Focsker
Джунгли. Том 3

Глава 1

Месяц спустя

Имперский дворец. Спальные покои императрицы Гертруды Алесей

Императрица, игнорируя непокорных слуг, кричащих на неё дочерей, рыдающего мужа, сама паковала свой чемодан.

– Маменька, одумайтесь, на кого вы империю бросаете?! – пищала младшая из дочек.

– Хозяюшка ты моя, луна моей жизни, моё солнышко, это безумие, – мешая императрице ходить, ползая на коленях, уговаривал её остаться у трона Император. – Ты погибнешь, и мы все без тебя пропадём, не уходи… Стража, стража, вразумите Императрицу!

Гертруда кинула гневный взгляд в сторону женщин в позолоченных доспехах. Ни одна, несмотря на просьбу императора, даже шевелнуться в сторону императрицы не посмела. Рядом с ними, шевеля недовольно губами, прожигала мать взглядом молчаливая старшая дочь. Та, которой предстояло занять престол вместо Гертруды, «А ведь у меня свадьба на носу! Что же ты творишь, полоумная старуха!» – кричала про себя негодующая наследница. Теперь, когда враги узнают о пропаже Императрицы, когда станет понятно, что она покинула свою неприступную цитадель и отправилась черт знает куда, нападки на имперскую семью вновь возобновятся. Возможно, воспользоваться случаем захочет и коалиция, развязав через посредников очередной конфликт или устроив мятеж. Больше всего на свете старшая дочь боялась перехода власти в её руки. Сейчас она намеревалась укрепить единство с самыми крупными семьями, заключив крайне важный династический брак, который с зачатием ребёнка полностью породнит её со вторым по богатству домом империи. Очень важный момент для всей страны, определяющий, можно сказать, будущие сотни лет, и мать внезапно сходит с ума… Скидывая на голову старшего ребёнка не только проблемы, связанные с подготовкой свадьбы, но и государственные, а в обозримом будущем и военные. Хотя дочка и мечтала подвинуть мать с трона, но именно сейчас она даже не представляла, как в одиночку ей решить все грядущие проблемы. Поэтому, двинувшись вперёд, решительно заявила:

– Давай, я отправлюсь вместо тебя. Уж своего брата я…

– Нет. – Тут же ответила Гертруда.

– Императрица, мама, я смогу распознать брата, ведь все мы обладаем исключительными чертами внешности, все мы…

– Я сказала нет! – Почему-то в первую очередь взглянув на Императора, крайне разозлилась Гертруда. Дочь тут же заподозрила неладное, и мать это почувствовала. – Все вон, оставьте меня с наследницей, живо!

Говорить в подобном тоне с Императором могла лишь Императрица. Прислуга и стража тут же вылетели из покоев, опасаясь гнева, и лишь пухлый, низкий мужчина шестидесяти лет, носом гоняя сопли и пуская слёзы, со злобой крикнул:

– А я знал, что он был не от меня! – Мужчина рыдал, сопли пузырями вырывались из его носа. – Знал, что он не от меня, и всё равно поклялся любить! Он погиб, Гертруда, его убили, и ты, ты тоже погибнешь, если бросишь меня сейчас! А-а-а-а-а!

Разрыдавшись, с красным лицом, с трудом переставляя ноги, утишаемый младшей дочерью, Император покидает комнату, оставляя Императрицу и наследницу наедине.

– Мужское сердце не обмануть, всё так, как сказал твой отец. Наш сын родился от моих связей с приезжим слугой из западной державы. – Сев на край кровати, императрица, вспоминая тот день, с придыханием говорит: – Он был так красив, черные волосы, слегка загорелая кожа, носик, ха-ха, такой, чуть-чуть приподнятый, белоснежная улыбка, сильные руки, что обняли меня так, как никогда не обнимал твой отец. И… только, только его глаз я не помню, но всем телом ощущаю так как он, на меня не смотрел ни один из живых мужчин. А переебала я много кого, и в походах, и на войне, сильных и слабых, красивых и не очень, много кого попробовала. И только он, тот, кто не боялся меня, знал, что не может мне отказать, зная, что нужно делать, умело исполнил все мои прихоти, посмев отказать в одной…

– Какой же? – Впервые слыша историю, спросила дочь.

– Остаться со мной в империи. – Горько протянула мать. Он был верным своей стране мужчиной, тем, кто по пятам следовал за той дурой королевой. И погиб из-за этого. На границе наших стран на них напали наёмники, всех, включая королеву, её мужа, слуг, зарубили, а их головы на пиках подняли в столице королевства.

– Ты о Замзумах? – Припоминая подобное, вспомнив, с какой жестокостью империя уничтожила мятежную Замзумию и всю её аристократию, спросила дочь, и мать кивнула. Наконец-то ответив за что она тогда приказала казнить несколько сдавшихся знатных семей.

С десяток минут женщины сидели в тишине. Мать, что при помощи магии уже прожила не одно столетие, и её молодая дочь, которой всего тридцать лет.

– Я прожила слишком долго для правительницы. – Поднявшись, прервала молчание Гертруда. – Все мои предшественницы не удерживались на троне и десяти лет, когда я уже пятый десяток лет управляю этой страной. До того момента, как вернулась Марис, мне казалось, смысл моей жизни – страдать в обществе лизоблюдов, присмыкающихся передо мной, слуг, детей, робкого мужа, учавствовать в войне, конца и края которой не видно. Мне казалось, мечта моей жизни – объединить весь мир под своим знаменем, вылить на землю всю кровь моих врагов и увидеть восход нового дня, где я – абсолютная власть и сила.

– По-моему, это достойная императрицы, правильная цель! – Поддержала её наследница.

– Ну, а что тогда останется тебе? – Заглянув в глаза дочери, говорит императрица. – Кроны моих успехов и побед заглушат твой рост, лишат славы, величия, вынудив гнить в моей тени. Дочка, – положила той руку на голову императрица, – думаешь, я не вижу, с какой завистью ты смотришь на мой трон? Думаешь, мать не способна распознать, чего по-настоящему хочет её дитя? Агтулх Кацепт Каутль, кем бы он ни был, одним лишь своим именем пробудил в душе моей очень далёкое, давно забытое воспоминание, напомнив о тех днях, когда я по-настоящему была счастлива. Я устала от войн, меня тошнит от этого места, этих стен и тех, кто в них скребётся по ночам. Меня достало абсолютно всё, включая вас и вашего отца.

– Ты… меня ненавидишь за… за то, что я завидовала тебе? – С дрожью в голосе спрашивает дитя у матери.

– Дурочка… Я люблю тебя, люблю твою младшую сестру и плаксу папеньку. И именно поэтому вверяю в ваши руки ваше же будущее. Ранее ты завидовала моим победам и успехам? Ха-ха-ха! Ну, дочь, теперь ты сама во всём и за всё будешь в ответе. Теперь весь гнев наших врагов, внимание завистников, предателей, друзей и тех, кто ещё неопределился, будет исключительно на тебе. Я оставлю тебе всё и временно вручу в руки твои полномочия императрицы.

– А что… если я не справлюсь, что если моих знаний не хватит, мама?!

– Дочка, – ухмыльнулась императрица, – ты даже не представляешь, как мало надо ума, чтобы править страной. Ну, а если запоришь всё, войну какую проиграешь, то знай, я не собираюсь умирать на том полуострове. Всего лишь заберу этого мальчишку, вернусь, после выпорю тебя за неудачи, и мы вновь, вместе вернём всё на круги своя.

Наследница поднялась со своего места, сделала шаг навстречу матери и, впервые за последние пятнадцать лет, позволила себе обнять её, носом уткнувшись в большие, подтянутые груди матери. Действие ребёнка по-настоящему удивило Гертруду, считавшую, что во дворце более никто и никогда её по-настоящему не полюбит. Младшая дочь, вся в отца, плаксивая, из кровати папочки не вылазит. Старшая – Гертруде казалось, что она давно упущена, связалась с шайкой тупорылых аристократов, что возвели её чуть ли не в ранг всемогущей святой, а по факту старшая дочка, как и все во дворце, плясала под дудку императрицы, просто не понимая этого. «Всё же, хоть немного, но вы меня ещё любите»… – Улыбнувшись искренней, белоснежной улыбкой, женщина обняла дочь, прижав её к себе ещё сильнее.

– Мам, мне кажется, они стали ещё больше… – ревниво поглядывая на грудь женщины, буркнула старшая, лишённая таких прелестей дочь.

– Через лет сто и у тебя такие будут, так что тренируй плечи и спину. Большая грудь, как и долг перед семьёй, перед страной – штука очень и очень тяжёлая…

В то же время, столица Федерации

– Да… да… О дааааа! – кричала Оксана в тот момент, когда Катька заканчивала делать ей массаж стоп. Последние дни для моих девочек выдались особенно сложными. Уход за детьми, ранеными, пленными, контроль за огородами и обучение письменности новых работниц, тех, кто уже в ближайшие дни заменит их в яслях. Девушки показывали отличные результаты в области наук и контроля информации. Письма, посылаемые Добрыней с фронта, а после последующая передача приказов из столицы во все стороны, очень хорошо влияли на контроль за линиями боестолкновений. Умение писать, излагать свои мысли на бумаге и без отрыва от военного ремесла, через других посылать свои слова оказалось крайне полезным для старшего офицерского состава Кетти и Пантер. Которые уже как две недели пытались разобраться с происшествием в старом Могильном склепе. Огромное число трупов республиканок, конечно, радовало, но вместе с ними погиб и передовой отряд Федерации, а это пятьдесят верных, обученных, сильных и смелых женщин. С момента высадки Республики это была величайшая однодневная утрата, которую понесла Федерация, и разобраться в случившемся было поручено нашим смышленым барышням.

В детективов поиграть решила Оксана, помочь ей в этом грозилась Жанка, девочка-стесняшка, что дольше остальных проходила этап «принятия» нашего нахождения в другом мире. С ней я общался, пожалуй, меньше, чем с кем-либо другим из выживших. Порой мне казалось, что она вообще немая, но всё дело оказалось в стеснении, а ещё в необычном навыке, именуемом «подавление». Каким-то образом одна из самых младших волейболисток научилась влиять на собственное сознание. Сначала, когда наступала ночь Агохлу и Оноха, она, сгорая от стыда, думала повеситься, но к счастью струсила. Увидев как дрочат другие, подрочив, впервые в жизни почувствовав удовольствие, благополучно решила от суицида отказаться, понимая – это того не стоит. За что я хвалил, хвалю и буду хвалить её сколько смогу, жизнь – бесценна! Хоть она и сделала «это», желание никуда не пропало, лишь отступило, на время. Косясь на меня издали, она отмучилась целых пять дней, а на шестой получила силу и навык, использовать который могла исключительно на себе. Этакая очередная бесполезная сила. Короче, Жанна умудрялась при помощи своего навыка вырубать себя на ночь, а с утра, чуть-чуть поигравшись с собой, полностью брать своё женское «я» в руки. Так продолжалось до двадцатого уровня. Борясь с собой, с похотью, как и другие, преодолевая непреодолимое, она развила свою силу и теперь могла воздействовать на других. На считанные единицы, но это уже очень сильно помогло нам. Сейчас, при помощи «подавления» мы с лёгкостью обезболивали самых тяжело раненых, проводили операции, какие могла себе позволить Мария, а после ждали, когда Яна отдохнёт, и всё повторялось вновь. Не было и дня, когда её сила, после обретения новой формы, получения возможности помогать другим, не была бы задействована. Стесняшка старалась, с ног от усталости валившись, да только результат её трудов – 2–3 использования за день. Поэтому-то и решила она, в свободное от отдыха и восстановления сил время, помочь детективу Оксане, что извилинами особо не блистала.

Могильник находился на нашей территории, его взяли в кольцо, выставили дозоры, даже кое-какие укрепления возвели вокруг. После совет старейшин вместе с Оксаной и Яной начали исследование странного места.

Сегодня уже прошла вторая неделя расследования, мы так и не получили ни одной жизнеспособной теории, объяснения, кто или что могло устроить подобное. Сначала все думали на Рабнир, мол, её демоническая форма, которую почти никто не видел. Однако пузатая медоед всегда была со мной и в момент начала боёв являлась моей телохранительницей. Потом все стали считать, что это новое, загадочное оружие Республики. Добрыни передали это известие, старик принялся проверять, пытать и вытаскивать из пленных Республики любую информацию о мифических штуках, артефактах и прочем – ничего. Нечто неизвестное – третье лишнее, вмешалось в ход дел, загадочной силой убило всех, а после так же загадочно исчезло.

Добрыня неоднократно в письмах высказывал своё беспокойство. Его разведчицы и днём, и ночью прочёсывали джунгли, искали ДРГ такого размера, которое могло устроить западню, добить тех, кто выжил в стычке у могильника. И в поисках его, в стараниях старика, он тоже, как и мы все, потерпел фиаско. У нас в землях и вправду рыскало несколько отрядов: одни из уцелевшего войска какой-то крысы, другие из республиканских «рейнджеров», как прозвал их батя. Именно последние доставили нам позапрошлой ночью кое-какое неудобство, а именно забрели в капканы для диких животных, сорвали сигнальные ловушки, подрались с охотницами, кто-то из «рейнджеров» даже погиб. В итоге все уцелевшие оказались в плену. Тьфу-тьфу-тьфу, с нашей стороны обошлось без жертв – лишь пара ножевых ран и синяков, которые подправила своей силой Мария. Хуй знает, что бы местные вообще без этой целительницы делали, да и я тоже, не знаю. В прошлую ночь Агохлу и Оноха не по просьбе, а по требованию старейшин и самой Кисунь, я был отдан Марии на заклание. Помня свои прошлые ошибки, используя момент, пока армия Добрыни перегруппировывалась и не вела активных боевых действий. Мы хорошенько с Марией потрахались: сначала ночью, потом утром, днём, а затем опять следующей ночью и явно бы пошли на третью ночь, но тут уж подключилась приревновавшая Кисунь, а ещё те, кто по-прежнему стоял в очереди, ожидая «семя жизни».

Двух дней в моих объятиях хватило, чтобы стюардесса перестала ревновать, хорошо отдохнула, выпустила пар, попутно рассказала о том, как обстоят дела у «моих жонушек». А рассказать там было о чём. Физиология местных незначительно отличалась от нашей. Матка у них находилась ниже, в зависимости от вида, изменялась в размерах и сама матка, а с ней – время созревания плода. Старшая из кошек, самая вредная и противная, которую не любили многие из иномирцев (так я нас прозвал), имела реальный срок около трёх-трёх с половиной месяцев, а живот и её готовность к родам говорили о сроке беременности с примерно восьмым месяцем. Иными словами, у местных жизнь проходила в разы быстрее, чем у нас. Они быстрее регенерировали, легко беременели, быстрее вынашивали потомство и, по предположению Марии, даже жили в разы быстрее, чем мы. Как она это поняла, разобралась ли в этих треклятых сезонах и когда они меняются, я не знаю. Неизменным оставалось одно: я стану папкой гораздо раньше, чем планировал. Вот житуха то пошла… ебанёшься.

Ещё и Аукай в последнее время что-то как-то стала держаться от меня подальше. Может, забеременела случайно? Помнится, в момент передачи рыбы я так знатно её отблагодарил, что уходила она на дрожащих ногах. Хотя, это конечно вряд ли бы сказалось негативно, на нашем с ней общении. С слов той же Путьчитвай, уже через две недели – максимум месяц должна прибыть загадочная эскадра кораблей. От настроя командующей которой и будет зависеть, кем мы придёмся для Империи.

Сидя в главном шатре, доме Олай, в который после отбытия старухи меня насильно переселила Кисунь, я по сотому разу перечитывал все имевшиеся письма. Донесения с фронта, просьбы к поселению, сводки о том, что нужно и чего не хватает. Глазу моему не было позволено упустить любую, даже самую маломальски важную просьбу, ведь от неё тоже могли зависеть чьи-то жизни. Под мурчания Кисунь, её ленивые попытки подразнить меня или навязчивые предложения мне «отсосать», кое-как, мозгом усталым и затуманенным в очередной раз пробежался по отчёту с излишком сухой-солёной рыбы. Все так устали от неё, а ведь именно морепродукты наш главный ныне рацион. Многие отказывались от «ебучей воблы», как один раз назвал её Добрыня, прося именно у меня любого мяса. Многие целыми семьями отказывались от неё, умоляя хоть о какой-нибудь зелени.

Как и другие, я тоже не знал, куда её деть, разве что на хуй выкинуть и не думать об этой дряни, от которой уже и у самого язык сильно пострадал. Короче, выбора нет, вновь придётся давить на Аукай, вызывать к себе, всучить ей бесполезное, никому не нужное дерьмо и взять обещание, что она с приходом кораблей сможет «воблу» обменять на полезные нам продукты и предметы.

На автомате я вытаскиваю лист местной, изготовленной по рецептам Добрыни, очень хреновой бумаги. Чернил кальмаров хватает, а вот листы блокнотов с донесениями мы уже почти все исписали, приходилось использовать всё имеющееся. От деревянных табличек и до вот таких вот серых, некрасивых, хрупких, самодельных листов бумаги.

Время было позднее, измарав лист, почти закончив писать послание, внезапно вспомнил, кому я писал, вспомнил – она не умеет читать на нашем, и, сообразил, что Аукай просто нужно позвать, и та примчится. Без бумажек и прочей хуеты.

– Бля-я-я-я-я… – отложив лист, понимая, что зря перевёл бумагу и чернила, собираюсь отойти ко сну, упав рядом со своей Кисунь, как тут же у входа в шатёр замечаю, как отодвинулась шторка. Внутрь промелькнула тень. Некто, едва не перейдя на бег, приближался ко мне. В последнее мгновение от испускаемого свечами света замечаю, как нечто блестнуло в правой руке незнакомки.

Кинжал занёсся над моей головой!

– Стража! – схватив кипу листов, на автомате, как щитом, закрылся от удара я.

Глава 2

Сильный удар сверху. Толща бумаги встречает лезвие; от давления противника я опять падаю на стул, и в ту же секунду нож разрезает макулатуру, скользнув лезвием по моей правой руке.

– Стра!.. – Едва я пискнул, вновь попытавшись встать, мне в челюсть прилетает ахуенно быстрый удар с ноги. Кувыркнувшись через стол, падаю на шкуру, задираю голову и вижу… в глазах троится… Три убийцы с ножами борются против троих, кинувшихся мне на помощь Кисунь. Убийца чудовищно сильна; с трудом поднявшись, хочу было дать дёру, но вижу, что малая проигрывает. Подсечкой её сбивают с ног; сейчас зарежут!

С места, в прыжке, кидаюсь на убийцу, заваливаю на стол, получая несколько режущих, обжигающих тычков в лицо.

– Агтулх!

В шатёр врывается Рабнир. Лежа на противнике, я вижу её испуганное лицо, чувствую, как удар за ударом в меня втыкают нож. То были лишь мгновения: пара пропущенных ударов, заплывшие кровью глаза, пылающее лицо, плечи и шея, спина… Прошло всего несколько секунд – с десяток не больше. Тварь подо мной обезоружили, скрутили, а я… ощущая, как тело покрывается чем-то влажным, просто сполз на пол, лежал и хватал кубами воздух. Глаза… я ничего не видел; щиплет и горит всё: от шеи до плеч и спины. Вот, блять… как так-то, за что? Кисунь, ты же цела… да?.. а малыш, я ведь спас вас, поступил как мужчина?..

– Мария, Мария! – Верещит испуганно Кисунь.

– О святые духи, защитники… – Сев надо мной испуганно запричитала Рабнир. Медоед испугалась? Вот это новость! Мой мозг постепенно прекращал работать; я засыпал и, по испугу, по голосу медоеда, мог с уверенностью сказать: дела мои пиздец как плохи.

Несколько дней спустя

Сидя у костра, разведённого вблизи от дома Марии, Рабнир точила клинок. Хмурая и злая, она отозвала с фронта и лагерей всех своих сестёр и подопечных, кто хоть сколько-то её слушался. Пусть в стае её родной и оставалось чуть больше двадцати самок, на зов откликнулось почти что пятьдесят воительниц племени медоедов, что, по праву, считали Рабнир своим Вождём. Молодые и старые, охотницы и воительницы, они, оставив посты, бросив Добрыню и армию, тут же слетелись на её зов, окружили Агтулх, и теперь, постоянно, ночью и днём, вместе с Рабнир следили за ним и каждым, кто входил в его покои.

Рядом с подругой, будучи такой же хмурой, сидела Гончья. Она знала, что одна из Чав-Чав, воспользовавшись доверчивостью Рабнир, использовала имя Гончьей и увела медоеда в сторонку, позволив другой женщине, убийце из племени Пантер проскользнуть внутрь и убить Агтулха. От начала до конца Рабнир во всём случившемся винила исключительно себя, и в чувстве вины не уступала ей и сама, не так давно оправившаяся от всех ран Гончья.

– Ту суку уже убили? – Сидя вместе с подругой у огня, разглядывая нож, искры, спрашивает Рабнир.

– Нет, схватили, связали, допросили. Действовала она по указке Крысинии; та, в свою очередь, служит Республике. В дальнейшем шестерки Олай хотят использовать эту мразь для давления на пленных, чтобы выставить республику врагом для всех.

– Хуйня какая-то, – комментирует Рабнир. – Если передумают, дай знать; я её, эту мразь, ударившую Агтулх, по кусочкам, пока ещё живую, рвать и пожирать буду. Они у меня лёгкой смертью не умрут; клянусь, я отомщу, убью сук… порву! – Выронив нож, сжимая кулаки так, что когти в ладони впились и прошли на сквозь плоти, с безумно светящимися ярко-желтыми глазами прошипела медоед.

– Обязательно. – Пытаясь разжать кулаки подруги, ответила Гончья. Крови было немного, но та переживала, чувствуя ответственность за случившееся, хотела хоть чем-то помочь. – Как с твоей трансформацией? Поговаривают, ты утратила силы к перевоплощению.

– Ай, ну сестра, не напоминай мне! И так тошно! – Раздосадованно, едва ли не скорчив слезливую морду, ответила Рабнир и, ногой со злости, развернула кучу охваченных пламенем дров. – Я ничего не понимаю, ничего не могу, всё из рук вон плохо, и эта беременность. Может, если бы я могла трансформироваться, если бы ребёнок не отнял силы, успела бы и…

– Эй, – дернула медоеда за плечо Гончья, – дитя ни в чём не виновато. Это всё Республика.

Медоед шмыгнула носом, сверкнув в ночи печальными, золотыми глазами, отвернулась, тихо выплюнув: «Какая же я жалкая…». Вскоре к медоеду, Гончьей присоединились Кисунь, а с ней тётя Вера и Катя. Потом, ближе к полуночи, появились Лея и Аукай, что-то тихонько обсуждая между собой. Они собрались вокруг костра; к ним, одна за другой, также стали сползаться многочисленные жители столицы. Они не молились, не взывали к богам, не плакали и не кричали. Женщины молча смотрели каждая в свою сторону, бдительно наблюдая за всем происходящим вокруг. Все они почувствовали: с ранением Агтулха Кацепт Каутль каждая из них тоже получила рану. И чем дольше они не видели его на улице, чем дольше лик Благославленного небесами самца скрывался за стенами, тем тяжелее им было встречать каждый новый рассвет.

Несмотря на старания воспитательниц, дети в яслях, чувствуя царящую в поселении атмосферу, постоянно плакали. Охотницы все реже стали приносить из леса дичь, и на фронте всё острее поднималась тема проблем с моралью и готовностью кошек сражаться. Одним ударом простого ножа враг ранил Федерацию прямо в сердце, и многие были на грани. Готовые взорваться, кинуться мстить, убивать, рвать, они косо поглядывали на невиновных Рагозских пленниц, пытавшихся добиться их расположения, старательно забывая, что не Рагозцы нанесли удар, а их собственные сородичи.

Когда луны стали опускаться, на третий день стараний и трудов из дома наконец вышла Мария. Бледная как смерть, похудевшая, с огромными мешками под глазами и высохшими губами. Лишь завидев её, кто-то из местных заплакал, испугавшись самого худшего:

– Жить будет… – С трудом улыбнувшись, двумя словами вернула в поселение радость Мария. Трое суток она не смыкала глаз, боролась за жизнь Алексея, пропустившего четырнадцать ножевых ударов. Его лицо, шея, плечо, спина, ребра, правая и левая руки были изрезаны. Враг так и не смог ни разу поразить жизненноважные органы, но зато изрезал его, оставив парня истечь кровью.

Вены и артерии были повреждены, также было несколько глубоких уколов, и остановить кровь там оказалось очень сложно. В первый день Марии казалось, что Лёша обречён, но храбрец упорно боролся за свою жизнь, казалось, его тело буквально отказывалось умирать. Его спасала собственная регенерация, да такая, что к третьей ночи маленькие порезы уже почти затянулись, оставшись свежими, яркими рубцами на теле. Всё, чего удалось добиться Марии, – это исцелить порезы на артериях и венах, остановить потерю крови, не дать парню «вытечь…». Все остальные процедуры проводились по остаточному принципу. «Чудо… да такое, какое не в каждом фильме увидишь» – вот что произошло за эти три ночи. На смену Марии, не позволяя оставаться Агтулху в одиночке, внутрь входит Рабнир; с ней ещё два медоеда и старуха знахарка, отдыхавшая после утренней и дневной помощи Марии. Самой иномирке-целительнице помогают разместиться у костра, угощают стрепнёй тёти Веры, затем, прикрыв шкурой, веерами, отгоняя от неё мошку, дают наконец-то поспать.

– Она сотворила чудо, – озвучивая то, что все в Федерации и без неё знали, сказала одна из молодых Чав-Чав.

– Заткнись, не мешай ей спать. – рыкнула на ту Гончья, а после, более не доверяя собравшимся соплеменницам, отползла спиной к входу, села и принялась ждать, стеречь.

Ночь пролетела в одно мгновение. Не сомкнув глаз и просидев всю ночь у входа, Гончья дожидается, когда выйдет Рабнир, затем вновь готовится заступить на охрану. Когда медоед выходила, взгляд её был опущен, белые волосы прикрывали загорелое лицо, прятали глаза, но на подбородке подруги она увидела её… слезу. Зайдя внутрь, подойдя к кровати, Гончья в приступе гнева, накатившей злобы, до хруста собственных зубов сжала челюсть. Внутри неё всё сжалось, а сердце было готово вырваться из груди. Левый глаз Агтулха Кацепта Каутля был перетянут белой тканью, бинтом, который в последние берегли для самых знатных особ. Через нос, через лоб, вокруг его головы проходили так же белые тугие бинты. Пусть он и спал под покрывалом, на шее, плечах, запястьях также повсюду виднелись повязки.

– О, небо… – Сжала кулаки Гончья. – Я лично порву этих сук…

– Если не можешь сдержать эмоций, лучше покинь его, – пробормотала старуха. – Сейчас Агтулх Кацепт Каутль в мире духов, общается с предками и теми, кто придёт после нас. Ему нужен покой, тишина, спокойствие и защитница, а не глупое крикливое дитя у его кровати.

Гончья тут же взяла эмоции под контроль; извиняясь, поклонилась старой знахарке, затем молча поклонилась без сознательному Алексею и встала у его изголовья. Гончья мучилась; ей было тяжело от собственных мыслей, от бессонной ночи. Так же, как она, мучилась снаружи Рабнир, а с ней ещё почти двести женщин, окруживших шатёр, не подпускавших к нему ни детей, ни рабов, ни птиц, ни даже насекомых. Мир замер в ожидании выздоровления Агтулха, и, вернувшийся с вопросами Добрыня, увиденному зрелищу был очень и очень не рад.

Накал боёв в последние дни стих, враг установил полный контроль над береговой выжженной линией, соединил и обеспечил безопасность на территории между двумя фортами. Враг укреплялся, готовился к длительной обороне, и им, Федерации, именно сейчас, как никогда ранее, следовало готовиться к наступлению, к новым диверсиям, атакам. Но ранение мальчишки, известие о том, что Агтулх при смерти, буквально уничтожило мораль в войске. Суеверные Кетти верили, что во всех их победах и удачах причастен Агтулх. Теперь, когда он ранен и не способен молиться за их тела и души, многие дезертировали. Не предали или вообще убежали из армии, а самовольно покинули подразделения, неся ахинею вроде: «Мы должны защитить нашего бога!» Добрыня предвидел подобный исход, много раз думал, что произойдёт, если Лёша заиграется, и ему придётся с ним что-то делать. Теперь он получил ответ, и результат его не на шутку обеспокоил. На фронте остались лишь немногочисленные персоны Кетти и новоприбывшие племена, которых хер Алексея ещё не тронул.

Оценив ситуацию, Добрыня делает следующие выводы: За Лёху добрые пятьдесят семь процентов всей армии. За самим Добрыней процентов тридцать, и то, если узнают, что придётся идти против воли Агтулха, будет в разы меньше. Оставшиеся тринадцать – либо молокососы из мелких, только присоединённых племён, либо слуги Оукай и тех, кто присмыкался исключительно перед главами других семей. Чтобы по-настоящему править и побеждать, не оглядываясь на малых старейшин, Добрыни требовался контакт с Империей. Ему нужны были наёмники, солдаты, сражающиеся за деньги, которым плевать на религию и чужие нравы. Личная гвардия Добрыни хорошо подчистила старый могильник. Второй отряд, который якобы должен был защищать наследие Кетти, тоже направлялся в склеп за богатствами, и… гибель его, а также пропажа остатков драгоценностей, очень огорчили старика. С золотом он мог как подкупить республиканок, дав им золото, земли, и обещания о безопасности в обмен на помощь, так и, в случае надобности, закупиться боеприпасами, обновить арсенал торгуя с империей. Теперь же кто-то бесцеремонно спиздил добрую половину всего золота, и для воплощения собственных идей в жизнь ему предстояло вычислить, кто это сделал. А после так же взять и ограбить «грубияна». Добрыня собирался использовать свой личный, верный отряд, поступить так же, как поступили слуги Крысинии, в чужие земли заслать диверсионную группу, с которой он хотел отправиться и сам. Его не устраивало положение, где бабье войско, обоссав колени от одного ранения своего «короля», тут же бросило оружие. Пока они бездействовали, враг мог обрести веру в себя; он укреплялся, готовился к новой битве, а племя…

– Гребанные бабы, – Выгуравшись, подозвал к себе возрастную Кетти старик. – Соберите наших. Возьмите рагосскую форму, их оружие, мешки; в одни напихаем пороха, во вторые спрячьте луки и колчаны со стрелами.

Старая воительница Кетти, хоть и была до конца верна Добрыни, но, как и другие, чуть-чуть да верила в Агтулха и в то, что его раны могут лишить отряд удачи и благословения.

– Главнокомандующий, я исполню любой ваш приказ, только прошу, услышьте, действовать сейчас, вести разведку у врага слишком опасно. Врагу улыбнулась удача; он нанёс удар по столпу веры всей федерации.

Добрыня, переоценив верность своей подопечной, замер. Фраза: «Приказы не обсуждаются» тут была бы слишком грубой. Всех волновал Агтулх, поэтому старик и собирался сыграть на «повесточке дня».

– Разведка? – Нахмурив брови, сжал кулаки Добрыня. – Какая на хрен разведка! – Во всеуслышанье, рявкнул он на подопечную, а после гневно окинул взглядом всех, кто ещё был рядом. – Они попытались убить Агтулха Кацепта Каутль; они подняли руку на моего СЫНА!

Добрыня ревел, словно разъярённый медведь, хрипящим голосом он пробудил в сердцах поникших воительниц интерес.

– Я иду не разведовать, не взрывать, поджигать или рушить. Я охвачен праведным гневом, иду убивать, резать, топтать и калечить всех, кто, прикрываясь личиной Кетти и Чав-Чав, как истинные крысы, ударил из-подтишка. Вдумайтесь, самки федерации, до чего докатился наш враг. Они пытались убить не вас, не меня, не какую-то знатную суку из старейшин… Они пытались убить Агтулха!

Именем своим, именем Главнокомандующего войск Добрыни, я клянусь, что не отступлю и отомщу Республике! И вы… сёстры, матери и дочери… Пусть ярость в ваших сердцах, ярость благородная, вскипает как вода; сейчас нам объявлена новая война, война народная, священная война!

Слушая Добрыню, с лицами, на которых читалась жажда мстить, женщины берутся за оружие. Поднимаются с земли даже те, кто не так давно высказывался о желании также отправиться в столицу. Имя Агтулха Кацепта Каутля священно. Все об этом говорили, и теперь, когда кто-то посягнул на их святыню, когда попытался отнять будущее целой страны, позиция Добрыни в этом вопросе вызвала нужные ему чувства и эмоции у аборигенов. Никто более не повернулся к нему спиной; после этой речи подобное могло объясняться лишь одним – трусостью. Как самка не могла не отомстить за своего раненого, растерзанного другой самкой самца, так и Федерация не могла позволить кащунственным действиям Республики остаться безнаказанными.

Добрыня знал, что почти все любят Агтулха, и теперь, используя эту любовь, старик объединил войско, дал ему новую причину для битвы, убийства и своего собственного омоложения. Как наркотик, вызывающий привыкание и зависимость, так собственная сила, чувство лёгкости, радости, уверенности в себе и своих руках всё сильнее дурманила разум Добрыни. И чем выше становился его уровень, тем больше жизней приходилось отбирать ради достижения заветного уровня. Для Добрыни уже давно прошёл тот день, когда он жаждал полной победы и спокойного мира. Теперь именно война, её продолжение и бесконечные битвы с Республикой, а в дальнейшем, быть может, и с Империей, стали его главной целью.

«Убей или умри… старик», – не соглашаясь умирать от старости просто так, смертью какого-то ничтожества, повторял про себя Добрыня.

– Главнокомандующий! – Встав перед Добрыней по стойке смирно, кошка докладывает: – пять сотен воительниц будут готовы выдвинуться в течение десяти минут.

– Слишком много, – говорит дед, – отберите сотню лучших; остальных разместите вдоль линии вражеских укреплений. Я отправлюсь к врагу в тыл, а ты останешься здесь командовать. Постарайся сделать так, чтобы все, кто сейчас будет сторожить границу вдоль укреплений, не забыли, что Республика сделала с Агтулхом.

Лицо Кетти исказилось в гримассе отвращения к республике и личной злобы.

– Пленных не брать? – спросила она.

– Берите, – ответил дед. – Но не забывайте, что было с Агтулхом, – напоследок намекнул, что закроет глаза на все зверства, Добрыня.

Глава 3

Сон… я определенно находился во сне. Ведь сверху, вместо стен и потолка – чистое, светлое небо без солнца, а подо мной ровная, как стеклышко, голубая морская гладь. Сверху небо без звёзд, снизу – глубинное море без дна, а подо мной стул, деревянный, как в школе…

– Алексей, опять решил прогулять! – За спиной послышался громкий голос классного руководителя. Обернувшись, никого не вижу, лишь небо и появившаяся на воде легкая рябь. – Алексей! – Голос стал грубее, теперь он звучал с другой стороны, и я вновь оборачиваюсь.

Сердце сжалось: во сне я испуганно встретился лицом к лицу с существом, вроде человека, а вроде нет. Женщина в сером балахоне, нависавшем, прятавшем её глаза капюшоне, с кожей лица белой, как снег, и зубастой пастью, словно рот акулы. Она застыла всего в десятке сантиметров от моего лица, и трепет, который я испытал, страх, отразился на взмокших ладонях и спине.

– Ну здравствуй, мой фаворит. – Лицо женщины изменилось, приняв знакомый лик моей матери, затем сестер, потом девочек из самолёта, Рабнир…

– Богиня плодородия, прошу, хватит… – От вечных её изменений мне поплохело.

– Оу, узнал, я рада. – Приняв старый лик, божество заходит мне за спину. – Милый мой избранник, скажи, как ты мог так легко позволить себе убить?

Значит, всё-таки убили.

– Я защищал девушку и своего ребёнка.

В море стало чуть неспокойнее, а в небе, отражая настроение божества, появились первые темные тучки.

– Это было похоже на акт самопожертвования, а не защиту, – недовольно заявляет божество. – Хотя, глупо винить человека из другого мира за поступок, нелогичный в этом мире. Я, наверное, должна перед тобой извиниться, не привыкла, чтобы мальчики в нашей реальности умирали так глупо.

Небо вновь стало ясным, а водная поверхность – зеркальной.

– Я мёртв? – Этот вопрос беспокоил больше всего, хотя, в душе, казалось, я уже знаю ответ.

– Да, мёртв, но пока только в твоём мире. – Внезапно, она рассказала о том, о чём я меньше всего планировал узнать. – Ваш самолёт разбился, никто не выжил. И если в дальнейшем кто-то скажет вам обратное, предложив вернуться, знай – это ложь, смертельная ловушка. Возвращение в ваш мир есть ничто иное, как самоубийство – возвращение в могилы, где ваши перепутанные по кускам тела разбросаны по разным концам света. Так что советую не делать глупостей.

Вот оно как значит. Уже похоронили, бедные родственники, сложно представить, как им сейчас там.

– Можно как-то увидеться с ними, с семьёй, хотя бы в последний раз? – Затаив надежду лишь для того, чтобы освежить в памяти их лица и узнать, как они, спросил я.

– Нет. – Категорично отрезало божество. – Твоя семья осталась в том мире, за высокими дверями, в которые сейчас не сможет пройти даже бог. Само ваше попадание сюда – случайность, которая всё сильно усложнила.

– Ну, мы не выбирали, куда нам попадать. – Кое-как смирившись, понимая, что от меня уже ничего не зависит, с некой ноткой облегчения наконец-то смог принять, что домой не попасть, к семье не вернуться. Неприятно, досадно, порой я даже мечтал, как зацеплю своих кошечек из этого мира и, на удивление всем учёным и биологам нашего, притяну их за хвосты туда. Увы, мечты так и остаются мечтами.

– Понимаю, но от того груз, возложенный на твои плечи, ответсвенность за благополучие этого мира, не становится меньше. – Вновь зайдя мне за спину и положив руки свои мне на плечи, выдает богиня.

– Чего, блять? – Глаз мой нервно дернулся. – Какой ещё, на хрен, груз? Не-не-не, уважаемое божество, прошу, не говорите этого…

– Ты избранный!

Да ну нахер, в пизду, не хочу, бля… я знаю, чем это всё кончится! А кончится тем, что меня опять будут пытаться убить, ещё и как в сказках – не какие-то простые залётные убийцы, а демоны там, не дай бог, ещё боги…

– И Бог смерти сделает всё, чтобы тебя убить!

Да, блять, молчи, замолчи и не продолжай!

Словно сожрав несколько кислых лимонов, с трудом сдерживаюсь, чтобы не заверещать, как дитя малое. С одной стороны – «избранный» – это, ебать, как круто звучит! С другой Бог смерти звучит – ебать, как страшно!

– Слушайте, уважаемая богиня, а вам не кажется, что взваливать на мои плечи борьбу с целым богом, это, мягко сказать, не честно?

– Ты будешь не один. – Рисуя образы и выстраивая в ряд манекены с лицами и телами, с полностью обнаженными, открытыми мне физическими данными, говорит божество, – все они будут служить тебе и помогут, если, конечно же, ты подберёшь к их сердцам правильный ключ.

Количество знакомых и незнакомых женских лиц уходило далеко-далеко к горизонту; столько голых женщин я в жизни не видел, сколько сейчас стояло тут, передо мной.

– Это что… я, типа, с каждой, дол… должен? – Глаз мой нервно дернулся.

– Именно. Ведь это кратчайший путь к снятию цепей с их сердец и завоеванию доверия. Ты Уравнитель Алексей, и перед тобой, что грязная нищенка, что жрица бога или само божество – все ровны. И именно поэтому Бог смерти будет искать возможность тебя уничтожить. Ибо только властитель навыков истребитель Ереси и Уравнитель способны сделать его слугу такой же, как все, а затем изгнать тьму из души моего ребенка.

– Богу Смерти служит ваше дитя, и вы хотите его спасти моими руками? – В голове всплыло воспоминание. Раненая Гончья, когда я её навещал, рассказывала о каменных фрезках, где видела женщину с младенцем на руках.

– Верно. – Ответила богиня.

– Ну, это дело, конечно, благородное, но как я её узнаю, хватит ли у меня сил?

Божество повернулось ко мне боком, добрая улыбка пропала с её лица.

– Среди всех других известных мне жителей этого мира её скорее сложнее будет не узнать, не заметить. Ведь нрав её испорчен Темным богом, а тело, как и душа, неразрушимы. Она носит символ самого продолжения жизни и по праву называется Бессмертной.

– А… что блять… подождите, а как я должен победить ту, кто бессмертен?!

Пространство вокруг стало уменьшаться, исчезли все женщины и божество, небо стало темнеть, и море подверглось налёту внезапной огромной волны, готовой поглотить меня.

– Это тебе и придётся выяснить. Ступай, Алексей, и помни, если проиграешь, все, включая тех, кого ты любишь, умрут!

Огромная волна, подхватив моё тело, погребает под толщей холодной, липкой жидкости, и я тут же открываю глаза. Сверху, у стены, горит свеча, вижу её я как-то очень и очень странно. Приподняв руку, касаюсь левой щеки, бинты? Мне что, глаз выбили? Ой… А руки-то… точно, мне ж ножом по рукам прошлись, вроде и по горлу. Начинаю себя ощупывать и тут же замечаю поднявшийся с места, прячущийся во мраке силуэт. Блин, только не говорите, что эта Бессмертная уже…

– Лёшка, слава богу, ты очнулся! – Из тени вышла Мария.

От её появления сердце моё забилось спокойнее, страх отступил.

– Ты меня так до инсульта доведёшь, – говорю я.

– Это ещё кто кого доведёт? Какого хрена без разрешения моего здохнуть решил? Ты хоть понимаешь, как все волновались, как, как… – Женщина разрыдалась, упала на колени, положив голову возле моей правой руки. Она не просто плакала, а всерьёз рыдала, позволив мне сделать то, что я много раз видел в фильмах о крутых парнях.

– Глупая, – положив руку ей на голову, – как я мог умереть и бросить тебя одну?

Обхватив мою руку своими ладонями, с ручьями на щеках, трясущейся нижней губой, Мария прям заскулила, словно собачка или школьница. Так не ведут себя женщины, которым плевать на мужчин рядом, так… так могла вести себя только та, кто по-настоящему тебя любит и волнуется за тебя.

– Ну всё… Всё, успокойся и других успокой. Скажи, я очнулся и скоро…

– Никаких скоро! – Послышался голос Рабнир. Блин, да что за нарния у меня за спиной, откуда они все берутся? – Останешься в шатре до полного исцеления. Ведь твоё лицо… как… как… я… я не представляю, как ты это переживёшь.

Моё лицо? А, она о повязках. Хз, живой и слава богу, а левый глаз, конечно, жалко, если выбили, но вроде ж не болит он? Да и если повязочку приподнять, ай-ай-ай… сука, присохла, блин!

– Я сделаю компресс и поменяем повязки! – Подскочила Мария в тот же момент, как я с облегчением выдохнул. Пусть глаз и заплывший был, всё смутно, но что-то отдельно я видел, а значит, с помощью Марии любая болячка рано или поздно нам поддастся. Главное, глаз на месте и видит!

Успокоив Рабнир, признавшую свою тупость и факт, что её обманули, позволяю себя помучаться и даже немного покричать, когда Мария принялась менять повязки. Боль какая-то дикая, казалось, болело ещё сильнее, чем когда меня в тот раз ножом резали. В общем, кое-как всё пережив, выслушав рассказ стюардессы-целительницы о том, как хорошо регенерирует моё тело, я сам берусь рассказать о боге, нашем с ней диалоге и некой Бессмертной. Расспрашивать Рабнир бесполезно, Мария ничего не знала, тогда мы позвали Кисунь. Она, как и две другие девушки рядом, чуть-чуть поплакала, облизала мне щёку, потом, выслушав о Бессмертной, отправилась к матери. Никто не знает, что это за существо и откуда оно взялось. Подобное говорило либо о древности Бессмертной, либо о том, что мой сон – просто бред. Хотя в последнее я более не верил. Происходящее – реально. И на случай, если нам придётся в открытом бою столкнуться с кем-то, кого не убить, нам предстояло разработать план. А в планах по убийству и победам над непобедимыми лучше всего кто? Конечно же, Добрыня! Старый вояка, которого, как назло, никогда нет рядом, когда он так сильно нужен. Поговорив немного с Рабнир, мне становится известно, что батя, использовав покушение на меня как предлог, решил ещё сильнее сплотить местных с целью выбить захватчиков. Мои раны сильно сказались на боеспособности кошек, да и всей Федерации в целом. Именно поэтому, чтобы не ждать моего выздоровления и не дать Республике время на передышку, он вновь отправился устраивать беспорядки на вражеских территориях. Умно… очень умно, и, как мне кажется, правильно, только не обязательно было называть это «святой войной» – тут батя точно перегнул палку.

Обсудив все детали происходившего в деревне в последнее время и позволив накормить меня вкусной едой, внезапно удивляюсь времени, которое я был в отключке. Почти две недели! Хотя для меня казалось, что ещё вчера меня кинули через стол и затыкали как подушечку для булавок. Вот те на… Так, стоп… подождите, как две недели? Я ж не мог это проспать?!

– Мария! Аукай, и флот Империи?!

– А?.. А-а-а-а… – Убирая посуду, посмеялась с моего перекошенного лица целительница. – Нет, они ещё не прибыли. Хотя Аукай вчера говорила, что вроде как скоро должны появиться. Там ведь многое зависело от Дворца, включая число кораблей, товары, сам понимаешь, логистика – штука сложная.

– Да я просто так, из любопытства… – И без пояснений Марии я всё прекрасно знал. Только вот инстинкты, интерес к тому, кто населял империю и как они выглядели, были крайне высоки. Особенно после того, что я во сне видел… Там местами такие горячие особы проскакивали, что можно было любоваться часами, не говоря о…

– Только проснулся и уже о всяких пошлостях думаешь! Ну ты и животное, Лёша… – Словно прочитав мои мысли по лицу, хмыкнув, Мария отворачивается к выходу, – Вижу, ты уже пошёл на поправку, дальше о тебе позаботятся знахарки.

– Старухи? – Вспомнив, как хихикая и облизываясь, они пару раз в прошлом меня осматривали, с недовольством спросил я.

– Старухи-старухи… – Словно наказывая меня, коварно ухмыльнулась Мария и покинула домик, кстати, свой собственный домик.

– Ох, ну и настрадается она из-за своей ревности, – вдруг решила сумничать Рабнир. – Я вот, между прочим, тебя ни к кому не ревную.

– Потому что ты почти всегда со мной.

– Ну так я же одна из сильнейших матерей, если есть другие готовые у меня этот титул забрать, то пусть попробуют! – Ещё минуту назад она говорила, что не ревнует, а как речь зашла о том, что кто-то будет рядом со мной больше, чем она, так уже вон, аж шерсть дыбом встала. Мда, медоед как всегда, сама себе на уме. Да и Гончья, навестившая меня, не лучше. В последнее время все шишки сыплются ей на голову, нужно будет чутка порадовать ушастую, а то на ней лица нет. О, кстати, об этом. Поводов хвалить её крайне мало, но один-то есть! Проснувшись утром, уповая на то, что мне трудно ходить (а это было правдой, дура с ножом мне и ляжку пробила), я попросил принести тот загадочный золотой посох, и сделать это потребовал именно Гончью. Естественно, та не стала отказываться и принесла свой «костыль», который я в последующем принялся активно хвалить.

– Всё же как хорошо, что ты его прихватила. Такой красивый, величественный, не то что какая-то простая палка. Как думаешь, Гончья?

– В… в ваших руках и простая палка, красивее самого прекрасного дерева, – склонив голову, отвесила мне комплимент женщина.

– Вот как… – Усмехнувшись, перенял железку. – Знаешь, моя правая рука ещё не может держать столь тяжёлый предмет. Поможешь мне немного пройтись, хотя бы по комнате?

– Если хочешь, я помогу… – Тут же подала голос Рабнир.

– Я с радостью, Агтулх! – Улыбнувшись, тут же подскочила Гончья, на что медоед недовольно проворчала: – Битая битого ведёт.

Гончья приобнимает меня очень неуверенно, за ребра, и я, скривившись от реальной боли, опускаю её руку чуть ниже, ближе к бедру, настоятельно прося держать покрепче (чтобы не упадал, естественно!). Едва сдерживая улыбку, с румянцем Гончья помогает мне добраться до стола. Чтобы всё не выглядело слишком наигранно, и она могла ощутить всю пользу от своих действий, со стола беру бумагу, случайный отчёт, предоставленный за пару дней, перечитываю, кривлюсь… Кладу на стол, после чего наливаю себе стакан воды и выпиваю залпом.

– Что-то случилось, Агтулх? – Прижимаясь ко мне, нежно проговорила Гончья.

– Да, пока отдыхал, много бумажной работы накопилось. При чём у Марии. Ты уж извини, но придётся тебе меня ещё немножко пообнимать… Надо расходиться, всё тело затекло.

– Да, это я запросто, мне в радость! – Искренне заулыбалась женщина. Размявшись, прочувствовав всю «любовь» убийцы, все её оставленные на моём теле подарки, указываю на кровать. Словно не замечая, присаживаясь, локтем проваливаюсь в её груди, а рукой прихватываю область у самой-самой киски.

– Извини, что-то повело, и чуть не упал.

– Вам не за что извиняться! – На секунду сжав ляшками мою кисть, тут же расслабила свои ноги, отказалась от задуманного и помогла мне улечься на кровать Гончья. – Агтулх Каце́пт Кау́тль, в моём племени для помощи мышцам после долгих болезней использовали одну технику для усиления стоп и ног… если хотите.

– Массаж? – Удивился я. – Конечно, хочу, только давай без боли, а то я чутка не готов к…

– Конечно! Сделаю лёгкий, разминочный! Рабнир, сестрица, принеси тёплой воды для Агтулха.

– Ладно! – Зевнув, встала с места медоед, – но вы тут без меня не смейте заниматься сексом, ясно?

Гончья смутилась, я усмехнулся.

– Тебе всё равно уже нельзя, кстати, Гончья, а вам можно?

Медоед фыркнула, Гончья закивала головой, поглядев на меня глазами, словно ангела увидела.

– Вот же, тупая беременность… сколько ты там ещё прохлаждаться будешь, когда уже вылезешь! – Бубня, тыкая пальцем в свой живот, у выхода Рабнир сталкивается с появившейся Аукай Путьчитвай. В компании двух загорелых от стоп до головы медоедов, она выглядела «приемной». На фоне двух беловолосых её черно-белые волосы и странный загар выглядели весьма забавно.

Флот империи показался на горизонте.

Аукай, исполнившая все свои обещания, пришла просить меня, чтобы я вскоре исполнил своё: заступился, а также позволил ей остаться в нашем селении. Это её условие, и, в дальнейшем, моё требование-обращение к Империи наверняка создаст нам множество проблем. Однако мы своих не бросаем, я дал слово, и я его сдержу, чем бы всё это для нас не кончилось.

Глава 4

С сегодняшнего дня, с момента, когда, волнуясь за меня и со стыдом, Аукай Путьчитвай напомнила об договорённостях, она стала «Первой Верной» из Империи. В дальнейшем, когда прибудут её хозяева, я требовал вести все дела исключительно через неё. Уповая на то, что Аукай заслужила моё уважение, помогла племени и даже (чего не было) в защите моей жизни, я назвал её «Первой Веной», даже не зная, что это может значить. Просто слова. Сам трактовал это как «первый друг, союзник, помощница и товарищ», а как поймут другие – хз… да и плевать мне на других. Просто потребовал предупредить будущего Наместника, что веду дела исключительно с проверенными личностями, и Аукай – единственная в этом плане имперка, которой мы доверяли. На первое время эта отмазка должна сгодиться, а дальше что ещё придумаем. Пиздеть-то я умею…

Зебрачка мне поверила, ещё раз извинившись за то, что не смогла мне хоть чем-то помочь в момент опасности, рассказала о Галеоне и о том, кто мог находиться на нём. Галеонов в империи насчитывалось только два, флот активно строился, увеличивался в числе, но от этого новых Галеонов почти не появлялось. Галеоны считались сильнейшими морскими единицами империи, страшнейшими врагами галер на большой воде и длинной дистанции, и управляли ими не абы кто, а лучшие, сильнейшие и опаснейшие вице-адмирал и адмирал.

По предположениям Аукай, по тем далеким силуэтам кораблей, к полуострову шла именно вице-адмирал. Судов было не много, они шли галсами, часто меняя направления, словно боясь налететь на рифы, которых за хребтом уже не было, и адмирал, с легкостью это поняла бы. Но вице-адмирал отличалась осторожностью и тем, что не особо заботилась об усталости матросов, при нужде не опасаясь загонять их до полусмерти.

– Если здесь Галеон, значит, будет и войско, думаю, гарнизон увеличат до тысячи. И это без торговцев, ремесленников, разведчиков – просто солдаты, маги и офицеры, – предупреждая, чтобы с Империей мы не расслабляли булки и, уж тем более, не позволяли мне покидать столицу (как будто я бы сейчас смог), – сказала Аукай, а после покинула нас уже спустя несколько часов после своего визита. Её работа, тайная игра на два лагеря, только начиналась, а моя… хе-хе, сука, да она чуть случайно не закончилась, бля… Капец, чувствую себя Че Геварой или Кастро, пережив это ебаное покушение. Почему-то набрался храбрости, грудь колесом, уверенно-хромая походка. Эй, бля, где там моя кубинская сигара, красный берет и горячая шлю… В принципе, последних тут в изобилии.

Не знаю почему, с прибытием имперских кораблей на душе моей стало спокойнее, веселей. Я верил, Стелле Марис можно доверять. Зря я ей чё ли заколку подарил? Пускай отрабатывает! Пока кокетничал с Гончьей, лялякал с Рабнир, ещё и по комнате передвигался, порядком утомился: настолько, что, упав на кровать и пропустив ужин, проснулся только на следующий день. Голодным, всё так же вялым, с ещё более ноющим, болящим, зудящим телом и членом на полшестого. Всё моё мужское с кровью что ли вытекло… Кое-как раскочегарившись, пережив ебучую смену повязок, бубнёж Марии, наведавшейся ко мне с утра пораньше. С закатом, переступая через все «нельзя», попробовал выйти на улицу. Встречавших оказалось много, некоторые, при виде меня, словно не веря, бормотали: «Всё-таки живой». Конечно, живой, бля, что думали, я лох какой-то – после первого покушения откисну?! Хер, всем нашим врагам на зло, выживу! Верну эту божественную дрянь, попавшую под дурное влияние, а после заживу жизнью шейха в блядо-гареме! Теперь, когда я знаю, что домой нам не попасть, что мы там все уже мертвы, можно отказаться от большей части мыслей и фантазий. Поговорить с девчатами, предупредить и, как-то вместе, уверенно двигаться вперёд. Мне, как правителю, ещё предстояло для каждой из них по мужу личному откопать, желательно молоденькому. Как устаканится эта возня на полуострове, через рынок куплю им мужиков-рабов и пусть ебутся! Сами себе выберут, воспитают, а дальше хоть трава не расти… и хуй тогда мужу-рабу скажут, что «я на тебя все лучшие годы жизни потратила»!

Поприветствовав толпу, рассказав о своём добром здравии и «хороших видениях», выразил всем ожидавшим рядом свою благодарность и разогнал к чертям собачьим по своим рабочим местам. Бездельники! У нас тут скоро торговцы Империи появятся, а на рынке всего пять палаток, в поселении не прибрано, в детском саде черти что, на кухне шаром покати! Беспредел и расхлябанность, товарищи, я требую реформ!

Короче, во все щеки, напихав всем, кому не попало, «добрых слов» за разгильдяйство и «лень», возвращаю поселение к привычному образу жизни. Чуть ли не матом гоню арию на защиту наших земель, на баррикады и помощь своим же товарищам. Слова мои оказались для многих в разы убедительнее слов Добрыни, хотя медоеды явно подняли бунт или объявили ему бойкот. Ни одна из них и с места не сдвинулась. Рабнир – их вождь, вождь оставался на месте, спокоен, и племя его пребывает в том же спокойствии. Со слов Гончьей, подобное поведение для медоедов почти не свойственно, мол, многие из них «совсем того» и опасны для общества. Да только рядом со мной и со своей хозяйкой Рабнир вели себя они тише воды, ниже травы.

И именно их спокойствие, предвзятость к ним федерации я использовал для наведения на улицах порядка, оживления рынка и проверки строительства своего будущего борделя. Пока мучился с бюрократией, потом валялся в постели с ножевыми, стройка успешно завершилась. Огромное по местным меркам здание с кухней, которую уже заняла тётя Вера, залой, в которой с радостью на скамейках и столах дрыхли кошки, а также с множеством комнат, в которых поселились наши десятники и сотники, было полностью построено и сдано в эксплуатацию. Оставался только один вопрос, какого хера они все там делали!!!

Почти вся федерация, в один голос твердила: «Таверна нам не нужна, отдельные комнаты лишь посеют раздор, семья должна жить в одном месте!» Ага, да, конечно, всё точно так, да только наоборот и случилось. Едва на горизонте стройки замаячили свободные комнаты, отделявшие старших детей от старых ворчливых бабок, как те под любым предлогом начали сваливать из дому. Занимать то, значение чего толком и не понимали. «Кровать есть, комната есть, даже шкаф есть… Я пришла первая – значит, и моё!» – утверждали самые тупые, но при этом сильные и гордые воительницы федерации, вынуждая меня прибегнуть к запрещённому приёму.

При помощи таланта к убеждению медоедов, собрав всех незарегистрированных жителей моей таверны, усаживаем их в столовой. После начинаю свою разъяснительную проповедь. В которой первый этаж называется этажом дружбы, этажом принятия (пищи) и знакомства (ну, тут без подтекста). Далее следовало объяснение по кухне, примыкавшей к первому этажу и той, кто больше других была достойна занимать все свободные помещениями на этом этаже. В отличие от второго этажа, стоило лишь мне заикнуться о тёте Вере и её комнате на первом – все, словно воды в рот набрали, единогласно, молча одобрили моё решение передать ей свободные помещения. Повар в этом поселении – вторая святая, и, что самое удивительное, даже двое старых седых и сморщенных самцов кетти и Чав-Чав, поселившихся на втором этаже, полностью поддержали моё решение. Сказав что-то типа «Наша хозяюшка достойна лучшего!» Я сначала это принял как мятеж, но тётя Вера, подойдя к двум старым, готовым её целовать во всех местах сморщенным старикам, быстро всё взяла под свой контроль и успокоила «горе-любовников». И без меня она их быстро выселила, кажется даже отшила.

«Вот это самка, ты видела, как она с ними!» – шушукались между собой молодые, косо поглядывая на меня.

А я-то что? Мне и лучше, что старики нашли себе забаву, отдушину, да и наша повариха могла много чему хорошему научить подрастающее поколение. Особенно в плане хранения продуктов, готовки, да и жизненных премудростей.

Короче, когда начался разговор о втором этаже, тут же появились недовольства, исходившие в основном от тех, кто не понимал причины, по которой они не могли занимать комнаты, которые и так пустуют. Для этого я и выдумал кое-какие «небесные правила». Первое – главное – на второй этаж могут подняться только те, кто исповедует чужую веру. А второе – это правило для меня и тех, кто меня защищает, и делает это лишь для того, чтобы я мог неверных перевоспитать, поставить на путь истинной веры и вые… кхм. Обучить тому, как вести себя в «цЫвилизованном» обществе кетти.

Короче, весь второй этаж отходил под «неверных», к которым я поспешно так же прикрепил ярлык гостей, уважаемых послов, их командиров, и ещё с добрые полсотни всякого рода слов, понятия которых частично не знал и сам. Дальше, по мере заселения, всё и всем понятливо обосную (выдумаю), а пока главное, чтобы жил площадь освободили, и мы убраться успели за ними. Всё же, по словам Аукай, столичная пташка к нам пожаловала весьма и весьма пухлая, значимая. Потому стоит и едой хорошей запастись, и тётю Веру предупредить, ну и, конечно же, алкоголь, вернее, его остатки к кухне подтянуть. Вскоре нам придётся начать работать с местными монетами, деньгами, изучать их ценность и начать создавать запас. Пусть он и будет умеренным, не большим, на случай, если нас решат кинуть, но всё же, он должен быть. Хотя бы на время, пока мы с империей якобы «друзья».

Закончив с разъяснением, поужинав со всеми, на этом решаю закончить. Вернувшись к себе падаю на кровать. Раз-два, открываю глаза и на улице уже во всю светит солнце, пора опять браться за работу. Ковыляя по дороге в сопровождении медоедов, возвращаюсь к вчерашней теме, быстро нахожу тётю Веру, окружённую уже тремя старыми самцами и множеством молодых самочек. Как не сложно догадаться, многие, включая дедков, набивались к ней в помощники, на кухню и в качестве официантов. В этот момент я её и подловил, подозвал, рассказал о начальной важности контроля цен и их регулирования. Скоро сюда может хлынуть толпа «работяг-матросов», и любой самец может вызвать проблему (но только, конечно же, не я), потому и в персонале мужчин быть не должно. В этом плане мы с тётей Верой сошлись единогласно, да и подметила она, что эти старые «пердуны» всё равно ни на что не способны. Потом мы перешли к плате за еду. На первое время, пока я не разберусь со значимостью и стоимостью денег Империи, пока не сопоставлю их стоимость с республиканскими монетами, плату стоит принимать чем угодно, но только не деньгами.

На резонный вопрос «Что именно я хочу получить?» отвечать пришлось размыто и невнятно.

– Вот смотрите, вы же уже примерно знаете, как часто на стол нам попадает свинина, другая живность? Используйте эти знания. Пришла, к примеру, какая-то баба разодетая, как павлин, значит, богатая, значит, можно доить. Вот нет у вас на кухне котелка, ножа какого-то хорошего, ещё чего-то, что нужно на кухне – ну, вы и лицом кривите, когда та на стол монеты выложит. Просите то что нужно. Торгуйтесь, обесценивайте их валюту и подчеркивайте готовность вести торговлю. Ну и, пожалуйста, по еде гостям не скупитесь. Может, наши и приезжие будут вносить плату одинаковую, но вы это, так, с барского плеча, киньте гостям добавки. Их полные желудки – гарантия того, что у нас они задержатся подольше, а значит, товаров, нужных селению, дадут больше.

– А деньги? – Между делом, став свидетелем наших разговоров с тётей Верой, спросила Катя.

– А что деньги? – усмехнувшись, кивнула мне повариха. – Деньгами управляет тот, кто устанавливает цену. Сегодня цена пятнадцать медяков за лимонад, а завтра и тысячи не хватит.

– Это как… – удивилась такой деноминации Катя. – …какие ещё медяки?

– Как-как, как при развале. – Целкнув ту по носу, рассмеялась тётушка. – Ладно, поняла я тебя, Лёшка, пойду обед готовить. Ты это, приходи со всей своей большой семьёй. Они рядом с тобой, как сторожевые собаки на подножном корме. А деткам растущим витамины нужны!

– Будем со всеми, кого соберём. – Усмехнувшись добродушной женщине в ответ, перевожу взгляд на растерянную Катю.

– Лёш, а что мы уже развалили, и что за медяки?

О… Хороший вопрос и, самое главное, к месту, как раз поднял мне самооценку. Помнится, что-то подобное в начале нашей истории мы уже проходили!

Поржав с старшей, напомнив, что у нас с тёткой общая история, приняв смущение Кати, потом её оправдания «я знала, но не поняла», мы перемещаемся вновь к дому Марии. Настроение у всех царило боевое, приподнятое. В кости рубились Рабнир и Гончья, рядом меряясь силой, мол, кто более быструю подачу примет, страдали от подач Оксаны пятеро молоденьких девчушек. Пауза, которую взяла Империя, позволила не только мне подлечиться, но и простым, обычным жителям слегка расслабиться, а детям – опять испытать удовольствие от простых игр. Упрекнув «тренера» Оксану, что игра идёт в одни ворота, предложил ей натянуть самодельную сетку и «проверить местных детишек на ловкость и прыть», а также чему они успели научиться. Та, кто чуть старше меня, соображала на порядок дольше мелких, рванувших созывать вокруг себя сверстниц кетти, Чав-Чав, Медоедов, Беа, Пантер и первых из прибывшихся к нам Пандцу. Вскоре у площадки, вытоптанной у дома Марии, собралось семнадцать полноценных команд. Число нечётное, потому самым уверенным в себе было предложено начать первыми игру, в турнире на выбывание, где главным призом являлась стрепня тёти Веры, а дополнительным – общение с Агтулх, возможность высказать ему все свои пожелания, просьбы и много чего детского, того, что я не мог принять близко к сердцу.

Турнир вызвал не малый резонанс в местном обществе. Разумеется, мы не могли и не собирались оставлять голодными тех, кто проиграл. Катюшка позаботилась об этом, многие семьи, закончив с делами, поспешно шли к Теть вере, закидывая часть своей добычи в общий котёл. С замиранием, отслеживая подачи, блоки, прыжки и удары своих дочерей, охотницы с горящими глазами наблюдали за их победами, со слезами принимали поражения. Подбадривали, разочарованно стонали в моменты ошибок и эмоционально кричали в моменты успехов своих детей. Они были счастливы, наблюдая за их игрой, вместе с детьми переживали накал страстей, и эта связь, химая, возникавшая в момент матчей, делала общество сплоченнее, а семьи, крепче.

Сейчас, вспоминая откровение одной грубиянки, той, кто после очередной беременности просто закинула все дела, службу, отказалась от старшей дочери, отдалилась от всех и занялась собой в надежде хоть для кого-то стать достойной матерью… Я думал о ней, размышлял, через других пытался заставить её относиться к новой жизни серьёзней, и кажется, старания мои не были напрасными. «Выживает сильнейший», – ранее именно эти слова звучали каждый раз, когда у кого-то из маленьких деток более взрослых забирали еду. А сейчас…

Из общего котла, на который скидывались тёте Вере все взрослые матери, в первую очередь кормились проигравшие, потом середнячки, затем будущие чемпионы, которым на десерт из моих личных запасов, подаренных мне Беа, каждой в деревянной кружке дали по стакану дикого мёда. Только Беа могли собрать его без специальных защитных костюмов, коих у нас не было, и только их щедрость и любовь ко мне позволили разжиться столь драгоценным товаром, за который одна из весьма симпатичных самочек до сих пор ожидала оплаты.

Кстати, её я тоже видел на игре детей, но не в качестве шантажистки, желавшей исключительно меня, а в качестве старшей сестры, болельщицы, поддерживавшей младшую блокирующую у сетки. Всё же Беа и другие появились в племени не так давно, обучаться игре стали гораздо позже, чем полные фавориты – быстрые, верткие, молодые Кетти. Их команда с гордо задранными носами с лёгкостью разгромила всех претендентов на первое место, однако мелкие кошки, впервые столкнувшиеся с высокими, плечистыми Беа и Пандцу, таки ощутили угрозу, исходящую от роста, а также той силы подачи и блока, которой обучила их Катя.

Скорость и ловкость столкнулись с ростом и силой подачи; баланса в командах не было, и в молодежке занять абсолютное первое место могли лишь те, кто первыми создадут «интернациональную команду». Сидя рядом со мной, старательно наискивала не Беа, и даже не Кетти, а Пантер, добрая, заботливая, положившая на их взрослого самца глаз, тётушка Вера.

Глава 5

В предвкушении скорого визита разношёрстной имперской банды, я четвёртый день бродил у рынка в окружении медоедов, проверяя торговые прилавки и ассортимент. Посуда исключительно деревянная, в основном тарелки разных размеров, ложки и вилки, где-то даже ножи, сделанные из кусков трофейного железа. Тут же за этим прилавком было несколько очень тяжелых деревянных ведер, прищепки для белья, которыми местные почти не пользовались, ещё тапочки, типа сланцев, и что-то наподобие лаптей. Также, по моему требованию, была подготовлена кое-какая мебель. Стулья, столы в разобранном виде, кроватные койки. А к ним постельное, или что-то отдалённо его напоминающее.

Дальше, рядом со всякой всячиной, с нашей, земной женщиной за прилавком, был магазинчик бижутерии (сувенирный). Вот тут-то во всяких украшениях, безделушках и побрякушка, мы проявили фантазию. Заколки из костей, кольца из «невидимо редких древесных пород», ожерелье из зубов тигра, макаки, мамонта. Короче, глупому матросу, которому зарплата будет жать карман, всегда найдется, на что её потратить. В принципе, на некоторые украшения даже наши местные засматривались, только позволить себе их пока не могли. Сейчас на всё это цены специально завышены, дабы прилавки не опустели раньше времени. А потом уже, как пойдёт…

С бижутерией рядом – что-то типа маленького арсенала. Здесь мы собрали устаревшее оружие: копья, старые топоры, то, чем ещё не так давно пользовались наши солдаты, и успешно заменили трофейным вооружением. Среди всякого мусора имелись и вполне пригодные луки и стрелы, хотя цена на них также была явно сильно завышенной.

Далее, торговые ряды с продуктами, вот тут-то торговля и не останавливалась. У кого-то вяленое мясо, у кого-то фрукты, у кого-то овощи, у кого-то травы, каждый мог прийти, стать у столика или сесть на землю и разложить съестные товары. А после, назначив свою цену определёнными вещами или товарами, ждать покупателя. Сейчас в оборот постепенно входило мыло, созданное республиканками и, с помощью наших девочек, усовершенствованное. Они добавляли в вонючее мыло сок какого-то дерева и цветов. Не знаю, что там за реакция происходила и как оно работало, но запах получался очень ароматный. Хоть, со слов наших, после мытья держался не так уж и долго. Хули, мы иномирцы, в этом плане зажрались, нам дезики на двадцать четыре часа подавай, а не какое-то допотопное мыло. В том же ларьке, «крышующемся» волейбольным кружком, продавались излишки животного жира, соль, полученная при помощи выпаривания, а также специи. Язычки кошек, носы Чав-Чав, были очень чувствительны к резким изменениям вкуса, потому многие пренебрегали сухими специями, хотя еду предпочитали подсоленной. Зная о том, как дороги и ценны специи, наши прайдохи, между курятниками и огородами, высадили несколько рядков со специями, разными травами. (Так, на всякий случай) – отшучивались они, когда местные спрашивали «зачем». Если имперцам местные специи придутся по вкусу, первыми в эту золотую жилу войдут наши, и вот тогда в моём покровительстве и защите более не будет надобности. Ведь я считаю, что именно за солью и специями торговое будущее этого места.

– Агтулх! – позвала меня тётя Вера. Стоя возле волейболисток она что-то клала себе в корзинку.

– О, тёть Вер, и вы тут. – Подхожу со своей беловолосой бандой. – Скоро ведь обед, не ожидал вас увидеть.

– И без меня есть кому готовить. Зря что ли учатся. Уважаемый Агтулх, может, тебе тоже яиц, ну если захочешь, сам попросишь свиту, чтоб яишенку или варёных… вон, какой бледный, ещё ведь не оправился?

Глаз мой по-прежнему прикрывала повязка, то же с головой, телом и ногой. Будучи в доме, я то и дело стягивал «бандану с головы», чтобы проморгаться или до боли на лбу хоть как-то почесаться. Регенерация работала, я действительно очень быстро восстанавливался, то ли сказывалась моя «божественная роль» во всей этой ерунде, или что-либо ещё, не знаю. Я просто быстро поправлялся, и это радовало, хотя выглядел при этом действительно хреново.

– Яйца нынче роскошь. Оу… – заглянув в корзинку, прикрытую полотенцем, удивился, она была до верху забита. – Откуда столько?

– Места знать надо. – Покосившись на довольных девочек, хихикнула тётушка, а после наклонившись, на ушко шипнула: – Во втором форте Добрыни большую птицеферму делают, Маруська, та что за прилавком слева, им в этом помогает. А ещё, пока ты отдыхал, у нас две пташки заквахтали и цыплят удивительно быстро вывели. Девятнадцать штук, правда половину как отрастим, зарезать придётся…

– Зачем? – не понимая, спросил я.

– Петушки яйца не несут. Откормим и на суп.

Короче, всучили мне пяток яиц. Взяв у девчат немного соли, не бесплатно, конечно, а за мелкую шкурку (дополнительную валюту поселения), попросил медоедов вечером отварить мне их в солёной воде, а сам проверил ларёк с бумагой и чернилами. Товар очень плохой, но жизнь мне спас. Велев купить немного бумаги для отправки писем и посланий, попросил торговку всегда держать немного чернил в запасе для нужд государственных. Та одобрительно кивнула, уведомив о том, что наши мысли с батей в этом плане очень похожи. У старика тоже был свой неприкосновенный запас, теперь он был и у меня. Чутка пообщавшись с торговцами, в предвкушении оживления местной торговли, замечаю у ворот знакомые синие мундиры. Много – человек двадцать, рядом с ними взволнованная Аукай, ещё замечаю капитана Стеллу, что так же, как и зебра, кого-то выглядывала, наверное, меня. Ну а рядом с ним… какое-то убожество, коих подобной, в этом мире, из местных, я ещё никогда не видел. Толстая, словно шесть поросят, сшитых вместе, на носилках, которые несла половина из числа синих мундиров. Пусть женщины, тащившие «свинку» по джунглям, и выглядели телосложением даже крепче Беа, но, по красным мордам – по тяжёлому дыханию с уверенностью мог сказать – заебались они знатно. Кому-кому, а им помощь моя сейчас была так же необходима, как помощь, которую ждала от Империи наша федерация.

Избавляя гостей от ненужных телеперемещений, с отрядом медоедов в окружении, направляюсь встречать долгожданных гостей. Завидев нас, Стелла ужаснулась, Аукай склонила голову, а свинья, сощурившись, хрюкнула, прогнав по глотке сопли сплюнула на землю.

– Я…

– И-и-м-м-я-я, мне Хго-ру-хря-гу-са, я новая на-ме-стни-ца… – тяжело дыша, где по складам, где целыми словами, мерзким голосом прохрюкало существо. Свинья была ростом добрые два метра и весом полтонны. Волосы светлые, длинные, четыре подбородка, глазки – бусинки, щеки обвисшие, до плеч, здоровенные растопыренные уши. Выглядела как кусок покрывшегося потом дерьма, собственно, как я смотрел на неё, так и она смотрела на меня.

– Юродивый, – обратилась свинья ко мне, – где нам найти Агтулх Кацепт Каутль.

От обращения свиньи в столь призрительной форме, Стелла и Аукай изменили лице, отойдя от шока, кинулись к Хго-ру-хря-ге, принявшись лепетать что-то на вежливо-подчинительном языке.

– Босс… – подошла ко мне одна из медоедов, – что такое юродивый?

– Она сочла меня не красивым. – ответил я, наблюдая за тем, как свинья, косо поглядывая на меня, прикрыв рот веером, что-то обсуждала с Аукай и Марис.

Трое медоедов, выпучив на меня глаза, в стиле «ты шо ебнутый?» или «в смысле не красивый?» синхронно повернули голову на Хго-ру… как-то там.

– Нихрена себе… – выдала одна из медоедов.

– Да… извращённые у этих имперцев вкусы о красоте самцов. – протянула вторая.

– И не говорите… – почесывая затылок, так же глядя на свинью, выдала третья, Рабнир.

Конфликта из-за оскорбления, кинутого в мою сторону по незнанию, как мне казалось, удалось избежать. С трудом сделав ко мне на встречу пару шагов, свинья с почтением приклонила голову и произнесла:

– Прошу простить мне мои слова. Я думала, вы выглядите немного иначе, или, хотя бы не истекаете кровью, как простые смертные. – Веером указала на мою ногу и пару красных проступивших на ней капелек хрюшка. Из-за моей активности, неусидчивости, именно это место заживало хуже всего.

Что ж, меня подкололи, назвали юродивым, косвенно намекнули на то, что я лжец, и наверняка попытались пристыдить. Ладно-ладно, раз эта высокомерная свинья решила сыграть со мной в такую игру, то сыграю по её правилам.

– Ничего страшного, вы меня тоже извините за мои грубые мысли… – чуть приопустил голову я.

– За мысли? – правая бровь Хго-ру вопросительно приподнялась.

– Да, исходя из общения с Аукай Путьчитвай и Капитаном Стеллой Марис, у меня сложилось впечатление, что все женщины империи так же красивы, воспитаны и вежливы с мужчинами. Озвучу свои мысли: вы и ваши слова меня сильно разочаровали. Скажите, уважение к «слабому полу» в империи не в чести?

Ох и скривила же ебальник свой эта тупая, обиженная свинья. По тому, как она, выгибаясь, похрюкивая набычилась, как облизывая губы, хотела что-то сказать и не могла, понимаю, следует продолжить диалог в другом месте. Беседа будет долгой, она не послала меня в ответ за грубые слова, значит, всё ещё чего-то от меня хотела, в чем-то нуждалась и просто не могла послать или говорить со мной как с «ничтожеством». У неё была миссия, и она напрямую зависела от меня. Отлично, значит, сегодня фортуна на нашей стороне!

– Прекрасные дамы, – обернулся я к медоедам и любезно попросил: – проводите гостей в дом собраний, пусть отдохнут после долгого перехода.

– Вы не пойдёте с нами? – спросила свинья.

– Мы рады приветствовать гостей, – ещё раз чуть приклонил голову, – но положение вождя требует от меня решения множества задач, в приоритет которых вы теперь не входите. – На слове «теперь» я акцентировал внимание специально, в надежде дойти до предела терпимости свинки и, если что, извиниться, дать задний ход. Я искал придел дозволенного и пока ещё его не нашёл. Гостья смолчала, кажется, почувствовала, к чему я клоню, и смиренно вернулась к своему «корыту», в котором её понесли по нашему поселению. «Синие пиджачки» двинулись следом за одной из медоедов, провожаемые пристальными взглядами недовольных горожан.

– А какие у вас дела, Агтулх? – Когда те были достаточно далеко и не могли услышать, спросила Рабнир.

– Да хрен его знает, что-то придумаем. – Приобняв ту, с улыбкой надменной, повис у неё на плече. – О, точно, Гончья, красавица моя, попроси тётю Веру, пусть приготовит синим что-то перекусить. Но только так, с рыбой, и без особых изысков.

– К-красавица? – Гончья обернулась, удивлённо пальцем тыкнув себя в грудь.

– Ты-ты, забыла, как тебя зовут, что ли? – Добившись нужной реакции, посмеявшись с неё, добавляю: – Стелле, Аукай и этой свинье порции приготовит пусть отдельные, получше, чем у других. Исполнять.

– Есть! – Довольная, как слон, тут же кинулась за работу Гончья.

Ох, ё-моё, чувствую, сейчас начнётся у меня весёлая жизнь с этими имперскими свинками. Блядь, ну хоть убейте, не понимаю, неужели в такой здоровой, мощной стране не нашлось кого-то на роль посла поинтереснее? Где они взяли эту тушу, это у них типа признак достатка? Я нигде, вообще нигде, не видел таких чудовищ: четыре подбородка, сука – четыре! Да её, если на диету посадить, маленькую деревню на излишек еды накормить можно. Бля… а вдруг это болезнь какая, сахарный диабет там, и не… по морде этой твари видно, единственное, чем она болеет, так это излишком собственного величия, во всех смыслах этой фразы.

С большой радостью скинул бы эту перекормленную тушу, а также все торговые сделки с ней, на Батю. Блядь, ну и где его черти носят, когда он так нужен?

В то же время

Северо-восточнее Столицы Федерации

Уничтоженное поселение предателей

Ступая по пепелищу и переступая трупы, Добрыня внимательно рассматривал следы произошедшего накануне побоища. Кто-то добрался до предателей раньше его войска и этот кто-то был явно очень и очень силён. В перемешку, одна на другой, валялись кетти и Рагозские воительницы. Повсюду виднелись разбросанные тела, разорванные и при этом не разрубленные. Добрыня в жизни своей много видел, но то, что предстало ему сейчас, в корне отличалось от всего, что он когда-либо переживал.

– Может, они друг друга перестреляли? – Глядя под ноги, спросила помощница Добрыни.

– Из чего? – Пальцем старик ткнул в рану на плече убитой кетти, надавил, и палец прошёл насквозь. Такую же рану Добрыня видел и на теле валявшейся рядом Рагозской наёмницы, которую в области груди прикрывала высококачественная кираса. – Посмотри, в кетти попали трижды: плечо, голова, живот – всё сквозное. В эту попали один раз, между грудей, и насквозь, даже позвоночник пробило. Ядер такой формы я вокруг не вижу, и воронок, которые они могли оставить, тоже. Выходит, огнестрел тут не при чём, их всех убивали из одного оружия. Хоть следы борьбы налицо, но не видно, чтобы они сражались друг с другом. Оглянись, их мечи, если и заляпаны кровью, то только той, что вытекала на землю из других. При этом нет ни у кого ни ссадин, ни пулевых, ни порезов от оружия, которым они владели.

– Ну… – протянула кетти, – я видела парочку от пуль.

– Скорее всего шальные. – Отказался верить в теорию, что Республика в ответ на неудачу решила вырезать предательниц, чьим знаменем в войне она могла прикрываться. Следующей целью для изучения стала разорванная пополам женщина с очень выразительной деформацией плечевого и тазобедренных суставов. На запястье у той виднелись синяки, словно нечто, то ли кандалы, то ли верёвки обвились вокруг… Задрав на ноге плотную ткань республиканских красных штанов, Добрыня видит аналогичные отметины.

– Будто её привязали к двум быкам и погнали их в разные стороны, разорвали… – проговорил старик, изучая почву, но следов копыт не обнаружил. До ближайшего дерева далеко, веревок вокруг не видно, следов волочения тоже, а подобных разорванных тел слишком много. – Ну не могли же верёвки сами по себе летать по воздуху и рвать людей на части. – Ничего не понимая, пробормотал старик, и тут же на соседней возвышенности, на фоне листвы и неба, заметил одиноко стоящий силуэт. В красных рваных одеждах, похожих на республиканскую форму, это была девочка или скорее подросток. Добрыня кивнул в сторону загадочной особы, его кошки тут же приметили цель и рассредоточились, рассыпаясь вокруг.

– Дитя, ты из Республики?! – Крикнул Добрыня. – Не убегай, мы хорошие, мы тебе ничего не сделаем, даю слово! – Надеясь заполучить хоть одного свидетеля, кричит старик и с облегчением выдыхает. Девочка села на пенёк, словно ожидая, когда тот подойдёт.

Торопясь, переступая и перепрыгивая через множественные тела, дед стремится к свидетельнице. Надежда разобраться, что же тут произошло, надежда на то, что перед ним свидетель, заставила его сердце биться чаще.

– Не пугайте её, стойте где стоите! – требует Добрыня от кошек держаться подальше, примерно на расстоянии пятидесяти метров. Шагами уверенными старик начинает взбираться на горочку, ему тяжело, малышка выбрала не самое удобное место для разговора, но он готов стараться и терпеть.

– Здравствуй, – едва тот заполз на холм, словно общаться со старыми самцами и видеть горы трупов снизу – для неё это норма, спокойно проговорила голубоглазая, серебровласая девочка. Зубы её были звериными, острыми, как у хищницы, а вот на голове старику не удалось заметить звериных ушей или за спиной хвоста.

– Здравствуй, девочка, – слегка запинаясь, Добрыня спрашивает, – скажи, ты знаешь, что здесь случилось? Что произошло со всеми этими женщинами внизу?

– А ты не видишь, старик? Они все умерли. – Наклонив голову на бок, спокойно ответило дитя, от чего по спине мужчины пробежал холодок.

– И ты… знаешь, кто их всех убил?

Девочка улыбнулась, показав острые ряды зубов.

– Конечно, знаю. Их всех убила я.

Глава 6

Сидя в просторном шатре, в котором ранее собирался Совет Федерации, свинка, хлопая своими мелкими, мерзкими глазками, пристально оценивала местные убранства и изыски. Это место готовилось для данной церемонии, использовав сокровища из магильников, было украшено разными золотыми безделушками. Тут были и светильники, и какая-то посуда, даже стражу мы одели более или менее прилично. Никаких голых писюх и задниц на показ, всё скромно, сдержанно: лифчики и шортики.

Затягивая время, откладывая встречу, я тоже чутка приоделся. Та странная белая ряса, которую украли из склепов Рабнир с Гончьей, а также золотой посох, хорошо сочетались. Можно сказать, в них я выглядел как фараон, правда, из-за множеств ран и бинтов скорее как мумия-фараона.

Усаживаясь как царь, на полную используя помощь моих медоедов, внезапно, у себя же в поселение, ощущаю «численное меньшинство». Стол внутри шатра огромен, из делегации Империи напротив – трое, с ними две высокие, плечистые стражницы. А с нашей стороны… ой боже-боже… Старейшины сейчас во всю занимались проблемами склепа, изучением древних фрезок на стенах, проверкой пограничных фортов и зачисткой территорий от республиканских налётчиков и дезертиров. Добрыня тоже свалил, более того, даже вечная соглядатая, агентка Олай, следившая за мной, сейчас была занята «охотой на ведьм». Разыскивала и проверяла поселение на наличие других «спящих агентов республики». В сегодняшнем политическом противостоянии меня бросили с глупенькой Гончьей и тупенькой Рабнир.

Велев медоеду из стражи покинуть шатёр вместе с имперскими пиджачками, дождавшись, когда гости пообедают и после отведают вина, я издали инициирую начало переговоров.

– Дамы, могу ли я узнать, как вам блюда, поданные нашим шеф-поваром?

– До имперской кулинарии им ещё далеко, в следующий раз я непременно покажу вам, на что способны настоящие повара. – Утирая пот и жир со своей морды, говорит Хря… хрю… боже, жаба ебучая, или вообще не жаба, а Джабба! Хоть и высказала недовольство, а всё же без остатка захомячила. Уверен, не будь тут посторонних, ещё бы и корытце, вернее, большую тарелку, поданную ей, вылизала.

– Всё было великолепно. – Единогласно согласились старпом и пристально разглядывавшая мои раны Марис.

– Это лишь доказывает, что мелкая аристократия и моряки напрочь лишены чувства прекрасного. – Кинула в сторону подопечных заносчивая свинья. Да уж, она точно, и задницей, и статусом, и дерьмом, которого в ней предостаточно, персона в разы «более весомая», чем эти две миловидные, сногсшибательно красивые женщины.

– И так, уважаемый Агтулх Кацепт Каутль, перво-наперво, я хочу знать, есть ли у вас ещё творения великого ювелира Алиэкспрессо, либо же писания, в которых он оставил хоть дольку своих таин. Эта задача сейчас приоритетна, кольцо, предоставленное вами, оказалось хорошего качества и принято во дворце…

Хорошего качества? Серьёзно? Ты забыла поблагодарить за обед, за приём, за… за то, что мои медоеды не разорвали тебя лишь за одно слово «юродивый». А теперь говоришь «хорошее качество» на то, что в этом мире не имеет аналогов?

– Знаете, если во дворе его назвали «хорошим», то, думаю, для империи у нас более драгоценностей нет. Ибо это творение не просто хорошее и не какая-то там безделушка. Это ювелирный шедевр, гордость китайского народа, отлитая из стараний и трудов тысяч работников, десятков профессионалов и специалистов разных областей! Мы отдали его вам исключительно потому, что нуждались в помощи, в оружии, порохе, и, если ваши мастера ещё не поняли ценности этого, не побоюсь слова, уникального творения, то!..

– Прошу простить, я, должно быть, не так выразилась. – Когда я нарочно взял паузу, чтобы побольше набрать в лёгкие воздуха, прервала меня свинья. – Конечно же, мы всё оценили, потому то я и сейчас здесь с вами. Я не стремлюсь приуменьшить значимость работ Алиэкспрессо и его последователей, поверьте!

Отлично, она дала заднюю. Сев, кинув показушно гневный взгляд на свинку, перевожу на Стеллу, и опа… а где заколка? Хотя чего удивляюсь, либо продала, либо отобрали в пользу казны, империи, свиньи. В принципе, заколка свою задачу выполнила, оказала на капитана хорошее влияние и теперь я говорю вот с этим существом из звездных войн. Может, стоило поискать что-то менее броское? Чтобы не такую «большую шику» кинули на мою многострадальную голову.

Щелкнув пальцами, как репетировал не один день до этого, вызываю служанок из медоедов. Тех, кто из воинов превратился в мою личную прислугу и очень-очень этим гордился. Задрав носы, в юбках из листьев и таких же бикини, сделанных Катей, они высоко задрав головы, на серебряных подносах выносят три шкатулки. Начинается ток-шоу «Поле чуд… Джунгли чудес».

Три шкатулки кладутся на стол. Всё так же, с гордо поднятыми головами, провожаемые пристальными взглядами гостей, медоеды покидают нас, и я перехожу к сегодняшним призам.

– Это три величайших шедевра, которые федерация готова продать или обменять на оружие, порох, наёмников и много чего другого. – Взяв первую шкатулку, поворачиваю к гостям, медленно, театрально отщелкиваю замочки и открываю, заставив свинью аж приподняться на стуле.

– Какая красота… – глядя на множество камней, стразов, стекляшек, разные узорчики и размер ожерелья, пропищала свинка. Да, это хуйня и вправду по размерам была самым большим и щедро украшенным камнями ожерельем. Детским, дешёвым, скорее всего, принадлежало какой-то несчастной семье с ребенком, чей чемодан, как и множество других, мы давным-давно подобрали у моря.

– Ожерелье королевы Елизаветы Второй. Времён, когда она была ещё ребенком. – Уверенно, глядя в глаза собеседнице, лгу я.

– Никогда не слышала о такой королеве. – Протянув руку вперёд, говорит свинья.

– И не услышите. – Захлопываю крышку я. – Прошу простить, это украшение обладает эффектом, способным у увидевшего вызывать приступ зависти и жадности. Оно символ абсолютной монархии, и лишь настоящая, сильная и по-настоящему властная женщина способна контролировать силу ожерелья. Кстати, есть легенда, что не существует мужчины, который бы смог устоять перед этим ожерельем и той, которая его носит. (Конечно же, не сможет, ебать, если эту хуйню кто-то купит за такие деньги за которые я хочу его сбагрить, то и любого мужика в этом мире одним лишь размером своего кошелька такая дура сможет купить!)

– И вправду мощная штука… – Сглотнула Стелла Марис. – Госпожа Хгорухрягуса, я чуть не ослепла от изобилия камней и количества прекрасных узоров.

– Да-а-а… – Усевшись обратно, пододвинула к Путьчитвай свой кубок свинья, тем самым требуя, чтобы её обслужили. – И вправду дивная вещица, я буквально ощутила, как её блеск влияет на разум. Гений Алиэкспрессо и вправду непостижим, велик и недосягаем нашим мастерам. Увидев его, страшно даже представить, что в двух других шкатулках.

– Ничего особенно, – говорю я, переходя ко второй шкатулке. – Я специально показал вам сразу самое лучшее, чтобы вы смогли отдышаться и здраво оценить другие изделия. Как и говорил, ожерелье королевы Елизаветы оказывает дурное влияние, потому, чтобы его снять, предлагаю вам следующий мужской лот… Золотистые четки Наполеона Бонапарта, императора, что некогда почти одолел великую Русь, но едва не сгорел в всепожирающем пламени Москвы. Говорят, ужас от того поражения затуманил ему разум, он собирался повеситься, но гений Алиэкспрессо, разгадав ключ к сознанию императора, подарил ему эти четки. Именно перебирая их, двигая вот так, по одной, Наполеон смог сосредоточиться, отказался от мыслей о суициде и ещё, пусть и с трудом, вывел своё войско из смертельной, ледяной западни.

– Мужчина выводил войско? – Глядя на то, как я двигаю крашенную пластмассу, спросила свинья. Блять, забыл совсем, что тут с мужиками в мире проблемы!

– Именно, ведь императрица его погибла в огне! А он выжил, и не просто выжил, но как истинный император ныне погибшей империи продолжил её дело и спас множество чужих жизней.

– И вправду, достойный мужчина, думаю не хуже нашего императора. – Подала голос Марис.

К этому лоту свинья подошла максимально скептически. Положив руку на подбородок, не увидев и частички того же шарма, что и в прошлом лоте, закивала головой.

– А что в третьей? – Спросила она.

– А это пусть пока останется в секрете. – Вырвав у «ребёнка» конфетку из рта, щелкнул пальцами, вызывая белохвостую прислугу. – Я и так показал вам достаточно много, утолил ваш интерес и продемонстрировал платежеспособность Федерации, или я не прав? – Поглядев на свинью, получаю очередную порцию недовольства, всплывшего на жирном лице.

– Конечно же, вы правы, Агтулх Кацепт Каутль. – Говорит хрюша. – Сейчас трюмы наших кораблей забиты оружием, порохом, инструментами всех видов, что могли бы помочь молодой Федерации в развитии и защите. Также Империя предвидела ваше возможное желание взять наёмников.

Оу… а вот это интересно!

– Я весь во внимании.

– Двести лесных Ястоуб, в полном обмундировании, готовы встать под знамя Федерации за умеренную плату.

– Ястоуб? – Спросил я, и свинья кивнула Марис, мол, рассказывай, а я пока выпью.

Ястоуб – девочки-ястребы, отличные егеря и охотники, хорошо зарекомендовавшие себя в партизанской войне на континенте. Они не чурались даже самой грязной работы. Исполняли роли налётчиков, бандитов, браконьеров, а когда за ними увязывался отряд какого-то знатного покровителя, устраивали засаду и ликвидировали. Спецификой их работы являлись исключительно ловушки и засады, они отлично подходили для сражений в джунглях, однако, будучи профессионалами, стоимость их услуг была крайне высока. Сейчас Ястоуб исполняли роль защитников Империи, и, по контракту, который предлагалось передать нам, должны были защищать прибрежный форт от налётов Республики, а также обеспечивать безопасный доступ к источнику пресной воды. Зоркие барышни, настоящие ветераны, можно даже сказать элита, которую в случае затянувшегося конфликта, либо же разрыва торговых договоренностей с Империей, я не смогу вернуть домой, либо же оплатить золотом их труд. Не сложно догадаться, что может сделать наёмный убийца, ещё и ветеран, если ему не заплатят. Не, пожалуй, это слишком дорого, ненадёжно и опасно, ведь в определённый момент они не просто могут меня убить, но и оказаться засланцами, что в самый неподходящий момент переметнутся на сторону более богатого хозяина. Хотя, исходя из такой логики, любой мог взять и просто предать нас.

Предвидев вариант, в котором нам может быть нужно лишь пушечное мясо, следующей, в качестве мясо-рабочих рук, в продажу предложена Волчья свара (сотня баб, внешне по описанию походивших на Чав-чав). Выходцы из трущоб, с не самым хорошим послужным списком, с опытом выживания в трущобах, работе за еду, и, конечно же, в битвах, где чернь использовали как живой щит или отвлекающий маневр. Из рассказа Марис, состав Волчьей свары от битвы к битве обновляется на восемьдесят пять, девяносто процентов, неизменным остаётся лишь костяк вербовщиков и офицеров, находящихся в неглубоком тылу. Хотя и у офицеров там текучка тоже большая. Периодически, после очередного обнуления сотни, кто-то из «списанных» нет-нет да выживал, ну и мстил своему начальству. Проходило время, в трущобах опять формировалась очередная Волчья свара, что, унаследовав такое незамысловатое имя, вновь вставала на службу Империи. Иными словами, «Волчицы» – это не подразделение, это просто сброд наёмников, знавших, что с ними будет и на что они подписываются. Наверное, именно такие сейчас нам и нужны. Батя хорошо умел наводить порядки в своих боевых частях, строил дисциплину, делился навыками и знаниями, а значит, и из этой «свары» сможет сделать полноценную, гордую, боевую сотню. Ну и я, конечно же, к ним руку, а может, даже и не её, приложу. Там глядишь, из наёмников в гражданки Федерации решат перейти, у нас-то условия хорошие, и мужичками тоже делимся. Кстати о них!

– А самцы-рабы у вас есть?

Свинья, удивившись моему вопросу, рассмеялась.

– А как же, конечно, есть, но это удовольствие очень и очень дорогое. Позволите узнать, зачем они вам?

Она так надменно давила лыбу, что мне аж поплохело.

– Для генофонда. – Отвечаю я. – Разбавить кровь, придать Федерации новой жизни и сильного, здорового потомства. У нас все равны, каждому дан шанс быть счастливыми, иметь потомство, независимо от сословия и уровня доходов.

– А-а-а… – Протянула задумчиво свинья, а женщины, сопровождавшие её, заулыбались. Все ждали чего-то типа для борделей, для утех, в подарок кому-то, а вот хуй! Хуй я в таком признаюсь… конечно же я хотел их подложить под наших молоденьких девочек, чтобы у каждой была полноценная семья. Но блин, не мог же я это сказать в лоб! Пока «многочленам» придётся поработать на благо нашей семьи, под названием Федерация, а потом, когда разовьётся капиталистическая система, можно будет думать о «шедских» семьях.

– Хорошо, думаю, в дальнейшем, когда больше наших кораблей причалит к берегу, мы сможем ещё раз обсудить и вопрос мужчин. А пока… Агтулх Кацепт Каутль, – Голос свиньи стал внезапно жёстче и серьезнее. – У Империи возник вопрос, что это за звание «Первой Верной», которое вы дали старпому Аукай Путьчитвай, и какими такими должностями наделили, из-за которых наш старпом теперь обязан находиться в ваших землях? Вы меня, конечно, извините, но старший помощник – это не ваша собственность, а воин и офицер, заменить которого на её судне способен далеко не каждый. Стелла Марис, а также её старпом Аукай Путьчитвай, должны находиться в море, защищать нас, и вас в морских сражениях. Они не должны прохлаждаться на суше. И тем более, безродная чернь, не имеет права занимать должности консулов и послов! Аукай Путьчитвай просто офицер, я не позволю ей остаться в поселении, и тем более представлять интересы нашей страны. Для этой должности полно других, подходящих по статусу аристократок! – Пошла в нахрюк свинья, и её высокомерие, тон, ой как не понравились Рабнир с Гончьей.

– Слышь, «холодец», следи за тоном, пока я тебе язык не вырвала. – Набычилась беременная Рабнир, приподнявшись на своём стуле.

– Не знаю, как у вас, а у нас в таком тоне разговаривать с Агтулх никто не имеет права. – Выпустив когти, оскалилась Гончья.

Зеркально отвечая на поведение моей свиты, за оружие берутся Аукай и Стелла, хотя по лицам видно, что они не хотят. Не хотят, но должны. Сука, хуево, и конфликт на ровном месте таки произошёл.

– Довольно. – Повысил я голос, и все, от гостей до защитниц моего имени, тотчас с облегчением вздохнули, вернувшись на свои места. Пора показать решимость и позицию Федерации!

– Первая Верная – это та, кому мы доверяем, признали своей, равной в правах. Хоть я сейчас и сижу с вами, уважаемая новая наместница, за одним столом, это ещё не значит, что я вам доверяю или считаю вас другом. Позвольте напомнить, земля, на которой стоит ваше селение, корабли, находящиеся у берегов – всё это наша земля и вода, и вы здесь, на ней, лишь потому что мы так захотели. Мне понятна та система, которой ваша страна назначает на должности и управляет своими слугами, однако, за собой я оставлю право выбора. Род, чин, состояние – всё это осталось на вашей, большой земле, здесь вы гости, и именно я буду решать, с кем мне говорить, с кем вести дела, кому доверять, а кого гнать ссаной тряпкой со своей земли. Я понятно объясняюсь?

Говорил я грубо, со всей присущей мне серьёзностью и злобой в голосе. Время нежностей прошло, меня не хотят слышать, хотят контролировать, в тот же момент, когда у меня, перед моими друзьями и избранницей, есть договоренность, обещание.

– Вы сейчас угрожаете Империи? – От лица всей страны обидчиво хрюкнула посол и поднялась с места.

– Сегодня я увидел две Империи. Одну представляли Аукай Путьчитвай и заботливый, сильный капитан Стелла Марис, нашедшая путь в наши земли. Вторую представляли вы. С первой Империей я готов вести торговлю, диалог, готов помогать и в случае нужды защитить, как отец дитя защищает. А вот вторую… ту что ничем не лучше Республики и пришла ко мне в дом диктовать свои условия, я готов скинуть обратно в море. Подумайте дважды, уважаемая гостья, стоит ли ваша гордость разрыва дипломатических связей и заключённых ранее с капитаном Стеллой и старпомом Аукай договоренностей.

– Мальчишка, как ты смеешь… а, я поняла, эта безродная сука, она предала страну, что она вам пообещала? – Прошипела свинья, а я, едва сдержался, чтобы не приказать её выпороть за длинный язык. Выдыхаю и спокойно произношу:

– Она спасла мне жизнь. А сейчас, из уважения к ней, я пощажу вашу. Уходите и запомните: без Аукай Путьчитвай ни один посол, ни одна торговая миссия не получит ни камня, ни песчинки, ни зёрнышка с нашей земли!

Свинья, очень обидевшись, толкнув пузом стул с Аукай, прошагала к выходу и мерзко, напоследок хрюкнула:

– Вы не выиграете войну на два фронта.

– А вы? – Вслед, в точно такой же, пренебрежительной манере, кинул я.

Глава 7

«Глупость и отвага», – подумала она, слушая доклад Хгорухрягусы. Как подло с ней обошлись, как посмели угрожать ей и всем в империи! Императрица, сохраняя каменное, обеспокоенное лицо, едва сдерживала смех. Хго являлись слугами дома Алесей столько, сколько императрица помнила себя в сознательной жизни. Внешне мерзкие и толстые, жадные до денег, изысков и вкусностей. Они на настолько жадны, что за ложку супа, вырванную из их тарелки, руку по локоть готовы откусить. Когда-то, будучи ребёнком, только познакомившись с Хго, она спросила у тогдашней императрицы, как можно держать такое безобразие в своём дворе, доме. А мать ей ответила: «Именно такой должна быть настоящая женщина: хозяйственной, жадной, берегущей каждую копейку и вечно жаждущей мужчину». Прошлая императрица позиционировала себя как благочестивую, светлую личность; ей при дворе была необходима женщина, которая станет её тёмной стороной, кардиналом, которого будут все ненавидеть. Хго не искали чужой любви, лишь удовлетворения собственных желаний, поэтому Алесей после смерти матери и оставила их у «имперской кормушки». Отличные казначеи, скупые торговцы, собственники, в переговорах они сыскали лишь дурную славу. И в этот раз подтвердили слухи, ходившие о них в империи – Хго не любит никто, а вот императорскую семью…

– По-хорошему, их бы всех с лица земли стереть, а этого калеченного мальчишку… извините за прямоту, в бордель! – сказала Хго. Она не знала истинных мотивов своей императрицы, не знала её планов касательно Агтулха, и своими словами слегка поддела ту.

– Если бы я убила всех, кто не нравится Хго, то вы были бы не аристократами, а земледельцами, самостоятельно обрабатывающими свою землю, – тон Гертруды стал чуть гневным, и Хгорухрягуса, привыкшая чувствовать настроение своей госпожи, тотчас извинилась, поклонилась, высказав желание услышать план своей хозяйки.

– План прост: ты показала им кнут, показала готовность к началу войны, хотя все прекрасно знают, что им нужна наша помощь, а я покажу пряник. Знаю, вашему роду сложно вести деликатные переговоры, поэтому надеюсь, когда-нибудь вы обретёте этот навык, – проговорила императрица, получив благодарность от советницы. – Я лично отправлюсь к нашему новому соседу. Выстроим войско на берегу, пусть они видят, чувствуют нашу силу, после чего, пока я буду идти к ним, пусть думают и размышляют, хотят ли они с нами сражаться.

Конечно же, императрица не собиралась вести себя так хамски с хозяевами местных земель, как это делала Хго. Но также она и не собиралась позволять в таком ключе разговаривать и диктовать условия империи. Целенаправленно посадив Аукай под замок, императрица, имевшая помимо плана Б ещё и план В и Г, идёт в столицу Федерации без Путьчитвай. Сейчас, когда она и её двойник предстанут перед этим загадочным Алексеем, кто бы он ни был, кому бы не служил, лишь услышав её имя, ему придётся изменить тон!

Три дня спустя

– Кто?! Гертруда? Ха, да хоть Папа… Эт-Римский! Агтулх Кацепт Каутль, наш правитель, чётко произнес: мы вам не доверяем, и без Первой Верной ни о каких переговорах и речи быть не может!

Стоя у ворот, в сопровождении элитного отряда, выпучив глаза, императрица глядела на стены и на тех, кто их защищает. Такого хамства, того, что кто-то не знает её имени, она в жизни ещё не испытывала. «Дикари, они и вправду все поголовно дикари!» – прячась под маской воительницы гвардии, императрица тайным жестом велит двойнику продолжать общение, требовать появиться того самого Агтулха Кацепта Каутля.

Теперь уже двойник, во всеуслышание объявляя себя императрицей, расписывает титулы, достижения, размер армии и, едва заикается об угрозах, как у ног её тут же кучно кладётся пара стрел. Существа на стене принимают боевую трансформацию, что является в империи показателем последней ступени в развитии военного мастерства и называется «Душой воина». Воительницы со средней длины белыми волосами и хвостами, все поголовно обладали силой, которой владели даже не все гвардейцы её величества. Помимо этого, на стенах были ещё и другие расы, виды, племена, которые и размерами, и вооружением не сильно уступали элите империи. Были замечены императрицей и пушки, с хорошо спрятанными бойницами в стенах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.