меня, я быстро отнесла пустые тарелки на кухню. Внутри я хмуро подошла к Эрве, которая вместе с небольшой компанией девушек сражалась с закусками.

– Эрва, я ухожу.

– Не глупи, Сахра. Здесь куча работы. Как я без тебя управлюсь?

Я злилась на нее за то, что всю дорогу она трещала о Ясмин и Ахмете. Ревность, которая бежала по моим венам, в итоге вскипела-таки на губах:

– Не волнуйся, твоя очаровательная будущая невестка с радостью тебе поможет.

Не обращая внимания на растерянное лицо Эрвы, которая так и застыла с огромным блюдом в руках, я развернулась и вышла. Пробираясь через толпу, я очутилась в саду, где наши с Ахметом взгляды случайно встретились. Но я, хоть и замерла на мгновение, тут же отвела глаза и двинулась к маме. Не отвечая на ее вопросы, я заявила, что иду домой, и выбежала из сада.

Я быстро шагала в сторону дома, и взгляд мой начал затуманиваться. Посреди июня мне было холодно. Но к тому моменту, как я дошла до Второй улицы, на которой стоял наш дом, теплый ночной ветерок уже высушил несколько слезинок у меня на щеках.

Прежде чем пройти в наш садик, я несколько минут смотрела на дом Ахмета. Мой взгляд зацепился за невысокую стену, которая разделяла наши участки. В детстве мне достаточно было перепрыгнуть через эту стену, чтобы оказаться рядом. А теперь она казалась непреодолимой, как Великая Китайская стена. И, даже если бы я перелезла через нее, Ахмет больше не ждал меня по другую сторону…

Я зашла в дом, бросилась на кровать и прокляла любовь, которую сама же и взрастила. Почему я не затоптала этот маленький росток, когда он только проклюнулся? Зачем каждый день поливала его, пока он не превратился в настоящие заросли? Теперь, потерявшись в этих джунглях, я просто не вижу, куда идти.

Я села и глубоко вздохнула.

Может, еще не поздно взять топор и вырубить джунгли под корень?

3. Счастливая бабочка

На следующее утро в час, который можно было считать ранним, я лежала в постели и читала сообщение от Эрвы.

Я не знаю, что сделала вчера, чтобы тебя расстроить, но, если моя Сахра на меня злится, значит, я в чем-то виновата. Поэтому я наказала себя. До поздней ночи читала книгу, которую ты так упорно советовала. Ладно, признаю, до конца не дочитала, но уже могу предположить, что смелая девчонка Китнисс из Двенадцатого округа достаточно амбициозна, чтобы не погибнуть в играх сразу. Прямо как я… В общем, мое наказание превратилось в награду. И она удвоится, если ты, прочитав это сообщение, позвонишь мне и позовешь на завтрак).

Невольно улыбнувшись, я написала в ответ:

Чай уже заварился, приходи).

Через несколько минут я с маминой помощью накрыла на террасе роскошный завтрак. И, когда Эрва с ее обычным энтузиазмом заняла место за столом, мы с удовольствием приступили к еде. Мама, позавтракав и забрав несколько тарелок, ушла в дом, а мы с Эрвой продолжали угощаться.

– Я до сих пор не в состоянии понять, как ты можешь не пить чай, Сахра. – укоряюще заметила Эрва. – Ты, наверное, единственная турчанка в мире, которая завтракает без чая!

Я равнодушно пожала плечами:

– Ничего не могу поделать, никак не привыкну к нему.

Подруга скривилась:

– Только послушайте ее! «Никак не привыкну»! Можно подумать, ты какая-то англичанка. Хотя нет! Ведь даже королева Елизавета не начинает день без чашки несладкого чая с молоком – так и знай, милая моя!

Я громко рассмеялась, положила руку на живот и побарабанила по нему пальцами. Затем вздохнула и покосилась на Эрву:

– Знаешь, что бы сейчас очень хорошо пошло? Вкусный круассан.

Эрва закатила глаза:

– Маленькую чашечку чая ты в себя залить не можешь, а круассанов способна смолотить, как целая армия.

Я плотоядно ухмыльнулась. Через несколько секунд подруга что-то вспомнила и посмотрела на меня:

– Когда придет Ахмет, попроси у него. Он с давних пор обожает покупать тебе круассаны. Бывало, мама отправит его в пекарню за хлебом, а он по привычке круассаны притаскивает.

Это воспоминание сделало мою улыбку еще шире. В детстве у меня бывала настоящая круассановая ломка, как у курильщика, – и тогда я стучала в окно Ахмета. В начальной школе он каждый день отвозил меня и Эрву в школу и по дороге обязательно подсовывал круассан в мой ланч-бокс. В средней школе он перестал нас возить, и угощение стало появляться реже. А, когда мы пошли в старшую школу, он поступил в университет, и я скучала по круассанам так же сильно, как и по самому Ахмету. Казалось, выпечка, которую я ем одна, уже совсем не такая, как та, что приносил он. Все, к чему он прикасался, становилось лучше.

Теперь я закончила школу, стала взрослой девушкой, но мне до сих пор иногда хотелось постучать в окно Ахмета и попросить круассан. Я покачала головой, отгоняя эти мысли.

– Ахмет-аби уже давно перестал приносить мне круассаны, – сказала я, стараясь не показать, что чувствую себя как пустыня, жаждущая дождя.

Только я закончила фразу, как радостный голос Эрвы наполнил сад:

– Вспомнишь хорошего человека – появится сразу.

Я в панике повернула голову к калитке. Ахмет, держа пиджак от своего лазурного костюма в руке, улыбался нам, показывая зубы, которые соперничали с белоснежной рубашкой.

– Что, сплетничаете обо мне?

Говоря, он ослабил узел тонкого галстука. И сделал это таким стильным движением, что хоть в кино снимай.

– Да, аби, тут Сахра жалуется, что ты ей больше круассанов не носишь.

В панике я швырнула в сторону подруги вилкой. Вытаращила глаза и угрожающе уставилась на нее:

– Ничего я такого не говорила! Эрва, как тебе не стыдно!

Видимо, напугать ее мне не удалось, потому что Эрва была счастлива, как ребенок, который только что обыграл всех в какой-то игре. Пришлось посмотреть на Ахмета, и я молилась, чтобы щеки у меня не раскраснелись.

– Я думал, ты уже выросла из этого.

Его веселое лицо словно дразнило меня. Мысль о том, что в его глазах я все еще мелкая девчонка, автоматически вызывала во мне злость. Уж не знаю, как мне это удалось, но я выпалила, не задумываясь:

– Не знала, что круассаны можно есть только в каком-то возрасте!

Мой голос прозвучал резче, чем я ожидала. Несколько секунд Ахмет просто смотрел мне в глаза. Это был взгляд, полный смысла, но, вместо того чтобы попытаться его понять, я струсила, снова опустила голову и уставилась в сторону.

– Ты права. Я исправлю эту ошибку как можно скорее.

Я снова взглянула на него искоса – его губы изгибались в улыбке. От нее мой гнев мгновенно испарился, как облачко. Улыбка Ахмета была прекрасна; но улыбка Ахмета, адресованная мне, становилась прекраснее всего на свете…

Он потянулся к галстуку, который только что ослабил, и одним движением снял его с шеи, направляясь к дому.

– Эрва, у меня важные дела, я переоденусь и уйду. Скажи маме, что я не приду на ужин, хорошо?

Пока он шагал к двери, Эрва с веселой многозначительностью крикнула ему вслед:

– Встречаешься с кем-то особенным, аби?

Вопрос Эрвы слегка замедлил его, но не остановил. Прежде чем войти в дом, Ахмет обернулся к нам:

– Можешь быть уверена: не с кем-то, кого ты знаешь.

Он подмигнул, а затем дверь за ним закрылась.

Это означало, что он будет не с Ясмин? Мне безумно хотелось узнать, что произошло прошлым вечером, но я не могла проявить слабость и спросить Эрву. Даже если это не Ясмин, у Ахмета наверняка кто-то был, – но, судя по всему, этот кто-то не из нашего квартала.

Пока я со злостью комкала в руках салфетку, без счета убивая нерожденные оригами-фигурки, Эрва преспокойно заговорила:

– По-моему, мой брат специально не встречается ни с кем из Чыкмаза.

Эрва глядела на их дом, как будто следя за перемещениями Ахмета внутри. Похоже, она больше пыталась разобраться в собственных мыслях, чем поделиться со мной.

– Я уверена, что у него были отношения с девушками, особенно в универе. Но ни одна из них не была из Чыкмаза. Хотя здесь куча девчонок готовы умереть за него, он никогда не обращает на них внимания. Почему, интересно?

Я не могла не встрять:

– Может, он не хочет, чтобы его связывали с кем-то из наших. Ты же знаешь, если тут пойдут сплетни о тебе и ком-то, это на всю жизнь прилепится.

Эрва перевела взгляд на меня. Она ненадолго задумалась:

– Ты права. Мою невестку Мине до сих пор злят сплетни о том, что мой брат Барыш когда-то встречался с Нермин с третьей улицы. У них с Мине уже и ребенок есть, но до сих пор находятся бабки, которые шепчутся, мол, «Ах-ах, а ведь когда-то Барыш и Нермин были друг от друга без ума». Притом что, если верить Барышу, у них свидание-то было всего одно.

Мы обе рассмеялись. Барыш был старшим братом Эрвы – они с женой растили двухлетнюю дочку. Он тоже работал адвокатом вместе с Ахметом.

Отсмеявшись, Эрва снова посерьезнела:

– Ты права, наверное, причина именно в этом. Все общение Ахмета с девушками из Чыкмаза дальше «привет-привет» никогда не заходит. Единственная, с кем я видела, чтобы он разговаривал, – это ты.

Мне с трудом удалось удержать ликование внутри. В груди защебетали птицы, напевая о том, что я для Ахмета – особенная. Но следующей же фразой Эрва прикончила несчастных пернатых:

– Ясное дело, в его глазах, что ты, что я – невелика разница. Он, должно быть, считает, что ты-то не представляешь угрозы для его репутации.

Оставалось лишь попытаться улыбнуться в ответ. И, пока я мучила лицевые мышцы, Ахмет вновь показался на пороге их дома и начал обуваться. Он был одет гораздо более спортивно, чем до того, но даже в таком виде выглядел невероятным красавцем.

Вежливо кивнув нам, как настоящий джентльмен, он вышел из сада, сел в свою машину и уехал.

Когда полуденное солнце начало печь кожу, подошедший почтальон тихо опустил в почтовый ящик у садовой калитки большой белый конверт. Эрва в панике вскочила со стула:

– Результаты экзаменов что, отправляют по почте?!

Прошло уже несколько недель с тех пор, как мы сдали вступительные экзамены в университет. Мы считали дни до объявления результатов. Хотя на экзамене я нервничала до смерти, все прошло нормально. От меня ждали многого: родители были уверены, что я должна изучать медицину, так что я сильно волновалась о том, какой балл получу.

– Нет, результаты будут выложены на сайте. Это должно быть что-то другое.

Хотя я была уверена в своих словах, конверт я брала в руки с тревогой. И оказалась права: это были не результаты экзаменов. Но имя отправителя все равно меня удивило.

– «Издательство “Гюрсой”…» – тихо прочитала я.

Я села за садовый стол, а мама и Эрва устроились напротив, с любопытством наблюдая за мной. Из большого конверта выпали два других, поменьше, – один синий, другой белый. В первую очередь я развернула белый. Не смогла игнорировать их полные нетерпения взгляды, вежливо откашлялась и громко прочитала написанное:

Дорогая Сахра Йылдырым,

мы рады сообщить, что ваша работа, отправленная на наш конкурс, была удостоена первого места. Вы выиграли денежный приз и двухлетнюю бесплатную подписку на журнал «Гюрсой».

Эрва вскрикнула и выхватила листок из моих рук. Пока она перечитывала текст, ее радость передалась и мне. Эрва громко перечислила все, что мне нужно сделать для получения приза, и обняла меня. Потом уперла одну руку в бок и принялась разглядывать меня с головы до ног, как будто видела впервые:

– Так у вас, барышня, оказывается, еще и такие таланты имеются?

Это была еще одна моя тайна, которую я скрывала от Эрвы и всех, кого знала. Я очень любила писать, но не была уверена, что у меня есть способности. Текст, который я послала в издательство, стал первым моим смелым шагом в этом направлении. И хоть я и старалась не задаваться, результат меня безумно обрадовал.

– Три-четыре месяца назад я увидела в интернете их конкурс. Стрессовала из-за экзаменов, хотела отвлечься – в итоге набросала что-то и отправила им. Причем уже и забыла об этом. Даже не проверяла, пришел ли ответ. И я не знала, что там будет приз!

С этими словами я широко улыбнулась, а Эрва повернулась к моей маме:

– Гюль-тейзэ [8], скажи, что ты ела, когда была беременна этой девочкой, чтобы я, когда выйду замуж, ела то же самое. Гляньте только: школу закончила с отличием, получила первый приз от издательства, да еще сейчас поступит на медицинский и станет врачом! Вот это достижения!

Мама с гордостью подошла ко мне и погладила по волосам. Ее теплый голос прошептал надо мной, точно я маленький ребенок, который доел все с тарелки:

– Молодец, моя девочка. – И она вошла в дом.

Маму было легко сделать счастливой. Для нее само мое существование было поводом для благодарности. Я родилась спустя много лет после их свадьбы с папой, так что меня ценили, как кольцо Всевластья, – и берегли так же ревниво. Но родители никогда на меня не давили: они хотели дать мне жить так, как я хочу. Уже из-за одного только этого я была страшно рада, что они у меня есть.

После того как мама ушла, Эрва, помахивая листком, спросила:

– А какая была тема конкурса?

– Свободная. Но, кажется, я написала что-то о любви.

Эрва подняла одну бровь:

– Откуда у тебя опыт, чтобы писать о любви?

Я сглотнула: выражение лица у подруги было такое, словно она решает пример.

– Мне необязательно что-то пережить, чтобы писать об этом. Я же могу фантазировать, Эрвочка.

На этот раз она скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула с видом детектива:

– Хммм… Хочу послушать эти твои фантазии, которые оказались настолько впечатляющими, что заслужили приз.

Как будто я сижу в допросной, а она – полицейский, который пытается выбить у меня признание под качающейся туда-сюда лампой! Я начала психовать. Отодвинула стул и встала.

– Да я даже не помню, что написала для того конкурса! Просто накидала что-то и послала им. Не нужно искать скрытый смысл в каждом событии, Эрва!

Я схватила лежащие передо мной конверты и ушла в дом. Скрывшись в своей комнате, я некоторое время ждала, что подруга последует за мной, но этого не произошло. Я слишком остро отреагировала. Но что я могу ей сказать, если все мои мечты связаны с ее братом?!

Бросив конверты на рабочий стол, я с неохотой взяла книгу, которую не дочитала. Уже ближе к вечеру закончила ее и поставила обратно на полку, и тут-то мой взгляд упал на синий конверт на столе. Я вспомнила, что так и не открыла его.

Я покрутила конверт в руках, но имени не обнаружила. Должно быть, это тоже имеет отношение к издательству, ведь оба письма пришли в одном большом конверте.

Сев за стол, я осторожно развернула письмо. В отличие от первого, это было написано от руки. Красивым почерком.

Дорогая госпожа Сахра,

Мне также представилась возможность прочитать вашу работу, удостоенную премии. Написанное вами не только впечатлило меня, но и удивило. Столь искренний и сильный текст вызвал во мне желание узнать что-то об его авторе, а ваш возраст еще усилил мое изумление. Надо сказать, меня глубоко тронуло то, как вы, будучи столь юной, смогли так глубоко раскрыть тему любви.

Однако хочу отметить, что есть моменты, с которыми я не могу согласиться. Если позволите, я выскажу несколько замечаний по поводу одной части вашего текста.

«…Любовь подобна мотыльку. Ее короткую жизнь поддерживает влечение к свету. Но когда она достигает света, ее жизнь заканчивается с первым же прикосновением к нему. Я не стану таким мотыльком. Я буду всей силой сердца любить свет издалека. Но не приближусь к нему и не сгорю. Что-то одно в итоге должно погаснуть: либо этот огонь, либо моя страсть!»

Не приходило ли вам в голову в момент написания этих строк, что, когда короткая жизнь бабочки подойдет к концу, ее привязанность может обернуться сожалением? Возможно, вместо того чтобы тосковать по свету на расстоянии, бабочке стоило бы сгореть в его пламени – рядом с ним – и тем самым сделаться счастливее. Разве не лучше умереть счастливой, чем жить несчастной?

Еще раз поздравляю.

Счастливая бабочка

Дочитав письмо, я так и замерла. Кто такая эта Счастливая бабочка? Почему она написала мне? Ладно, она попыталась объяснить, почему, но это было так странно…

Я перечитала несколько раз. Потом еще несколько… Уже почти заучив каждую строчку, я обнаружила, что стискиваю кулаки. Потому что с каждым прочтением я словно слышала голос автора в своей голове. И раз за разом этот голос становился все более насмешливым. В конце концов я вонзила ногти в ладони и проговорила вслух:

– Да кто она такая, чтобы искать ошибки в моем тексте и тыкать меня в них, да еще и советы давать?!

В нижнем углу страницы был написан адрес. Очевидно, автор хотела, чтобы я ответила. Вдруг я обнаружила, что достаю чистый лист бумаги и в раздражении уже даже схватилась за ручку. Правда, как только шарик коснулся белого листа, я остановилась. Сперва нужно успокоиться! Да и потом – не обязана я ей отвечать! Она меня не знает, она понятия не имеет о боли, которую мое сердце терпело все эти годы. Наверное, это высокомерная, самодовольная, просто-напросто самовлюбленная женщина в возрасте, которая возомнила себя писательницей. Вот именно! Не должна я ей отвечать!

Я встала из-за стола и спустилась в гостиную. Нужно было подышать воздухом, чтобы успокоиться. Я уже собиралась выйти в сад с пакетом мусора, который сунула мне в руки мама, как вдруг заметила маленький сверток, оставленный у входной двери. Бросив пакет, я наклонилась за свертком. И поняла, что там, еще до того, как взяла его в руки. Улыбаясь до ушей, я развернула бумагу…

Внутри была маленькая записка. Его почерк. Почерк Ахмета…

Ты права. Для круассанов нет возраста. Приятного аппетита…;)

Улыбаясь так, что щеки заболели, я прижала пакет с запиской к сердцу. Прошла мимо родителей, которые смотрели на меня с недоумением, и метнулась в свою комнату. Когда я достала круассан и вдохнула его аромат, мне показалось, что Ахмет рядом со мной. Надкусив тесто, я закрыла глаза. Глубоко вздохнула и повалилась на кровать ничком. С наслаждением таращась в потолок, я дожевала круассан, затем снова села и посмотрела на синий конверт, лежащий на рабочем столе. Все смотрела и смотрела.

Я больше не злилась, но все равно хотела ответить.

Медленно сев за стол, я некоторое время смотрела на пустой лист, все еще ощущая привкус корицы во рту. А потом слова полились на бумагу…

Уважаемая Счастливая бабочка, или как вас там зовут,

я рада, что вам понравился мой текст, и горжусь тем, что вы сочли его достойным премии. Однако должна сказать, что ваш способ выразить восхищение показался мне по-настоящему странным. Видимо, наши взгляды сильно различаются. Я хочу, чтобы бабочка любила издалека, а вы хотите, чтобы она летела к свету. И, похоже, предполагаете, что свет тоже ее любит. А что, если свет даже не замечает ее?

Если любить даже на расстоянии – уже так больно, зачем ей подлетать ближе и сгорать?

Кроме того, один из величайших мастеров, знающих любовь, сказал: «Любовь, которая не достигает слияния, – самая прекрасная. Она не хочет быть обузой для возлюбленного. Она не ждет ни ответного чувства, ни добра, ни похвалы от любимого. Она хочет давать, не получая, и терять, не приобретая».

Вот как я думаю. Я не хочу, чтобы бабочка, преодолев столько трудностей, чтобы обрести крылья, сожгла их, устремившись к огню!

«О любви спрашивайте не у соловья, что непрестанно поет. Спросите у мотыльков, что молча отдают свои жизни…»

Еще раз спасибо.

Сахра Йылдырым

Убирая письмо в конверт, я на мгновение заколебалась. Я не была уверена, что поступаю правильно, но, как ни странно, испытывала облегчение, Думаю, приятно было почувствовать, что ты наконец-то разделила с кем-то свои тайные переживания. Заклеив конверт, я подумала: получу ли я ответ?

После чего мне в голову пришел другой вопрос: а хочу ли я, чтобы она снова написала?

4. Черное и розовое

Я проснулась рано утром – даже слишком рано. Сказала маме, что иду за хлебом, и вышла из дома, когда день только начинался. Мне нравилось слушать, как моя обувь отстукивает шаги по тихим улочкам. Спустившись на площадь, я ускорила шаг, направляясь к почте. Отчего-то мне казалось, что я делаю что-то неправильное, так что я инстинктивно спешила, чтобы не попасться.

Мне повезло – я смогла отправить письмо из Чыкмаза, не привлекая ничьего внимания. Потому что – уж не знаю, как у них это получалось, – у самых заядлых сплетников района имелась способность возникать как из-под земли в самых неожиданных местах. Если где-то происходило что-то секретное, на следующий день об этом уже говорил весь квартал.

На площади, которая начинала заполняться людьми, я перездоровалась со знакомыми – а их было немало – и наконец зашла в пекарню. Легкие наполнились ароматом свежего хлеба и ванили. Хозяин пекарни улыбнулся, увидев меня: если кто-то, кроме Ахмета, и представлял размеры моей любви к круассанам, то, без сомнения, это был пекарь Хюсейн-аби. В ответ на его улыбку я тепло поздоровалась:

– Доброе утро!

– Доброе утро, Сахраджиым [9], добро пожаловать! Что стряслось, что ты сегодня так рано?

– Просто так получилось, – ответила я.

И тут же разозлилась на себя за то, что без причины спрятала глаза, уставившись на бублики-симиты. Черт, я действительно плоха в тайных интригах. Хозяин тем временем уже принялся упаковывать хлеб в пакеты, даже не дожидаясь, пока я скажу, сколько мне нужно.

– Результаты экзаменов уже объявили? – спросил он, не отрываясь от дела.

– Еще нет, Хюсейн-аби, но сегодня-завтра должны.

– Ну, давай, мы на тебя надеемся. Не можем дождаться, чтобы похвастать перед соседями из нижнего квартала.

Я невольно рассмеялась. Чыкмаз был маленьким, так что одной из немногих вещей, которые нам приходилось делить с другими районами, была школа. И с тех пор, как я туда пошла, я каждый год получала награды, что очень нравилось жителям района и за что меня начали называть «умница Чыкмаза». Мне всю жизнь было смешно видеть, как взрослые мужчины соперничают с другими районами, точно малые дети, но это было и мило.

Я улыбнулась, потянулась за пакетом с покупками и взяла его как раз в тот момент, когда кто-то вошел в пекарню. Я повернула голову на звук… И снова все ароматы вокруг исчезли. Ваниль, какао, корица… Ничто не могло сравниться с его запахом.

Ахмет улыбнулся и поздоровался с нами, а я лишь крепче сжала пакет в руках. Вчера вечером он оставил у моей двери круассан. И вот сейчас я смотрю на Ахмета и сердце мое бьется все быстрее. Надо было поблагодарить. Но меня охватило страшное смущение.

– Хюсейн-аби, папа просил у тебя сегодня трабзонского хлеба [10], – сказал он приятному толстячку-пекарю, и тот взволнованно огляделся:

– Ах да, точно, просил. Совсем вылетело из головы! Ахмет, сынок, подожди немного, я сейчас принесу, – выпалил он и поспешно ушел в заднюю часть пекарни.

Я глубоко вздохнула и повернулась к Ахмету:

– Спасибо за круассан, Ахмет-аби.

И снова мой голос похож на писк котенка! Ахмет улыбнулся – улыбкой теплой, как только что испеченный хлеб.

– На здоровье. Прошу прощения за то, что пренебрегал этой священной обязанностью. – Он подмигнул.

Если стоишь в пекарне в июне месяце, а мужчина, в которого ты влюблена, говорит с тобой, глядя прямо в глаза, и, как будто этого мало, улыбается так, что сводит тебя с ума, нетрудно почувствовать, как температура подскакивает и тебя бросает в жар.

Я непроизвольно подняла руку, чтобы вытереть лоб. Я чувствовала, что он покрывается каплями пота. Одна простая фраза Ахмета – и я уже словно в бане. Зато теперь я еще лучше понимала, насколько глупо было бы слушать ту дуру, Счастливую бабочку, которая советовала мне открыться ему. Безмозглое насекомое.

Я напрягла все мышцы лица, чтобы улыбнуться, и уже собиралась было сказать еще пару слов, когда в пекарню вошел кто-то еще. Мы оба повернулись к двери, и моя улыбка слиняла. Это была «красавица Чыкмаза» – Ясмин.

Она мило улыбалась и здоровалась с посетителями своим сладким голоском, а я против воли разглядывала ее. Как ей удается быть такой красивой и ухоженной с утра пораньше? На ней были отлично сидящие джинсы и тонкая розовая блузка, волосы уложены, как только что из салона, и – можно подумать, ей это требуется! – она даже слегка подкрасилась. А я? Черные треники с белыми полосками по бокам, черная майка на бретелях и простая черная худи на случай, если с утра будет прохладно. И это я еще молчу про наскоро собранные в пучок нечесаные космы.

Повернув голову к Ахмету, я даже не смогла разозлиться на него за то, что он уставился на Ясмин. Черт, да еще бы нет! Будь у меня выбор, я бы тоже предпочла не неряху в трауре, а модель. Мы с Ясмин были полными противоположностями. Если я – черное, то она – белое; хотя в данном случае – скорее, розовое, радужное, полный спектр цветов. А от меня можно ждать в самом лучшем случае серого.

– Доброе утро, Ахмет. Как дела? – спросила Ясмин.

Ее голос полнился радостью, как у ребенка, который нашел конфету. Уже одно то, что она могла обращаться к Ахмету по имени, заслуживало зависти!

– Все хорошо, Ясмин, спасибо.

Если стоишь в пекарне в июне, и из уст мужчины, в которого ты влюблена, звучит имя девушки, которая выглядит словно с обложки журнала, легко почувствовать, как тебя окатывает холодом Северного полюса!

Дальнейшему их разговору помешал Хюсейн-аби, подошедший с огромным караваем трабзонского хлеба. Воспользовавшись тем, что внимание переключилось на него, я поспешила выйти из пекарни, пока не схлопотала гипотермию.

Сперва я шагала торопливо, но, решив, что ушла достаточно далеко, замедлилась. Но через несколько секунд, услышав эхо чужих шагов, преследующих мои, обернулась. Ахмет бежал ко мне с хлебом, похожим на колесо. Запыхавшийся, он притормозил рядом со мной:

– В детстве ты тоже быстро ходила. Приходилось поднажать, чтобы догнать тебя.

Я улыбнулась, хоть и вяло. Меня уже утомили эти скачки собственного настроения в зависимости от того, что он скажет или не скажет. Молча я глядела на Ахмета, гадая, зачем он меня догнал, и он, удерживая одной рукой огромный каравай, другой протянул мне маленький пакетик.

– Не хочу снова быть обруганным за то, что не выполнил свой долг, – сказал он.

Я робко взяла пакет. Пряча смущение, принялась закладывать прядь волос за ухо.

– Ты был не обязан, Ахмет-аби, Эрва вчера пошутила. – Мой голос звучал не громче шепота.

Он улыбнулся:

– Я это сделал не потому, что чувствовал себя обязанным. Мне нравится наблюдать за выражением твоего лица, когда ты открываешь пакет.

Всего одно предложение – и я опять переношусь из Арктики в Сахару… Но я не успела насладиться счастьем: голос позади нас поднял в раскаленной пустыне песчаную бурю.

– Ахмет…

Снова Ясмин и ее сладенький, как сахарная пудра, тон!

Блондинка уже шагала к нам с хлебным пакетом в руке. Она приближалась неторопливо, давая мне время осознать, что сама я даже через миллион лет не смогу вышагивать так грациозно. Светлые волосы под лучами восходящего солнца казались золотыми. А мои черные, крепко стянутые на макушке, – пыльными. Ладно, я выше ее и такая же стройная, но почему-то ей удается выпячивать свою женственность, даже когда она просто идет по улице. Я-то шаркаю ногами в своих белых кроссовках, как детсадовец.

Подойдя, Ясмин стала лицом к Ахмету, как бы стараясь исключить меня из разговора. Как девчонка, которая хочет отомстить за все те случаи, когда ее не брали в игру. Естественно, я мигом почувствовала себя лишней.

– Ты так быстро вышел из пекарни, что я не успела спросить. Твоя мама вчера вечером сказала, что ты хотел поговорить со мной. У тебя есть время? Можем пообщаться сейчас.

Ахмет на мгновение нахмурился, как будто не мог вспомнить, на какую это тему хотел с ней пообщаться. Потом, видимо, сообразил и, покосившись на Ясмин, начал:

– Да, моя мама упоминала – думаю, ты говоришь о… Э-э-э…

Я перебила:

– Оставлю вас наедине. Дома ждут хлеба.

Еще не договорив, я развернулась и зашагала к дому. И по дороге представляла этих двоих в самых тесных отношениях, – словно нарочно стараясь сделать себе побольней. Перед моими глазами то и дело всплывали картинки – Ясмин и Ахмет болтают друг с другом, Ясмин и Ахмет смеются… Не будь мне стыдно перед соседями, я бы сейчас ревела, как маленькая.

Когда я подошла к дому, Эрва стояла у своей открытой двери – видно, кого-то ждала. Эта девчонка редко вылезала из теплой постели в такое время без крайней нужды. Ее сонный взгляд наткнулся на мой, и Эрва сделала несколько шагов вперед.

При взгляде на нее расплакаться захотелось еще сильнее. Если бы я могла рассказать ей о буре, бушующей внутри меня… Но я не могла, поэтому просто быстро пошла навстречу. Вид у меня, должно быть, был тот еще, потому что Эрва кинулась ко мне, и где-то посреди сада мы обнялись, как влюбленные после долгой разлуки.

Эрва взяла мое лицо в ладони, повернула к себе и с тревогой спросила:

– Ты в порядке?

Я кивнула.

– Результаты объявили и у тебя низкий балл?

Я помотала головой.

– Так что тогда стряслось? Не пугай меня!

Я горько улыбнулась:

– Соскучилась по тебе со вчерашнего дня.

Подруга улыбнулась и крепко обняла меня. А я и так чувствовала себя достаточно виноватой за то, что не рассказываю ей о своих чувствах к ее брату, так что не хотела, чтобы между нами были какие-то еще секреты.

– Эрва, э-э-э… Я кое-что сделала.

Эрва распахнула глаза. Втянула воздух так шумно, как будто ей в голову пришло самое страшное.

– Что ты сделала, Сахра? Убила кого-то? Слушай, успокойся, не паникуй: мой брат подготовит для тебя хорошую защиту, не бойся, он тебя вытащит…

Я зажала ей рот рукой, списав эту чушь на то, что она еще толком не проснулась:

– Не глупи, Эрва, какое еще «убила»! Пойдем к нам. Позавтракаем, и я расскажу тебе, что произошло.

Я потащила подругу к себе, не обращая внимания на ее розовые домашние тапочки. Когда мы перешли в наш сад, я непроизвольно бросила взгляд в дальний конец улицы. Ахмета все еще не было видно. Видимо, их с Ясмин беседа проходит даже лучше, чем в моем воображении. Вот зараза!

Мы быстро позавтракали. Папа ушел на работу, а на кухне начала хлопотать мама, так что мы перебрались ко мне в комнату и плотно закрыли дверь. Эрва, более-менее угомонившись, устроилась на моей кровати, как птичка на жердочке, и с любопытством ждала, что я расскажу. За завтраком она, не в силах утерпеть, то и дело шептала мне на ухо разные предположения – убийство было еще самым безобидным.

Только я открыла рот, как она перебила:

– Погоди, последний вариант: ты провела ночь с каким-то незнакомцем, предаваясь запретной страсти?

Я нацелилась тарелкой с печеньем ей в голову, и Эрва прикрылась подушкой с колен. Последние десять минут все ее гипотезы имели отношение к сексу. В конце концов она все же угомонилась и перестала хихикать:

– Ладно, сдаюсь.

Я села напротив нее:

– Помнишь, из большого конверта от издательства выпало два письма, и мы не прочитали синее?

Эрва сдвинула брови. На то, чтобы вспомнить, ей понадобилось примерно десять секунд, после чего я продолжила:

– Так вот, в синем конверте было анонимное письмо.

– Что-о-о-о?!

Я попыталась заглушить этот вопль подушкой, но тщетно. Когда Эрве требовалось выплеснуть эмоции, ее рот раскрывался так широко, что еще немного – и уголки губ могли сойтись на затылке.

Худо-бедно успокоившись, она спросила:

– Ну и что этот аноним написал?

– Сказал, что не согласен с некоторыми моментами в моем тексте, и высказал собственную точку зрения.

– О-о… Ух как же интересно! А ты что сделала?

Я недовольно скривила губы:

– В том-то и проблема. Ты же знаешь, я не люблю, когда кто-то тычет мне, что и как делать. Я выбесилась, написала ответ и, не успев передумать, отправила, причем самой быстрой почтой. К вечеру мое письмо будет у него.

Эрва, вопреки моим ожиданиям, слушала с огромным удовольствием. Когда я рассказала, как мой адресат подписался, она еще больше развеселилась:

– Счастливая бабочка, значит? Хм… Это многое проясняет, – рассуждала она, расхаживая по комнате с видом следователя и потирая пальцем подбородок. – Если прикинуть, кто это – мужчина или женщина, – то после того, что ты сказала, логичнее предположить, что женщина. Ясное дело: какой мужчина назовется бабочкой?

Хотя было очевидно, что она развлекается, я принялась спорить:

– Необязательно. Он же использовал это имя как отсылку к теме, о которой писал.

– Ладно-ладно, но эта Развеселая бабочка тут неспроста!

– Счастливая!

– Неважно… Ну и что, ты считаешь, она снова напишет?

Я думала сразу сказать «нет», но собственный язык меня удивил. По необъяснимым причинам он не поворачивался в нужную сторону.

– Не напишет – разве что он идиот. Мое письмо было довольно резким. Думаю, он не ответит.

Эрва с разочарованием плюхнулась на мою кровать:

– Жаль. На самом деле, это могло бы быть довольно романтично.

Я закатила глаза, а подруга рассмеялась. Потом вспомнила что-то и быстро вскочила с кровати:

– Совсем из головы вылетело! Я ведь на самом-то деле ждала Ахмета, когда ты пришла. У нас с ним было дело. Он, наверное, вернулся домой, не нашел меня и теперь волнуется.

Я раздраженно пробормотала сквозь зубы, изо всех сил стиснув в кулаке шариковую ручку:

– В последний раз, когда я видела его полчаса назад, он болтал с Ясмин у пекарни и ничуть не волновался.

Глаза Эрвы загорелись:

– Правда? Тогда мне нужно срочно вернуться домой и допросить его. Мама будет в восторге. Они с Ясмин долго разговаривали на поминках. Со вчерашнего дня она только и твердит: «Мне очень понравилась эта девушка». Она, правда, говорила, что Ахмет-аби не очень заинтересовался, но, видно, теперь передумал.

После того как Эрва, посмеиваясь, вышла из моей комнаты, мне захотелось залезть под одеяло и заорать. Я снова схватилась за книгу, но не могла сосредоточиться. Перечитывала одни и те же предложения снова и снова и все равно не соображала, о чем в них говорится. И каждый раз, когда приходилось начинать страницу заново, я вставала и проверяла из окна, не вернулся ли Ахмет. Пусть даже я пропущу его возвращение – мне хотелось увидеть, как он снова уходит из дома на работу, чтобы успокоиться.

Когда я наконец сдалась, уже стемнело, а осилила я только пятьдесят страниц. После ужина снова вышла в сад, и мама опять сунула мне в руки пакет с мусором, чтобы я не скучала в одиночестве. Я со злостью швырнула пакет в мусорный бак на заднем дворе. И, оборачиваясь, подскочила на месте.

– До сих пор ненавидишь выносить мусор, да?

Я держалась за сердце, а владелец голоса улыбался, как ни в чем не бывало.

– Я тебя напугал?

Поднеся большой палец к передним зубам, я надавила на нёбо. Так всегда делала мама, когда пугалась. Хоть это и глупо, но успокаивает – правда, не представляю, каким образом.

Однако дурацкий вопрос требовал ответа.

– Не видно, что ли?

Не слишком-то вежливо. Но я действительно испугалась! Ростом он выше среднего, а крепкое телосложение в темноте вполне может и нагнать страху. А Ахмет стоял и знай себе улыбался:

– И это говорит мне девчонка, которая пряталась в мусорном контейнере, чтобы выскакивать оттуда и пугать прохожих?

Сама того не желая, я тоже улыбнулась. В детстве я действительно не была пай-девочкой.

– Сакине-тейзэ с третьей улицы считала, что это по твоей вине у нее герпес на губе выскочил.

Теперь я рассмеялась в голос:

– Ой, да она считала, что та веснушчатая женщина с Седьмой улицы по моей вине ребенка потеряла. Как же ее звали…

Он, не задумываясь, выпалил:

– Филиз, – и сам расхохотался.

На этот раз я, не стесняясь, присоединилась к нему, но, когда наш смех стих, вновь испытала смущение. Принялась возиться с прядью волос, упавшей на лицо, в то время как Ахмет, засунув обе руки в карманы, перекатывался с носка на пятку. На нем был один из его черных костюмов – значит, я действительно пропустила его возвращение: видимо, он только с работы.

В конце концов я сделала первый робкий шаг к дому. Он последовал за мной. Тридцать шагов показались мне тридцатью километрами. Когда мы остановились у стены, соединяющей два сада, он посмотрел на меня:

– Принести тебе круассан?

– Ты же уже принес утром, – напомнила я, смущенная, но уже не такая напряженная.

Он положил ладонь на затылок.

– Верно! Я же угостил тебя. Так почему ты так быстро ушла?

– Вы собирались поговорить с Ясмин, – пожала плечами я. Очень не хотелось дать воспоминанию о Ясмин испортить мне настроение.

– Тебе не нужно было уходить, наш разговор не был каким-то личным.

Внутри меня взорвалась хлопушка с конфетти. Я постаралась не выдать радость: может, сейчас он даже расскажет, о чем они говорили?..

Но тут раздался оклик Мине-аблы [11]:

– Ахмет?

Мине была женой брата Ахмета. Для Эрвы и меня она была как старшая сестра. В ее глазах, углядевших нас при свете уличного фонаря, пряталась умиротворенная улыбка. Когда мы с Ахметом зашли в их сад, Мине-абла пригласила меня на чай, но я вежливо отказалась. И дело было не в нелюбви к чаю: в присутствии Ахмета я сидела бы словно пыльным мешком стукнутая.

Но, войдя к себе, я уже улыбалась. Я думала: он наверняка хотел сказать, что между ним и Ясмин ничего нет. И, что еще важнее, счел нужным объяснить это именно мне. Мне!

С мыслью о том, что эта догадка может быть правдой, я уснула, продолжая улыбаться…

5. Охота на бабочку

Прошло два долгих дня. За это время не пришли ни результаты экзаменов, ни новое письмо от Счастливой бабочки. Наверное, она действительно решила не отвечать. А я между тем, хоть и не хотела признаваться себе в этом, каждый раз, выходя в сад, украдкой бросала взгляд на почтовый ящик.

Я сидела на солнышке за садовым столом, вовсю вырабатывая витамин D и одновременно успокаивая сердце книжкой. И, конечно же, мир и покой был нарушен криком Эрвы. Я вскинула голову на голос, доносившийся с конца улицы. Эрва во всю прыть неслась ко мне и вопила:

– Сахра-а-а-а-а!

Не знай я ее, я могла бы подумать, что Землю атаковали инопланетяне. Но я прекрасно понимала, что Эрва могла орать так найдя туфли, потерянные неделю назад. Когда до меня оставалось несколько шагов, она выпалила:

– Объявили, объявили!

Тут я сама испустила такой вопль, что могла бы потягаться с ней. И рванула к дому, а Эрва бежала следом. Когда мы ворвались ко мне в комнату, к нам присоединилась и мама.

– На площади я встретила того очкарика, рыжего, Сами. Помнишь, ты его в детстве привязала к дереву? Ну вот его. Наморщил свою прыщавую рожу и важно так спрашивает, сколько баллов я набрала. До меня сперва не дошло. И тут он говорит, что результаты объявили, и я помчалась сюда. Видно, рыжий набрал хорошие баллы, раз так напыжился.

Пока я открывала сайт, Эрва тараторила без остановки – и со своей обычной скоростью. Серьезное достижение для человека, который бежал от площади до самого дома. Результаты качались дольше, чем я ждала, – как видно, из-за нагрузки на сайт, – но, когда они наконец загрузились, я чуть не разрыдалась. Эрва и мама стояли, окаменев, и смотрели не на экран, а на мое лицо.

– Пожалуйста, не говори, что ты мало набрала. Я жалобу в министерство образования напишу, клянусь! Ты же умная, как Эйнштейн. Это наверняка какая-то ошибка.

Едва смолкла Эрва, вступила мама:

– Дочка, не расстраивайся, в следующем году снова попробуешь. Разве ты не дороже каких-то там баллов? Не изводись.

Я встала, зажимая рот ладонью. Тут мама с Эрвой заметили, что я улыбаюсь, и примолкли в замешательстве. И я, наконец, сумела выговорить:

– Я вошла в топ-50!

Обе одновременно вскрикнули и обняли меня. Мы чуть не пустились в пляс посреди комнаты. Потом мама ушла позвонить папе, чтобы сообщить новости. Потом мы попытались проверить результаты Эрвы.

Мы прождали еще много-много минут, и то, что получили, не вызвало такой бури радости, как мои результаты. Эрва набрала пропускной балл, но в целом у нее оказалось не так уж много. Она всегда говорила: «Если мне баллов хватит, я хочу стать воспитательницей в детском саду». После меня она больше всего на свете любила детей, но я не была уверена, что с такими баллами подруга сможет осуществить свое желание.

Однако расстроенной Эрва не выглядела. Она упорно отмахивалась от моих слов утешения и знай себе улыбалась.

– Не волнуйся, в каждом романе нужны разные персонажи. В нашем романе я – веселая, а ты – умная.

Я было улыбнулась. Потом до меня дошел второй смысл фразы:

– Погоди-погоди: ты что, сейчас сказала, что я не веселая?

Эрва сжала губы, стараясь не засмеяться.

– Нет, я просто хотела подчеркнуть, что ты очень умная.

Я посмотрела на нее с подозрением:

– Но ты считаешь меня веселой или нет?

Эрва не размыкала губ. Потом отвела глаза и неуверенно кивнула – так себе ответ на вопрос! Я прижала руку к груди, словно мне в сердце вонзили кинжал:

– Я очень даже веселая, госпожа Эрва!

Она усмехнулась:

– Если твое представление о развлечениях – это смотреть все эти дурацкие фильмы, снятые по английским романам, то да, можешь говорить, что веселье – твое второе имя.

Такого оскорбления я не стерпела и набросилась на нее, одним махом повалив на кровать. Я начала щекотать Эрву, и она захохотала так, что аж стены затряслись.

– А ну скажи, что я веселая! Немедленно! Иначе ты у меня сейчас описаешься со смеху.

Эрва быстро сдалась, села и вытерла глаза, полные слез:

– Не знаю, как мой брат воспитывал тебя в детстве, но лапищи у тебя как у спецназовца.

На этот раз усмехнулась я, потому что она была права. Отчасти наши взгляды на развлечения различались из-за Ахмета. Когда Эрва играла с куклами, я играла в мяч с ее братом. И это уже тогда ей не нравилось. Потом мы выросли, и я стала проводить время только с Эрвой. Но она до сих пор не упускала возможности пожаловаться на мое искаженное представление о девчачьих забавах.

После того как Эрва ушла домой, я, довольная, бродила по дому, распевая песни. Мама, похоже, успела в несколько минут оповестить всех, кого только можно. Когда я снова вышла в сад, я увидела удаляющегося почтальона. Сама не помню, как дошла от дома до ящика, – не исключено, что даже долетела. Когда я в волнении взяла в руки синий конверт, я почувствовала нечто похожее на уже испытанное мной сегодня. Это было странно, но я чувствовала счастье.

Точнее – нет: я чувствовала, что я – особенная.

Вернувшись в комнату, я села на стул, положила конверт на стол и некоторое время смотрела на него. Я была уверена, что если открою его, то обязательно опять напишу ответ.

Действительно ли я хочу продолжать эту игру?

Да.

Но правильно ли это?

Не знаю!

Любопытство, волнение, тайна, страх, любопытство, любопытство и безумное любопытство…

Мне не хватило сил удержаться от соблазна. И я открыла конверт и начала читать.

Дорогая госпожа Сахра,

«Если лететь к Любви, крылья сгорят!» – говорит Ширази, как и вы.

«Если не лететь к Любви, то для чего тогда крылья?» – отвечает ему Руми.

«После того как находишь Любовь, какое тебе дело до крыльев?» – возражает Юнус Эмре [12].

Скажите, разве они не правы? Может быть, те крылья, которые вы боитесь опалить, изначально и созданы лишь для того, чтобы лететь к свету…

А еще другой мастер сказал: «Не говоря возлюбленному о своей любви, ты даешь шанс другому. Не скрывай того, что в твоем сердце, чтобы и сердце любимого открылось».

Что бы вы ни думали, я по-прежнему за то, чтобы бабочка летела к своей любви. И за то, чтобы она умерла счастливой…

Счастливая бабочка

На этот раз, опустив листок, я даже не могла злиться. Я была ошеломлена. Как она это делает? Как ей удается писать так, будто она следит за мной или слышит все, что я боюсь сказать вслух? Я громко сглотнула. Мне было стыдно брать ручку. Я не могла заставить себя до нее дотянуться – как будто мне нечего было сказать; как будто я уже согласилась с правотой Бабочки.

Неужели я признаю поражение?

Ну уж нет!

Она, советуя мне быть смелой, сама прячется, как трусиха. Ну и отлично! Если она не хочет по-честному подписать письмо своим именем, я сама его выясню!

Первым делом я написала Эрве:

«У тебя ровно десять минут, чтобы собраться и выйти. И если на этот раз опоздаешь, я ждать не буду!»

Положив телефон, я тут же начала собираться. Надела самые удобные джинсы. Резкими движениями затянула шнурки на кроссовках, твердо намеренная добраться до Бабочки, даже если она засела на вершине Джомолунгмы. Распахнув дверь дома, я, к собственному изумлению, налетела на растерянную Эрву. А ведь ее десятиминутный срок еще не истек. Видно, угрозы и запугивание действительно работают.

– Куда мы идем?

Я одарила ее многозначительной ухмылкой, как киношный злодей:

– Ловить бабочку!

Адрес на конверте указывал на район Фатих. Пока мы с Эрвой плыли на пароме в Эминеню [13], я любовалась волнами, а подруга поедала огромный бублик-симит, который купила под предлогом кормления чаек. Отхлебнув чая, она повернулась ко мне:

– Скажи-ка мне, вот что ты будешь делать, когда мы туда доберемся?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты же не собираешься стучать в дверь со словами: «Извините, нам только с бабочкой повидаться, и мы сразу уйдем», верно?

Этот момент я не продумала. Действительно, человека с каким именем я буду искать? Было очевидно, что он не сидит за столом и не ждет моего прихода. Не позволяя себе растерять решимость раньше времени, я потрясла головой:

– Давай сначала доберемся, а там видно будет.

– Сахра, если эта Разудалая бабочка решила сохранять анонимность, я не думаю, что мы сможем ее найти, пока она сама не захочет.

– Счастливая! – Мой голос смешался с ветром.

Брови Эрвы взлетели вверх.

– Смотрю, эта конкретная бабочка живет у тебя в сердце дольше одного дня.

Я закатила глаза.

– Да перестань, Эрва.

– Хм, теперь мне еще больше интересно узнать об этой Разнузданной бабочке.

– Счаст…

Я не стала договаривать, увидев, как она усмехается. Просто отвернулась к морю, молча признав право подруги веселиться в этой ситуации. Приходилось признать: приключение забавное, а раздражена я только оттого, что волнуюсь.

Когда мы добрались из Эминеню в Фатих, сердце у меня билось так сильно, что я прямо-таки слышала стук. По-видимому, мы приближались к нужному месту, потому что указания, которые мы получали от людей, становились все проще. Фатих – старый район. Широкая и длинная центральная улица, запруженная людьми, бесчисленные роскошные магазины, исторические здания, которые можно разглядывать, подняв голову посреди всей этой суеты, делали его красивым, интересным местом, которое притягивало к себе.

Мы долго шли пешком и наконец нашли нужную вывеску внутри большой торговой галереи. «Издательство “Гюрсой”». Но, увидев ее, мы могли только стоять и смотреть. Возможно, Счастливая бабочка была за этой дверью, но я, как дура, трусила. По одному взгляду, брошенному на меня, Эрва догадалась о моей неуверенности:

– Сахра, не говори, что сдаешься!

Я перевела взгляд с вывески на ее лицо.

– Не сдаюсь, но… Мне страшно.

– Ты боишься? Маленькой бабочки? – Она подмигнула мне.

– Если ты такая смелая, то и заходи первой.

Она вскинула руки, будто на нее брызнули горячим маслом, и попятилась:

– Ни за что! И потом, письма приходили вам, юная леди.

На этот раз я громко рассмеялась:

– Похоже, за пределами Чыкмаза мы оба не очень смелые.

Эрва понимающе улыбнулась:

– Ну, как говорится, каждый петух поет на своей куче мусора. А это место довольно далеко от нашей кучи. Дома-то нам даже лев не навредит, а вот здесь и бабочка может быть опасна.

Хотя я улыбнулась ее словам, боевой дух мой был подорван. Подруга была права. С каждым шагом прочь от Чыкмаза мы чувствовали себя все более уязвимыми. Как будто невидимая веревка связывала нас с районом, и, чем дальше мы отходили, тем сильнее она натягивалась, вызывая беспокойство.

Все же я почти собралась шагнуть вперед, пусть и без уверенности, как вдруг зазвонил телефон Эрвы, и моя нога зависла в воздухе. Прежде чем ответить, она бросила мне:

– Это Ахмет-аби.

Я сглотнула и замерла, прислушиваясь.

– Да, мой самый любимый аби.

Эрва обращалась к обоим своим братьям одинаково, и я уверена, что они это знали. Голос Ахмета, хоть и плохо слышный, спрашивал, где мы. От одного его звука мне сразу стало поспокойнее.

– Мы с Сахрой отправились ловить бабочку.

Короткая пауза и хихиканье Эрвы, затем она легко перешла к следующему вопросу брата:

– Да, объявили, но не очень хорошо.

При этих словах в глазах Эрвы мелькнула тень грусти, но очень бледная, и, вспомнив о моем присутствии, подруга тут же с энтузиазмом продолжила:

– Но ты можешь начать представлять Сахру в белом халате, потому что ее имя золотыми буквами вписано в топ-50.

Меня с такой силой бросило в жар, что ответа я не расслышала. Пообещав, что мы не задержимся, Эрва повесила трубку. Повернулась ко мне и сообщила:

– Он передавал поздравления.

Я молча улыбнулась. Потом снова повернулась к двери и глубоко вздохнула. На этот раз дверь уже не пугала меня так сильно. Как будто на мне висел особый телефонный бафф. Услышав голос Ахмета, вспомнив о его существовании, я сразу почувствовала себя дома.

Правда, с первым же шагом внутрь моя решимость начала угасать. В издательстве было совсем не так спокойно, как выглядело снаружи. Не назову это столпотворением, но порядок тут царил какой-то сумбурный и… беспорядочный. А может, порядка вообще не было. Были только бесчисленные книги, коробки, люди и шум. Каждый, кто попадал в поле нашего зрения, бегал туда-сюда, как будто точно знал, что ему нужно делать. Мы смогли остановить пару человек, и я только и успела выговорить «письмо», а они тут же молча ткнули пальцем в сторону какой-то двери.

Либо у всех здесь имелась священная миссия, которую непременно требовалось исполнить, либо в издательстве работали сплошь грубияны.

Мы прошли в дверь, на которую указывали люди, даже не глядевшие на нас. В комнате за большим столом сидел в одиночестве, уставившись в ноутбук, молодой парень. Из-за огромных стопок документов вокруг он казался каким-то тщедушным. И, видимо, либо не заметил нашего присутствия, либо проигнорировал его. Я уже собиралась кашлянуть, как молодой человек вдруг заговорил, не поднимая головы:

– Можете оставить рукописи на сером столе справа.

По тону голоса было понятно, что он произносит эту фразу в миллионный раз. Эрва посмотрела на меня, а я почувствовала легкое раздражение. Заметив, что мы не двигаемся, парень снова заговорил – на этот раз резко и устало:

– Наш редактор принимает только по предварительной записи!

Я закрыла глаза на несколько секунд, сделала терпеливый вдох и стиснула зубы.

– Мы пришли не по поводу рукописи. Мы хотели поговорить с кем-то, кто отвечает за получение или отправку писем.

Не отрываясь от того, что читал, он слегка повернул голову в нашу сторону:

– Вы здесь работаете?

– Нет, мы просто…

– Мы не можем отправлять корреспонденцию тех, кто здесь не работает, тут вам не почта!

Кулаки у меня уже были сжаты так же крепко, как и зубы. Я почувствовала, как Эрва касается моей руки, пытаясь успокоить: она знала, что я не могу сдержаться, когда кто-то так со мной обращается. И вот сейчас я изо всех сил старалась не заорать в это наглое лицо.

Я подошла к парню, остановилась у его стола и принялась сверху вниз буравить взглядом его физиономию. Но он упрямо отказывался обращать на меня внимание. Тогда я быстро протянула руку к ноуту и захлопнула его.

– Ты что себе позволяешь?!

Парень вскочил с места. Но виноватой я себя не почувствовала. На самом деле я даже улыбалась. Только это была не милая улыбка. Это была улыбка, говорящая, что я могу сделать больше.

Он, должно быть, уловил скрытый намек, потому что не прибавил ничего к уже сказанному – хотя наглое выражение с лица не убрал. Я пристально посмотрела ему в глаза и заговорила:

– Мы пришли сюда не для того, чтобы умолять вас издать нашу рукопись или отправить письмо. Мне приходят письма с этого адреса, и я хочу найти их автора.

Парень недовольно вздохнул:

– Могу я узнать имя отправителя?

– В этом-то и проблема. Я не знаю имя отправителя.

Он нахмурился:

– Что ты имеешь в виду?

Я кратко рассказала ему о премии, которую выиграла в этом издательстве, и о полученном письме. Хамское выражение с лица парня в итоге сошло, но было видно, что вникать во все это ему совершенно не хочется.

– Слушай, если человек, написавший письмо, не числится в штате, а является корреспондентом, то, к сожалению, ты не сможешь узнать, кто он, пока он сам не назовется. Кроме того, раз эти письма, по твоим словам, приходят в конверте от издательства, высока вероятность, что этот человек – автор. А это значит, что ты не сможешь его найти.

– Почему?

– Видишь ли, большинство писателей, связанных с нашим издательством, не используют настоящие имена и вообще не приходят сюда. Они пишут дома и присылают тексты по почте. Они и письма от поклонников не забирают сами, а обычно просят им переслать. И я отправляю их отсюда. То есть я хочу сказать – даже я мог никогда в жизни не видеть человека, который тебе писал.

На моем лице наверняка отразилась грусть ребенка, чья новая игрушка сломалась. Но парню было наплевать:

– Теперь я могу, с твоего позволения, вернуться к работе?

Я закатила глаза и повернулась к нему спиной. И, дойдя до двери, даже поблагодарила его, хоть он этого и не заслуживал.

Но, оказавшись за дверью издательства, я чувствовала, что готова взорваться как порох. От злости даже пнула рекламный щит у выхода из торговой галереи. Если считать это игрой, то я проиграла! Эрва, боясь навлечь на себя мой гнев, обеспокоенно произнесла мое имя, но не стала больше ничего говорить.

К тому времени, когда я наконец выдохнула, мы уже были на пароме. На верхней палубе, сидя на корме и тихо наблюдая за морем, Эрва ласково проговорила:

– Я и не знала, что ты настолько хочешь ее найти.

Я пожала плечами:

– Я сама не знала.

– Почему? Зачем тебе это?

Я на мгновение задумалась. Помимо того, что я не привыкла проигрывать, я хотела посмотреть Бабочке в лицо и сказать, что я вовсе не трусиха, как она намекала. Или, может быть, я пыталась доказать свое бесстрашие, появившись перед ней вот так. Я горько усмехнулась. Я боюсь лететь к любви, которая рядом, и вместо этого гоняюсь за той, кто далеко и не хочет быть обнаруженной, – что же тут смелого?.. Но, конечно, я не могла вывалить все это Эрве.

– Почему тебе так важно найти эту Распущенную бабочку? – не отставала она.

Я улыбнулась. Эпитеты, которые она добавляла к «бабочке», все-таки меня смешили.

– Не знаю. Может, я просто хотела устранить из жизни все неопределенности перед тем, как пойти в университет.

Удачная ложь! Плюс к тому в ней была и доля правды.

– Да зачем это нужно? Разве не неопределенности делают жизнь интересной? Мне, например, нравится думать, что я могу встретить любовь всей жизни на этом пароме. Или что кто-то подойдет ко мне и предложит выбрать одну из таблеток, синюю или красную, как в «Матрице», и я такая: «беру обе»! Не нужно бояться перекрестков, на которых оказываешься. Знай мы заранее, что́ нас ждет и где, жить было бы очень скучно! – Эрва улыбнулась, как будто извиняясь за умничанье, и прибавила:

– А потом, это всего лишь бабочка, Сахра. Перестань писать ей и позволь улететь из твоей жизни. Неопределенности иногда приносят покой. Отпусти ее – тебе не нужно находить ответы на все-все вопросы на свете.

Она улыбалась мне с настоящей теплотой, касаясь пальцами моей руки.

– Когда это ты стала такая большая, чтобы давать мне советы? Мне казалось, что умная в наших отношениях – это я.

Эрва громко рассмеялась:

– Хочу заметить, это было довольно приятно. Буду почаще так делать.

Мы слегка приподнялись, увидев, что паром приближается к Ускюдару. Эрва, держа меня за талию, чтобы сохранить равновесие, прошептала мне на ухо:

– Ты, вообще, молись, чтобы тот, кто тебе пишет, действительно был бабочкой.

Я недоуменно поглядела на веселое лицо подруги. И она все с тем же удовольствием объяснила:

– Предположим, он продолжит донимать тебя, даже когда ты перестанешь этого хотеть. Ну и что – в конце концов, он же бабочка, сколько там ему жить на свете? А вот представь, что это ворона! Она бы заваливала тебя письмами, пока у тебя зубы от старости не начали выпадать.

Мы со смехом сошли с парома. Дома, в вечернем Чыкмазе, шагая по нашей площади, я чувствовала себя в безопасности. Каждое лицо вокруг было знакомым. Невидимые нити исчезли, и контроль снова был в моих руках. Я шла, здороваясь почти со всеми торговцами, и все они поздравляли меня. Даже перечислили болезни, которые мне нужно будет изучить, когда я стану врачом. Выслушивать все это было утомительно, но и трогательно. Все эти люди были мне как семья, и по их лицам я видела, что они по-настоящему за меня рады.

Зайдя в районный магазинчик, мы получили возможность ознакомиться с самыми горячими сплетнями. Потому что эта маленькая лавка и соседняя парикмахерская располагали секретной информацией, которой не было и у ЦРУ. Объедини они свои силы, могла бы начаться Третья мировая.

Повестка дня была следующей: сын тети Нариман с третьей улицы вчера вечером пришел домой пьяным; кого-то с восьмой вчера же вечером высадила у дома неизвестная машина (было совершенно ясно, что здесь не пожалеют усилий на то, чтобы выяснить, кто это был, и заполнить пробелы в истории); и последняя новость – по моему мнению, самая скучная – мои экзаменационные баллы. Я уклонилась от комментариев по повестке (Эрва обожала сплетни, но я пихнула ее локтем, и она оставила свои замечания при себе), и, взяв несколько закусок, мы уже выходили из магазина, когда владелица, Айшин-абла, окликнула Эрву:

– Эрвочка, в последние два дня кое-кто видел, как твой брат Ахмет разговаривает с Ясмин. Происходит что-то хорошее или как?

Видимо, она ждала подтверждения, чтобы закрыть последний пункт повестки дня. Я, стараясь сохранять нейтральное выражение лица, стиснула зубы, а Эрве и так волноваться было нечего:

– Ничего такого нет, Айшин-абла.

– Хм… Девушки Чыкмаза уже ходят в трауре. Я просто хотела узнать, решено уже что-то или нет.

Сплетни всегда интересны, пока они не о тебе! Я почувствовала, как Эрва напряглась.

– Не волнуйся, Айшин-абла, если там что-то произойдет, ты узнаешь первой.

Вообще-то, это был подкол, но Айшин-абла не поняла сарказма. Наоборот, обрадовалась, как будто Эрва пообещала немедленно ей позвонить, если что-то выяснит. Эрва цокнула языком, и мы вышли из магазина.

По пути домой встретили несколько девчонок нашего возраста, которые тоже пытались незаметненько выведать, что происходит между Ахметом и Ясмин. Мне хотелось заорать и убежать домой. Но Эрва каждый раз мастерски уклонялась от вопросов. Тут ей было не привыкать: оба ее брата занимали верхние строчки рейтинга самых красивых парней района (а элегантный Ахмет даже возглавлял список), что приучило Эрву годами юлить в ответ на расспросы, и не расстраивая, и не обнадеживая собеседницу.

Оказавшись на нашей улице, я выпустила воздух из легких. Мне бы самой хотелось спросить у подруги все то же самое. Но я понимала, что это в тот же миг сравняет меня со всеми прочими девчонками в районе, и оттого помалкивала.

Кроме того, если бы мне нужно было что-то знать, Эрва сама сказала бы. Наверное.

Когда мы подошли к дому, Ахмет садился в машину. На нем не было костюма – значит, он отправлялся куда-то не по работе. Сердце у меня упало. Я в совершенстве овладела суперспособностью расстраивать себя, предполагая, что каждый раз, когда он уходит из дома, но не на работу, он направляется к какой-то девушке.

Завидев нас, он снял очки и, с шиком прислонившись к дверце машины, наблюдал за нашим приближением. И, черт бы его побрал, выглядел он при этом как главный герой в первой сцене фильма. Я заранее начала размеренно дышать.

Дождавшись, когда мы подойдем, Ахмет выпрямился:

– Возвращаетесь с пустыми руками? Бабочек не наловили?

Я ограничилась улыбкой, а Эрва хихикнула:

– Скажем так, они сорвались с крючка.

Эрва оглядела брата с ног до головы и подняла бровь:

– А ты куда это собрался? Тоже на охоту – за курочками?

Губы Ахмета искривились:

– Повежливей, сестренка. – Голос у него был мягким, но в нем прозвучало предупреждение.

Эрва, похоже, обозлилась:

– А ты тогда скажи мне уже, что там у вас с Ясмин. – Она скрестила руки на груди. – Я с утра с дюжиной людей объяснялась на эту тему.

Сгорая от любопытства, я не сводила взгляда с красивых губ Ахмета.

– А что они говорят? – спросил он с удовольствием.

Эрва закатила глаза:

– А ты как думаешь, аби? Пять минут назад кто-то у меня интересовался, где будем устраивать свадьбу.

Ахмет лишь коротко хохотнул. Но не сказал ни слова. Вот же черт! Эрву, видимо, это вывело не меньше меня:

– Ну и ладно, братец, помалкивай. Надеюсь только, мне не придется узнавать о твоей личной жизни от Айшин-аблы!

Эрва быстро поцеловала меня в щеку и зашла в сад. Причем захлопнула калитку с такой силой, что дом затрясся. Я почувствовала неловкость, но Ахмета, казалось, это только веселило.

Расплывчатых ответов мне на сегодня хватило с головой, так что я собралась с духом, повернулась к нему и, не поддаваясь влиянию ямочки у него на щеке, заговорила:

– Она, как и весь район, считает, что вы друг другу очень подходите. Не пойми неправильно, она просто упрямая.

Его улыбка побледнела. Несколько секунд Ахмет просто смотрел на меня. Под взглядом его зеленых глаз я едва могла моргнуть, не говоря уж о том, чтобы дышать. А, когда он сделал шаг ко мне, я уже и насчет «моргать» не была уверена.

– Мне нужна не та, кто мне подходит, а та, кто подходит моему сердцу.

Никогда мне не было так трудно смотреть Ахмету в глаза. Его слова, как фейерверк, взорвались в моем сердце и прокатились волной по всему телу. Должно быть, это означало, что насчет них с Ясмин – это все пустые слухи. Пока я боролась с заливающей меня изнутри волной радости, он вдруг спросил:

– А у тебя есть такой?

Я растерялась. Ахмет ждал ответа, а до меня все никак не доходил вопрос. Возможно, оттого, что от его запаха я была как пьяная.

– Что у меня есть? – пробормотала я.

Его губы изогнулись в улыбке:

– Есть ли у тебя тот, кто подходит твоему сердцу?

Это мгновение – когда он пристально смотрел на меня, словно приковывая к своим глазам, – был тем самым, когда, как сказала Счастливая бабочка, мне нужно было лишь слегка взмахнуть крыльями, чтобы взлететь. Ахмет смотрел на меня так напряженно и внимательно, что, возможно, Бабочка была права: я не могла узнать, что он думает, не выдав, о чем думаю сама. «Не скрывай того, что в твоем сердце, чтобы и сердце любимого открылось» – так она написала.

Я сглотнула, облизала губы, но, вместо того чтобы сказать правду, опустила голову и дрожащим голосом прошептала: «Нет…»

Счастливая бабочка права: я просто трусиха.

Ахмет отступил на шаг. Помедлив, он засунул руки в карманы и несколько раз перекатился с носка на пятку. Когда я посмотрела на его лицо, он казался совершенно спокойным. А вот мое, уверена, было красным, как свекла.

– Если появится, скажи мне, ладно?

Я нахмурилась:

– Не понимаю.

– Я хочу сказать, если тебе понравится кто-то из Чыкмаза, дай мне знать. Здешние парни кажутся хорошими мальчиками из приличных семей, но я знаю, что они творят, оказываясь за пределами района.

Я тупо смотрела на Ахмета, а он положил руку на мое плечо, как будто убеждая:

– Ты для меня так же важна, как и Эрва. Я не хочу, чтобы кто-то причинил тебе боль.

Знал бы он, что ничто не причинит мне столько боли, сколько его слова! Я освободилась от его руки и метнула в него взгляд:

– Хорошо, Ахмет-аби, если мне кто-то понравится, скажу тебе первому!

Как и Эрва, я произнесла это с сарказмом, но, как и Айшин-абла, Ахмет не понял. Увидев довольное выражение у него на лице, я разозлилась еще сильнее и повернулась к нему спиной. В ярости я становилась очень грубой и точно знала, что выгляжу в такие моменты не самым привлекательным образом. Ну и ладно – как будто это что-то меняет!..

На самом деле я злилась не на Ахмета. Я злилась на ту глупую Бабочку, которая вселила в меня надежду. Потому что Ахмет был все тем же Ахметом. Тем, кто растил меня, защищал, не делал различий между мной и своей сестрой. Это я под влиянием ее писем хотела видеть в каждом его движении что-то большее. Дура ты, Сахра! И ты, Бабочка, тоже!

Скомканно попрощавшись, я отправилась домой. Быстро прошла в свою комнату и села за стол. Достала чистый лист бумаги и схватила первую попавшуюся ручку.

Я устала от этой глупой игры! Не пиши мне больше!

Сахра

Не давая себе передумать, я добежала до почты и отправила письмо.

Так я отпустила бабочку в небо вместе со всеми ее загадками.

6. Сладкий

Я открыла глаза от того, что из-за мобильника у меня вибрировала вся подушка. С усилием проморгавшись, взяла телефон в руки. То, что звонила Эрва, меня не удивило, но, обнаружив, что на часах шесть утра, я была шокирована. Даже испугалась: звонки в такой час обычно приносят плохие новости.

Прежде, чем я успела что-то спросить, в моих ушах зазвенел чрезмерно энергичный голос:

– Быстро посмотри в окно, сейчас же! – воскликнула она.

Не вполне соображая, что делаю, я вскочила с кровати и раздвинула шторы, но, кроме света раннего утра, ничего особенного не углядела.

– Ну и? – Мой сонный голос прозвучал как ворчание медведя.

Спустя несколько секунд дверь дома Эрвы приоткрылась.

– Посмотри на человека, который выходит от нас. Ну разве он не сладкий?

Я гадала, кто же появится из-за двери. И из дома вышел… Ахмет? Я не знала, что сказать. Конечно, для меня Ахмет – самое сладостное существо на свете, но даже для такой девушки, как Эрва, вопрос странноват.

– Ахмет-аби? – ошеломленно уточнила я.

– Не тупи, Сахра! Я о том, кто с ним рядом.

Когда Эрва договорила, я наконец обратила внимание на человека за спиной ее брата. Я вечно так сосредотачивалась на Ахмете, что почти не замечала, что происходит вокруг него.

– А-а-а. Ладно, вижу этого парня. И?

Подруга раздосадованно фыркнула. Я даже по телефону поняла, что она закатывает глаза.

– Я спросила, разве не сладкий он?

Я поджала губы:

– Ну, не знаю… Сладкий?

Похоже, она только и ждала наводящего вопроса:

– Именно сладкий! Как конфетка, как мед, как шоколад. Нет, даже как шоколадный фонтан! Знаешь, такой, чтобы подставить стакан и пить до отвала – вот насколько он сладкий.

Я закрыла лицо пятерней:

– Ладно, Эрва, я уловила: парень сладкий.

Потом я снова бросила взгляд на двух мужчин. Тот самый, «сладкий», парень был светло-русым, чуть ниже Ахмета, и, хотя мне было не так уж хорошо видно, лицо его казалось симпатичным. Но лично я считала, что на фоне Ахмета ни один мужчина не заслуживает таких пятистопных комплиментов, так что поддерживать подругу в них не стала.

– Эрва, ты разбудила меня в такую рань, чтобы сказать это? И вообще, что этот парень делает у вас дома в это время?

– Он друг моего брата, из офиса. Они работали над делом до утра. И вот сейчас уходят…

Ее голос оборвался. Мне пришлось несколько раз позвать ее по имени. Снова оказавшись на связи, Эрва затараторила, глотая слова:

– Брат забыл здесь мобильник, я сейчас ему отнесу, а ты, когда я подойду к ним, посмотри, смотрит ли на меня Хакан, понятно?

– Понятно, а кто такой Хакан?

– Ох, Сахра! Открой уже глаза и следи, какими глазами этот сладкий мужчина рядом с моим братом смотрит на меня.

Это прозвучало довольно резко. Пришлось сделать все, как она сказала. Чтобы прогнать сон, я широко раскрыла веки пальцами. Когда Эрва появилась на пороге с телефоном в руках, я еле сдержала смех. Девчонка, которая только что на меня чуть ли не наорала, теперь разыгрывала настоящий спектакль, изображая хрупкую девушку-цветочек, только что пробудившуюся. Потирая глаза, она украдкой бросала взгляды на Хакана. Эрва играла так естественно, что невозможно было не восхититься. Вот бы мне перепала хоть десятая часть ее актерского таланта! Может, тогда сейчас я не торчала бы за шторой, а была рядом с Ахметом.

Отбросив мечты, я сосредоточилась на цели. И насчитала ровно пять взглядов от Хакана. Через несколько минут, когда они с Ахметом выходили из сада, Эрва покосилась на наш дом. Я улыбнулась, хотя знала, что она меня не видит. Она знала, что я за ней наблюдаю, поэтому поднесла руку к уху, изобразив телефон, а затем быстро зашла в дом – через несколько секунд мой мобильник зазвонил.

– Ну, докладывай обстановку.

– Смотрел.

– Это я и сама знаю, Сахра. Важно то, смотрел ли он на меня, когда я не смотрела на него. Подробности, будь так добра.

Хорошо, что я глядела во все глаза. Если бы у меня не было ответа – уверена, она сунула бы мою голову в ведро с ледяной водой.

– Да, агент Эрва, когда ты не смотрела на него, он посмотрел на тебя ровно пять раз.

– Хорошо, а он смотрел именно на меня или просто в мою сторону?

Я сдвинула брови, туго соображая. Я еще недостаточно проснулась, чтобы разбираться в таких запутанных вещах.

– Насчет трех случаев сказать точно не могу, но в двух уверена: он смотрел именно на тебя.

Эрва глубоко вздохнула. Я чувствовала, что она улыбается.

– Теперь ты расскажешь мне, что происходит? – спросила я.

– Происходит вот что: эта лапочка была у нас дома с прошлого вечера, и я могу тебе сообщить, что влюбилась в него с первого взгляда.

Челюсть у меня так и отпала. До того Эрве нравились несколько парней в Чыкмазе, но либо из-за страха перед сплетнями, либо потому, что те парни боялись ее братьев, у нее никогда не было отношений, которые были бы достойны называться отношениями. Мне было приятно слышать от нее такое, но все же я была слегка потрясена.

– Хм… – только и смогла выдавить я.

Эрва хотела было сказать еще что-то, как вдруг быстро оттарабанила:

– Мама проснулась, поговорим завтра.

Я мысленно застонала:

– Эрва, уже и есть завтра!

Она хихикнула – видно, совсем не спала этой ночью. И, перед тем как повесить трубку, прошептала на прощание:

– Я люблю вас, агент Сахра. Подтвердите прием.

Я улыбнулась:

– Принято, агент Эрва. Я люблю вас.

И мы повесили трубки. Я покачала головой и снова примостила ее на подушку. После чего без труда продолжила свой прерванный сон.

– Сахра, ну просыпайся уже!

Я разлепила глаза – Эрва стояла прямо передо мной. Я была несколько сбита с толку. Казалось, я закрыла глаза всего пару секунд назад. Сколько времени прошло? Потом, взглянув на часы на стене, я поняла, что проспала всего час, нахмурилась и повернулась к Эрве с жалобным видом:

– Эрва, это еще не совсем завтра!

Она надула губы, как маленький ребенок:

– Я не могла уснуть.

– А я могла!

Подчеркнуто резким тоном я рассчитывала добиться возможности снова погрузиться в сон. Но надежды быстро рухнули: Эрва сдернула с меня одеяло.

– Ты, как кошмар, который снится дважды за одну ночь! – проворчала я с гримасой.

– Не ной, вставай давай, мы идем к Барышу-аби и Мине-йенгем [14], они ждут нас на завтрак.

Не дав мне возможности возразить, она стащила меня с кровати, и, смирившись с судьбой, я начала одеваться, сопровождая сборы бесконечными зевками. Чыкмаз в это время был тихим. После нескольких дней напряжения эта тишина была приятной. По крайней мере я хоть не слышала имен Ахмета и Ясмин в одном предложении.

Заскочив в пекарню за свежим хлебом, мы направились к дому номер один. И всю дорогу Эрва сыпала словами «Хакан» и «сладкий», употребив их вместе и по отдельности раз пятьдесят.

– …и такой сладкий, словно его обмазали всем сливочным мороженым мира.

Глубоко вздохнув, я перебила:

– Эрва, ты уверена, что у тебя не те самые дни, когда тянет на сладости?

Она сделала вид, что не слышит меня, и пожала плечами:

– Ладно, последнее: он был настолько сладким, что походил на большую банку шоколадной пасты. И мне просто не терпелось съесть его ложка за ложкой.

Я процедила сквозь зубы:

– Бесстыдница. – Затем посмотрела на ее сияющее лицо. – И зачем тебе идти завтракать у Мине-йенге, а?

Эрва отвела взгляд:

– Хакан ближе знаком с Барышом-аби. Так что и Мине-йенгем знает о нем больше.

Я в отчаянии помотала головой. Эрва и в обычном своем состоянии достаточно странная, но влюбленная она просто невыносима. А через несколько секунд я поняла и то, почему она отвела взгляд. Машина Ахмета стояла перед домом брата. Прищурившись, я сердито повернулась к Эрве:

– Ты притащила нас сюда, потому что знала, что они здесь, да? Я должна была догадаться по твоему макияжу! Это с утра-то! Сама так нарядилась, а меня выволокла из дома чуть ли не в пижаме!

Все это я выпалила почти с Эрвиной скоростью. Как ни посмотри, а одета я кое-как, – а ведь там еще и Ахмет! Так что я буквально волочила ноги, когда Эрва тащила меня по садику, и еще несколько раз обругала ее перед тем, как постучаться в дверь. Но она знай себе улыбалась, предвкушая встречу с Хаканом.

Дверь открыла Мине-абла. На мгновение она удивилась (тут-то я поняла, что никто нас на завтрак не звал), но через секунду радушно обняла нас. Когда мы вошли в гостиную, трое мужчин сидели за столом и разговаривали. Я спрятала глаза, а Эрва, наоборот, принялась расточать улыбки.

– В чем дело, сестренка, что-то случилось?

Вопрос исходил от Ахмета. Я с любопытством повернулась к подруге, ожидая, как она будет выкручиваться. Но Эрва и в ус не дунула:

– Сахра очень просила, чтобы мы зашли к Мине-абла: сказала, что им нужно поговорить.

Да, она заявила это без тени смущения! И не обратила ни малейшего внимания на мои широко распахнутые глаза. Ахмет задумчиво приподнял бровь, но больше спрашивать не стал. Тем временем Мине-абла уже поставила для нас тарелки. После короткого знакомства с Хаканом мы сели за стол, и я изо всех сил впилась пальцами в Эрвину коленку, но наша актриса даже это оставила без внимания.

На некоторое время воцарилась тишина, но через несколько минут мужчины вернулись к разговору о работе. Эрва, не привлекая внимания братьев, жадно ловила каждый взгляд Хакана, а я, не будучи такой смелой, вместо того чтобы смотреть на Ахмета, беседовала с Мине-абла. Вдруг Хакан повернулся ко мне:

– Сахра, Ахмет говорил, что ты набрала очень высокий балл на университетском экзамене. Поздравляю.

Ахмет рассказывал ему обо мне?

– Спасибо, – сказала я, пытаясь улыбнуться.

– А что ты хочешь изучать?

Прежде чем я успела ответить, все за столом хором закричали: «МЕДИЦИ-И-ИНУ!» Все потонуло во взрыве хохота, после чего Хакан повернулся к Эрве:

– А ты, Эрва, что планируешь? Тоже думаешь о медицине, как Сахра?

Когда он посмотрел на Эрву, я поняла, что он использует меня как прикрытие. Видно, он не хотел расспрашивать ее напрямую при братьях. Умный тактический ход! И он мог бы сработать, если бы парню удалось скрыть заинтересованность в голосе.

Эрва, как настоящая леди, положила вилку и, смотря прямо в глаза Хакану, заговорила медленно и чинно, пока я в который раз восхищалась ее смелостью:

– Одного врача на район вполне достаточно. – Она подмигнула мне, а затем продолжила бархатным голосом: – К тому же в этом году мой балл был не очень хорошим, поэтому я решила не подавать документы в вуз. Я подготовлюсь и пересдам экзамен на следующий год.

Я с удивлением уставилась на подругу. Почему я ничего не знаю об этом плане?

Эрва, видимо, догадалась, какие слова просятся мне на язык, потому что кивнула мне с видом «поговорим позже». Ладно, подумала я, отложим этот разговор. Я сидела и гоняла оливки по тарелке, и тут ко мне обратился Ахмет:

– Так о чем же ты хотела поговорить с Мине?

Очень удивленная, я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Неужели ему действительно настолько интересно, чтобы специально об этом спрашивать?

Я быстро глянула на подругу – пусть придумывает, как выпутаться из своей же лжи. И Эрва, не задумываясь, сообщила:

– Это личное, братец, не для обсуждения при всех.

Закончив фразу кокетливым подмигиванием, она вызвала у Ахмета что-то вроде улыбки. Мине-абла не выдержала, наклонилась ко мне и шепнула:

– В чем дело?

Я видела, как Ахмет насторожился. Эрва тоже это заметила и, не скрываясь, ответила громко:

– В бабочках.

Я не смогла сдержаться и пихнула ее локтем. Она согнулась, а Ахмет вновь посмотрел на меня. И я в который раз не смогла разгадать значение этого взгляда.

Со стола убрали, и мужчины ушли по делам. Как только за ними закрылась дверь, Эрва уселась напротив Мине-аблы и начала допрос:

– Я пришла за информацией!

Мине-абла рассмеялась:

– Ты, должно быть, ошиблась дверью. За этим тебе к Айшин!

– Если бы человек, о котором я хочу узнать, был из Чыкмаза, я пошла бы к ней. Но я хочу услышать все, что ты знаешь об одном симпатяге, который часто бывает у вас в гостях.

Сперва Мине-абла удивилась, но затем стала рассказывать. Семья Хакана, как и наша, была из старых стамбульцев. Он окончил университет в тот же год, что и Ахмет. Вернулся из армии, и с тех пор они работают с Барышем и Ахметом в одной фирме. У него размеренная жизнь. На этом моменте Мине-абла, как тетушки, которые ходят сватать невест, добавила: «Очень воспитанный и уважительный молодой человек». Насколько известно Барыш-аби, девушки или сердечной зазнобы у него нет. (Эрва в этот момент заерзала на стуле, издав сдавленное восклицание.) А еще, когда он играл с маленькой дочкой Барыша-аби и Мине-аблы, он сказал: «Не могу дождаться, когда женюсь и у меня тоже будут такие красивые девочки». (Вот тут Эрва вскрикнула уже в голос.)

Когда Эрва бросилась на диван и начала строить планы насчет Хакана, Мине-абла улыбнулась и повернулась ко мне:

– А ты, Сахра, о ком хочешь разузнать?

Я в панике замотала головой и замахала руками, как делаю с тетушками, которые пытаются вытолкать меня на танцпол на свадьбе:

– Если я от этого поглупею так же, как Эрва, то я не хочу знать ничего, никогда и ни о ком!

Эрва отвлеклась от фантазий и состроила мне гримаску. Мине-абла взглянула на меня.

– В каждом сердце спит свой лев, – сказала она, словно намекая на что-то.

Она смотрела так, что я даже подумала, что она поняла мои чувства к Ахмету. Я отвела взгляд, но Эрва в очередной раз избавила меня от необходимости отвечать:

– В ее сердце никто, кроме меня, не спит. Хотя в последнее время ее мысли могут быть заняты бабочками…

После моего сердитого взгляда в адрес подруги Мине-абла стала настойчиво расспрашивать о бабочках. Пришлось рассказать. Хотя последнее письмо я получила уже два дня назад, и с тех пор никаких новостей не было.

Мине-абла, как и Эрва, нашла эту историю романтичной, но посчитала, что прекратить переписку было разумным решением. Она добавила, что это не только раздражает, но и может быть опасно. Потом она ушла укладывать дочку, а я села рядом с Эрвой: настало самое время обсудить один вопрос.

– Почему ты не сказала мне, что не будешь подавать документы?

– Потому что знала, что ты так отреагируешь.

Я сдвинула брови:

– Как это я отреагировала?

Эрва, хоть и с некоторой опаской, заявила:

– Так, словно от этого моего решения настанет конец света.

Я помолчала несколько секунд, показывая, что обижена, но не выдержала и снова повернулась к ней:

– Вообще-то, это тебя должно беспокоить, что ты потеряешь целый год.

– Вот видишь, я как раз об этом и говорю. Я не такая, как ты, Сахра, у меня нет твоих амбиций. Я из тех, кто говорит: «Что будет, то и будет, а что не будет – тому не судьба».

– Нельзя так рассуждать, Эрва. Если у тебя нет планов на будущее…

– Жизнь – это то, что происходит с тобой, пока ты строишь другие планы [15]. Ты сама мне так говорила, забыла?

Вот блин! Она оказалась лучше подготовлена к разговору, чем я. Я повесила голову, а Эрва мягко коснулась моей руки:

– Мне нравится, что у тебя большие мечты. Уверена, ты достигнешь каждой. Я бы тоже хотела сдать экзамены хорошо, как ты, но у меня не получилось. И я не расстраиваюсь из-за этого. Мои мечты достаточно малы, чтобы поместиться в нашем уютном районе. И то, что они маленькие, не значит, что они не сделают меня счастливой.

Я заставила себя улыбнуться в ответ. И, вспомнив первую пришедшую на ум отговорку, встала и сказала, что мне нужно домой. Эрва поняла, что я хочу побыть одна, и не предложила меня проводить.

Шагая по улице, я не понимала, отчего чувствую себя такой несчастной. Все говорили обо мне и моих больших мечтах, а сама я даже не могла вспомнить, когда они у меня возникли. По правде, я не знала, хочу ли этого для себя или чтобы оправдать ожидания окружающих. Разве не могу я, как Эрва, мечтать о чем-то маленьком, что поместилось бы в нашем районе? Задумавшись об этом, я поняла, что могла бы пожертвовать даже самыми прекрасными целями ради небольшого домика, в котором жили бы Ахмет и я.

Но мне тут же дали понять, что эта мысль, такая невинная, куда амбициознее мечты стать врачом. На тротуаре перед нашими домами стояла Ясмин – во всей своей красе. И я сразу осознала, что мне не стоит питать иллюзий.

Я ускорила шаг, направляясь к Ясмин. Что ей здесь нужно? Ахмет на работе, а я была уверена: единственное, что могло заинтересовать ее на этой улице, – это он. Подойдя, я остановилась и поздоровалась:

– Что случилось, Ясмин, какой ветер тебя принес?

Я не собиралась грубить – просто ничего не могла с собой поделать. В тот момент, даже если бы я сделала ей комплимент, он прозвучал бы как оскорбление. Полагаю, это и называется ревностью.

Она улыбнулась, продемонстрировав идеальные зубы, а затем указала на дом рядом:

– У меня дело к Ахмету, я жду его.

Я прикусила губу:

– Ахмета-аби нет дома.

Она уверенно улыбнулась:

– Мы только что созванивались, он вот-вот будет здесь и заберет меня.

Было трудно понять, какая часть ее фразы обожгла меня сильнее: то, что они созваниваются, или то, что он приедет за ней.

Хотя ревность грызла меня изнутри, я не позволила ей отразиться на лице. Я кивнула, и в тот же миг в конце улицы показалась машина Ахмета.

Он, казалось, был недоволен, увидев меня и Ясмин рядом. Открыв дверцу машины, он сначала посмотрел на меня, потом на нее. Брови Ахмета были сдвинуты, и мне показалось, что ему неловко из-за моего присутствия. Не дожидаясь, пока меня прогонят, я развернулась и пошла прочь. Ахмет окликнул меня, но я сделала вид, что не слышу, а он не стал повторять.

Разве он не намекал вчера вечером, что между ним и Ясмин ничего нет? Так что же это было сейчас? Мало им того, что они то и дело болтают друг с другом, – теперь они еще и на машине начали вдвоем кататься?

Когда я злобно скидывала обувь и расшвыривала в разные стороны, мама сказала, что мне пришло письмо, и она положила его мне на стол. Раздосадованная, я вошла в комнату и на мгновение замерла, увидев синий конверт. Я не была уверена, что хочу читать письмо. С другой стороны, я была готова на все, лишь бы забыть о том, что только что происходило снаружи.

Дорогая госпожа Сахра,

я вижу, что ваше последнее письмо было написано в сильном раздражении. Неужели то, что вы не смогли найти меня там, где искали, рассердило вас настолько, что вы забыли даже простейшие правила вежливости?

Счастливая бабочка

Я стиснула зубы. В этой истории с письмами, что бы там кому ни казалось, не было ничего романтичного! Она меня просто бесила! Очень, очень бесила! И я была уверена, что он делает это специально. И что еще за правила вежливости, которыми он мне тычет? Что я написала «ты» вместо «вы»? Что не использовала обращение? Уверена: его это вовсе не волнует, – он написал так, только чтобы меня вывести! Он просто играет со мной. И откуда-то знает, что я искала его! Возможно, в тот самый момент, когда я в ярости пинала рекламный щит, он подсматривал и посмеивался!

Расхаживая туда-сюда по комнате, я совершила ошибку: выглянула в окно. Ахмет как раз выходил из дома, держа в руке папку для документов и разговаривая с Ясмин, которая бесстыдно улыбалась ему во все свои тридцать два зуба. Я зло фыркнула и отвернулась. Села за стол и, не раздумывая, начала писать.

Уважаемая Счастливая бабочка,

я не знаю, почему вы продолжаете настаивать на этой игре со мной, и не могу этого понять! Да, я разозлилась, когда прочитала ваше последнее письмо: я подумала, что вы перешли границы, и до сих пор так думаю. Но теперь я понимаю, что вы специально, намеренно пытаетесь вывести меня из себя. Вам нравится эта игра, и, раздражая меня еще больше, вы планируете заставить меня продолжать играть.

Но позвольте сказать вам вот что: я не игрушка, чтобы развлекать вас и скрашивать вашу пустую и скучную жизнь!

Возможно, причина, по которой вы пишете мне, в том, что у вас нет друзей, и вы пытаетесь заполнить эту пустоту мной. Или, может, вы просто больной человек и пишете, как мне, еще десяткам людей. В реальной жизни вы настолько незаметны, что пытаетесь этими посланиями доказать, что существуете.

Я не знаю, какой из этих вариантов описывает вас, но в любом случае мне вас жаль.

Если то, что вы строчите мне письма, делает вас счастливым, тогда продолжайте.

Сахра!

Я сложила лист и сунула в конверт. Сказав маме, что я ненадолго, надела обувь с такой яростью, словно наказывала ее. И быстрым шагом вышла из дома, как раз когда Ахмет и Ясмин садились в его черную машину.

Я прошествовала мимо, не глядя в ту сторону и делая вид, что не вижу их. Когда я шагала к площади, они меня обогнали. Я не повернула головы, но прекрасно слышала через открытое окно смех Ясмин. Звучало так наигранно, что я почти уверилась: она делает это специально, чтобы меня довести.

Я отправляла письмо экспресс-почтой, с предельно кислой миной – почтовый работник вполне мог решить, что этим письмом я сообщаю возлюбленному о разрыве. Как будто в наше время еще остались влюбленные, которые шлют друг другу бумажные письма.

А на обратном пути я приняла несколько новых важных решений.

У моей самой большой мечты нет шансов сбыться. А я не могу позволить себе пребывать в таком раздрае каждый день от того, что вижу Ахмета.

Мне нужно как можно скорее уехать из этого района – и как можно дальше от него.

7. Прощание

Дорогая госпожа Сахра,

у меня не было намерения злить вас, выходить за рамки дозволенного или наводить вас на мысль, что я с вами играю. Прошу у вас прощения.

Ни один из перечисленных вами вариантов не верен, но я хочу, чтобы вы знали: у меня нет четкого понимания, почему я продолжаю писать вам. С момента прочтения вашего самого первого письма, отправленного на конкурс, все мои внутренние импульсы требовали написать вам. Некоторые слова в том письме задели меня за живое. Не знаю… Может, это прозвучит глупо, но они пробудили во мне какие-то чувства.

Говорят, что людям легче быть искренними с теми, кого они совсем не знают. Может, мне хотелось, чтобы вы открыли мне то, что прячете внутри, или, может, хотелось открыться в ответ. Даже читать те письма, в которых вы злились на меня, было приятно. Писать вам, читать вас – это приносило мне утешение.

Обмениваться бумажными письмами – как быть ребенком в девяностых. Это могут понять только те, кто жил в те годы. Помнить, как пахнет ароматизированный ластик, какой звук у кнопок приставки Atari; узнавать, что пора домой, не по часам на мобильнике, а по вечернему азану [16]. Мне нравилось это чувство…

Если письма, которые я отправляю, действительно причиняют вам столько неудобств, как вы перечислили, тогда, пожалуй, я прекращаю. Это последний синий конверт от Счастливой бабочки.

Надеюсь, однажды вы наберетесь смелости, чтобы взлететь к свету, и будете очень счастливы…

Счастливая бабочка

Это послание пришло несколько недель назад, и, не ответив, я положила конец нашей игре. Почти каждую ночь я перечитывала письма, и мне дико хотелось написать Бабочке, но каждый раз я себя останавливала. А сейчас решила прочитать это письмо в последний раз перед выходом из дома.

Сегодня – первый день моей оставшейся жизни! Первый день будущего Сахры! Сегодня – день, когда я зачислюсь в один из двух лучших медицинских вузов страны. Первый день всех будущих лет, которые я проведу без Счастливой бабочки, без Ахмета, без тех, кого люблю…

Когда я вышла из дома рано утром под мамины молитвы, я некоторое время смотрела на соседний пустой дом. Ахмет с семьей, как и каждый год, на две недели уехали в Айвалык [17], на дедушкину дачу. После того напряженного разговора с Эрвой о будущем между нами возникла небольшая холодность, и мы расстались, так и не отогрев наши отношения.

Еще одним событием, которое напрягло меня перед отъездом, стал пик слухов о том, что Ахмет встречается с Ясмин. Мало того: все, словно сговорившись, расспрашивали меня о них. Меня! Я не была такой тренированной, как Эрва, поэтому после нескольких вопросов начинала скрипеть зубами. Из-за этого по ночам иной раз было трудновато заснуть: челюсть ныла.

Что до Ясмин, то она, как и Ахмет, все начисто отрицала. Либо между ними действительно ничего не было, либо они договорились держать это в секрете. Но каждый раз, когда мы с ней сталкивались, она обязательно намекала на свою близость с Ахметом. Из-за этого я никак не могла вычислить, вместе они или нет.

Я покачала головой, отгоняя все эти мысли. Сейчас время сосредоточиться на своем будущем.

Как только я въехала в район, где находился институт, сердце у меня тревожно застучало. Подходя к зданию факультета, я была настолько взвинчена, что чуть не теряла сознание.

Факультет занимал несколько исторических зданий, два из которых оказались особенно большими. Я быстро сообразила, что в большинстве корпусов были клиники. Найти приемную комиссию, где требовалось зарегистрироваться, в одном из зданий, предназначенных только для студентов, оказалось не так-то просто. Молодые люди, которые изредка деловито пробегали по коридору, пробуждали мечты о прекрасном будущем, но справиться с текущим по венам страхом было выше моих сил.

Закончив с документами, я попыталась найти дорогу обратно и немедленно заблудилась. Какая-то девушка, заметив мою беспомощность, подошла ко мне, и я смущенно призналась, что не могу отыскать выход.

Она улыбнулась:

– Это случается с гораздо большим количеством людей, чем ты можешь представить, так что не волнуйся. В первую неделю так будет часто. Поэтому постарайся выходить на занятия заранее: закладывай время на то, чтобы заблудиться.

Кареглазая девушка говорила очень дружелюбно. Она была высокая, как волейболистка, и ее спортивное тело – да и лицо, что уж лукавить, – выглядело очень привлекательно. Она предложила проводить меня до сада:

– Если собираешься жить в общежитии, тебе лучше зарегистрироваться сейчас. А то оставишь на последние дни, и тебя поселят в одном из дальних корпусов, а оттуда чуть ли не на автобусе добираться.

Когда я планировала побег из Чыкмаза, общежитие стало едва ли не первым критерием выбора, так что в ответ я энергично закивала.

– Ладно, тогда пойдем, доведу тебя туда, где оформляют в общежитие. Я могу задействовать свои связи, и тебя устроят в один корпус со мной. – С этими словами она подняла брови с видом прожженого типа.

Я невольно хихикнула.

Девушка протянула мне руку:

– Кстати, я Су.

– А я Сахра. – Я робко коснулась ее пальцев, но она, словно чтобы развеять мою стеснительность, крепко сжала мою руку, потрясла ее и подмигнула:

– Добро пожаловать в ад, Сахра.

Пока мы шли и болтали, язык у меня потихоньку развязывался, так что мы быстро сблизились. Су казалась хорошей девушкой. Прямолинейной. Не ходила вокруг да около, а говорила то, что хотела. Все ее слова звучали четко и уверенно. Сильный характер – он вполне соответствовал ее росту.

Я поняла, что она мне нравится – как и я ей. Кроме того, ее связи действительно сработали. Су не только устроила меня в тот же корпус, где жила сама, но и провернула еще небольшую махинацию, в результате которой я заняла место девушки, которая выезжала из ее комнаты. По словам Су, в комнате жили три девчонки, и одна из ее соседок решила бросить учебу после третьего курса.

Су говорила об этом с радостью, потому что та девушка ей не нравилась, но меня этот рассказ привел в ужас. Заметив мое состояние, она положила руку мне на плечо:

– Знаешь, как говорят: из медицинского института может выйти все что угодно – иногда даже врач. Усердно учись, и все будет!

Су в этом году шла на третий курс. Рассказывая о своем опыте прошлых лет, она отвела меня в корпус, где мне предстояло жить. После короткой экскурсии она увидела знакомых и попросила извинить ее ненадолго.

Пока я ждала ее у входа в общежитие, к саду подъехал роскошный белоснежный спорткар с двумя дверями. Дверца со стороны пассажира открылась, и из машины вышла красивая девушка – правда, этот процесс немного затрудняли слишком откровенный топ и узкие-преузкие джинсы. Со стороны водителя лишь опустилось стекло. Девушка бросила на мужчину, чья голова показалась в окне, обожающий взгляд – не сказать чтобы взаимный. Из-за темных очков я не могла толком разглядеть лицо. Но у этого типа определенно был стиль.

Девушка пылко поблагодарила его за приятный вечер. В ее благодарности, вероятно, скрывался двойной смысл, так как губы парня изогнулись в улыбке. Она наклонилась и оставила легкий поцелуй на его нижней губе, затем отстранилась. И с видом милого щеночка протянула:

– Ненавижу, когда мне приходится уходить от тебя.

В ответ парень картинно снял очки и кончиками пальцев погладил ее щеку. Признаюсь, лицо, скрывавшееся за очками, было весьма приятным. Пусть даже мое сердце занято Ахметом – нужно быть монашкой, чтобы не восхищаться таким красавцем. Короткостриженые волосы, идеальный, будто нарисованный карандашом нос, приятные черты лица и ярко-голубые глаза, которые привлекали внимание даже больше, чем крутая тачка. На лице у него отразилась грусть – по-моему неискренняя, – и он заговорил так выразительно, что посрамил бы любого театрального актера:

Прости, прости. Прощанье в час разлуки
Несет с собою столько сладкой муки,
Что до утра бы мог прощаться я [18].

Девушка растаяла. А меня чуть не вывернуло. Этот тип воровал для своих шашней слова Шекспира!

– От таких слов я просто теряю голову. Тебе бы не доктором стать, а поэтом!

Шекспир в гробу бы перевернулся! Я закатила глаза. А этому типу за его декламацию досталась награда – долгий поцелуй, при виде чего меня действительно едва не стошнило. Когда девушка, маша ладошкой, вошла в общежитие, парень надел очки и поднес к уху мобильник, прежде чем завести машину и уехать. Поспорить готова: звонил другой девчонке.

Когда Су вернулась, мы обменялись номерами и долго обнимались. Было разумно начать заводить друзей в месте, где предстоит провести аж шесть лет. Но все же по дороге домой я чувствовала себя странно.

Я никому не говорила о своем решении поселиться в общежитии, кроме мамы. Хоть она и расстроилась, но легко приняла это и, вероятно, рассказала отцу. Раз он не возражал, значит, тоже смирился.

Самым сложным будет сказать Эрве. Как ни оправдывайся, она расстроится – подумает, что я ее бросаю. Но как мне сосредоточиться на учебе, если рядом с Ахметом я даже дышать нормально не могу? К тому же мне предстоит смириться с тем, что он не только не мой, а принадлежит другой. Да, я сама говорила, что люблю его безответно, – и все же каждый раз, когда он улыбался или смотрел на меня, во мне проклевывался этот проклятый росток надежды. А ведь рано или поздно я увижу его с кем-то – не с Ясмин, так с другой девушкой – и к этому нужно быть готовой. Я смогу найти в себе силы только вдали от него.

Когда я очутилась на нашей улице и направилась к дому, мимо меня проехала машина Ахмета – они наконец вернулись. Эрва выпрыгнула на тротуар и побежала ко мне, и по ее улыбке я поняла, что лед между нами растаял. Пока она обнимала меня, я смотрела через ее плечо на Ахмета, выходящего из машины. Его зеленые глаза, бросившие на нас быстрый взгляд, сверкали, как изумруды, на фоне его загорелой кожи. Каштановые волосы начали светлеть от яркого солнца. Глядя на его широкие плечи, я поняла, как сильно соскучилась по нему всего-то за две недели.

Как же я буду справляться уехав?

Эрва отпустила меня только для того, чтобы вытащить свою сумку из багажника.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать!

Она схватила меня за руку и поволокла к нашему дому, оставив мое «с возвращением» в адрес ее родителей висеть в воздухе. Подруга быстро затащила меня в мою же комнату и опрокинула на кровать. Я присвистнула, увидев светлую полоску от купальника на ее ключице. Она хихикнула, затем села, возбужденно ерзая, и поджала ноги.

– Сахра, у меня для тебя одна хорошая новость, еще одна, из-за которой ты на меня рассердишься, и одна о-о-о-очень хитовая, просто пушка!

Я нахмурилась:

– Давай сначала первую. Раз уж другая меня взбесит, так пусть я хоть буду в хорошем настроении.

Она хлопнула руками по коленям, как будто била в барабан-бонго:

– Хакан попросил мой номер у Мине-аблы!

Я взвизгнула и крепко обхватила ее. Когда мы закончили обниматься, катаясь по кровати, Эрва уселась и перешла к следующей новости:

– Новость, из-за которой ты на меня рассердишься, такая: я тебе не говорила, но мы с Хаканом уже больше двух недель переписываемся.

Моя челюсть стукнула об пол – я даже толком разозлиться не смогла. Когда изумление прошло, я нетерпеливо прикусила нижнюю губу, испытывая одновременно радость и волнение:

– А что насчет последней новости?

Эрва выпрямилась, расправила плечи и слегка кашлянула, прочищая горло. Трудно было не рассмеяться от таких торжественных приготовлений.

– Мы с Хаканом теперь официально пара!

И тут мы заорали обе. Устав кататься по кровати, запыхавшиеся, улеглись рядом и начали смотреть в потолок.

– Сахра, этот парень так влюблен в меня! Не просто «так», а та-а-ак!.. Он готов воздвигнуть мне памятник, высечь мое имя на скале, переплыть океан ради меня!

Я громко расхохоталась и покосилась на нее:

– А ты?

Она поджала губы, словно задумавшись:

– Ну, что я к нему равнодушна, не скажу.

Мы обе хихикнули, но вдруг Эрва затихла и повернулась на бок лицом ко мне. Карие глаза-бусинки уставились в мои. Вид у подруги сделался очень серьезный:

– Без шуток, Сахра, я действительно привязываюсь к этому парню. Все становится очень серьезно. Вдруг он возьмет и решит на мне жениться?

Я полностью повернулась к ней, протянула руку и убрала волосы с ее щеки:

– И что плохого? Разве ты сама не хотела этого?

Она глубоко вздохнула:

– Хотела, конечно. Я всегда хотела пораньше завести детей, а для этого хорошо бы сначала выйти замуж.

Я тихонько хихикнула. Эрва отбросила шутливый тон и снова серьезно надула щеки:

– Он очень хороший. Я сама не ожидала, что так быстро влюблюсь. Наверное, я в шоковом состоянии.

– Погоди, погоди! Ты что, краснеешь? Да, покраснела! Этот момент должен быть записан в истории золотыми буквами. Эрва смутилась! Я должна рассказать об этом Айшин-абле, чтобы весь район узнал. Бесстыдная Эрва смутила-а-а-а-а…

На последнем слове Эрва попыталась придушить меня одеялом. Потом мы еще долго разговаривали, прежде чем она ушла домой. И счастье в ее глазах стоило любой цены. Как хорошо, что хоть одна из нас нашла свою любовь!

Когда мы вышли в сад, я решила не оттягивать и рассказала ей о своем решении.

– Теперь и у меня есть для тебя несколько новостей.

Когда Эрва с любопытством повернулась ко мне, я откашлялась:

– Начну с новости, которая, я думаю, тебя обрадует. С сегодняшнего дня перед тобой официально стоит студентка медицинского университета.

После оглушительного вопля она обняла меня настолько крепко, что, уверена, это нанесло ущерб одному из моих ребер.

– Следующая новость может тебя немного расстроить, но, если ты действительно меня любишь, а ты любишь, я уверена, ты поймешь. Эмм… Я решила жить в общежитии на время учебы.

Эрва ничего не сказала – просто смотрела на меня пустым взглядом. На мгновение я даже подумала, что до нее не дошли мои слова.

– Дорога из дома в университет занимала бы кучу времени. Мне нужно много учиться, ты же знаешь. Если вся сэкономленная энергия пойдет на занятия…

– Ты уезжаешь из Чыкмаза?

Эрва спросила это так спокойно, что я аж испугалась ее бесстрастного голоса. Лучше бы она кричала.

– Мне надо уехать, – тихо сказала я.

Она несколько секунд внимательно смотрела на меня. Затем нахмурилась:

– Скажи правду, Сахра! Ты хочешь уехать не из-за этой ерунды про учебу, а из-за чего-то другого!

Я удивилась, но быстро взяла себя в руки:

– Я хочу сосредоточиться на занятиях…

– Сахра, говори правду!!!

В этот миг я действительно хотела открыть ей настоящую причину.

– Мне нужно уехать, отдалиться. Здесь все дороги, все улицы… – Я замолчала. Я хотела сказать, что все здешние улицы ведут к нему, но не смогла. – Все… Все улицы тупиковые. Я чувствую себя ограниченной. Как в ловушке.

– Раньше тебе казалось, что это дает чувство безопасности.

– Теперь кажется, что душит.

Эрва прищурилась. Я поняла, что она по-настоящему злится.

– Может, ты устала не от района, а от нас?

– Не говори чушь, Эрва.

– Конечно, для девушки с таким блестящим будущим мы, наверное, слишком скучные.

– Эрва, это действительно глупо…

– Ну и ладно, уезжай! Найди себе других людей за пределами Чыкмаза, которые не будут тебя душить!

И подруга ушла не оглядываясь, хотя я много раз окликнула ее по имени. А дверью хлопнула так сильно, что цветы на подоконнике затряслись. Хоть я и знала, что права в своем решении, я тут же почувствовала, что по отношению к ней поступаю несправедливо.

Когда я вошла в дом и села ужинать, я поговорила с отцом, подробно объяснив, почему мне нужно уехать, что это необходимо для учебы. В отличие от Эрвы, он просто погладил меня по голове и сказал: «Я буду очень скучать по тебе». И этого было достаточно, чтобы я расплакалась. Я помогала маме с посудой, и каждое действие казалось мне грустным, как будто я делаю его в последний раз. Я даже сама предложила вынести мусор. Мама с многозначительной улыбкой сунула мне пакет. На этот раз, когда я бросила мусор в контейнер, звук за спиной меня не испугал.

– Сегодня тебе не страшно.

Я повернулась с улыбкой:

– Привыкла.

– Раз ты так легко привыкаешь, то и к нашему отсутствию привыкнешь быстро.

Моя улыбка стаяла. Я опустила глаза:

– Эрва рассказала.

– Рассказала. На самом деле, трудно было не услышать – так она орала.

– Она все еще злится?

Он пожал плечами:

– На самом деле она не злится – она расстроена. Не волнуйся, она привыкнет тоже.

Я недовольно поджала губы. Некоторое время мы молчали. Потом зашагали к дому. Мысленно я строила миллионы фраз, но потом бросала взгляд на его лицо, по которому, как я знала, я буду скучать, и тут же все их забывала. Мы остановились у стены, разделяющей наши дома.

Когда я подняла голову, Ахмет смотрел на меня. Его зеленые глаза, освещенные уличным фонарем, выглядели прекраснее картины за миллионы долларов. Он заговорил, не сводя их с меня:

– Когда понимаешь, что мир куда больше одного только Чыкмаза, возвращаться сюда становится трудно. Со временем делается скучно.

Мне было стыдно, но я не отвернулась:

– Разве может надоесть дом?

Он улыбнулся. Впервые я заметила, как улыбка отражается у него в глазах.

– Где бы ты ни была, не забывай, что твой дом здесь, ладно?

Я улыбнулась. Он все смотрел на меня, как будто прощаясь. И впервые я поняла, что хочу большего. Разве еще вчера мне не было достаточно одного его взгляда? Но теперь этого стало мало. Именно поэтому мне нужно было уехать: пока я рядом с ним, со временем я начну хотеть все больше и больше. А больше не будет. Все, что я могла получить от Ахмета, – это вот этот взгляд. Грустный прощальный взгляд его красивых глаз…

8. Новые правила

Прошло чуть больше месяца с начала учебы. В вузе все было совсем не так, как в школе, и не имело ничего общего с университетами, которые показывают в сериалах и фильмах. Первые недели я шлепала по коридорам, как потерянный утенок.

Здесь была своя странная система: мне казалось, что и учеба, и общественная жизнь устроены довольно необычно. Например, то, что в столовой в будние дни никто ни с кем особенно не разговаривал. Шансы встретиться с кем-то случайно на большой территории кампуса были довольно низкими. Местом для общения служила библиотека. Ее помещение – одна из самых больших факультетских библиотек в городе – почти всегда заполнял народ. Волшебное, утопическое место, где старшекурсники и новички болтали и сплетничали, но в основном учились.

Но в первую очередь меня выбивало из колеи то, какие все вокруг умные. Почти все. Ладно, я все понимаю: это же медицинский вуз. Но все-таки я не была готова увидеть, как кто-то, помимо меня, делает заметки на лекциях или отвечает на вопросы преподавателя быстрее, чем я. Совсем не была готова!

Моя соседка по комнате Су оставляла меня одну куда чаще, чем я ожидала. Я и не думала, что она будет ходить за мной, как за маленькой, но, наверное, надеялась получать от нее больше внимания.

Другой девчонкой, с которой я делила комнату, была Дамла. Эти двое сочетались так же гармонично, как и их имена. У Дамлы были волосы посветлей; такая же рослая, она, в отличие от Су, выглядела не спортсменкой, а, скорее, моделью. Еще только увидев, как Дамла развешивает в своей секции шкафа шириной пятьдесят сантиметров бесчисленное количество платьев, я тотчас подумала, что она могла бы по правде быть моделью.

Как бы то ни было, обе девушки были красивы. По-настоящему красивы и привлекательны. И, насколько я видела, чувствовали себя вполне свободно. Бывали ночи, когда они заявлялись слегка подвыпившими уже после того, как я ложилась. Мне это не больно-то нравилось, но я не стала им ничего говорить. Они объяснили, что снимают стресс перед тем, как учеба станет более интенсивной. Так что в таких случаях я просто пожимала плечами и спала себе дальше.

Чем больше я проводила времени с девчонками, тем сильнее скучала по Эрве. Когда я уезжала из дома, она вышла в сад проводить меня. При мне она не плакала, но глаза у нее покраснели. Пока папа укладывал мои чемоданы в машину, я прощалась со всеми по очереди. Мине-абла, Барыш-аби, родители Эрвы и Ахмет… Возможно, мне только казалось, но Ахмет выглядел огорченным. Может, он просто беспокоился, что его сестра остается одна, – не знаю. Когда я робко протянула ему руку, он без промедления крепко пожал ее. На его лице снова была грустная улыбка.

Когда я поняла, что Эрва не подойдет ко мне, я бросила на нее долгий взгляд издалека. И улыбнулась:

– Я люблю тебя, агент Эрва. Подтверди прием.

Она прикусила нижнюю губу и, не выдержав, кинулась ко мне и крепко обняла. Ее дыхание, прерывистое из-за того, что Эрва сдерживала слезы, коснулось моего уха:

– Принято, агент Сахра. Я очень люблю тебя.

Тогда я села в машину и уехала.

И вот теперь сижу одна в своей комнате в общежитии – спрятавшись ото всех, как сама же и планировала. Но, видимо, реализованные планы не всегда оказываются такими прекрасными, как представляются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

«Ромео и Джульетта», акт II, сцена II (здесь и далее текст пьесы дан в переводе Т. Щепкиной-Куперник).

Вернуться

2

Ayçöreği (название примерно переводится как «лунная булочка») можно назвать турецким круассаном, хотя он менее слоеный, более плотный, мягкий и обычно делается с начинкой. Айчёре́и бывают не только в форме полумесяца, но и круглые, и других форм (здесь и далее прим. редактора).

Вернуться

3

Известный турецкий поэт, актер и режиссер.

Вернуться

4

Слово «а́би» в турецком означает «старший брат» и может использоваться как вежливое обращение.

Вернуться

5

В данном случае суффикс «—м» добавлен к имени, чтобы придать ему более личный, ласковый оттенок.

Вернуться

6

Большой жилой район в азиатской части Стамбула.

Вернуться

7

Чыкмаз (Çıkmaz) буквально переводится как «без выхода» и может означать тупик как в прямом, так и переносном смысле.

Вернуться

8

Слово «тейзэ» (teyze) переводится как «тетя» и относится к тетке со стороны матери. Сестру отца называют «хала» (hala).

Вернуться

9

Уменьшительно-ласкательное «-джиым» (cığım) добавляется к обращению, чтобы выразить симпатию или нежность.

Вернуться

10

В городе Трабзон до сих пор изготавливают хлеб традиционным способом, на старом тесте. Этот рецепт известен на всю страну.

Вернуться

11

«А́бла» (abla) по-турецки означает «старшая сестра», но используется и как уважительное обращение к девушке или женщине.

Вернуться

12

Хафиз Ширази – персидский поэт-классик XIV века. Джалаладдин Руми – персидский поэт-суфий XIII века. Юнус Эмре – турецкий поэт-суфий XIII–XIV вв.

Вернуться

13

Фатих и Эминеню – два старых района в европейской части Стамбула.

Вернуться

14

«Йенге» (yenge) означает «невестка» или «золовка». А йенгем – моя невестка / моя золовка.

Вернуться

15

Слова принадлежат Джону Леннону.

Вернуться

16

Азан – призыв к общей молитве у мусульман.

Вернуться

17

Айвалык – приморский город на севере Эгейского побережья Турции.

Вернуться

18

Немного перефразированные строки из «Ромео и Джульетты», акт II, сцена II.

Вернуться