Алексей Живов
Разлом

Пролог

Представьте себе комнату.

Пустую, белую до боли в глазах. Белые стены, белый пол, белый потолок – все залито ровным дневным светом, от которого никак невозможно скрыться. Он льется не из лампы, не из окна – он просто есть. Как будто сама реальность решила стать ослепительно белой.Представьте себе комнату.

В этой комнате нет теней. Здесь нечему падать, нечему отбрасывать, нечего прятать. Здесь нет времени – только «сейчас», растянутое до бесконечности.

В центре – письменный стол. Простой, чуждый здесь, будто принесен извне. На нем – печатная машинка. Не ноутбук, не книга, не свиток – старая, тяжелая, черная, с потертыми клавишами. Continental Standard, модель 1938 года. Она здесь всегда.

Это сознание, застывшее в пустоте, в ожидании.Это место – не реальность, не сон.

Каждое напечатанное слово – трещина в белом, тропинка наружу.Каждое нажатие клавиши – искра.

Я не знаю, кто будет жить на этих страницах, но я знаю лишь одно – пока я печатаю, комната заполняется. Сначала звуками, потом запахами, образами.

Появляется голос – и с ним первое имя.Появляется берег – и запах залива. Появляется башня – и чьи-то глаза, наблюдающие за мной.

И однажды кто-то снова пройдет его. Возможно, уже проходил. Возможно, не один раз.Когда появится первое слово, появится и первый путь.

Пусть слово станет миром.

И пусть этот мир, как бы он ни был сломан, родится снова

Глава 1

Первое, что я почувствовал – запах. Он пробрался внутрь с первым вдохом, обволакивая изнутри, до боли знакомый, ни с чем не спутаешь. Запах дождя, впитавшегося в брусчатку, только недавно иссушенную летним зноем. Запах мокрого камня, земли, ржавого железа. Сырой, чуть металлический, с горчинкой – как будто сама земля впервые за долгое время вдохнула полной грудью. Он ворвался в грудь, зацепился за легкие, и я вдруг вспомнил, как в детстве замирал под летним дождем, позволяя себе ни о чем не думать.

Я ощутил дыхание – прерывистое, неровное, будто каждый вдох давался усилием. Веки были тяжелыми, как мокрая ткань, липли к глазам. Под затылком ощущалась влага – то ли пот, то ли влага из воздуха. Кожа под ней зудела, будто от долгого лежания. Я не знал, сколько прошло времени. Все казалось размазанным – сон, боль, память. Мир не спешил возвращаться, и тело тоже. Оно лежало, инородное, чужое, как будто я оказался внутри не себя, а кого-то другого. Дышать становилось легче, но все остальное – еще нет.

Вторым ворвался звук – легкий шелест капель дождя, падающих с крыши на подоконник. Каждое падение, каждая капля, разбиваясь на тысячи частей, будто проникала внутрь меня. Этот ритм мягко входил в сознание, вытесняя пустоту, рисуя знакомые пейзажи – Суррейские холмы, залитые теплым летним дождем. Тем самым дождем, под которым хочется просто стоять, закрыв глаза, замирая, пока вся природа дышит сквозь тебя.

Следом пробился свет – утренний, сквозь едва приоткрытые веки. Он был тусклым, но упрямым. Не ослеплял, но раздражал, щекотал глаза, будто кто-то тряс их за плечо, пытаясь разбудить. Свет ложился на стены, выхватывая из тени пятна сырости, пыль, блеклые очертания мебели. Он не оставлял шансов снова уйти в темноту. Все в комнате становилось слишком ясным – и оттого чужим.

Кажется, я… все еще жив? – промелькнуло в голове. Мысль, возникшая из ниоткуда – возможность сознания, ясности – вспыхнула, как слабый отблеск в ночи. Я попытался вдохнуть полной грудью, почувствовать этот мир – легкие сжались, внутри будто обожгло. И в тот же миг, будто в ответ на дерзость, нахлынула боль.

Боль не просто вспыхнула – она расползлась по всему телу, как жидкий металл: обжигая, сдавливая каждую мышцу. Она пульсировала, пронизывая из глубины спины и поднимаясь к горлу, неумолимо заставляя замечать только ее. Боль была в каждом вдохе, в каждом движении – жила в теле, как своя собственная воля.

Я медленно, почти не веря себе, попытался пошевелить пальцами ног. Они откликнулись – слабо, но все же. По ступням прокатилась тупая, отстраненная боль. Затем – руки. Один палец дернулся, будто нехотя. Суставы горели, словно их долго не шевелили. Значит, я цел. Или… почти. Все тело отзывалось на попытки движения болью, как будто протестовало.

Я лежал на узкой койке – это теперь ощущалось отчетливо. Под лопаткой что-то упиралось – то ли сбившийся ком, то ли торчащая доска. Простыня была натянута, но не туго – скорее небрежно, шершаво, с комками и складками. Где-то под боком – влага, липкая, похожая на пот. Я попробовал пошевелить ладонью – движения были короткими, едва ощутимыми. По ощущениям, это была холщевка по типу больничного белья – грубая, неровная, пахнущая стиркой и чем-то кислым, может быть, уксусом. Она не грела. Не укрывала.

Я попытался осмотреться. Комната была тусклой, как будто старалась впустить как можно меньше света. Обои – потемневшие от времени, с выцветшим цветочным узором, больше похожим на плесень. Стены – высокие, давящие. В углу стоял шкаф – вытянутый, угрюмый, с облупившейся полировкой. Его дверца была чуть приоткрыта – возможно, из-за сквозняка. Он выглядел так, будто его давно не открывали.

На стенах были прямоугольные следы разных размеров, чуть светлее, чем облезлые обои вокруг. Похожие на отпечатки от картин, или икон. Да, скорее всего, именно иконы. Но сейчас это только пятна. Немые, пустые. Словно память, которую пытались стереть, но не до конца.

И будто в подтверждение этому, я начал улавливать едва заметный запах ладана – тонкий, сухой. Я не почувствовал его сразу. Он будто прятался в старых досках, в стенах, в ткани.

На противоположной стене было окно – большое, с кованой решеткой, как в тюрьме или старом лазарете. Я не знал, где нахожусь, и эта решетка совсем не помогала ответить.

За мутным, грязным стеклом угадывался сад, какие-то заросли и деревья – искаженные, словно вытянутые временем.

Ветви их были слишком длинными – непропорциональными, словно в кривом зеркале. Я не сразу понял, что именно тревожит, но в какой-то момент мне показалось, что они дернулись. Не от ветра, а сами по себе.

Я моргнул. Изображение расплылось. Воображение дорисовывало то, чего не было в действительности. Тонкие, вытянутые пальцы, тянущиеся к стеклу. Будто кто-то пытался ухватиться за подоконник. Эти руки не были страшными, скорее… настойчивыми. Зовущими. Как чужая воля, пробившаяся сквозь сон.

Я крепко зажмурил и снова открыл глаза. Руки исчезли, остались только ветви. Это зрелище не давало покоя – я смотрел и чувствовал, как внутри растет тревога, хотя я не мог объяснить, почему.

Свет за окном был странный – тусклый, но не вечерний, ровный, без тепла. Он не давал понять, утро сейчас или полдень, день или вечер.

В остальном – почти полная тишина. Ни шагов, ни голосов, только дождь, монотонно барабанящий по подоконнику. Иногда – отдаленный скрип, будто здание дышало само по себе. Все это придавало ощущение застывшего времени. Я был один – или, по крайней мере, так казалось.

Внезапно за стеной раздался крик. Короткий. Сдавленный. Словно кто-то звал, но не надеялся, что его услышат. У меня сжалось горло. Я затаил дыхание – неосознанно, как перед ударом. Внутри все замерло.

Шагов не было. Ни голосов. Только дождь. Я вдруг понял, что ждал. Еще одного крика? Скрипа двери? Шумных шагов?

Но ничего не происходило. Лишь тишина – плотная, мокрая, как шерсть, прилипшая к коже.

Все вокруг было чужим – и в то же время слишком реальным. Крик растворился в тишине, но тревога осталась.

Пространство не удерживало меня насильно, но и не отпускало. Решетка на окне, высокая дверь, пустота – все говорило: ты здесь не просто так.

Кто меня сюда привел? И почему? Я не чувствовал оков, но и свободы тоже.

В моем состоянии не нужны были ни замки, ни охрана – тело само становилось тюрьмой.

Я отчаянно силился вспомнить хоть что-то – но сознание упрямо сопротивлялось, и каждый усилившийся импульс отдавался болью в затылке. Будто между мной и прошлым стояла стена – тонкая, мутная, как стекло в этом окне, но непробиваемая.

И все же… что-то мелькнуло. Словно слабый луч света пробился сквозь задернутые шторы памяти. Вспышка. Еще одна – чуть ярче, чуть ближе.

Тени. Движение. Звук.

Сердце застучало быстрее. Тело будто вспомнило то, чего ум еще не осознал.

Что-то внутри дрогнуло. Не мысль – скорее импульс, рефлекс. Перед глазами пронесся чужой свет – и вдруг я уже не лежал. Я стоял. Где-то высоко, среди камня и ветра.

Ночь. Гроза. Воздух – тяжелый, гудящий, в каждом вдохе был привкус электричества. Ливень хлестал в лицо, обжигал кожу. Внизу – тьма, вверху – небо, вспарываемое молниями.

Все происходило так быстро, и в то же время – слишком медленно.

Передо мной – силуэты. Несколько фигур, темные, размытые. Они двигались, кажется, спорили – не слова, а гул, словно говорили под водой.

Я не слышал, что они говорят, но чувствовал: все это – обо мне. Или вокруг меня. Один из них подошел ближе.

Капюшон. Лицо скрыто. Или это я просто не мог сфокусировать взгляд? Он что-то произнес. Голос был ровный, но глухой, как в колоколе.

Я хотел ответить, но не успел.

Движение.

Резкое.

То ли замах, то ли толчок – я не разобрал. Мои руки поднялись – инстинктивно, будто чтобы защититься. Влажный воздух обтекал кожу.

Затем – вспышка. Гром.

И я полетел.

Не вниз – а в пустоту. В провал. Тело обмякло, образы вырвались из-под контроля. Гроза осталась вверху, голоса исчезли. Все исчезло.

Только сердце билось – частое, испуганное, будто кто-то стучал в запертую дверь.

А потом – ничего.

За дверью раздались шаги. Тяжелые, размеренные, будто чьи-то башмаки нарочно давили каждый звук, давая понять – кто-то идет. Не спеша. Властвуя.

Шаги приближались. Они звучали глухо, но не потому что тише – просто стены, казалось, сами их приглушали, как будто знали этого человека.

Пауза. Скрип.

Дверь отворилась с натужным, сухим звуком, будто ее не открывали годами.

Кто-то вошел. Он не сказал ни слова – но воздух сразу стал суше, строже.

Человек приблизился к кровати и остановился всего в шаге.

– А-а, Мистер Колдуэлл, – раздался голос. Сухой. Ровный. Почти лишенный участия.

Колдуэлл. Да. Итан Колдуэлл, это мое имя – тут же всплыло в голове.

Голос был мне незнаком… ни по тону, ни по звучанию и ритму, но он был как голос офицера, человека, привыкшего отдавать распоряжения.

У меня в голове тут же всплыл образ профессора: круглые очки, усы веером, козлиная бородка. Картинка из далекого коллежского прошлого. Может, и не случайно. Может, именно таков он и был.

Я попытался что-то сказать, но язык едва ворочался.

– А-гм… хм…

– Тише. Я не ждал ответа, – спокойно произнес он. – Вам пока нельзя почти ничего.

В его интонации не было ни строгости, ни сочувствия. Только усталое знание порядка.

– Сестра, пройдите, пожалуйста, в пятую палату, – сказал он немного громче.

Я попытался повернуть голову, но боль ударила, как плеть – по шее, по черепу. Все тело вспыхнуло. Я зажмурился.

Свет померк. Звук исчез.

Мир снова провалился в себя.

А в самом конце – перед тем как исчезнуть окончательно – я снова почувствовал запах.

Не боль. Не воздух. А его.

Сырой, родной, знакомый.

Глава 2

Вечерело.

Я стоял на берегу реки и впитывал в себя запах воды. Он был густой, тягучий – с привкусом водорослей, мокрой глины и чего-то медного, как будто старая лодка ржавела поблизости. Ветер с воды тянул прохладу, тормошил волосы, поднимал от поверхности клочья сырости.

Под ногами хлюпала вязкая земля, перемешанная с песком и илом. Я чувствовал, как она втягивает, скользит под ступнями, будто хочет удержать. Камешки царапали пятки, в пальцах застревали мелкие ракушки.

Волны лениво набегали, обдавая щиколотки холодной водой. По глади плыли обломки тростника и старые перья – чайки носились над головой, тревожно крича в багряное небо.

Мне казалось, если стоять так достаточно долго, можно стать частью этого берега – как старая коряга, вросшая в песок.

– Итан! – крикнула мама. – Сколько раз я тебе говорила не убегать? А ну сейчас же вылезай из воды!

– Хорошо, мама… – буркнул я. – Я только хотел прикоснуться к воде.

– Это не отменяет того, что сначала нужно спросить разрешения у меня. Ты понял?

– Да, мама.

– Хорошо. Мы идем домой.

Мы двинулись по тропе вдоль воды. Я бросил последний взгляд на берег – на покосившийся деревянный настил, на брошенную лодку, наполовину засыпанную илом, и на маяк вдалеке, силуэт которого расплывался в сгущающемся тумане.

Солнце почти скрылось за линией крыш, и все вокруг стало медным – тени вытянулись, крыши темнели, воздух словно стал плотнее.

Наш дом стоял в самом конце улицы Линден – угловатый, с узким фасадом и темной шиферной крышей. Он выглядел чужим, как вырезка из другого времени, словно кто-то случайно перенес его сюда из старой гравюры.

Отец купил его у семьи, чьи портреты все еще висели на стенах. Выцветшие, с серьезными лицами и глазами, следящими даже в темноте.

На веранде пахло сосновой пылью и лаком. Мама говорила, что этот запах не выветрится никогда. А в углу под самой крышей была моя комната – с маленьким окном, глядящим на реку и маяк. Тот маяк всегда казался мне живым. Даже когда он молчал, я знал: он смотрит в темноту за нас всех.

Когда мы вошли в дом, мама мягко закрыла за мной дверь, а в холле нас встретил привычный полумрак. Огромная люстра висела под потолком, но света ее едва хватало. Сквозь витражное окно брезжило закатное солнце.

– Роуз, это вы? – отец спускался по лестнице со второго этажа, видимо, услышав, как открылась и закрылась дверь. Голос его звучал как всегда мягко и тепло. – Я уже начал было переживать, скоро ночь.

– Итан опять убежал к воде, да и у Сомерсонов вел себя совершенно неподобающе.

– Что еще он натворил? – серьезно спросил он, но улыбка все равно его выдавала.

– Он не отвечает, когда с ним говорят, витает в облаках, словно его не волнует ничего вокруг, – продолжала мама. – Я не знаю, что происходит с этим мальчишкой!

Отец усмехнулся.

– Может, он просто думает? Такое иногда случается.

– Думает? – переспросила она. – Дети его возраста играют, смеются, шалят. А он стоит и глядит в воду, будто ждет, что она заговорит с ним.

Отец посмотрел на меня спокойно, внимательно.

– Итан, о чем ты думал сегодня у реки?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Я просто… смотрел.

– Ты часто так смотришь, – сказал он. – Как будто хочешь понять, как все устроено.

– Хватит, – вмешалась мама. – Он ребенок. Не нужно заставлять его копаться в себе.

– Роуз, он и сам уже этим занимается, – мягко ответил отец. – Не от нас это зависит.

Он тихо вздохнул и добавил:

– А может быть, это даже хорошо.

Он протянул мне руку, и мы вместе поднялись по лестнице.

Портреты на стенах будто ожили в тенях вечернего света. Казалось, они наблюдают. Но я не отводил взгляда.

– Мистер Колдуэлл… – произнес он вдруг.

– Мистер Колдуэлл! – повторил тот же голос, но уже не его.

Мир вокруг меня содрогнулся и начал постепенно таять, портреты смотрели с лестницы прямо на меня и, будто смеялись надо мной и всем, что происходило. Мать с отцом исчезли в синевато-белом дыме моих грез, и я проснулся.

Свет вокруг меня изменился, стал более холодным и неуютным. Я моргнул, стены комнаты качались как сумасшедший маятник. Влажный воздух имел явный привкус металла и нашатыря.

Я снова оказался в моей камере или где я там нахожусь. Рядом со мной стоял мужчина, совершенно не похожий на моего отца – среднего роста, худощавый, в белом халате и в очках в круглой оправе. Его лицо не выражало абсолютно ничего, но в глазах его читалось некоторое сочувствие и сопереживание. Говорят, что глаза – это отражение состояния души, а также, что именно по глазам можно определить возраст человека. Его глаза были… пустыми. Строгий голос казался фальшивым рядом с тем взглядом – будто за зрачками пряталась боль, старая как само время.

– Вот и славно, – сказал он, заметив, что я открыл глаза. – Я уже начал сомневаться… Но Вы вернулись. Видимо, еще не время.

Он внимательно посмотрел на меня, слегка приподнял бровь и сдержанно произнес:

– Как Вы себя чувствуете?

Я попытался пошутить, хотя голова еще была тяжелой:

– Чувствую себя так, словно меня переехала карета… Если серьезно, я почти ничего не помню.

Доктор кивнул, не меняя выражения лица:

– Это нормально. Вас привезли со множеством переломов и ушибов. Сказали, что Вы выпали из окна, но я слабо в это верю, учитывая обстоятельства, мистер Колдуэлл.

– Привезли? – слабо спросил я.

– Прямо из города. В больницах нехватка мест, да и врачи там, скажем так, не самые надежные. О том, кто Вас сюда доставил, спросите у сестры Анны.

– А Вы..?

– Меня зовут доктор Ольман. Я – врач в приходе святого Луки, где, собственно, мы с Вами и находимся.

Он еще раз внимательно на меня посмотрел, потом что-то записал себе в блокнот.

– За память свою не волнуйтесь, она восстановится, раз уж вы выжили после такого. Сейчас Вам нужен покой. Сестра Анна присмотрит за Вами.

Он развернулся и быстро ушел, оставив меня наедине со своими мыслями. Я помнил отца, или мне казалось, что я его помнил, будто он стоял передо мной всего минуту назад. Его черты лица, такие добрые, вечно смеющиеся глаза, короткая окладистая борода, как у русских императоров. Он был одним из тех исследователей, которые отдают себя целиком на благо науки и просвещения, и подолгу не выходил из своего кабинета.

Он исчез при таинственных обстоятельствах, когда мне было шесть. Просто ушел в свой кабинет на втором этаже – и больше его никто не видел. Полиция тогда проверила весь дом вдоль и поперек в поисках какого-то черного хода, лаза, тайного прохода, но они ничего не нашли.

Мать решила, что во всем виноват дом, что он проклят, что это происки бывших хозяев его, которых зверски убил местный люд, считая, что они – оплот зла и невзгод, но я твердо знал, что дом не при чем.

Я вспомнил дневник отца. Нашел я его спустя пару лет – задвинутый под стеллажом, между старыми справочниками. Он описывал в нем свои исследования. Листая дневник, можно было наблюдать как менялся отец, но о том, что с ним происходило, можно было только догадываться. Ровный почерк превращался в судорожные каракули. Некоторые строки были перечеркнуты. Некоторые страницы были вырваны. Его зарисовки вселяли ощущение беспокойства и беззащитности.

Из того, что я понял, отец хотел доказать существование параллельных миров. Он очень много писал о том, что в разных мирах одно и то же общество находится на разных стадиях развития, и если у нас только-только появилось электричество, то где-то его еще может и не быть. Но, например, третий мир может быть намного более технологичным, чем наш.

Очень много в дневнике было написано о том, как люди из разных миров могли бы помочь друг другу, передавать знания, использовать их, или, например, вернуть вымершие виды животных.

Эта идея крепко устоялась в его голове и он стал искать возможность перехода. Некоторые страницы его дневника были вырваны, но, судя по всему, до чего-то он докопался, так как на последних страницах было описано окно, через которое он увидел город, похожий на Лондон, но безжизненный. Дома стояли пустые, заводы не работали, птицы не летали, там не было ни одной живой души. Только флаги – выцветшие, грязные – продолжали развеваться над крышами, как будто время там застыло.

– Нет… Это всего лишь раненое сознание, – пробормотал я, опуская взгляд.На долю секунды в оконном стекле мне почудился знакомый силуэт. – Отец?.. – хрипло спросил я, но видение тут же исчезло.

Я продолжал блуждать в воспоминаниях, пока в палату не вошла сгорбленная старуха в серой монашеской одежде. В руках она держала миску с чем-то дурно пахнущим.

– Тебе надо поесть, – сказала она, не глядя на меня.

Я не ответил. Просто смотрел, как она подходит.

Не особенно церемонясь, она сунула мне миску прямо на грудь – горячую, тяжелую. Края обожгли сквозь тонкое одеяло.

Запах был едкий. В нос ударила кисловатая, вареная вонь – смесь капусты и чего-то не различимого. Желудок тут же сжался, как от удара.

Она уже шаркала к двери.

– Хлеба нет, – бросила она на прощание, не оборачиваясь.

Я лежал, стараясь не двигаться. Пальцы дрожали, когда я потянулся к ложке. Поднимать миску я не мог – просто ел прямо с груди, ложка за ложкой.

Это было ужасно. Вкус напоминал теплую воду с пригоревшей солью. Но голод был сильнее.

Когда миска опустела, я неловко сдвинул ее вбок. Плечо отозвалось резкой болью. Тело налилось свинцовой тяжестью. Сон подкрался так быстро, что я не успел даже удивиться.

Глава 3

Так прошло несколько дней. Или недель? Доктор Ольман приходил несколько раз – справиться о моем состоянии. Внятного диалога пока не получалось: мысли оставались беспорядочными, мечущимися между сном и явью.

Постепенно я начал ощущать и контролировать тело: сперва пальцы, потом ноги, руки. Голова поворачивалась с трудом, но все же слушалась. Однако даже приподняться на локтях – пока было выше моих сил.

Сестра Анна продолжала приходить. Свет за окном почти не менялся, а время текло вязко, без четких границ дня и ночи. Она появлялась тихо, словно по обряду, с миской в руках. Мешковатая серая ряса, шаркающие шаги, лицо – упрямо смотрящее вниз, куда-то под ноги. Ни единого слова. Как будто я был не человеком, а просто частью маршрута. Очередной точкой остановки.

Запах похлебки поначалу вызывал отвращение – кисловатый, затхлый, с привкусом пережаренной капусты и чего-то землистого. Но я довольно быстро перестал морщиться и даже начал угадывать различия в оттенках. Иногда – намек на сушеный корень. Иногда – будто остатки рыбы, вываренные до прозрачности. Монастырская ли это стряпня? Или так кормят всех?

В этот раз, услышав знакомый скрип двери и приближающееся шуршание подошв, я собрался с силами. Голос все еще звучал неуверенно, как у человека, долго не говорившего, но я выдавил:

– Спасибо, сестра.

Она замерла. На мгновение. Как будто слова ударили ее между лопаток. Потом медленно повернулась – не до конца, но достаточно, чтобы я увидел в ее глазах не раздражение, не усталость… а растерянность. Будто я нарушил какой-то обет, сказав это вслух.

– Сестра, доктор Ольман говорил, что вы можете рассказать… о человеке, который меня сюда привез.

Пауза. Миска в ее руках чуть дрогнула, но она сдержалась.

– Мужчина. Высокий. – ответила она и, развернувшись, зашаркала к выходу.

– Пожалуйста. Мне это очень важно.

Она не обернулась. Дверь скрипнула громче обычного, как будто с упреком. И тишина вновь сомкнулась вокруг.

Я не могу сказать, что помню совсем все – скорее наоборот. Мое детство, колледж, служба – ясные, как гравировка на лезвии клинка. А вот последние месяцы… или годы… будто кто-то вырезал из ткани памяти, оставив лишь клочья. Тени. Эхо. Воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы – еще чувствуешь ее прохладу, но на самом деле ее уже нет.

В двадцать я поступил на службу в Королевский корпус инженеров – тогда еще слишком молодой, с руками, вечно испачканными чернилами и глиной, с головой, полной идеалов и чертежей. Я был одним из тех, кто искренне верил: можно изменить мир, если точно рассчитать нагрузки, правильно разметить опоры и не ошибиться в угле наклона моста.

Первые годы прошли под дождем и солнцем, в сапогах, в которые все равно затекала вода, хоть они и не были дырявыми, и в шинели, прилипшей к спине. Учения, раскладка полевых карт, ругань командиров, первые планы укреплений. Доска для чертежей, привязанная ремнями к седлу, и ночи с линейкой в одной руке, с винтовкой – в другой. В дозоре.

Я служил под началом опытных инженеров – сперва на родине, затем в Гибралтаре. Там, в тесноте казематов и соленых ветров, мы укрепляли береговые батареи, зарывая в скалы массивные казематные блоки. Потом – Ирландия: туман, дождь, дороги через болотистые земли. Резиновый плащ, вечная сырость, трясина под ногами и карты, разъеденные влагой. Мы стояли по колено в грязи, размечая трассы, по которым должны были идти обозы. Один неверный шаг – и сапог исчезал в жиже до щиколотки.

Работа закаляла. Не столько тело – его можно вылечить – сколько характер. Там, среди глины и ржавчины, я понял, что инженерия – это не про расчеты. Это про ответственность. Строить – значит отвечать за то, что не должно рухнуть. Никогда.

Я дослужился до майора – не потому, что был самым умным, а потому, что умел слушать, планировать и нести груз решений. Иногда – по-живому. Иногда – в одиночку. Майор – это уже не просто чин. Это та черта, за которой на карту кладут не только металл и дерево, но и людей. Их жизни. Их страх. Их доверие.

Иногда, когда я стоял на высоте, смотрел на схему будущего укрепления и подписывал рапорт, мне казалось, будто я балансирую на краю. Вроде бы все верно – углы, расчеты, материалы. А все равно – тревога. Потому что всегда есть то, чего не знаешь ты.

А потом был Мадрас. Железо, пыль и солнце.

Мы строили железную дорогу – от побережья к внутренним станциям, через низины и джунгли. Влажный воздух с утра уже был тяжел, как вываренная ткань, и к полудню плавился прямо в легких. Все вокруг пахло потом, раскаленным железом и сухим деревом. Цикады звенели непрерывно, будто кто-то растянул струну поперек горизонта.

Я стоял у импровизированного стола – раскладной доски, положенной на два ящика. Поверх – карта участка, свежая, еще пахнущая краской. По ней перекатывались бусины пота, капая на ткань. Я вытирал лоб, снова и снова щурился на солнце. Даже тень под навесом казалась горячей.

– Капитан Крейн, – сказал я, не поднимая взгляда. – До конца лета мы должны соединиться с группой полковника Велори. Этот участок – ключевой. Без него все остальное не имеет смысла.

– Так точно, господин майор, – отозвался он. Голос ровный, но напряженный. – Наши ребята знают. Они выложились на прошлой неделе. Сегодняшняя новость их взбодрит.

Я кивнул, проводя пальцем по линии маршрута. Подушечка зацепила шероховатую нитку на карте.

– Вот здесь, – показал я, – между деревней Нагарапатти и рекой Тэйн. Если дожди начнутся раньше – это болото превратится в ровное месиво. Мы не пройдем.

Крейн наклонился ближе, губы сжались. Он всегда был сдержан, но сейчас лицо его казалось резче, чем обычно.

– Наши проводники… говорят, местные опять неспокойны. Исчезли несколько караванов. Один из носильщиков вчера ночью не вернулся.

Я вздохнул. В такие моменты разум сигнализирует об опасности, но в голове уже была дата завершения. Таблица. Ответственность.

– Что говорит комендант?

– Он держит людей на постах. Но напряжение чувствуется. Даже среди офицеров.

Я оторвал взгляд от карты. Посмотрел прямо на него. Он избегал взгляда, но уголок рта дернулся.

– Мы строим империю, Крейн. У нас нет роскоши бояться, – сказал я. Голос был тверже, чем хотелось бы. Я знал, что он запомнит эту фразу. И я тоже.

Он кивнул. Медленно. Сухо. После чего ушел.

Я остался один. С картой, жарой, и странным гулом в ушах. То ли кровь, то ли насекомые. Я снова посмотрел на линию. Цель была близка. Скоро мы все будем дома.

Позже я часто возвращался к этому моменту. К той складке на ткани карты. К взгляду Крейна, в котором была тень, которую я не смог или не захотел прочитать.

Это произошло под утро. День только начинался, воздух был еще не раскален, но уже вязкий, как мутная вода. Рельсы уходили вдаль, отбрасывая ровную линию бликов. Тишина стояла такая, что было слышно, как тележка на подшипниках перекатывается по шпалам – характерный, почти певучий скрип.

Я шел чуть в стороне, проверяя разметку. Не помню, кто крикнул. И был ли это крик вообще – может, треск, грохот, или тот особый, вязкий звук, с которым рушится конструкция, когда что-то внутри нее не выдерживает и сдается.

А потом – все разом.

Передняя пара рельс сорвалась с креплений. Тележка взвизгнула, накренилась, перелетела через шпалы и исчезла внизу, в пустоте. За ней – вторая. Третья. Вся платформа с рабочими обрушилась туда, где под рельсами, как выяснилось, не было ни подушки, ни креплений – ничего.

Я успел сделать шаг назад, но все равно оказался в воздухе. На полсекунды. Хватило, чтобы заметить, как правая рельса начинает изгибаться, как воронка, под тяжестью. Еще миг – и все исчезло подо мной.

Падение. Удар. Темнота.

А потом – тишина.

Как выяснилось позже, прошло несколько дней. Очнулся я в госпитале. Глухой звон в ушах. Веки тяжелые. Рот пересохший, язык будто прижгли. Запах железа и хлора, как будто кто-то попытался оттереть смерть, но не до конца.

Я не чувствовал ни ног, ни рук. Только жгучую боль в левом боку и глухой стук в голове, как если бы сердце пыталось выбраться наружу.

Сначала я не понимал, где я. Потом – вспомнил все сразу. Как бывает во сне: мелькание лиц, обрывки слов, чьи-то окровавленные руки, брус – на котором уже не было человека, только отпечаток.

Я выжил.

Из всей группы – только я и еще двое, которых унесли в другую палату. Один умер той же ночью. Второй – это был Крейн – через день.

В палате было тихо. Только капельница – медленный, монотонный звук, как метроном для чужой жизни. Все казалось размытым. Мир плыл. Слова в голове путались. Я ничего не говорил – только смотрел в потолок.

“Несчастный случай”, – сказали потом.

“Погодные условия.”

Но никто не хотел говорить слово “диверсия”.

Но я знал. Точно знал. Просто легче поверить в ошибку или в мать природу, чем признать, что кто-то хотел этого.

Дорога, которую мы строили, оборвалась не только под моими ногами, но и внутри меня.

После этого я не мог продолжать службу. Не потому что не позволяла рана – она зажила. А потому что все внутри разошлось по швам, как неправильно натянутый канат.

Меня отправили в Лондон. А оттуда – в дом, что перешел мне от отца, после того как его признали погибшим. Старый особняк в пригороде, где запах бумаги смешивался с пылью, а половицы скрипели при каждом шаге, будто напоминая о себе.

Первые недели я просто жил. Не более. Читал бессвязные статьи, перекладывал книги с места на место, забывал поесть. Был тем самым соседом, чье окно никогда не светится вечером, и к которому стараются не обращаться.

Однажды, перебирая вещи отца на чердаке, я снова наткнулся на дневник. Все такой же, каким я помнил его с детства: кожаная обложка, выцветшая, с мягкими краями; застежка – давно сломана; страницы пожелтели, но хранили запах чернил. Тогда, в детстве, он казался мне зловещим.

Почерк был до боли знаком: четкий, немного нервный. Такой, каким человек пишет, когда боится забыть.

Исчезновение отца так и осталось тайной. Все детство мне говорили, что он умер. Я никогда в это не верил. Или не хотел.

Я вчитывался в каждую страницу, как в зашифрованное послание. В попытке понять, в надежде найти хоть намек. И чем дальше читал, тем меньше сомневался. А если он не умер? Что, если другие миры существуют и он просто не смог вернуться?

Я думал об этом все чаще. Настолько, что временами начинал слышать шаги в пустом доме, видеть тени у лестницы, ощущать легкий шорох за дверью. Я понимал: это – травма. Разум ищет трещины, чтобы через них вытечь.

Я пытался избавиться от этих мыслей. Прятал дневник, уходил на долгие прогулки – бессмысленные, одинокие, никуда не ведущие. Но каждый раз возвращался к нему. Перелистывал страницы, ища ответы на вопросы, которых у меня толком и не было.

Постепенно мир становился зыбким. Казалось, стоит чуть прищуриться – и все вокруг начнет дрожать. Появятся трещины. Проступит то, что обычно скрыто.

Мне снились улицы, затянутые белым туманом. Башни, уходящие ввысь. Зеркальные залы, в которых отражения не совпадали с движением. Я просыпался с ощущением, будто кто-то смотрит из угла комнаты – и исчезает, как только открываешь глаза.

В один из таких дней, когда я сидел с дневником на коленях, из его корешка выпал тонкий, сложенный вчетверо лист бумаги. Я развернул его осторожно, как реликвию.

Это был чертеж. Ровные, аккуратные линии. Формулы – одни знакомы по колледжу, другие… чужие. Центр занимала странная схема: зеркала, линзы, шестерни. Что это было? Прибор? Устройство? Безумная идея?

Но не это поразило меня.

На обороте, среди бледных заметок, черными чернилами было выведено: “1308”.

Подчеркнуто. С заметным нажимом.

Тринадцатое августа. Моя дата рождения.

Совпадение?

Я пролистал дневник заново. Искал намеки, слова, которые могли бы объяснить. И вдруг вспомнил…

Старинные каминные часы. Они всегда стояли в кабинете, и отец запрещал мне к ним прикасаться. Циферблат с потертыми цифрами, стеклянный купол, латунный механизм.

Что, если…

Скрип двери выдернул меня из мысли.

Сестра Анна вошла, шаркая, как обычно. Но в руках у нее не было миски. Она подошла ближе, остановилась, протянула сложенный вчетверо клочок бумаги – и, не говоря ни слова, ушла.

Я развернул его. На пожелтевшем листке было выведено одно-единственное слово:

“Элайа”.

Глава 4

Я лежал и смотрел в потолок, изредка переводя взгляд на обрывок бумаги. Чернила были густыми, почти матовыми. Почерк – резкий, уверенный, не выражал ни капли сомнения.

Элайа.

Стоило только прочесть – и внутри что-то дрогнуло. Воспоминание молнией перечеркнуло все мысли.

Я знал его. Безошибочно.

Высокий. Черноволосый. Всегда в потертом плаще, пахнущем пылью дорог. Под ним – дорогая жилетка, тщательно выглаженная накрахмаленная рубашка. Даже в жару он не снимал перчатки. Внутренний карман оттягивали массивные фамильные часы на цепочке – он часто открывал их и вглядывался в циферблат, будто сверял не время, а нечто иное.

Часы. Все началось именно с них.

Они стояли в кабинете, на полке над камином. Странные, пыльные. Отец почему-то никогда не позволял мне их трогать. “Когда вырастешь, они будут твоими,” – говорил он.

Я открыл стекло циферблата и выставил часовую стрелку на час дня, а минутную – на восемь минут. Ничего не произошло. “Черт подери,” – выругался я. И тут заметил едва различимый рычажок сбоку, на правой стенке.

Когда я нажал его, послышался тихий щелчок, и циферблат подался вперед – как дверца старинной шкатулки.

Внутри лежал конверт. За ним – странного вида прибор.

Я взял конверт. Он был не запечатан. Внутри – несколько листов бумаги, испещренных отцовским почерком.

“Милая Роуз,

Уверен, что именно ты найдешь это письмо.

Я не знаю, сколько времени прошло с моего исчезновения… но я не мог поступить иначе. Мои исследования стали слишком опасны для нашего мира.

Я нашел способ открыть межпространственный разлом – переход в другое настоящее, в иной мир. Последний год я провел, изучая его, именно поэтому я исчезал по несколько недель. Это были не командировки, как я говорил… это были экспедиции.

Знаю, звучит как безумие – но это правда. В том мире время идет иначе: год здесь обернулся для меня пятью там.

Я не могу продолжать. Там, когда я рассказал о своих открытиях, нашлись те, кто захотел заполучить все себе. Обманом, покупкой, силой.

Я боюсь, что если продолжу, то однажды они найдут путь сюда. А я не уверен, что наш мир сможет им противостоять.

Я решил оставить прибор здесь, вместе с этой инструкцией. Надеюсь, ты сохранишь его и передашь Итану, когда придет время. Думаю, к тому моменту мы будем готовы.

Когда я смотрю на Итана, я вижу в нем себя. Он упрям, жаден до знаний, ищет глубину даже в простом. Я знаю, как тебе это в нем не нравится… но именно в этом его сила.

Мне жаль, что я не смогу вернуться. Там я рассказал слишком много, и это нужно исправить.

Помни: ты – моя муза. Моя любовь. Моя крепость. Храни вас Бог.

Твой муж, Джеральд.”

Из глубины часов я достал прибор. Размером он был с мою ладонь, вытянутый, по форме напоминал слишком большое семя. Корпус выполнен из потемневшей латуни. Сверху его защищало толстое, чуть выпуклое стекло, под которым виднелись шкалы и тонкие металлические указатели.

Я развернул оставшиеся листы. На них отец подробно описывал работу устройства. Прибор имел три шкалы: самая крупная, проходящая по внешнему краю, напоминала компас – ее стрелка указывала направление. Две другие, меньшие, располагались ближе к центру – слева и справа. Левая отображала расстояние, правая, оформленная в виде трехцветного круга, – высоту.

Инструкция гласила:

“Прибор указывает направление и расстояние до ближайшего места, где возможно открыть разлом.

Расстояние определяется с точностью до десяти метров. Шкала градуирована от нуля до десяти километров с шагом в сто метров.

Индикатор высоты основан на цвете:

Синий – цель ниже текущего уровня,

Зеленый – цель на том же уровне,

Красный – цель выше.

Использовать с особой осторожностью.”

Из того, что я понял, отец разработал прибор, способный находить места, где ткань реальности нестабильна. Но это лишь одна из его функций.

Прибыв к такому месту, прибор активируется: по бокам отщелкиваются две скрытые кнопки. На левой стороне выгравирован знак молнии, на правой – циферблат часов. Возможно, символическое разделение – энергия и время. Если зажать обе кнопки одновременно и удерживать в течение пяти секунд, прибор сгенерирует сигнал и передаст его в пространственную аномалию поблизости. Через несколько секунд появится портал.

Но есть одно обязательное условие: рядом должен находиться четкий архитектурный проем – дверь, окно, арка. Портал не создает проход с нуля, он натягивается на уже существующую форму. Если проема нет, портал не сможет стабилизироваться и исчезнет в тот же миг.

На перезарядку прибора уходит ровно сутки.

Даже в этой подробной, почти инженерной инструкции отец не удержался от загадки. В самом низу листа, выведенным аккуратным почерком, стояла строчка:

“Если не знаешь что делать дальше, вернись к началу.” Рядом, чуть выше, было обведено имя: “профессор Хартли.”

Я перевернул лист. На обороте, жирными, неровными буквами, будто написанными в спешке, значилось:

“Не доверяй Д.”.

Когда я вглядывался в страницы отцовского письма, сердце сжималось. Мама… Она умерла, так и не прочитав этих строк.

Она ненавидела этот дом. Все здесь убивало ее. Она не заходила в кабинет отца после того, как он исчез.

Словно боялась что-то узнать, найти, что дух прошлого задушит ее.

Я не виню ее.

Но теперь это все мое. Моя боль. Мое письмо. Мой путь.

Несколько дней я пытался разыскать профессора Хартли – безрезультатно.

Я обращался в коллегию инженеров, в Королевский исследовательский институт, заглядывал в университетские архивы Лондона – никто и никогда не слышал о нем.

Имени Хартли не было ни в списках выпускников, ни в записях научных журналов. Я побывал в технических училищах, университетских библиотеках, даже обратился в Лондонское собрание механиков.

Ничего. Ни единого следа. Такое ощущение, будто этот человек никогда не существовал.

На меня накатывало ощущение безысходности. Вопросы без ответов, пустые поиски, попытки разобраться в чертежах отца – все тщетно.

Я не мог сидеть сложа руки. Не теперь.

Сидя в гостиной, я взял прибор. Он лег на ладонь, тяжелый, непривычный. Через мгновение по коже пробежало едва заметное покалывание – как будто металл отзывался на прикосновение.

Он был холоден. Слишком холоден, как для предмета, пролежавшего в тепле каминной полки.

Я перевернул его, провел пальцем по выгравированным линиям. Под выпуклым стеклом – идеально ровная, неподвижная стрелка. Не дрожала, не колебалась, будто была нарисована – но все же указывала направление.

Прямо на окно, расположенное слева от меня. Указатель высоты был в красной зоне, а стрелка расстояния указывала между двадцатью и тридцатью метрами. Отец исчез из своего кабинета. Значит, там. – подумал я.

Сейчас я понимаю: это не было совпадением. Разом находился именно здесь, на этом месте. Отец не просто так купил этот дом. Он догадывался. Уже тогда.

Я подошел – прибор щелкнул, и по краям выдвинулись две небольшие кнопки, как раз там, где была гравировка.

Не медля, я зажал их.

Пять…

Четыре…

Прибор начал нагреваться. Под кожей побежало странное покалывание – как будто тонкие искры скользили по венам.

Три… два…

Разряд.

Мгновенный, холодный, будто гальванический удар, как в опытах Гальвани, о которых я читал в университетской библиотеке. Он прожег ладонь, но я не отдернул руку.

Один.

Вокруг дверной рамы побежали тонкие световые нити. Сначала едва заметные, словно трещины в воздухе, а затем – аура, мягкая, синевато-голубая, переливающаяся, как свет северного сияния, но направленная внутрь. Пространство в проеме затрепетало, задрожало – и с хрустом словно вывернулось наизнанку.

Портал.

Он не был похож на двери, показанные в романах. Не черная пустота, не вращающаяся спираль. Это было окно, за которым раскинулся… не наш мир. Я видел каменные дома с красной черепицей, улицу, залитую мягким светом. В воздухе висел запах – не объяснимый, но чужой. И очень реальный.

Только тонкая прозрачная пелена, искажавшая линии и цвета, выдает: это не просто вид из окна.

Это проход. Порог.

Я чувствовал, как границы реальности сдвинулись – и отступили, приглашая внутрь. В воздухе зазвенел легкий гул, будто от натянутой струны. Из портала веяло сыростью и чем-то металлическим. Кожа на затылке покалывала – будто что-то за гранью пространства смотрело на меня.

Глава 5

Зачарованный, я смотрел сквозь этот проход.

Каждый волос на теле, казалось, стоял дыбом. Я протянул руку – и она легко прошла сквозь завесу, не встретив никакого сопротивления. Ни холода, ни тепла. Просто пустота.

Так я стоял, нерешительный, не в силах сделать шаг.

Примерно через минуту по изображению пробежала едва заметная рябь.

Потом – вспышка. Портал ослепил меня на миг, я судорожно зажмурился. Когда открыл глаза – все исчезло. Прохода больше не было.

На всякий случай я сделал шаг вперед – но лишь оказался на собственном балконе.

Виднелась противоположная сторона улицы. В окнах соседних домов горел свет, доносился знакомый запах – дым от каминов, свежего хлеба и немного сырости.

Мир будто и не подозревал, что всего мгновение назад здесь была трещина в реальности.

Я заметил, что все тело дрожит. Меня трясло.

В руке все еще был зажат прибор. Кнопки – выжаты до боли.

“На перезарядку прибора уходит ровно сутки”, – вспомнилось вдруг.

Значит, будет время подготовиться.

Я вернулся в гостиную, взял дневник отца и, открыв его на первой чистой странице, записал:

“Время жизни прохода ограничено”.

Я взял чертежи отца и разложил их на столе. Возможно, прибор сам удерживает проход. Энергия? Сигнал? Нужно показать это кому-то, кому можно доверять.

Я достал бокал, налил себе скотч и сел в кресло у камина. Огонь тихо потрескивал, тени прыгали по стенам и казались живыми.

В тот вечер я много думал об отце и о том, что с ним могло случиться. “…год здесь обернулся для меня пятью там” – вспомнил я письмо. Прошло уже двадцать пять лет, значит нет ни единого шанса, что он жив.

Я сидел долго. Выпил. Записал еще пару строк.

Когда понял, что глаза слипаются, поднялся и пошел наверх.

Завтра я попробую снова.

Всю ночь мне снились кошмары.

Странные, уродливые существа лезли в дом – через окна, через дверь, скреблись по стенам.

У них были лапы, щупальца, пальцы с когтями – я не мог понять, что именно.

Я пытался отбиться, захлопывать окна, бежать по лестнице наверх, но они всюду тянулись ко мне.

И все же что-то – я не знал, что именно – не пускало их внутрь.

Они оставались снаружи. Злились, визжали, но не входили.

Наутро меня разбудил звук. Глухой стук с металлическим оттенком – кнокер на парадной двери.

Я открыл глаза,какое-то время не мог понять, где я. Потом – поворот ключа в замке, скрип двери для прислуги. Это была Мария. Моя экономка.

Она знала, что я живу один, но все равно всегда стучала, прежде чем войти. Старое правило, которому она следовала безукоризненно.

Я поднялся, накинул халат, прошел в коридор.

– Доброе утро, Мария.

– Доброе утро, сэр. Я не хотела вас будить.

Как обычно, она уже разожгла камин и накрывала на стол.

– Завтрак будет готов через пятнадцать минут.

– Хорошо, Мария, спасибо.

Позавтракав, я собрал в сумку чертежи и дневник отца. Прибор я спрятал в тайник над камином – туда, где он хранился все это время. Там ему было безопасно.

Я решил отправиться в Лондон, найти тех, с кем работал мой отец, поговорить. понять хотя бы часть того, над чем он трудился. Я помнил, что отец работал над проектами с группой других инженеров и исследователей. Их фамилии нередко встречались в его дневнике: Годфри, Уиттон, Тэрнелл.

Первым делом, поймав кэб, я поехал на Пэлл-Молл в Публичную библиотеку. Там я отыскал старое издание Справочника членов Королевской коллегии инженерии и прикладных наук за 1810 год. За четыре года до исчезновения отца. На одной странице – сразу четверо: Д. Колдуэлл, А. Годфри, С. Уиттон и К. Тэрнелл. Строчка за строчкой, одна кафедра, один отдел. Мне даже показалось, что в этом есть нечто утешающее – будто отец все еще где-то рядом.

Я поднял свежий том за 1835 год. Здесь список был короче. Из всех имен остался только Уиттон. В конце тома, среди прочих, шел перечень бывших членов коллегии.

Годфри, Тэрнелл и Джеральд Колдуэлл значились там с траурными рамками и тонкими черными лентами. Три короткие строки под фотографией – это вся их история.

Не теряя надежды, я направился в Королевскую коллегию. Если Уиттон еще числился, он должен был быть либо на кафедре, либо мне подскажут его адрес.

Коллегия находилась в западной части города – за площадью, где когда-то устраивали публичные лекции. Каменное здание с колоннами казалось вымершим: широкие ступени, мрачные окна, старая бронзовая табличка у входа.

На вахте никто не сидел. Я прошел коридором, прислушиваясь к гулу за стенами – то ли голоса студентов, то ли скрип меловой доски.

В списке преподавателей на доске у входа его имя все еще значилось: С. Уиттон, почетный член Королевской коллегии.. Рядом кто-то нацарапал углем: “Без стука не входить”.

Я поднялся по лестнице на второй этаж. Длинный коридор с дверями, выкрашенными в тусклый синий. Таблички – потертые, краска облупилась. Третья дверь слева – без звонка, без номера.

По счастью, Уиттон был в своем кабинете. Здесь пахло пылью, мелом и выцветшими знаниями. Он стоял у доски, что-то поправляя в формуле. На вид он был стар.

– Профессор Уиттон?

– Доктор, – твердым, слегка надтреснутым голосом поправил он. – Мы не в институте, молодой человек.

Он повернулся и взглянул на меня исподлобья.

– Слушаю Вас.

– Доктор Уиттон, мое имя – Итан Колдуэлл. Джеральд Колдуэлл – мой отец.

Он замер.

– Джеральд… – проговорил он, будто вспоминая. – Да… Чем могу помочь, мистер Колдуэлл?

– Вы и еще двое ученых работали с ним, верно?

– Да, над многими проектами. Джеральд возглавлял группу ученых и инженеров. Я был в их числе.

Я сделал паузу, ожидая, что он продолжит, но Уиттон просто смотрел куда-то на исписанную мелом доску позади меня.

– Я пытаюсь понять, чем он занимался в последние годы перед…Вы знаете, о чем я.

– Перед тем как он увлекся всеми этими идеями?

– Идеями?

Уиттон усмехнулся:

– Теориями, гипотезами – называйте как хотите. Но наукой это не было.

– В его записях я находил упоминания о проектах, которых нет ни в одном архиве.

– Потому что этих проектов никогда не было! Они были только в его голове! Вся эта его последняя “работа” – ни к чему не вела.

Он замолчал, но я чувствовал как в нем борется раздражение и что-то иное.

– Если вы хотите знать мое мнение как преподавателя и ученого – все это спекуляции.

– А как человека, который его знал?

– Мы не были друзьями, – тихо сказал он. – Но… я уважал его. И я видел, как он менялся. Он стал одержим.Уиттон не сразу ответил.

Я достал из сумки аккуратно сложенный лист.

– Что, если я скажу, что это было не просто фантазиями? Что он оставил это. – Я протянул чертеж. – Схему прибора, позволяющего пройти в иной мир.

Он взял бумагу. Несколько секунд молча изучал схему.

– Мистер Колдуэлл, – проговорил он наконец, возвращая лист, – простите за прямоту, но это вздор.

– Почему?

– Потому что это невозможно реализовать. Потому что никаких “иных миров” не существует. Это доказано. Все остальное – красивая чушь.

Он посмотрел на меня и вернул бумаги.

– Мы все дорожили вашим отцом, но в последние годы он начал… путать, где заканчивается реальность.

– Благодарю Вас, – коротко сказал я.Я взял чертеж и аккуратно убрал его в сумку.

Он отвернулся. Через мгновение снова начал писать что-то на доске и, казалось, забыл, что я вообще приходил.

Я вышел на улицу. Лондон встретил меня гулом, слякотью и проблесками вечернего света в мутных лужах. Воздух был сырой, как будто город сам промок насквозь.

Всю обратную дорогу я сидел молча, глядя в грязное стекло кэба. Лошади бежали неспешно, повозка покачивалась, колеса поскрипывали на неровной мостовой.

Мысли крутились в голове, как сорвавшийся механизм: отрывки слов Уиттона, обрывки фраз отца, схема, которую я держал в руках.

“Это невозможно.”

“Он стал одержим.”

Уиттон говорил с такой уверенностью. Но ведь я видел – видел разлом. Проход в иную реальность.

Я закрыл глаза и впервые за все это время подумал: а что, если за чертой действительно есть нечто иное? Не теория. Не идея. Место.

Вернувшись домой, я собрал все, что считал нужным: еду на несколько дней, немного денег, дневник отца. Чертежи и инструкцию спрятал в скрытый карман сумки. Никаких лишних вещей.

Я решил: на рассвете я открою разлом и пройду сквозь него.

Утром, позавтракав, я написал короткую записку для Марии и оставил ее на столе вместе с жалованьем за следующие три месяца:

"Мария, благодарю тебя за твою работу. Меня не будет какое-то время. Когда я вернусь, и если ты захочешь, то снова сможете здесь работать. И.К."

Я переоделся, взял сумку и направился к тайнику. Взяв прибор, я почувствовал уже знакомый холод. Стрелка по-прежнему указывала в сторону кабинета отца.

Я решительно поднялся на второй этаж. Зашел в кабинет, подошел к балкону. В этот момент я услышал щелчок – это отщелкнулись кнопки.

Я не колебался. Зажал их. Руку обожгло – снова, как в тот раз.

Проход открылся.

Я постоял несколько секунд – и шагнул.Тот же рваный свет. Та же едва колеблющаяся завеса.

Ничего не произошло. Я имею в виду, ничего необычного. Будто я просто прошел через дверь. Не через портал. Не сквозь грань. А просто… вышел на улицу.

Солнце уже всходило. Я стоял на мостовой. За спиной тимхо захлопнулась дверь. Я обернулся.

Ниже, мелким шрифтом: "Доставка, архив, переводы".На темной металлической табличке значилось: "Узел доставки Эмбергейт".

Я попробовал открыть дверь – она была заперта.

Ветер прошелся по улице – и я заметил, что не слышу его. Он двигал листья, трепал плащ, но не издавал ни звука.Я шагнул прочь от двери. Камень под ногами был теплый, как будто он впитывал не солнечный свет, а что-то иное.

Я прошел несколько шагов и заметил вывеску на здании напротив. На ней значилось: "Станция коррекции, Цикл 3 / Шаг 7 / Оборот 123". Я не понял – дата это, адрес или какая-то система учета.

На другой стороне улицы я заметил нескольких человек. Они стояли полукругом, говорили негромко – о чем-то повседневном, обыденном, словно время здесь не имело значения.

Я подошел ближе.

– Простите… – начал я. – Мне нужно узнать, где здесь находятся архивы. Или инженерные коллегии. Или что-то вроде…

Слова еще не успели остыть на губах, как наступила тишина. Все взгляды обратились ко мне. Первый – невысокий, с острым, словно вырезанным лицом – медленно выпрямился.

– Что вы сказали? – голос был ровный, но в нем звучал металл.

– Инженерные коллегии, – повторил я, с неожиданной неуверенностью. Он бросил взгляд на других.

– Инже… – он словно пробовал слово на вкус. – Забавно. Еще кто-то это помнит.

Никто из них даже не улыбнулся.

– Старое слово, – сказал другой. – Очень старое.

– Не стоит без особой надобности произносить его вслух. Тем более здесь.

– Инженерия, – проговорил третий, глядя поверх моей головы, – была упразднена еще до окончания второго Цикла.

– Уничтожена, – резко уточнил первый. – И те, кто ею занимался, – тоже.

Я почувствовал, как похолодело внутри.

– Не произносите это снова. Ни здесь, ни где бы то ни было. Если, конечно, Вы… не хотите лишнего внимания.

Он сделал едва заметный шаг вперед.

– Если вам нужны архивы, идите в Инспекцию Дел. До конца улицы, направо. Потом синяя вывеска – от нее налево, три квартала. Инспекция находится в старой кирхе. Вы ее узнаете.

Он смотрел на меня, не моргая.

– Спасибо, – выдавил я.

– Вам пора, – тихо сказал третий.

Я кивнул и двинулся прочь. От ощущения их взглядов спина неприятно ныла, пока я не свернул в конце улицы. После поворота я старался не ускоряться, хотя все внутри подталкивало к бегству.

Что-то в этом городе было не так. Я ощущал это с момента прибытия, но теперь, после разговора с местными, тревога стала почти осязаемой. Здесь не просто другие улицы, странные даты и молчаливый ветер. Здесь присутствовало нечто… давящее.

Инженерия – запретное слово? Почему? Что здесь произошло, чтобы технический прогресс стал поводом для страха?

Я шел по мостовой и вдруг понял, что ни разу не слышал детского смеха. Ни ссор, ни уличных выкриков. Город жил – это было видно, но будто бы не для себя.

Я пока не знал, в чем именно заключалась угроза, но ощущал ее присутствие – тонкое, липкое, висящее в воздухе. Здесь нужно было быть крайне незаметным. Обыденным. Не привлекать к себе лишнего внимания.

Найти кирху, действительно, не составило труда. Пока я шел, обратил внимание на то, что все улицы были чисты настолько, что мощеная дорога блестела в рассветном солнце. Ни соринки. Ни отпечатка ботинка. Ни пылинки на стекле.

Здание было вытянуто вверх, с узкими окнами, уходящими под самый карниз. Камень – серый, местами обожженный, как будто его когда-то пережгли. Над из бронзовых букв была составлена арка, которая гласила – “Городская Инспекция Дел”.

Я толкнул тяжелую дверь.

Внутри пахло чисто и прохладно. Не пылью, не сыростью, как в старых храмах, – а чем-то нейтральным. Свет проникал узкими полосами, ложась на пол четкими прямоугольниками.

Меня встретила женщина – приятной внешности, лет тридцати. На ней было светлое платье простого кроя без пояса, без украшений. Она держала руки сложенными, как библиотекарь, и улыбалась почти по-настоящему.

– Доброе утро, – мягко проговорила она. – Вам назначена встреча?

– Доброе утро, мисс. Нет, я ищу одного человека. Точнее… адрес. Могу ли я осмотреть архивные записи?

– Сожалею, но такое разрешение может дать только Главный Инспектор или сам Наместник.

Она изучающе посмотрела на меня.

– Мистер..?

– Колдуэлл. – ответил я.

– Хорошо, мистер Колдуэлл, я сейчас уточню, сможет ли Инспектор принять Вас сегодня.

Она подошла к стойке у стены и принялась что-то нажимать на плоской панели.Движения были быстрые, машинальные.

Прошло несколько минут. Затем воздух слегка дрогнул – не звук, а едва уловимое напряжение, как будто пространство на мгновение втянуло дыхание.

Я невольно вздрогнул: нечто изменилось в ощущениях – будто внутри стен проскользнула тень.

Женщина обернулась и подошла ко мне. В руках у нее была тонкая прямоугольная пластина – напоминала перфокарту, но без отверстий. Вместо них – углубления и светлые полосы, как будто информация была выгравирована под поверхностью.

Она снова улыбнулась – чуть шире, чем в начале.

– Вы знаете… вам везет, мистер Колдуэлл – сказала она.

– Простите? – нахмурился я.

– Разрешение получено. Визит без записи. Такое бывает крайне редко.

Пожалуйста, сохраните карточку до конца сеанса. По левому коридору, третья дверь.

Нужная мне дверь не имела ни орнаментов, ни выступов. Даже ручки, за которую ее можно было бы открыть, не было.

Табличка на двери гласила: “Городской архив. Гражданские дела.”

Единственное, что выбивалось – небольшая прорезь, размером напоминавшая перфокарту, которую я держал в руке.

Я попробовал вставить ее – и дверь буквально проглотила карту, вырвав карточку из моих пальцев. Через секунду она подалась внутрь. Внутри меня встретил холод и свет.

Архив представлял собой несколько, казалось, бесконечных коридоров. Стены, стеллажи, ячейки – все однотонное, слабо освещенное, без теней.

Я направился в сторону, где значилось: “И – М”.

Полчаса поисков не привели меня к результату, а лишь подтвердили опасения – никаких данных о моем отце не было. Или он назвался другим именем.

Разочаровавшись, я побрел к выходу. И тут, словно вспышка, в голове пронеслось:

“А что, если профессор Хартли, о котором писал отец, – из этого мира?”

Почти бегом я направился к стеллажам, где значилось “Х – Ш”.

“Хартли, Хартли, Хартли” – звучало в голове без остановки.

Я нашел три папки: Хартли Г., Хартли О., Хартли Х.

Оливер Григориус Хартли

дата рождения: 3.5.99

профессор Академии Естественных наук Лунденвика

адрес: улица Зеленой гряды, 31, Лунденвик

Я нашел его!

Я записал адрес, собрался с мыслями и решительно зашагал к выходу. По пути я заметил стойку с тонкими книгами – “Путеводитель по Лунденвику”. Я сунул один экземпляр в сумку и вышел в коридор.

Глава 6

Оказавшись в холле, я сразу отметил, как заметно прибавилось народу. Если утром здесь царила тишина пустота, теперь помещение наполнилось гулом.

Люди были самые разные. Кто-то в темных костюмах строгого покроя – будто чиновники, с прямыми спинами и чуть надменными лицами. Другие – в длинных свободных одеждах с вышивкой, похожей на ту, что я однажды видел у вельмож в Мадрасе – тонкая работа, яркая, но не безвкусная. У некоторых на шее висели металлические ожерелья с блестками, у других – плащи, казавшиеся больше театральными, чем практичными. Все выглядело чересчур… индивидуальным. Будто никто не пытался вписаться в общий стиль. Или, наоборот, – здесь не существовало общего стиля как такового.

Женщина у стойки что-то оживленно обсуждала с двумя мужчинами. Один из них раздраженно размахивал рукой, другой держался сдержанно, но явно не был доволен. Она кивала, перебивала, указывала на панель. Голосов я не слышал – звук терялся, словно в толщине воды. Или в стенах, поглощающих все лишнее.

Я поблагодарил ее все же – почти рефлекторно, не надеясь, что она услышит. Она не обернулась.

Моргнув, я поднял взгляд и только сейчас заметил, насколько высок был потолок – метров восемь, не меньше. Возможно, даже еще выше. Пространство над головой вытягивалось незаметно, будто не имело завершения, пока не посмотришь вверх прямо.

Я повернулся к двери. Только теперь понял, какой она была – высоченная, почти доходящая до потолка, двустворчатая, с тяжелой, почти ритуальной ковкой. Узор из линий и кругов, едва заметных, как будто кто-то отпечатал геометрию некой формулы прямо в металл. И при этом – она открылась беззвучно и почти без усилия. Не скрипнула, не зарычала, не застонала под своим весом – просто подалась внутрь, как податливый занавес.

Я шагнул наружу. Свет хлынул сразу – обволакивающий, рассеянный, не резкий, но плотный, как бывает в безоблачное утро после шторма. .

Ветер был – я чувствовал его на лице, в пальцах, трепал подол пальто, шевелил волосы. Но никакого звука. Ни шороха, ни свиста, ни шелеста. Ни трепета листвы, ни еле уловимого посвиста в проемах. Только движение. Словно кто-то выключил звук снаружи, оставив его только для телесных ощущений.

Я машинально посмотрел вниз – брусчатка, идеально уложенная, чистая до невозможного. Ни листочка, ни пылинки. Ни бумаги, ни грязи, ни шерсти, ни следов от обуви. Поверхность была гладкой и сухой, будто кто-то только что прошелся за мной с метлой. Или вовсе заранее знал, куда я ступлю.

Именно это – не просто чистота, а ее показная, почти демонстративная безупречность – внезапно насторожило. В любом другом городе, даже самом стерильном, найдется хотя бы соринка. Здесь же даже не было и намека.

Я достал путеводитель. Он был странный с первого прикосновения – обложка тонкая, гибкая, яркая, будто игрушечная. Материал – явно не бумага, не ткань и не кожа. Что-то совершенно иное. Он прогибался в пальцах, почти не сопротивляясь. Я не мог представить себе, чтобы офицер, ученый или даже клерк пользовались чем-то подобным.

На всех страницах был текст с цветными зарисовками, очень реалистичными. Шрифт был мелкий и четкий, без засечек, похожий скорее на гравировку, чем на печать. Ни блеклости, ни рельефа. Листы были гладкими, как стекло, и все же легко переворачивались.

На главном развороте – схема центра города. Сетка улиц, какие-то символы, аббревиатуры. Множество непонятных отметок – треугольники, круги с линиями, разноцветные зоны. И все же сориентироваться оказалось проще, чем я ожидал.

Площадь Короля Леорика – именно здесь я стоял. Кирха за спиной, отмеченная знаком в виде стрелы с тремя зубцами. Справа – административные здания, слева – аллея и длинный корпус, подписанный как “Главный Регистр Цикловых Знамений”.

Я вспомнил адрес: улица Зеленой гряды, дом 31.

Путь был достаточно прямым. Следовало пройти по переходу Прямого Луча, который начинался от самой площади. Затем – налево, мимо здания под названием “Комнаты связи”, и выйти к мосту через реку Тамис. За мостом – небольшой поворот, и как раз улица Зеленой гряды.

Слева от меня уходила Сводная линия – мощеная, но узкая, в тени домов. По ней я пришел на эту площадь этим утром.

Справа – широкий и пустынный проспект Второй Луны.

А прямо, как раз туда, куда указывал план, – начинался переход Прямого Луча.

Я закрыл путеводитель. Обложка снова мягко легла в ладонь, будто у нее была своя воля.

Пора было идти.

Переход Прямого Луча начинался строго от площади – идеально прямой, без изгибов, без уступов. По обе стороны – здания из светлого камня с высокими окнами. Между ними не было ни арок, ни вывесок. Только повторяющиеся фасады, чуть отличающиеся деталями: числом этажей, глубиной входной ниши, странными вертикальными метками на карнизах.

Дорога была вымощена все той же идеальной брусчаткой. Ни сколов, ни выбоин. В промежутках между камнями не торчало ни травинки. Углы зданий выверены так точно, что казались вырезанными, а не уложенными.

Прохожие двигались неспешно – не по привычке, а будто по внутреннему ритму. Никто не торопился. Лица спокойны. Что особенно бросалось в глаза – почти все выглядели молодо. Не в смысле возраста, а свежести. Четкие черты, гладкая кожа, упругие движения, неестественная сохранность. Я видел стариков – но даже они двигались так, как не двигались мои ровесники в Лондоне.

Мимо прошел человек в темном, поношенном плаще – как у тех, кто много бывает в дороге. Он мельком взглянул на меня и кивнул, будто узнал меня. Я машинально ответил тем же.

На углу стоял информационный столб с афишами и объявлениями. Я подошел ближе, чтобы утолить свой интерес, но остановился, не дойдя пары шагов. Уже сейчас я отчетливо видел, что рисунки на плакатах двигались. Я моргнул. На одном из них мужчина подносил к губам чашку, делал глоток и ставил ее на стол. Через пару секунд движение повторилось. Потом снова… Вид при этом у мужчины был довольный. Подпись к плакату гласила: “Наш кофе – лучший во всем Лунденвике. Приходите и убедитесь. Сводная линия, 14, 1-й этаж”.

Это не мог быть фокус с прозрачной лентой. Не игра света. Рисунок двигался сам по себе.

Я вспомнил фенакистоскоп – игрушку, в которой вращающиеся рисунки создавали иллюзию движения. Но здесь не было круга, ни зеркал, ни тени от вращения. Оптическая иллюзия?

Невозможно.

Я развернулся и пошел дальше.

Справа из дома вышла женщина. В руках у нее был длинный цилиндр, обернутый тонкой тканью. Что внутри – я не мог понять. Она держала его бережно, как что-то хрупкое. Рядом шагал мальчик лет десяти, в накидке цвета мха.

Я заметил: ни у кого не было ни сумок, ни тростей, ни зонтов. Все шли налегке. Будто здесь не принято носить с собой ничего лишнего.

На очередном пересечении я увидел вывеску: “Комнаты связи”. Гладкая панель из черного металла, никаких букв – только знак: две пересекающиеся окружности и волнистая линия между ними.

Именно здесь, по карте, следовало свернуть.

Я посмотрел направо, затем налево – и пошел дальше. К мосту. К реке Тамис.

По мере приближения к реке дома становились ниже. Пространство постепенно раскрылось, и впереди показался мост. Он был… красивым и странным, как и многое вокруг. Его опоры – белые, тонкие, словно натянутые нити – уходили вниз, теряясь в глубине. Плиты под ногами были из белого, почти прозрачного материала, чем-то средним между стеклом и камнем. Они не скользили. Ступив на них, я ощутил легкий хруст – как от инея, но следов не осталось.

Тамис – широкая, тяжелая река, растянутая на добрых триста футов, она несла свои воды с такой силой, что поверхность казалась натянутой. Не гладкой – напряженной. Поток не бурлил, не пенился, он просто двигался не зная препятствий.

На мосту не было ни перил, ни ограждений. Я машинально шагнул ближе к краю – взглянуть вниз – и не смог. Невидимая сила остановила меня – мягкая, но непреложная. Будто само пространство сопротивлялось моему желанию, не позволяя подойти. Я отпрянул.

В детстве я любил стоять на мосту над рекой Мол, притоком Темзы. Там, где в теплой, мутной воде жили утки, где тина клочьями цеплялась за сваи. Запах был тяжелый, насыщенный: мокрая земля, водоросли, ржавчина. Сырость, впитанная в камень и дерево, казалась живой.

Здесь – ничего. Точнее, почти ничего. Вода не пахла. Ни илом, ни травой. Ни гниющей листвой, ни жизнью. Только легкий привкус сырости. Только запах самой воды. Как если бы дождь собрали в сосуд и хранили слишком долго.

Я вдохнул еще раз. Потом снова. И перешел на другую сторону.

Уже какое-то время я ощущал, как в животе становится пусто. Последний раз я ел утром – теплый хлеб с сыром и чай, все, что осталось в доме. Нужно было поесть.

Пройдя еще немного, я заметил уступ у здания, полукруглую нишу, почти скрытую за разросшимся кустом с темно-зелеными листьями. Над ней – навес из серого камня, отбрасывающий прохладную тень. С улицы место было почти не видно. Но отсюда я мог видеть все: перекресток, мост, реку, даже вход в здание с металлической вывеской, куда входили и выходили люди.

Я остановился, огляделся – и сел, положил сумку на колени.

Все лежало на своих местах, как я и собирал по привычке: еда, завернутая в плотную ткань, небольшая фляга, отцовский дневник, прибор. Я развязал узелок. Внутри лежал кусок хлеба, сыр, два сваренных яйца. Из сумки все еще пахло домом.

Прохожие шли мимо – никто не оглядывался. Двигались они неспешно, плавно, будто заранее знали, куда ступать, чтобы не мешать друг другу.

Я достал путеводитель и снова сверился с маршрутом. Все верно, улица Зеленой гряды начиналась за поворотом через 2 квартала. До нее оставалось около 500 ярдов.

Доев остатки хлеба, я аккуратно завернул все в ту же ткань и положил обратно в сумку. Бумагу, в которую был завернут сыр, я сложил и тоже убрал в сумку. Мусор здесь – нечто чужеродное, а я совершенно не хотел выделяться. Нужно будет найти, куда выбросить его.

Я достал блокнот и сделал несколько записей. Сейчас уже очевидно: моя одежда отличается от местной. Значит, нужно хотя бы следовать общим правилам, чтобы не бросаться в глаза. Еще одно наблюдение – я не увидел ни одной птицы. Ни чайки, ни голубя. В моем Лондоне их было множество, особенно у воды

Я убрал блокнот в сумку, поднялся и снова взглянул на улицу.

Утолив голод, я решительно двинулся дальше, продолжая осматривать город. Дома здесь были ниже, чем в центре, но выглядели не менее аккуратно. Улица Зеленой гряды начиналась плавным изгибом – мощеная, с узкой полосой травы вдоль обочины.

Дом с номером 31 нашелся не сразу. Он стоял примерно на середине улицы немного в глубине, с низким забором и треугольной аркой над воротами. Фасад был выложен светлым камнем, с ровными швами и темными, вытянутыми окнами. Я подошел к двери, черной, с округлым верхом, и осмотрел ее. Кнокера на ней не было, как и ручки или замочной скважины. Я постучал. Звук получился глухой, но я услышал как внутри дома залаяла собака.

Дверь никто не открывал, так что я решил осмотреть сад, расположившийся у левого края дома. Здесь росло всего несколько кустов с какими-то красными, чуть вытянутыми плодами. Цветов или деревьев с пышными кронами здесь не было.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, я обернулся. Дверь дома была открыта, а на пороге стоял мужчина.

Невысокий, в темной жилетке и рубашке с высоким воротом. Волосы короткие, седые, но лицо было без морщин, глаза ясные. Он выглядел пожилым… но не старым. Как и многие здесь.

Он смотрел на меня внимательно, с вопросом во взгляде.

– Чем могу вам помочь? – голос был мягким и вежливым, но в нем чувствовалась настороженность.

– Добрый день, сэр.

Я чуть поправил ворот пальто.

– Я ищу профессора Хартли. Он здесь проживает?

Он медленно кивнул.

– Да, профессор Хартли – это я. Что привело Вас ко мне?

– Возможно, вы знали моего отца. По крайней мере… я нашел упоминание о вас в его записях.

Я помолчал. Профессор Хартли, казалось, пытался разглядеть что-то во мне.

– Он исчез какое-то время назад. Я пытаюсь понять, что с ним произошло.

– Я знаю многих в этом городе, – произнес он не сразу. – И со многими работал. Напомните, как его звали?

– Джеральд Колдуэлл.

Профессор не ответил сразу. В лице его что-то изменилось, и я понял, что это имя он точно слышит не впервые. Он смотрел прямо сквозь меня.

– Заходите. – сказал он наконец. – Думаю, нам действительно стоит поговорить.

Он посторонился, открывая мне проход внутрь дома. Я кивнул и переступил порог.

Первое, что я ощутил – это тепло. Не жар и не духота, а именно тепло – как в старых кабинетах, где книги пахнут временем, а воздух пропитан смыслом и рассуждениями.

Внутри было тихо. Ни скрипа половиц, ни звона. Только приглушенный, чуть пряный запах и что-то, напоминающее сухой табак или кожу. Сделав несколько шагов вперед, я очутился в гостиной.

Вдруг к ладони осторожно прикоснулось что-то холодное и влажное. Я опустил взгляд. У ног стояла собака. Темная, короткошерстная, с внимательными глазами. Она просто смотрела на меня и медленно виляла хвостом.

Дверь за мной мягко закрылась. Я остался внутри.

Глава 7

Я стоял посреди просторного помещения. Почему-то я ожидал, что дом профессора окажется завален бумагами, раскрытыми книгами, записями, приборами, странными конструкциями – словом, всем тем, что так любят ученые. Но мои ожидания не оправдались.

Гостиная была пугающе упорядоченной. Стены – гладкие, матовые, цвета выветренной кости, без украшений, без полок, без картин. Пол – серый, с легким мраморным рисунком, казался каменным.

Целая стена была занята книжным шкафом, вытянутым от пола до потолка. Сотни, а может, тысячи книг стояли ровными, аккуратными рядами. Ни одной книги, лежащей на боку – все было единым целым.

В противоположной от окна стене был встроен камин – тонкий, геометрически правильный, будто вырезанный прямо в стене. Пламя внутри горело ровно, без искр, без дыма, без запаха. Не ощущалось ни жара, ни гари – только движение света. И все же время от времени в воздухе раздавался сухой треск – знакомый, древесный, как от поленьев в камине. Он был то глухим, то чуть звонким, как будто действительно что-то горело.

Это завораживало и пугало одновременно. Казалось, что огонь настоящий, но, одновременно с тем, слишком послушный. Как будто он был под чьим-то контролем.

Перед камином стояли два кресла, больше напоминающие стулья. Узкие, с жесткой спинкой и почти незаметной обивкой. В них не было ни намека на уют, словно их роль – просто стоять как декорация.

Я чувствовал, как напряжение ползет по спине – не из-за страха, нет. Но из-за ощущения, что я оказался внутри чужой, какой-то выверенной формулы. И любой шаг в сторону может нарушить это равновесие.

В этот момент в гостиную вошел профессор Хартли. Теперь, при ровном свете, я мог рассмотреть его лучше.

Он был невысок, чуть ссутулен, и двигался слегка прихрамывая на левую ногу. Шел при этом он без трости – уверенно, даже выверенно. Плечи – узкие, движения – сдержанные. Как у человека, привыкшего к точности во всем.

Лицо у него было не старческое, нет, просто немного потускневшее. Веки чуть нависали, а скулы – высокие. Уши торчали в стороны, будто к чему-то прислушивались.

Лоб – высокий, блестящий. Голову обрамляли легкая пролысина и венчик коротких, аккуратно подстриженных седых волос по бокам. От макушки, по лбу, веером расходились глубокие складки, но не от возраста – скорее, от постоянного напряжения мысли.

Но главное – глаза. Светлые, почти прозрачные, с оттенком старого стекла. Они смотрели не прямо, а вглубь. Без враждебности, но внимательно. Словно профессор видел в человеке чуть больше, чем положено.

– Присаживайтесь, – спокойно сказал он, кивнув на кресло у камина.

Я опустился в кресло, положив сумку на колени. Он устроился рядом – неторопливо, как человек, которому не нужно спешить.

– Извините, я не представился, меня зовут..

– Итан. – перебил он, мягко, но без колебаний.

– Откуда Вы знаете?

– Знаете, я помню Джеральда достаточно хорошо, будто еще вчера мы с ним сидели так же, как сейчас с Вами. Он рассказывал о своем сыне.

Я задумался. “Рассказывал… помню… будто еще вчера…” это все про прошлое.

– Когда Вы видели его в последний раз?

– Примерно сто двадцать пять оборотов назад.

– Оборотов?

– Именно. – Он поднялся с кресла. – У меня остались записи. Подождите еще немного.

Он подошел к книжному шкафу, неторопливо достал одну из книг и вернулся. Книга оказалась дневником – аккуратно прошитым, с закладками и полями, испещренными заметками.

– Я вел записи, – произнес он, раскрыв нужную страницу. – У Вашего отца при себе были, как он сказал, часы, отмеряющие время дня в его мире. Один проход стрелки по их циферблату занял здесь пять дней. Таким образом мы рассчитали: пять наших оборотов равны одному году в его мире.

– В его дневнике есть запись… – медленно сказал я. – Время здесь течет примерно в пять раз быстрее.

– Последний раз я видел Джеральда примерно сто двадцать пять оборотов назад.

– Двадцать пять лет… – Быстро подсчитал я. – Тогда он и пропал.

– Он был в большой опасности, – сказал профессор, глядя не на меня, а куда-то в сторону, вглубь камина. – Принес с собой технологию – в мир, где инженерия под строжайшим запретом. Он был ослеплен своим открытием, воодушевлен… и не заметил, как внимательно и холодно его слушал Совет.

Я встретился с ним тайно, пытался предупредить, что нельзя так открыто говорить о механизмах. После его выступления… Наместник пожелал видеть его лично.

– Почему инженерия под запретом? – спросил я, с трудом веря.

– На то были причины, – тихо ответил он. – Когда-то нас было много.

– Инженеров?

– Да. Мы верили, что знания приведут мир к процветанию. Строили, создавали, улучшали машины – все ради удобства, прогресса, контроля.

Он сделал паузу.

– Это стало преступлением?

– Нет. Машины стали требовать все больше. Энергии. Внимания. Они становились сложнее, обучались, адаптировались.

– Обучались?

– Наши разработки…

Он осекся.

– Мы не уследили. Они вышли из-под контроля. И это привело к катастрофе.

Профессор чуть вздохнул, опираясь спиной о жесткую спинку кресла.

– Сначала – экологической. Затем к войне. Войне с самими собой… и с тем, что мы создали.

Профессор замолчал, будто дослушивал в себе собственные слова.

– Но вам удалось пережить это!

– Параллельно с этим развивалась другая область – бионика. Живые технологии, выведенные структуры, которые могли заменить механизмы. Тогда это казалось… побочным направлением. Экспериментом. Но позже оно стало единственной надеждой.

Он посмотрел на меня.

– Большая часть мира теперь мертва. Пустоши. Зараженные воды. Обрушенные города. Остался только Лунденвик – заключенный под куполом. Мы выжили. Но выживание потребовало цену.

Профессор слегка отвел глаза.

– Иногда страх – единственное, что спасает. Совет принял решение. Жесткое. Жестокое. Все, кто отказался принять новый путь, были изгнаны. Или… казнены.

Я чувствовал, как пальцы сжимаются на подлокотнике. Слишком много слов. Слишком мало воздуха.

– Вы участвовали в этом?

– Я остался. Я помогал уничтожать. Потому что знал, как устроены эти вещи. Потому и остался полезен.

Он на миг замолчал.

– Я не горжусь этим. Но тогда это казалось необходимым. Ради спасения.

Он говорил ровно. Но в голосе была дрожь – не в звуке, а под ним, в тишине между фразами.

– Сейчас все, что вы видите вокруг, – не машины. Это живое. Все работает иначе. И любое возвращение к прошлому… здесь считают угрозой.

– А вы сами верите в это? – спросил я. – Что так лучше? Безопаснее?

Он чуть усмехнулся. Не с иронией – скорее, с горечью.

– Безопаснее? Нет. Это лишь форма. Вопрос не в машине. И не в бионике. Вопрос всегда в человеке.

Он приподнялся чуть вперед, положив ладони на колени. Его голос оставался ровным, но за ним чувствовалась усталость, как ржавчина на четких словах.

– Мы строим – и рушим. Создаем – и используем. Все. Все, что попадает в наши руки, мы превращаем в отражение самих себя. Не устройство страшно. Страшен тот, кто решает, что с ним делать.

Я молчал. Он говорил без нажима, но я чувствовал, как с каждым словом в нем будто проступала старая боль.

– Ваш отец этого не понял. Он верил, что можно просто передать знание – и его поймут. Что открытие говорит само за себя. Но в этом мире ничего не говорит само за себя.

Он посмотрел прямо на меня.

– Это жестокий мир, Итан. Очень жестокий. И он не станет другим только потому, что Вы к нему пришли с открытым сердцем.

В воздухе повисла тишина. Огонь трещал, будто подчеркивая ее. Но я не мог остановиться. Мне нужно было вытянуть из него все, что он знал.

– Профессор… я пришел к вам еще по одной причине.

– М? – он вскинул бровь.

– Прибор. Который сделал мой отец. Я не до конца понимаю, как он работает. И не могу исключить, что именно из-за него он исчез.

– Джеральд не показывал его мне. Я лишь мельком видел его пару раз.

– У меня с собой есть чертежи. И… инструкция.

Он выпрямился чуть внимательнее, но остался спокойным.

– Это может помочь. Вы не против, если я взгляну?

Я кивнул. Потянулся к сумке – но остановился.

– Скажу прямо: я не могу просто отдать вам устройство. Это не вопрос доверия – это вопрос… ответственности. Я не знаю, что оно может сделать. И кто еще может этим заинтересоваться.

Он кивнул, сдержанно.

– Осторожность вполне разумна. У меня под домом есть лаборатория. Тайная, безопасная. Там мы сможем посмотреть, не трогая сам прибор. Только документы. Согласны?

– Да.

– И если потребуется – вы будете рядом. Всегда.

– Именно так.

Он ненадолго задумался, а потом – почти с иронией:

– Вы можете не верить, Итан, по вашим меркам мне почти сто лет. Я уже не в том возрасте, чтобы совершать глупости.

Я посмотрел на него внимательнее. Лицо, осанка, голос – все говорило о человеке лет шестидесяти, не больше.

– И как это работает? Бионика?

– Не только. Технология регулирования клеточной активности. Появилась спустя много оборотов после краха. Ее не афишируют. Но те, кто был в Совете, имели к ней доступ. Подарок за преданность. Или напоминание.

Он говорил без гордости.

Я не ответил сразу. Просто смотрел. Он не врал – я это знал. Но дело было не в возрасте. И не в доверии. А в том, что выборов у меня оставалось все меньше.

– Вы сказали, у вас есть лаборатория.

– Да. Под домом. Закрытая, защищенная. Там я могу работать, не привлекая внимания.

– Сколько вам нужно времени?

– Несколько дней. Я не стану разбирать прибор. Не прикоснусь без вас. Только чертежи, схема, принцип действия. Но чтобы понять его по-настоящему… мне нужно будет подержать его в руках. Хотя бы один раз. Под наблюдением. Если хотите – при вас.

Я кивнул медленно.

– Хорошо. Я оставлю его. На время. Но если хоть что-то изменится – я заберу его без вопросов.

– Согласен. Итан… Я понимаю, что вы не доверяете мне. Это правильно. Но если этот прибор действительно работает – вы не сможете пройти с ним через весь Лунденвик незамеченным.

Я кивнул. Он был прав. Слишком громоздкий. Слишком сложный. И слишком важный, чтобы попасть не в те руки.

– Пусть пока останется у вас.

Профессор на секунду замолчал, разглядывая меня поверх очков – будто прикидывал что-то.

– Чем вы планируете заниматься в Лунденвике?

Я не стал увиливать.

– Я хочу понять, что произошло с моим отцом. Из нашего с Вами разговора я понял – он был у Наместника. Если кто-то и знает, что с ним стало, – это он.

Профессор кивнул, не удивленно, скорее… как будто этого и ожидал.

– Попасть к Наместнику не так-то просто. Многие ждут не один оборот. Если только у Вас нет кого-то кто мог бы помочь.

Он снова какое-то время помолчал. Потом заговорил, медленно, почти не глядя на меня:

– Если вы действительно хотите добраться до Наместника… Я должен вас предупредить. Это будет не просто встреча… И туда лучше не идти, если у вас нет очень веской причины.

– У меня есть причина, – спокойно ответил я. – Личная.

– Вы хотите знать, что стало с Джеральдом. Но поверьте, Итан, некоторые знания – не освобождают, а сжигают изнутри. Совет умеет хранить тайны. А Наместник… умеет решать, что делать с теми, кто эти тайны ищет.

Я смотрел на него, не опуская взгляда.

– Я не собираюсь говорить про прибор. Не собираюсь раскрывать, откуда я пришел. Просто хочу знать правду. Что с ним случилось – и почему.

Глава 8

Я шел по городу, внимательно вглядываясь в каждый фасад, в лица прохожих, в вывески. Теперь я действительно начал замечать, как много в этом месте отличается от моего мира.

На некоторых домах висели таблички, пульсирующие мягким голубым светом. Они то угасали, то вспыхивали снова, как дыхание. Некоторые прохожие несли в руках тонкие пластины, размером с ладонь, и время от времени касались их пальцами – легко, машинально.

Когда я снова проходил по другой стороне дороги напротив здания с надписью “Станция коррекции”, заметил, что дверь приоткрыта. У входа стоял мужчина – высокий, в костюме из гладкой, чуть глянцевой ткани. Поверх – накидка с жесткими вставками по плечам, придававшими фигуре угловатость и значимость. На груди поблескивал знак – я не знал его значения, но он выглядел официально.

Рядом с ним неуверенно топтался пожилой мужчина.

Прохожие проходили мимо, не оборачиваясь, будто подобные сцены – обычное дело. Никто не смотрел в их сторону, никто не замедлял шаг.

– Проваливай отсюда, старик, – бросил сотрудник станции.

– Сэр, я не могу уйти. Мне нужен еще один шанс…

– У тебя нет денег. Чем ты расплатишься?

– Я говорил с мистером Манделлом. Я верну все, как только заработаю…

– Ты врешь. Мистер Манделл не разжевывает ю разговаривает с нищими. Проваливай.

Он оттолкнул старика с такой силой, что тот едва устоял на ногах. Из его руки выпала сумка – старая, потертая, перевязанная грубой веревкой.

– Но, сэр…

– Еще одно слово – и вызову охрану.

Старик наклонился, подобрал сумку и медленно побрел в мою сторону. Он остановился рядом, поднял на меня глаза – выцветшие, уставшие – и протянул руку.

– Господин… у вас не найдется немного еды или денег для моей семьи?

– Сожалею, – покачал я головой.

Он кивнул, будто это был привычный ответ, и пошел дальше, опираясь на свое дрожащие колени.

Но я уже полез в сумку.

– Постойте, – окликнул я его. – Вот, держите.

Я достал остатки своего завтрака и протянул ему.

И только теперь заметил, как дрожат его пальцы, сжавшиеся в узлы. Они с трудом приняли хлеб.

– Храни вас Бог, – шепнул он.

Мне стало любопытно, что это за “Станция коррекции”. Я уже собирался перейти дорогу, когда ко мне подбежал мальчишка – лет двенадцати, с ярким шарфом, перекинутым через плечо. Он улыбался слишком широко, как будто радость была частью формы.

– Приходите на Станцию, сэр! – воскликнул он и протянул тонкую брошюру. – Лицензия есть только у нас, остерегайтесь подделок!

Я машинально кивнул и взял листовку.

Материал был тот же, что и у путеводителя – гибкий, гладкий, будто теплый на ощупь, ни бумага, ни ткань. Обложка – яркая, насыщенная, с глянцевыми вставками, переливающимися в свете.

На лицевой стороне, крупными буквами:

“Станция коррекции”

А ниже – мелким, но четким шрифтом:

“Нам доверяют самое ценное.”

Листовка была сложена втрое. Я развернул ее.

Так вот что это.

Станция представляла собой что-то среднее между клиникой и храмом – судя по описаниям. Внутри – капсулы, кабинеты, секции. Операции по восстановлению конечностей, органов чувств, слуха, зрения.. Но главное – то, что было выделено в центре жирным шрифтом и заключено в серебристую рамку:

“Регулярное обновление организма – единственный путь к сохранению молодости. Условия индивидуальны. Консультации конфиденциальны.”

Внизу мелькала строка:

“Полный цикл коррекции – от 7 500 до 18 000 лундов. Программа софинансирования – по решению Совета.”

Я сложил брошюру обратно.

Теперь понятно, почему того бедного старика выгнали.

Здесь за молодость платят – буквально. Судя по всему, медицина здесь находится совершенно на другом витке развития.

Еще какое-то время я наблюдал за зданием. Только пара человек вышла из него за все время, и никто не входил.

Человек на входе явно обратил на меня внимание, потому как уже несколько минут смотрел на меня. Я поспешил уйти.

Профессору удалось через свои связи договориться о встрече – меня согласились принять в Департаменте Общественных Коммуникаций при Дворце Наместника. Возможно, это был единственный шанс получить хоть какую-то информацию об отце.

Когда я вышел на главную площадь, первое, что бросилось в глаза – монумент. Он был по-настоящему величественным.

Фигура в центре – человек в длинной, развевающейся мантии, с лицом, обращенным к небу. Он стоял на каменной плите, двумя руками держа копье кверху – вонзив его в сердце искаженного, искореженного механизма.

Машина была сплетением хаоса: колеса, шестерни, арматура, намотанные провода – все это скручивалось в деформированный клубок, пронзенный насквозь.

Это был не просто жест – это была демонстрация. Публичное истребление былой эпохи. Торжество нового порядка.

Материал статуи – то ли золотой сплав, то ли какой-то металл, отполированный до зеркального блеска. В ногах фигуры стоял щит, в котором отражались прохожие – слегка искажено, словно сами были частью монумента. Застывшая усмешка статуи будто наблюдала.

Я захотел сделать зарисовку монумента – слишком уж он был выразителен. Заодно решил опробовать в действии лист биобумаги, который дал мне профессор Хартли.

Я вспомнил наш разговор.

– Вы, конечно, можете вести записи в этот ваш дневник, – сказал он, задумчиво вертя в руках тонкую пластину. – Но выглядит он слишком старомодно. Вы же не хотите привлекать к себе лишнее внимание?

– Не хочу, – коротко ответил я.

– Тогда возьмите. – Он протянул мне лист, чуть плотнее бумаги, но гибкий и гладкий, как теплая пленка. – Все, что вы напишете, сохранится в его памяти.

– Звучит как магия.

– Магия? – профессор чуть усмехнулся. – Нет. Только биологическая связь. Ваша и его.

Он открыл ящик лабораторного стола и достал тонкий инструмент – что-то вроде карандаша с полупрозрачным, скругленным стержнем.

– Писать будете вот этим.

– Спасибо, профессор.

– А теперь – настройка. Переверните лист. Видите круг? Приложите палец.

Я повернул пластину. На обратной стороне был выгравирован тонкий круг, размером с монету. Я колебался лишь мгновение, затем прижал указательный палец. Почувствовал легкий укол – будто иголка коснулась кожи и сразу исчезла.

Я удивленно посмотрел на профессора.

– Биоматериал устанавливает связь через кровь. Теперь, если вы захотите вспомнить любую запись, просто подумайте о ней.

Глядя на монумент, я достал “карандаш”, расправил лист и начал рисовать – линии ложились на поверхность точно так же, как на бумагу. Рука двигалась легко. Через несколько минут набросок был готов.

Внезапно поверхность листа “моргнула” – на долю секунды потемнела, стала серой, словно вдохнула, а затем вновь стала ровной и белой. Рисунок исчез.

Я аккуратно свернул лист, убрал его в сумку вместе с карандашом и огляделся. Прохожие сновали туда-сюда – никто даже не обратил на меня внимания. Прекрасно. Именно этого я и хотел.

Согласно карте в путеводителе, Дворец Наместника находился сразу за монументом – в северной части площади. Теперь я смотрел прямо на него.

Он не был похож на дворцы моего мира. Ни колонн, ни арок, ни шпилей. Только массивные, монолитные плоскости – черные, глянцевые, рассеченные тонкими вертикалями окон. Они были узкими, вытянутыми, как трещины на поверхности металла.

Никаких украшений. Никаких гербов.

Только одна деталь: над главным входом – светящийся круг, в который вписан прямой вертикальный штрих. Знак. Символ. Или предупреждение.

Я глубоко вдохнул. Полный решимости, направился к входу.

Охранник даже не попытался меня остановить – только сухо смерил взглядом.

Внутри дворец не отличался от своего внешнего облика. Черный мраморный пол, гладкие, будто влажные, стены. Потолок, уходящий вверх – так высоко, что взгляд терялся. Ни люстр, ни украшений. Только свет – ровный, рассеянный, без теней.

Ко мне подошел молодой человек в костюме. Внешне – безупречный: спокойное лицо, прямой взгляд, голос ровный.

– Могу я вам помочь, сэр?

– Да, пожалуйста. Я записан на прием в Департамент Общественных Коммуникаций.

– Ваша фамилия?

– Крейн, – ответил я без паузы. Именно под этой фамилией я просил профессора записать меня. Пользоваться настоящим именем было, мягко говоря, неразумно.

– Одну минуту, – кивнул он и удалился к тонкой панели на стене.

В большом зале звучала музыка. Не громко – ровно настолько, чтобы ее можно было не замечать. Я оглянулся, но не увидел ни музыкантов, ни инструментов. Музыка просто была. Как часть пространства, как атрибут атмосферы.

Молодой человек вернулся.

– Пройдемте со мной, сэр.

– Конечно, – кивнул я.

Меня повели по длинному коридору.

Шаги звучали глухо, утопая в гладком полу. Я уже начал к этому привыкать. Искусственные звуки в искусственном городе. Ни скрипа, ни эха, ни шероховатостей. Все здесь казалось вырезанным из тишины – приглушенным, выровненным, стерильным.

Как будто Лунденвик не жил, а просто содержал, хранил в себе жизнь.

Стены коридора оказались украшены картинами.

Я замедлил шаг.

Это были настоящие полотна – впервые за весь день я увидел что-то настоящее, знакомое, не переменчивую гладь щита, а именно картины. Холст, кисть, краска. Текстура мазка. Матовая поверхность.

И – деревянные рамы. Совершенно неуместные в этом месте.

На одних – портреты: мужчины, женщины, в мантиях, некоторые в форме, напоминающей военную, с упрямыми чертами, взглядом, устремленным вдаль. Лица, в которых угадывалась власть.

На других – баталии. Сцены сражений.

Механизмы, искореженные и горящие. Люди – в черных доспехах, с копьями, извергающими не то пламя, не то цветные потоки энергии. Штандарты, знамена, движущиеся фигуры на фоне разрушенных ландшафтов.

Все это внушало… не страх, нет, но враждебность. Отовсюду в этом городе транслировалась тревожащая риторика, новые правила этого нового мира.

– Вам сюда, – сказал сопровождающий и резко остановился, указывая на дверь.

– Благодарю, – коротко ответил я.

Он кивнул, развернулся и ушел в обратном направлении, не оборачиваясь.

Я протянул руку, чтобы постучать, и в этот момент дверь открылась, обнажив комнату, размерами не меньше главного зала.

Люди сновали туда-сюда: сотрудники – одетые строго, но не унифицировано – переносили и перекладывали стопки пластин, похожих на мою биобумагу.

– Мистер Крейн! – окликнул меня кто-то. Один из служащих, сидящий за отдельным столом, вскинул руку.

Он встал, когда я подошел.

Ростом был чуть выше меня, сдержанный, аккуратный. Волосы темные, уложенные. Лицо украшала аккуратная борода и усы. Костюм безупречен. На лацкане – эмблема как на входе во дворец. На груди – небольшая табличка с именем – Элайа.

– Мистер Крейн, – произнес он спокойно, с легкой улыбкой. Голос у него был приятный, чуть глухой, будто привык говорить тихо в шумных залах. – Что привело вас в ДОК?

Я выдержал паузу. Ответ был готов заранее.

– Я пишу статью, – сказал я. – О событиях после войны. О причинах, послуживших началом тому, что случилось. О необходимости запрета… – Я запнулся. – О том, что другого пути не было. И о тех, кто осмеливается этот запрет нарушать.

Я следил за его реакцией. Но на лице не дрогнул ни один мускул.

– Понимаю, – медленно кивнул он. – Тема… актуальная. Даже сейчас.

Он жестом пригласил меня сесть за стол.

– Мы не часто получаем подобные запросы от… внешних исследователей, – сказал он, глядя на меня.. – Но раз вы уже здесь, уверен, это было согласовано.

– Да. Конечно, мне выдали разрешение.

– Конечно, – чуть усмехнулся он. – Город не любит неопределенности. Город никогда не должен забывать через что нам пришлось пройти.

Он выключил экран.

– Хорошо. Что именно вас интересует? Список событий? Лица, принимавшие участие в запрете? Или случаи нарушений?

– Все, – ответил я. – Полная картина. Я не претендую на истину, но хотел бы понять, что именно произошло – и почему люди, подобные… – Я запнулся на долю секунды. – Подобные тем, кто продолжал изобретать несмотря ни на что, были восприняты как угроза.

Он снова кивнул, уже чуть медленнее. На этот раз я уловил тень интереса в его взгляде.

– Тогда начнем с хроники. Вы не против, если я покажу вам архивные фрагменты? Они… убедительнее любого рассказа.

Я провел несколько часов в Департаменте, просматривая хроники тех событий. Все это время Элайа пояснял мне материалы и документы, которые я листал. Он говорил легко, чуть больше, чем положено. Но это только играло мне на руку.

Я не перебивал. Пусть говорит. Я слушал, делал пометки, задавал нейтральные вопросы. Он, похоже, чувствовал себя уверенно – возможно, даже слишком. На какой-то момент мне показалось, что мы действительно обсуждаем историю. Факты. Прошлое.

Профессор был прав – масштабы экологической катастрофы поражали. Девяносто процентов воды оказалось заражено химикатами и производными механизмов. Животные и растения стремительно вымирали. Все это выглядело ужасающе.

В борьбе за жизнь повстанческие организации объявили войну технологизации. После недель кровопролитной войны они одержали победу. Все прежнее правительство, вместе с королем, а также те, кто не выразил раскаяния, были казнены прилюдно – на главной площади.

Во главе города встал Наместник – человек, выбранный из числа повстанцев. О нем почти не было сведений. Только сухое имя и титул.

Я почувствовал, что начинаю теряться в деталях. Слишком много информации. Слишком много чужих слов и чужой правды.

– Могу ли я взглянуть на документы по нарушениям, возникшим за последние, скажем… сто двадцать пять оборотов?

Элайа приподнял бровь.

– Срок не маленький, мистер Крейн. Ищете что-то конкретное?

– Просто хочу собрать статистику, – ответил я. – Распределение, тенденции. Может быть, совпадения.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов.

– Понял вас. Сейчас сделаю запрос в архив. Может, желаете кофе? – спросил он.

– Было бы замечательно, – ответил я.

Спустя полчаса к нам подошла девушка в строгом костюме. Она без слов положила на стол стопку тонких папок, перевязанных гибкими лентами.

– Спасибо, Лиз, – сказал Элайа.

Она коротко улыбнулась и, уходя, сделала легкий полупоклон.

Допив кофе, я стал перебирать папку за папкой. Здесь было все: лица, улики, мотивы, даты, адреса.

В конце каждой папки – лист с заголовком “Решение Совета”. И на каждом – приговор.

“Виновен – казнь.”

“Виновен – казнь.”

Н. Флинн. Девочка – на вид четырнадцать, может, пятнадцать. Обвинялась в пособничестве мятежникам и подрыве доверия к правительству.

“Виновна – изгнание.”

Где она сейчас? Жива ли?

Г. Лоррейн. Мужчина – лет пятидесяти. Подпольно собирал оружие. Судя по протоколу, самодельное. Показания, схемы, следы компонентов.

“Виновен – казнь.”

Я переворачивал страницы одну за другой. Ни одного раскаяния. Ни одной пометки “помилован”. Машина решения работала без сбоев.

Интересно, был ли хоть один, кто сказал “да, я виновен”?

В одной из папок я наткнулся на дело, выбивающееся из общего ряда. В характеристике – ни имени, ни даты рождения, ни адреса. Пусто. Никаких улик или показаний.

В графе “Состав преступления” значилось одно:

“Представляет непосредственную угрозу суверенитету и существованию города Лунденвик.”

“Решение Совета” —

“Виновен. Казнь через повешение.”

Меня передернуло.

Это уже не было похоже на спасение.

Это была тирания. Узурпация под маской порядка.

Совет не защищал город – он подчинял.

– Здесь не хватает данных. Вы не знаете почему?

Я протянул папку. Элайа взглянул, пролистал пару страниц.

– Да-а… – протянул он задумчиво. – Вы знаете, это было давно. Больше ста оборотов назад.

Он замолчал, будто вспоминая. Или подбирая слова.

– Боюсь, тут я не смогу вам помочь. Но если это дело действительно вас заинтересовало…

Он посмотрел мне в глаза.

– Завтра вечером во Дворце состоится небольшое мероприятие. Полуофициальное. Будут некоторые члены Совета. Я тоже там буду.

Пауза. Улыбка – чуть шире, чем надо.

– Можете составить мне компанию. Быть может, удастся что-нибудь выяснить.

За окном начинало темнеть. Свет в зале оставался прежним – ровным, стерильным, как и все здесь. Но внутри меня все бушевало.

Я сдержанно кивнул.

– Хорошо. Я приду.

Элайа улыбнулся:

– Прекрасно, мистер Крейн.

Тогда завтра буду ждать вас у входа во Дворец – после захода первой Луны.

Я поднялся. Бумаги остались на столе. Все, что я увидел за эти часы, требовало обдумывания. Надо поговорить с профессором.

Моя спина ныла. В горле пересохло. В груди поселилось странное чувство. Ожидание. И что-то еще.

Я поблагодарил его и направился к выходу. Зал за моей спиной продолжал гудеть ровным, деловым шумом. Как будто никто, кроме двух человек, даже не знал о моем присутствии.

Так мне казалось.

Глава 9

Выйдя из Дворца, я не сразу направился обратно к профессору. Ноги сами понесли к реке – туда, где вода разделяла город, отражая его искаженное лицо.

На улицах уже опустилась ночь. Луна висела низко, полная, будто нарочно приближенная – неестественно большая, но ровная, будто вырезанная из серебра. Фонари, похожие на газовые лампы, отбрасывали мягкий, чуть колеблющийся свет. Казалось, я снова в Лондоне – где я не был уже целую вечность.

Людей почти не было. Ни спешащих по домам прохожих, ни шумных компаний, лишь несколько человек прошли мне на встречу. Город будто спал с открытыми глазами. В Лондоне в такое время не пройти, не наткнувшись на какого-нибудь пьяницу. Я невольно подумал: может, алкоголь здесь тоже под запретом? Может за него тоже наказывают?

У самой кромки воды я остановился. Река, как и днем, была молчалива и сильна, но теперь на ее поверхности дрожало едва заметное голубое свечение – то самое мерцание, что исходило от замков, табличек, информационных стендов. Даже река здесь, казалось, была живой и знала порядок.

Я поднял взгляд. Над городом сияли звезды. Нечеткие, приглушенные, но настоящие. Я уже почти перестал надеяться увидеть их. И все же – они были.

Постояв на берегу примерно полчаса, я двинулся в сторону улицы Зеленой гряды.

Вот и дом профессора. Справа от двери, примерно на уровне груди, я увидел небольшой светящийся круг, который не замечал днем. Я дотронулся до него указательным пальцем. Раздался звук, напоминающий трель, и, как и прежде, знакомый глухой лай изнутри. Профессор открыл почти сразу.

– Итан, вы вернулись! – в голосе его звучала искренняя радость. – Проходите, рассказывайте, как все прошло.

– Добрый вечер, профессор, – кивнул я, входя в дом. – По правде сказать… и продуктивно, и нет.

– Интересно-интересно, – усмехнулся он, провожая меня в гостиную.

– С одной стороны, я узнал многое об истории города. С другой – не нашел ни единого упоминания о Джеральде Колдуэлле.

– Не отчаивайтесь, мой дорогой, – с мягкой улыбкой ответил Хартли. – Вы здесь недавно. Я и не надеялся, что за один день вы узнаете все. Вам нужно время – и, к счастью, оно у вас есть.

Я кивнул.

– Профессор, я просмотрел десятки, если не сотни дел о нарушении запрета на инженерию.

Он приподнял бровь – не столько от удивления, сколько от интереса.

– Меня поразило два момента, – продолжил я.

– Какие же?

– Во-первых, приговор по таким делам выносит Совет?

– Да, конечно. Коллективное решение, голосованием. Большинство – и все решено.

– И почти всегда – казнь?

– Или изгнание. Я уже упоминал об этом.

– Изгнание..? – переспросил я.

– Именно так. За пределы купола города.

– И что там – за пределами?

Его лицо исказила гримаса отвращения. Глаза на мгновение потемнели.

– А как Вы думаете, что?

– Смерть?

– При том – неминуемая.

– То есть это просто… еще одна форма казни?

– Возможно. Хотя… – Он сделал паузу. – Ходят слухи, что где-то за чертой существуют группы выживших. Те, кто не принял новый порядок.

– Мятежники?

– Скорее, скитальцы или отшельники.

– Им нравится такое существование?

– Кто знает? – спокойно ответил он. – Как я уже сказал. Это – просто слухи.

Он замолчал и подошел к камину.

– Время ужина. Вы, вероятно, очень голодны?

Только в этот момент я по-настоящему осознал, как давно не ел. Желудок болезненно сжался, и я слабо улыбнулся:

– Кажется, Вы читаете мои мысли.

– Тогда пойдемте на кухню, – ответил профессор и жестом пригласил меня следом.

Кухня оказалась… кухней. Без излишеств, но с той же пугающей упорядоченностью, что царила в гостиной. Вдоль правой стены тянулась ровная рабочая поверхность. Над ней – шкафчики, одинаковые, без ручек, без орнаментов, без всякого желания выделяться.

Внутри – белоснежная посуда. Чашки, тарелки, миски, соусники. Все одного оттенка, одной формы. Ни позолоты, ни трещинок, ни росписи. Как если бы красота здесь измерялась симметрией.

Никакой плиты. Ни духового шкафа. Ни даже мойки. Только большое окно от пола до потолка, открывающее вид на задний сад – кусты с красноватыми плодами, ровная дорожка и дальняя тень улицы. Все было слишком спокойно. Слишком удобно. Будто и не кухня вовсе.

Собака вошла следом и улеглась в углу, положив морду на лапы. Она не просила еду, не лезла – просто лежала и наблюдала.

– Она всегда с вами? – спросил я, кивая в ее сторону.

– Почти. Он уже старичок. Но очень верный.

Я присел, почесал пса за ухом. Он тихо вздохнул и прикрыл глаза.

– На ужин – рыба с овощами, – сказал профессор, принося с собой к столу две тарелки. Откуда он их взял – я не понял. Запах был свежий, пряный, с легкой цитрусовой ноткой. Пар поднимался, как положено – не спеша.

– Удивлены? – заметил профессор. Видимо, мое лицо выдало всю озадаченность.

– Признаться, да, – сказал я, опускаясь за стол. – Как все это готовилось?

– Нейробиологическая связь, – ответил он с тем спокойствием, с каким другой человек произнес бы «чайник».

– Нейро… что?

– Подойдите. Я покажу.

Он подошел к стене, и я встал, отодвинув стул. Мы остановились перед гладкой, ни на что не намекающей поверхностью.

– Положите ладони на столешницу, – спокойно сказал он.

Я послушался. Тепло. Сначала легкое, потом ощутимое. Будто стол дышал.

В ту же секунду напротив меня на стене проступил светящийся прямоугольник – размером примерно с оконце в почтовом ящике. Он медленно пульсировал, становясь то ярче, то снова тусклее.

– А теперь просто подумайте о чем-нибудь. О том, чего бы вы сейчас хотели. Кофе, например. Или стакан какао.

“Кофе,” – машинально подумал я. “Да, кофе был бы сейчас кстати. Черный. С молоком. Без сахара.”

Прямоугольник на стене дрогнул – и растворился. На его месте появилась ниша. Внутри стояла кружка. В ней дымился кофе. Настоящий. С тем самым ароматом, к которому я привык в Лондоне.

– Не может быть! – вырвалось у меня.

– Представьте себе, – довольно усмехнулся профессор, – наука в нашем мире шагнула достаточно далеко.

Я взял кружку. Обожгло пальцы – не сильно, но ощутимо. Кофе был горячим, настоящим, густым.

– Профессор, как много народу проживает в городе сейчас? – я продолжил расспрашивать профессора после ужина.

– Я думаю, что около пяти миллионов человек.

– Так много? – не скрыл своего удивления я.

– Да, но и сам Лунденвик – не маленький.

Я помолчал.

– В Департаменте Общественных Коммуникаций я познакомился с одним человеком. Его зовут Элайа.

– Это имя мне ни о чем не говорит, – сухо отозвался профессор.

– Он пригласил меня завтра вечером на какое-то мероприятие во Дворце.

– И Вы собираетесь пойти?

– Он сказал, что там будут некоторые члены Совета…

Профессор не ответил сразу. Он отвел взгляд, будто что-то взвешивал.

Я решил не тянуть.

– Видите ли… в одном из дел, которые я просматривал, было нечто странное. Человек без имени. Без данных. Ни возраста, ни адреса, ни состава преступления. Только лишь решение Совета.

Профессор молчал. Потом медленно, почти незаметно, покачал головой.

– Иногда… лучше не знать, кто именно стоит за такими делами.

Он поднялся, подошел к окну, посмотрел на сад.

– Но если вы все же хотите знать – не задавайте вопросов напрямую. Но будьте крайне осторожны..

Я не ответил. Просто сжал пальцы на кружке.

Мы еще немного поговорили, после чего профессор провел мне небольшую экскурсию по дому. Кухню, гостиную и лабораторию я уже видел. Осталась «душевая комната», как он ее назвал, и гостевую спальню.

“Душевая” представляла собой вытянутое помещение с гладкими, матовыми стенами цвета мокрого камня. Потолок – высокий, свет исходил откуда-то сверху, рассеянный, без видимого источника. На первый взгляд – ничего особенного. Под самым сводом висела лейка – или нечто похожее на нее. Я догадался, что это и есть душ.

Когда-то, в казармах под Мадрасом, мне доводилось мыться под скрипучими трубами – в рядах душевых, где вода била из проржавевших насадок, и успеть намылиться было возможно только в том случае, если знал распорядок точно до минуты. Там не было уединения – только пар, крики, запах дешевого мыла, которым терли все и всех подряд.

А здесь ощущалась тишина. Покой.

Я провел ладонью по прохладной стене. Потом – отдернул ее, будто боялся нарушить идеальный порядок. Позже, подумал я. Усталость подступала волной – медленной, вязкой, не к телу даже, а к сознанию. Она не просила разрешения. Просто входила.

Профессор отвел мне целую комнату – «гостевую, хотя последние гости были у меня уже очень давно», как он заметил с едва заметной усмешкой.

Комната оказалась почти такой же аккуратной, как и весь остальной дом. Все в ней было выверено, словно по невидимой линейке. Правильные углы. Приглушенный свет. Ни одного лишнего предмета.

Кровать стояла у стены, ближе к окну. Простыня была натянута так плотно, что ее края уходили под матрас, будто исчезая в другую реальность. Я надавил ладонью – поверхность пружинила, упруго и уверенно. Полноценная, современная постель. Это неожиданно радовало. После всего, что я видел сегодня, прикосновение к знакомому комфорту ощущалось почти как спасение.

У стены – платяной шкаф. Внутри – теплый, тяжелый махровый халат и мягкие домашние тапки. Как будто профессор знал заранее, что мне это понадобится. Конечно, я не стал отказываться от уюта. Переоделся, позволив себе на минуту забыть, где я нахожусь.

Я откинул одеяло и сел на кровать. Она оказалась чуть жестче, чем ожидалось. Такая, на которой не проспишь весь день, но и не будешь крутиться в поисках удобства. Я сцепил руки за головой, откинулся на спинку и замер.

День был тяжелым. Перенасыщенным. Слишком многое пришлось принять, увидеть, впитать.

Теперь я точно знал – этот мир не прост. Он – конструкция. Огромная, многослойная. Все в нем держится не только на идее, но и на страхе. Это место не случайно приняло моего отца. И если он действительно пожертвовал собой ради спасения профессора… шансы найти его стремительно таяли. Особенно если вспомнить, сколько времени прошло.

Я чувствовал, как подступает сон. Вязкий, тягучий, с осадком из неразобранных мыслей. Завтра – еще один день. Еще один шаг.

А сегодня… Сегодня я просто позволил тишине накрыть меня с головой.

Наутро, позавтракав, я спустился в лабораторию.

Профессор уже был там – стоял, склонившись над столом, усыпанным чертежами, записями и аккуратно разложенными листами. Его фигура в белом халате казалась почти прозрачной в холодном свете лаборатории.

– Доброе утро, профессор, – поздоровался я, входя.

– Приветствую вас, мой мальчик! – добродушно ответил он, даже не поднимая головы.

Я подошел ближе. На рабочем столе, среди чертежей и заметок, лежал прибор. Тот самый – латунный, овальный, с толстым стеклом и стрелкой под ним.

Профессор в это время изучал один из листов инструкции, написанной отцом.

– Он действительно все продумал, – пробормотал профессор, не отрывая взгляда от текста. – Но при этом… оставил достаточно тумана, чтобы никто не разобрался в технологии слишком быстро. Это в его духе?

Он провел пальцем по краю листа, потом перевел взгляд на меня.

– Думаю, да…

Профессор Хартли на мгновение задумался, потом, подцепив второй листок, пробежался по нему взглядом и произнес:

– Расскажите мне, как проходил сам переход. Как можно подробнее.

Я помолчал. Слишком многое было в той минуте. Я смотрел на профессора. Точно ли я могу ему доверять? Вдруг это – ловушка? Предательство?

Помедлив, я все же кивнул.

– Когда я взял прибор, то первое, что почувствовал – холод металла. Вот эта большая стрелка указывала направление, как и сейчас.

Я вкратце рассказал про определение высоты и расстояния.

– Когда я пришел на место, услышал как прибор щелкнул.

– Щелкнул?

– Да. Тихо, с характерным звуком. Сбоку выскочили две кнопки, как и написано в инструкции. Их нужно нажать одновременно и удерживать.

Профессор молча кивнул.

– Когда я их зажал, воздух будто изменился. Мне показалось, буквально на миг, что все вокруг замерло. Ни звуков, ни ветра, даже собственного дыхания я не слышал. Пространство вокруг меня словно сжималось.

– Это важно, – тихо сказал профессор.

– Потом открылся разлом.

– Как он выглядел?

– Как… проем. Точнее, дверь на балкон в моем доме стала проходом через разлом.

– И вы не испытывали страха?

– Думаю, нет. Я шагнул вперед. Было ощущение, что прохожу сквозь слой воды, но без мокроты, без холода. Просто… сопротивление. Все произошло за долю секунды. Темнота, тишина, пыль. А потом я оказался на улице.

Некоторое время он молчал. Затем подошел к прибору, провел пальцами по стеклу, будто ища подтверждение.

– Любопытно… – Профессор слегка улыбнулся. – Очень любопытно. Видите ли, я заметил одну особенность.

Он указал на крошечную выемку сбоку прибора – ту, что не была нигде описана, которую я даже не сразу разглядел.

– Я подозреваю, что это не просто элемент корпуса. Здесь может быть вторичный механизм – резервный. Возможно, калибровочный. Или даже обратный контур. Пока не могу понять, для чего он.

Он помолчал, снова вернулся к чертежу.

– Возможно, Джеральд предусмотрел не только возможность прохода сквозь разлом, но и что-то еще. Но не хотел, чтобы этим кто-то воспользовался, пока не наступит нужный момент.

– Вы сможете это выяснить?

– Надеюсь. Дайте мне немного времени. И, пожалуйста… не говорите ничего и никому о приборе. Даже если кто-то предложит вам безопасность – не верьте. Все, что имеет такую силу, всегда вызывает интерес у… – он запнулся, – определенных лиц.

Мы замолчали. Он вновь углубился в схемы. Я – в свои мысли.

В течение дня профессор задавал мне еще вопросы: о приборе, о моей службе в Корпусе инженеров, о нашем мире. Несколько раз я выходил прогуляться, осмотреть окрестности. Город и правда впечатлял своими размерами.

Ближе к вечеру я начал собираться. Не задолго до выхода профессор протянул мне аккуратно сложенный комплект одежды – костюм, не слишком официальный, но и не повседневный. Плотная рубашка без воротника, темный жилет, прямые брюки и короткий плащ с застежкой на груди. Все выглядело скромно, но безупречно.

– Думаю, это будет уместно, – сказал он, – и не привлечет лишнего внимания.

Я поблагодарил его и быстро переоделся. Чем больше я буду походить на местного, тем лучше.

На улице уже сгущались сумерки. Я направился в сторону Дворца. На небе вовсю светила Луна – не такая большая, как вчера вечером. Пока я шел от дома профессора до моста, она успела пройти свой путь и начала скрываться за горизонтом.

Когда я вышел к Дворцу, небо окончательно потемнело. Здание возвышалось над площадью – строгое, геометрическое, с гладкими стенами и высокими арочными проемами. Фасад не светился – напротив, казалось, он поглощает свет вокруг.

Я не успел подойти ближе, как заметил знакомую фигуру.

Элайа стоял у подножия лестницы, опершись на перила. Он был одет нарочито просто: потертый плащ, под ним – рубашка, жилет, на руках перчатки. На фоне холодной архитектуры его фигура казалась почти теплой.

Увидев меня, он расправил плечи и шагнул навстречу.

– Добрый вечер, мистер Крейн, – произнес он с тем же легким оттенком иронии, что и в прошлый раз.

Я остановился в нескольких шагах от него.

– Добрый вечер… – я вдруг понял, что не знаю как к нему обратиться.

– Элайа, – сказал он, уловив мою заминку. – Можно просто Элайа, мистер Крейн.

– Отлично, – кивнул я. – Тогда зовите меня Итан.

Он тоже кивнул, будто скрепляя соглашение.

– Сегодня мы здесь просто гости. Пойдемте. Думаю, у нас будет… занимательный вечер.

Он повернулся и двинулся вверх по ступеням. Я последовал за ним. Интересно, что мне удастся выяснить… и удастся ли хоть что-нибудь?

Глава 10

Зал мероприятий радикально отличался от всего остального во Дворце – да и, пожалуй, от того, что я до этого видел в Лунденвике. Единственное, что было общим с тем, что я видел во Дворце – пространство, оно поражало размерами. Своды потолка пересекались арками, выточенными из темного, почти черного камня, на котором свет играли затаенные отблески золота.

На них – фрески или их аналог. Изображения, стилизованные под неизвестные мне библейские сюжеты. Они были исполнены с поразительной выразительностью, близкой к классической живописи, но сюжеты – непривычные, тревожные. Что-то в них смущало: не узнаваемость образов, а их трактовка. Ангелы выглядели слишком спокойными, почти равнодушными; лица мучеников не искажала боль, а какая-то светлая покорность; выражения были вытянуты в странные, двойственные маски – не то страдания, не то восторга. Все казалось будто… переосмысленным. Как если бы кто-то пытался воссоздать религиозные сцены, не понимая, в чем их суть, но наделяя их собственным смыслом – чуждым мне.

Огромные люстры – или, скорее, канделябры из сотен тончайших нитей, – свисали с потолка, как капли янтаря, и излучали мягкий, ровный свет. Этот свет не столько освещал, сколько окутывал зал, придавая всему сценический вид.

Официанты сновали по залу, беззвучно и стремительно, словно сливаясь с приглушенным светом. На их подносах – закуски самых причудливых форм. Я едва ли мог узнать хотя бы одну из них.

Вот – нечто, отдаленно напоминающее бутерброд: тонкая полоска серовато-зеленого хлеба, будто испеченного из водорослей, на которой покоился ломтик полупрозрачного желе с синими прожилками, напоминающими мясо? Свет проходил сквозь него, играя оттенками сапфира и ртути.

На другом подносе – крошечные кубики ярко-оранжевого цвета, каждый с крошечным глазком в центре. Я был почти уверен, что один из них моргнул.

Все блюда источали тонкие ароматы – не сильные, но тревожно непривычные: смесь цитруса, морской соли, чего-то кислого и сладкого одновременно. Аппетит не столько возбуждался, сколько… сбивался с толку. Будто организм не мог понять – это пища или ловушка.

– Итан, – тихо сказал Элайа, почти не поворачивая головы. – Если посмотрите направо, увидите небольшую компанию у третьего окна.

Я перевел взгляд.

– Высокий человек в котелке – это Канцлер Совета. Герберт Трики. Ни одно решение Совета не проходит без его личного одобрения.

– Впечатляюще. – Я чуть вскинул брови. – А с кем он так оживленно беседует?

– В красном камзоле – глава Департамента Финансов. Остальных я не знаю. Возможно, сопровождающие.

Я молча кивнул, продолжая идти рядом с ним.

Мы не спеша продвигались вдоль левой стены, вглубь зала. Я аккуратно осматривался по сторонам, стараясь не привлекать лишнего внимания.

– У стойки слева – трое членов Совета. Со своими пассиями, как вы могли догадаться. – Элайа едва заметно усмехнулся. – Видите невысокого господина? Это мистер Прудент. Историк. Вежлив до абсурда. Думаю, он – наилучший кандидат для вашей статьи.

– Спасибо. – Я кивнул. – Обязательно буду иметь его ввиду.

Официант проходил мимо с подносом, когда Элайа мягким движением привлек его внимание.

– Итан, попробуйте это, – сказал он и протянул мне прозрачный контейнер размером с ладонь. Внутри дрожала полупрозрачная масса, переливающаяся оттенками сине-зеленого, как водоросли на солнце. Я поднес его к лицу, осторожно вдохнул аромат – пряный, с металлической нотой и чем-то кисловато-сладким, как у свежеразрезанного корня.

К контейнеру прилагалась изящная вилка, почти невесомая, тоже прозрачная, с тонкими зубцами.

– Это "миррул", – сказал Элайа. – Вы никогда не пробовали?

– Не доводилось, – честно признался я.

– Морской плод. Его структура зависит от условий среды, поэтому ни один “миррул” не похож на другой. Говорят, действует… просветляюще.

Он усмехнулся.

– В вашей ситуации это может оказаться весьма полезным.

– В моей ситуации?

– Для написания статьи. Поможет для правильных вопросов.

Я посмотрел на него, он улыбался. Немного поколебавшись, я все же решился попробовать. Вкус оказался странным, но не отталкивающим: как если бы после соленого рассола вдруг влился ледяной цитрусовый сок.

Я поставил пустой контейнер на поднос подошедшего ко мне официанта.

Элайа сделал шаг вбок, слегка наклоняясь ко мне:

– Мы с вами почти дошли до цели. Видите ту группу у амфитеатра?

– Те, в белых одеждах? Похожи на священников.

Он бросил на меня удивленный взгляд.

– Да… но… – Он замолчал, будто хотел что-то добавить, но передумал. – Впрочем, это не имеет значения.

Он выждал паузу, потом продолжил, чуть тише:

– Мужчина, стоящий слева, с руками за спиной, – это Эдвард Слоттермен. Самый влиятельный и самый опасный человек в Совете. После Канцлера.

Я прищурился.

Он стоял чуть в стороне от остальных, не разговаривая, не кивая, не вовлекаясь – но теперь отчетливо чувствовалось: все происходящее вокруг вращается вокруг него. Высокий, сухощавый, в длинной белой тунике, расшитой золотом. Лицо – бледное, почти лишенное выражения, как у человека, привыкшего слушать и наблюдать. Он ни разу не посмотрел на собеседника, но тот, похоже, этого и не ожидал.

– Не сомневайтесь, – добавил Элайа. – Приговор – казнить или помиловать – чаще всего исходит именно от него.

Я ничего не ответил. Слоттермен все еще стоял неподвижно, как часть этого зала. Это почему-то настораживало.

Какое-то время я стоял на месте, наблюдая за лицами, движениями, жестами в зале. Особенный интерес сейчас для меня представлял мистер Прудент. Я уже начал думать, что он никогда не покинет свой круг общения – говорил размеренно, легко касался локтя своей спутницы, едва заметно кивал. Его лицо выражало тщательно отточенную любезность.

Элайа куда-то исчез. Я даже не заметил, в какой момент. Просто растворился в зале, как будто его здесь и не было.

– Не желаете напитки, сэр? – ко мне подошел официант.

– Благодарю, нет.

В этот момент я заметил, что мистера Прудента и его спутницы больше нет в той компании. Я выискивал его взглядом —и вскоре заметил: у дальней стойки, чуть в тени, он стоял с супругой, и, похоже, был озадачен. Резких жестов не было, но плечи – чуть напряжены, губы двигались быстрее, чем прежде. Он явно обсуждал что-то, выбивавшееся из канвы светского вечера.

Я коротко вздохнул. Лучшего шанса могло и не представиться.

Решив не терять момент, я двинулся к ним. Неуверенность прошла сама собой – осталась лишь легкая сдержанность, как перед первым вопросом на экзамене.

– Мистер Прудент, добрый вечер! Простите, что вклиниваюсь в ваш разговор, – сказал я, сделав легкий наклон головы в сторону его спутницы.

Они обернулись почти одновременно. Супруга – с любопытством, он – с легким удивлением, которое тут же сменилось безупречной вежливостью.

– Меня зовут Итан Крейн, – продолжил я. – Я слышал, что вы прекрасно разбираетесь в исторических фактах. Не могли бы вы ответить на несколько вопросов для моей статьи?

– Ах, публикация? – Прудент чуть приподнял брови. Голос у него был мягкий, обволакивающий, с почти певучими интонациями. – История – капризная дама, мистер Крейн. Она не всегда любит, когда ее трогают без приглашения.

Он улыбнулся – тонко, почти насмешливо, но без злобы. Его спутница, почувствовав, что разговор стал деловым, вежливо удалилась, оставив нас наедине.

– Конечно, – добавил он после короткой паузы. – Если смогу быть полезен – с удовольствием.

– Меня интересуют случаи, когда Совет… – я на мгновение замешкался, подбирая слова, – рассматривал дела людей, нарушивших законы города.

– Вы имеете в виду преступников?

– Да. В особенности интересуют случаи, связанные, так сказать… – я дал фразе повисеть в воздухе, – с еретическими влияниями.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

– Уточните, пожалуйста, что именно вы имеете в виду?

– Механиков. Ученых. Конструкторов. Тех, кто представлял – или мог представлять – угрозу установленному порядку.

Прудент на мгновение задумался, но не выглядел удивленным.

– Хм. Что ж, я видел многое за свою службу. Поверьте, таких случаев хватает. Люди склонны верить, придумывать, скрываться. Некоторые делают это сознательно, другие – по неведению.

– Все же, – я сделал полшага ближе, – были ли случаи… исключительные? Те, что не вписывались ни в один знакомый вам шаблон?

Он посмотрел чуть внимательнее.

– Вижу, вы пришли ко мне уже с чем-то. Вы, журналисты, любите ходить вокруг да около. Мистер Крейн, если вас интересует конкретный случай – спросите напрямую.

В этот момент миссис Прудент сделала мужу едва заметный, но многозначительный жест. Он, похоже, его проигнорировал.

– Вы правы, – согласился я. – На днях я побывал в Департаменте Общественных Коммуникаций. Просмотрел десятки дел. Большинство – формальные, предсказуемые. Но одно… выбивалось.

Я сделал паузу и посмотрел прямо ему в лицо. Оно по-прежнему не выражало ничего, кроме безупречной любезности.

– Продолжайте, – пригласил Прудент.

– В этом деле не было ни обвинения, ни имени, ни хронологии. Только предмет рассмотрения дела и решение Совета. Без объяснений. Без материалов.

Прудент отвел взгляд, как будто хотел уйти в размышления, но вынужден был остаться.

– Да… – произнес он тихо. – Теперь понимаю, к чему вы ведете. Такие случаи бывали. Последний – очень давно. Настолько, что многие из ныне заседающих тогда еще не имели права голоса.

Он на мгновение замолчал, словно проверяя, не слушает ли кто.

– Расскажите подробнее. Я считаю, что если люди узнают об этом, то станут бережнее относиться к тому, что город делает ради них.

– Да-да, Вы правы.

Он глубоко вздохнул. Миссис Прудент делала вид, что не слушает нас.

– Мужчина. Прибыл неизвестно откуда. Документов при себе у него не было. Поведение – странное. Не агрессивное, но… Он совершенно не знал наших законов и что мы пережили только не давно. Он представлял опасность для общества, поэтому Наместник решил привести его на Совет и дать высказаться.

– Что же он рассказал?

– Он говорил о каком-то приборе. О других мирах. Термины были странные, непривычные. Нам это показалось бредом. Или признаком помешательства. Он не нападал, не угрожал, но… было ощущение угрозы. Мы приняли решение об изгнании.

– Изгнании? Вы уверены? – искренне удивился я.

– Я не видел документов, подтверждающих это, но решение Совета было таким.

– Мистер Прудент, в этом деле в графе “Решение” за печатью Совета значилось “казнь через повешение”. – с нажимом сказал я. – Вы точно в этом уверены?

Он взглянул в мою сторону – куда-то в пространство над правым плечом.

В этот момент за спиной раздался голос. Низкий, спокойный, но с огромной тяжестью в голосе.

– Если таково решение Совета, будьте уверены, что оно… – голос сделал многозначительную паузу, – исполнено.

Я обернулся.

Передо мной стоял Слоттермен.

– Мистер Прудент, – произнес он, – вы сегодня читаете лекцию?

– Нет, мистер Слоттермен, – смущенно ответил он, – Мистер Крейн пишет статью. О влиянии старых веяний на современное общество.

– Мистер. Крейн. – чеканя каждое слово произнес Слоттермен. – Скажите, откуда у Вас доступ к делам Совета?

– Мне его предоставили, – ответил я. – Пригласили.

– Удивительно. – Он чуть склонил голову. – И какие, по-вашему, выводы должен сделать читатель из этих… любопытных случаев?

Я медленно выдохнул.

– Что город находится под защитой. Что Совет внимателен. Что, несмотря на существующие угрозы, народ может чувствовать себя в безопасности.

Слоттермен выпрямился.

– Смело. Звучит… убедительно.

Он сделал паузу, снова перевел взгляд на Прудента. Тот стоял молча.

– Вы ведь понимаете, – продолжил Слоттермен уже тише, – что внимание может быть обоюдоострым? Будьте осторожны, мистер Крейн. Ваш интерес не останется незамеченным.

Я ничего не ответил.

В этот момент к нам, почти бесшумно, подошел Элайа. Вежливо, но с заметной поспешностью.

– Простите, господа, – обратился он, – не мог бы я одолжить мистера Крейна на пару слов?

Слоттермен долго смотрел на него, а затем – едва заметно кивнул.

– Конечно.

Мы отошли на несколько шагов.

– Нам нужно уходить, – тихо сказал Элайа, наклоняясь ко мне. – Сейчас.

– Сейчас? Но…

– Мистер Крейн, – его голос изменился. Стал более четким, почти командным. – Ваши расспросы привлекли слишком много внимания. Ненужного внимания.

– Что Вы имеете ввиду?

– Видите людей в черных плащах? – он слегка кивнул, будто невзначай. – Те, что рассредоточены по залу, у колонн, у выходов? Это гвардия Совета. Не думаю, что они здесь ради приема.

Я понял все без лишних слов.

– Вы правы, – сказал я. – Похоже, нам действительно пора.

Мы двинулись вглубь зала – спокойно, будто просто меняли дислокацию для беседы. Я чувствовал, как по коже расползается липкий холод.

– Не оборачивайтесь, – тихо сказал Элайа. – Просто идите вперед.

Обогнув колонну, мы миновали группу гостей у широкой лестницы, где официанты разносили бокалы с ярко-синими напитками. Я заметил, как один из гвардейцев плавно сместился ближе. Мне показалось, что смотрел он именно на меня.

– Куда мы направляемся? – спросил я почти шепотом.

– Есть один служебный коридор, – ответил Элайа. – Я бы не стал им пользоваться, но у нас нет выбора. Он выведет нас на нижний уровень.

– И что там?

– Официально – что-то вроде подвала. А неофициально… – он бросил на меня короткий взгляд, – черный ход, через технический блок.

– И часто Вы им пользуетесь?

– Еще не доводилось, – усмехнулся он.

Мы свернули в узкий проход между колонн, прошли через арку с гравировкой, изображающей сцены согласия и мира, и углубились в коридор. Свет стал тусклее. Гул голосов остался позади.

– Здесь, – сказал Элайа и потянул за одну из панелей. Она мягко отъехала в сторону, открывая узкий проход с каменными ступенями, ведущими вниз.

Он жестом предложил мне идти первым.

Я кивнул. Свет за спиной погас. Мы начали спуск.

Вокруг – почти полная темнота. Только ступени под ногами едва подсвечивались бледными боковыми линиями. Лестница уходила резко вниз, потом – плавный изгиб вправо, как будто огибала гигантскую колонну. Воздух становился прохладнее. Дыхание отзывалось эхом в сводах.

Мы прошли футов триста – или больше. Я начал считать шаги, чтобы не потерять счет.

Внезапно сверху донесся шум. Кто-то тоже был на лестнице, но пока только в самом начале.

– Быстрее, – прошипел Элайа.

Мы ускорились. Еще немного – пара десятков ступеней. Я уже видел две ровные полосы света внизу – выход.

Сверху раздался отчетливый топот. Кто-то бежал вниз. Несколько человек.

Мы достигли ровной площадки. Не сговариваясь, бросились вперед по узкому коридору. Дверные проемы, черные, мелькали то слева, то справа, перемежаясь рукавами коридоров.

Элайа обогнал меня и, не сбавляя темпа, свернул вправо, в один из них. Голоса сзади доносились все громче.

– Сюда! Они свернули!

Мы бежали во весь опор. Дыхание вырывалось хрипом. Грудь жгло.

Внезапно Элайа схватил меня за рукав и дернул в сторону.

– Нам сюда. Быстро.

Он толкнул тяжелую металлическую дверь. На удивление, она поддалась с первого раза – как будто нас ждали.

И вдруг – все стихло. Мы оказались снаружи.

Ночь встретила нас дождем и прохладой. Мелкие капли сбивали жар с кожи. Где-то вдалеке гудел город. А позади – за закрытой дверью – все еще звучали шаги.

Мы нырнули в узкий переулок за дверью, стараясь не издавать ни звука. Дождь усилился – цепкий, холодный, проникающий под воротник.

Я остановился, прислушался. Тишина. Только капли стучали по металлическим решеткам водостоков. Ни шагов, ни голосов.

– Думаю, они не знают об этом выходе, – сказал Элайа, переводя дыхание. – Или не ожидали, что мы его используем.

Я все еще не мог поверить, что мы ушли. Сердце билось где-то в горле. Пальцы дрожали от перенапряжения.

– Сюда, – сказал он и указал на черный прямоугольник в стене. Дверь, почти неразличимая в тени. – Это служебный вход для поставок. Он давно не используется. Пройдем через склады и выйдем в квартал ниже.

Мы двинулись вперед, сквозь узкий проход, пахнущий сырым деревом и пылью. Позади нас закрылась дверь.

Больше ни звуков. Ни шагов. Ни голосов.

Мы прошли через темное помещение, больше похожее на заброшенный склад: деревянные ящики, брезент и запах старой муки. Воздух был неподвижен, а шаги глухо отдавались по полу.

Элайа опустился на ящик у стены и жестом пригласил меня присесть рядом. Я не отказался. Тело дрожало, но разум уже начал отстаивать спокойствие.

– Кажется… Вы меня только что спасли.

Элайа пожал плечами, откинувшись к стене.

– О, ну что Вы, мистер Крейн. Подумаешь, пара гвардейцев, тайных коридоров, легкая пробежка… Обычный вечер в Лунденвике.

– Вы ведь могли просто уйти. Не вмешиваться вовсе.

Он посмотрел на меня – спокойно, почти весело.

– Возможно. Но я терпеть не могу, когда кто-то портит другим хороший костюм.

– Костюм? – переспросил я, удивленно.

– А Вы подумали, я сделал это ради вашего спасения? – Он усмехнулся. – Знаете ли, сейчас пошить что-то приличное – дело почти невозможное.

– Признаю… Вы меня удивили.

– Надеюсь, в хорошую сторону?

– Пока – да.

Он чуть наклонился, с полушутливой серьезностью:

– Только пока?

– Пока не выяснится, что все это было частью вашего плана.

Он поднял руки, изображая полнейшую невинность.

– Да как вы могли такое подумать. Я же просто хороший парень. Почти скучный.

Мы оба усмехнулись. И только тогда я понял, как давно не смеялся.

Глава 11

Я стоял у раскрытого окна. Вековые деревья теперь не казались такими пугающими. Они не тянулись ко мне, не пытались утянуть за собой в бездну неизвестности. Наоборот, они стояли, как стражи, укрывая от палящего солнца раскинувшийся внизу сад. Среди листвы колыхались диковинные цветы, густые травы, источающие терпкий, чуть горьковатый аромат.

Сестра Анна, сгорбившись еще больше обычного, медленно передвигалась меж грядок и клумб, осторожно срывая побеги. Оказалось, что те жуткие на вкус похлебки, от которых поначалу мутило, обладали лечебными свойствами, благодаря которым я так быстро пошел на поправку.

Теперь уже я знал точно, что провел в этом приходе чуть больше пяти недель. Из разговора с доктором Ольманом выяснилось, что у меня было сломано три ребра, тяжелый ушиб головы и правого локтя. Чудо, что локоть не сломался тоже. Вдобавок, множество мелких ушибов, ссадин и царапин. Плечи, спина, бока, ноги – все было покрыто пятнами, как будто я прошел через дюжину падений подряд.

– Судя по характеру ссадин на Вашем боку и руках, – сказал доктор, – Вы прокатились по черепичной крыше. Возможно, это Вас и спасло. Судя по всему, высота была не слишком большой. Иначе… – он не договорил, просто взглянул поверх очков. Я и сам знал, что иначе меня здесь бы не было.

В углу моей комнаты стояло зеркало, которого не было видно с койки. Когда я впервые подошел к нему, в отражении смотрел на меня человек, которого я не знал. Волосы – сбившиеся, слипшиеся – свисали клочьями, напоминая комья грязи, готовые вот-вот отвалиться. Лицо – все в ссадинах и порезах, проступающих даже сквозь отросшую бороду и усы. Под левым глазом наливалась гематома – лиловая, плотная, придававшая лицу почти угрожающий вид.

Сегодня утром я попросил у доктора бритву. Не знаю, чего именно ожидал – может, чего-то медицинского, стерильного, бионического. Вместо этого он, не моргнув, протянул мне классическую опасную бритву – тяжелую, с вытертой ручкой.

Я побрился без лишней церемонии, почти машинально, как делал это раньше в армии. Быстрые, точные движения, холодный металл у щеки, тусклое отражение в зеркале. Волосы пришлось очень долго расчесывать, терпеливо, как будто разбирал спутанный клубок. Потом, вооружившись ножницами все от того же доктора, подровнял волосы как смог.

Теперь в зеркале я мог узнать себя. Лицо все еще было в ссадинах и порезах, кожа – сероватая, а под глазом темнел багровый синяк. Но это точно был я.

Одежда, в которой я сюда попал, была изорвана в клочья, в крови и грязи. Поэтому приходилось довольствоваться серой монашеской робой. Она была изготовлена из грубой, плотной холщовой ткани. Подмышки сильно натирало, ворот давил как удавка. Ничего. К этому можно привыкнуть.

Я услышал приближающиеся шаги. По звуку ботинок, по размеренному, тяжеловатому ритму я узнал доктора Ольмана.

– Добрый день, мистер Колдуэлл. Вижу, вам становится лучше.

– Добрый день, доктор. Да, я чувствую себя гораздо лучше. Особенно теперь, когда удалось немного привести себя в порядок.

– Приятно это слышать и видеть. Давайте проведем осмотр.

Он, как и пару дней назад, тщательно прощупал суставы, грудную клетку, живот. Ребра, почки и печень все еще отзывались болью. Легкие, к счастью, были в порядке – но остальному телу досталось изрядно.

– Что ж, – сказал он, убирая руки и чуть отступив, – вы явно идете на поправку.

Я кивнул, запахивая робу.

– Мистер Колдуэлл… Пару дней назад приходил молодой человек. Он спрашивал о некоем Итане Крейне.

По спине пробежал холод. Только сейчас я осознал, что доктор Ольман все это время звал меня настоящим именем.

– Как он выглядел? – спросил я, стараясь сохранить спокойствие.

– Как чиновник, – ответил доктор, немного подумав. – Высокий. С аккуратной бородкой. Белая рубашка, серый жилет. Вежлив, настойчив.

– Что же Вы ему ответили?

– Что Вы еще не готовы принимать посетителей.

– Благодарю Вас, доктор.

Он кивнул и начал собирать свои инструменты в чемоданчик.

– Доктор Ольман… – задумчиво произнес я.

– Слушаю Вас.

– Вы называете меня “мистер Колдуэлл”. Почему?

Доктор многозначительно посмотрел на меня.

– Потому что это Ваше имя, мистер Колдуэлл.

– Откуда вы знаете это?

– По нескольким причинам, мистер Колдуэлл. Во-первых, вы сами произнесли это имя, пока были в бреду. Несколько раз.

Он замолчал, бросив взгляд на корзину у изголовья кровати, где лежали остатки моей прежней одежды – грязные, изорванные, но не выброшенные.

– Во-вторых… оно вышито на подкладе вашей рубашки. Тонкой шелковой нитью: Итан Колдуэлл.

– Действительно… – потупив взгляд, ответил я.

Доктор на мгновение замолчал, затем произнес, почти без нажима:

– Другой вопрос, мистер Колдуэлл – зачем вам скрывать свое имя?

Что же можно ответить на такой вопрос? Потому что я не тот, за кого меня принимают? Потому что я не из этого мира? Потому что я инженер, и если это раскроется, то меня, скорее всего, просто казнят?

– На это… были причины.

– Я так и думал.

Он поднял свой чемоданчик и направился к выходу. Уже у двери остановился и обернулся:

– Но подумайте и Вы, мистер Колдуэлл. Почему именно сюда он привез Вас той ночью?

Я так и остался стоять в середине комнаты, глядя ему вслед.

Теперь было о чем еще подумать. Зачем доктор задал этот вопрос? Что именно он имел в виду? Знал ли он больше, чем говорил?

Похоже, он знал, кто привез меня сюда. И, судя по описанию, этот человек уже приходил – справиться о моем здоровье.

Но зачем? Это была просто вежливость, беспокойство? Или нечто иное?

Нужно поскорее выбираться отсюда и вернуться к профессору Хартли. Надеюсь, что хоть у него есть какие-то ответы.

Собравшись с мыслями, я вышел в коридор.

Он был выполнен в том же стиле, что и моя комната: потемневшие от времени, облупленные обои, скрипучие половицы, прикрытые ковром – выцветшим, застарелым, впитавшим в себя пыль и грязь тысяч ног. По обе стороны были двери. Некоторые из них были приоткрыты. Я осторожно шел вперед, поочередно заглядывая в каждую.

Больных, кроме меня, больше не было. Но я помнил, как однажды слышал крик.

Кто-то схватил меня за руку. Резко обернувшись, я увидел сестру Анну.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – прошептала она, глухо, словно сквозь какую-то маску. – Заканчивай дела и уходи.

– Но…

– Ты в опасности. И всех, кто рядом, подвергаешь ей.

Я открыл рот, но слов не нашел.

– Посмотри, – сказала она и протянула мне кусок мутного стекла.

– Что это?

– Смотри, – только и ответила она.

Я поднес стекло к глазам – и вздрогнул. Комната за дверью, пустая минуту назад, была полна раненых. Они стонали, корчились от боли. Никто не помогал им.

Я обернулся. Увидел каталки, выстроенные вдоль коридора. На них лежали… мертвые. Тела скрыты под простынями, руки свешивались вниз.

Я выронил стекло. Оно ударилось о пол и не разбилось – только глухо звякнуло.

Видение исчезло.

– Что это было? – спросил я. Тихо. Почти хрипло.

– Настоящее, – сказала сестра. – То, что происходит сейчас. Но не здесь.

На миг я задумался.

– Не здесь? – я повернулся к Анне.

Но вопрос так и повис в воздухе. Ее уже не было.

Я поднял стекло, снова поднес его к глазам. Ничего не произошло.

Мелкая дрожь не отпускала. Руки тряслись. Что это было? Я готов поклясться, что среди тех раненых видел Крейна.

Может, я снова теряю рассудок?

Я спрятал стекло в карман внутри робы – медленно, словно пряча улику, которую никто не должен найти. Потом повернулся и пошел обратно.

Коридор снова был пустым, но уже не казался таким безобидным. Тени будто стали гуще, а тишина плотнее.

Я вернулся в свою комнату, сел на край койки и уставился в пол. Что это было? Видение? Бред? Или еще одно напоминание?

Раздался стук в дверь.Снова шаги. На этот раз доктор был не один.

– Войдите. – сказал я, отгоняя тревожные мысли.

Дверь распахнулась со скрипом, и на пороге появились доктор Ольман и… Элайа.

– Мистер Крейн, – произнес доктор. – Ввиду улучшения Вашего самочувствия, я решил разрешить этому молодому человеку Вас навестить.

– Благодарю Вас, доктор.

Он поклонился и ушел, оставив нас вдвоем.

– Итан! Рад видеть, что ты жив-здоров! – радостно сказал Элайа. – Честно говоря, я не был уверен, что ты вообще жив, когда нашел тебя.

– Нашел? Где?

– Я шел домой. Проходил мимо Инспекции и вдруг заметил… кого-то лежащего на земле.

Я посмотрел на него, излучая полное непонимание. Он продолжил.

– Сначала я подумал, что кому-то стало плохо, но все оказалось куда серьезнее. Судя по осколкам черепицы вокруг, ты упал откуда-то сверху. Не помнишь что ты там делал?

– Я… ничего не помню.

– Совсем ничего? Что ты мог там искать?

– Даже не догадываюсь.

Он на мгновение задумался, слегка прищурился.

– Может быть, твое расследование тебя туда привело?

– Расследование?

– Ну да. Та статья, которую ты пишешь. Может, ты что-то искал? Или хотел поговорить с кем-то?

– Я старался вспомнить, – сказал я, глядя в сторону. – Но… есть только обрывки. Воспоминания, ощущения… и все. Больше ничего.

– Понятно. Очень жаль. Возможно, что это пройдет и память восстановится?

– Я не знаю. – зачем-то слукавил я. – Доктор Ольман говорит, что шанс есть, но небольшой.

Элайа прошелся по комнате и опустился на стул у окна – тот самый, что стоял в углу, почти забытый.

– Когда ты придешь в норму, – сказал он, – я заберу тебя в город.

– Скажи… почему ты привез меня именно сюда?

Он ненадолго задумался. Лицо его вдруг стало серьезным, жестким. Таким я его еще не видел.

– Потому что в городской больнице это могло бы вызвать ненужные вопросы. Не думаешь?

– Разве это место не в городе?

Элайа вдруг повеселел.

– А вот это хороший вопрос! Да, мы все еще под куполом. Но формально – за городской чертой. Конечно, законы здесь те же… но почему-то мало кто знает об этом месте.

– Как ты вообще узнал о нем?

– Уютное, правда? – легко ушел он от ответа. – В следующий раз попрошу для тебя комнату с хорошим видом.

– В следующий раз?

– Ну, с твоей тягой к приключениям… думаю, ты еще сможешь сюда вернуться.

Он уходил от прямых ответов. Интересно, почему? Все, что говорил, звучало разумно, даже правдоподобно. Но будто что-то между строк. Я не понимал что меня беспокоит сильнее. То, что он говорит или то, как он это делает.

– Честно говоря, я бы не хотел.

Элайа встал и подошел ближе.

– Тогда выздоравливай. И больше не попадай в такие переделки.

– Я постараюсь. – пообещал я.

– Ну… мне пора. Скоро увидимся.

Я кивнул.

– До встречи. И… спасибо, что не прошел мимо.

Дверь мягко закрылась. Я остался один в тишине.

Я все больше думал над словами доктора Ольмана и Элайи. Многое в их поведении казалось разумным, почти дружелюбным. Но за этим что-то скрывалось. В голову приходило слишком много вопросов – и ни одного ответа.

В какой-то момент я осознал, что сжимаю в руке под робой тот самый осколок стекла. Я достал руку и разжал пальцы – тонкая струйка крови потекла по ладони.

Я снова посмотрел сквозь стекло. Никаких видений.

***

На следующее утро в дверь постучали.

– Войдите, – сказал я.

Доктор вошел, как обычно, с папкой в руках.

– Как вы себя чувствуете, мистер Колдуэлл?

– Гораздо лучше, доктор Ольман. Спасибо!

Он одобрительно кивнул и что-то записал.

– Вчера, при том молодом человеке, Вы не стали раскрывать мое имя…

– Верно, мистер Колдуэлл. Я – врач, и не мое дело выдавать чьи-то тайны.

– Понимаю.

Действительно, все звучало логично.

Доктор Ольман сделал еще одну пометку в бумагах.

– Доктор, если это возможно… я бы хотел пойти в город.

– Пойти? – удивился доктор Ольман. – Боюсь, что пока что так далеко Вы не уйдете.

– Да, я понимаю. И у меня теперь нет одежды…

– Насчет этого сильно не переживайте. В подвале есть склад с одеждой, оставленной прежними посетителями.

– Прежними посетителями?

Доктор на секунду задумался.

– Иногда люди уезжают в спешке. А иногда… не уезжают вовсе.

Он сказал это спокойно, будто речь шла о погоде.

Я кивнул.

– Спасибо, доктор. Я спущусь и что-нибудь подберу.

Глава 12

Подвал приходской лечебницы встретил меня тусклым, пульсирующим светом ламп, развешанных вдоль стен, и стойким запахом сырости. Где-то капала вода. Вдоль стен стояли грубо сколоченные деревянные ящики, частично закрытые серыми, выцветшими от времени тряпками.

На одном из них виднелась надпись: "медикаменты".

Потолок нависал так низко, что мне приходилось пригибаться. Казалось, единственный, кто чувствовал бы себя здесь как дома, – это сестра Анна.

Справа я заметил массивную дверь с коваными петлями и выцветшим орнаментом. На ней небрежно было написано: "Вещевой склад".

Я потянул за ручку. Дверь поддалась с протяжным скрипом, от которого у меня невольно скривилось лицо.

Внутри оказалось куда просторнее. Из небольшого окошка под потолком лился дневной свет. Вещей было на удивление много. Что-то было сложено в аккуратные стопки, но большинство валялось перемешанными кучами. Увидев такое множество вещей, я задумался: сколько людей успело покинуть это место за все годы?

Поиск одежды не занял много времени. Женских вещей было больше, но я старательно откладывал их в сторону. Среди груд изношенных курток, платков и мешковатых халатов я нашел брюки – синие, плотные, практически не ношеные. Рубашку – темно-синюю, со слегка потертыми манжетами и выцветшими пуговицами. Она подошла почти идеально.

Обувь лежала в беспорядке: туфли, сандалии, ботинки, сапоги – в куче, будто брошенные в спешке. Я копался в ней достаточно долго, прежде чем нашел пару кожаных ботинок. Они слегка жали, особенно в области подъема, но были цельные, с целой шнуровкой, а это уже было удачей.

В углу стояло зеркало. Его поверхность была мутной, покрытой пылью, и мое отражение выглядело размыто, но даже сквозь этот призрачный слой я увидел, как сильно изменился.

Темноволосый мужчина с усталым взглядом. Щеки ввалились. Кожа побледнела. На шее – едва заметный след от повязки или бинта. Костюм, хоть и слегка пыльный, выглядел почти официально. Одежда сидела хорошо: рубашка облегала плечи, брюки держались даже без ремня, не спадая.

Удовлетворенный результатом, я собрался уже уходить, когда заметил висящий в углу пиджак.

Пиджак висел на ржавом гвозде, вбитом прямо в стену. Ткань – потертая, но плотная, темно-серая, слегка подвыбеленная временем.

На всякий случай я проверил карманы – они были пусты.

Пиджак сел почти идеально. Разве что в плечах он был чуть свободен. Как обычно, я не стал его застегивать – так мне нравилось больше.

Я вышел со склада и поспешил наверх к доктору Ольману. Он как раз собирался договориться о том, чтобы отправить меня в город.

Доктор оказался в своем кабинете на втором этаже. Ранее я не был здесь ни разу, хотя в одном из разговоров доктор Ольман упоминал о всякого рода книгах, имеющихся в его мини-библиотеке.

– Мистер Колдуэлл! – поприветствовал он, как только я появился в дверях. – Вижу, Вы обзавелись новой одеждой.

– Доброе утро, доктор Ольман. Да, вот получилось что-то подобрать.

– Выглядите… впечатляюще. Особенно этот желтый оттенок гематомы прямо в тон к Вашему пиджаку.

Он усмехнулся.

– Ничего, у меня есть одно средство, которое быстро его уберет.

С этими словами он подошел к комоду со всякого рода баночками и мензурками, открыл один из ящиков и достал пузырек с сиреневой жидкостью.

– Присядьте, пожалуйста, – он указал на стул. – И закиньте голову.

Я повиновался.

Доктор надел перчатку, закатал рукав и смочил кусок ваты жидкостью из пузырька.

– Вы почувствуете легкий холод.

Жидкость едва покалывала. Место, где раньше темнела гематома, он смазал аккуратным круговым движением.

– Вот. Так-то лучше. Средство восстанавливает естественный цвет кожи, но лекарственными свойствами не обладает.

– Спасибо доктор, – сказал я.

Он кивнул и, закупорив пузырек, убрал его на место. Благодарить его было за что: появись я с таким лицом на улицах города, у кого-нибудь это явно вызвало бы подозрения.

– Мистер Колдуэлл, отсюда можно вернуться в город пешком, через контрольный пункт. Но, боюсь, Вам это сейчас не под силу.

Он на минуту задумался, опершись рукой на стол, затем продолжил:

– К тому же, у Вас при себе нет никаких документов. Если они и были, то, вероятно, остались там, где Вас нашли.

– Наиболее вероятно, что так, – неуверенно подтвердил я.

– Я мог бы попросить нашего смотрителя доставить Вас в город, – сказал доктор, чуть понизив голос. – Он, скажем так, не имеет законного права находиться в самом городе. Но время от времени он наведывается туда по нуждам прихода.

Доктор Ольман сделал паузу, давая мне переварить сказанное.

– Что я буду должен? – спросил я осторожно.

– Лишь одно: хранить это в тайне. И быть крайне осторожным, если решите использовать этот проход впредь.

– Слово джентльмена, – сказал я, чуть приподняв бровь.

– За все годы, мистер Колдуэлл, я понял одно: слово – это не то, что говорится, а то, что выполняется.

Он поднялся и жестом проводил меня к выходу.

– Генри уже ждет Вас внизу. Я немного слукавил, ведь договорился с ним еще до нашего разговора. Я провожу Вас.

Мы вышли в коридор второго этажа и спустились вниз по узкой винтовой лестнице.

Внизу, у входа, действительно ждал Генри. Повозка за его спиной выглядела странно – ниже и уже обычного кэба, с непривычно маленькими колесами.

Больше всего поражало отсутствие лошадей. Повозка не была запряжена. Как же она тогда перемещается? Я ощутил растущую тревогу, но решил не выказывать удивления.

Генри выглядел именно так, как и должен выглядеть смотритель. Пожилой, седовласый, с прямой спиной. На нем была теплая куртка, хотя на улице было не холодно, протертые серо-зеленые штаны и высокие сапоги почти до колена.

– Прошу садиться, сэр, – сказал Генри.

Голос его был густым и низким.

– Доктор Ольман, – обратился я. – Спасибо Вам за приют и заботу во время выздоровления.

– На здоровье, мистер Колдуэлл. Это моя прямая обязанность.

Я забрался в повозку. Генри уселся рядом. Без рывка, бесшумно, повозка тронулась.

“Годы”. Он сказал “годы”! В мире, где, казалось бы, такого понятия не существует… Что, черт возьми, тут происходит?

Меня будто окатило жаром, а следом – холодом. Я резко обернулся. Доктор все еще стоял у входа. С такого расстояния он не мог видеть, что я смотрю на него, и все же я отчетливо заметил, как он кивнул мне. После этого развернулся и исчез за дверью прихода.

Здание быстро исчезало из виду. Повозка свернула вправо, и вскоре доктор Ольман и сестра Анна остались где-то за лесом.

– Генри, скажите… что вы думаете о докторе Ольмане?

– Доктор спасает людей, – ответил он просто.

– Это я понимаю. Но какой он человек?

– Человек?.. – переспросил Генри.

– Да. Каков он сам по себе?

– Доктор добрый. Он помогает. Дает жизнь.

– Генри, вы говорите о нем как о враче. Но я немного не об этом.

– Так о чем же, сэр?

– Хорошо, допустим… Сколько он уже работает в приходе?

– Он всегда здесь был. С самого начала.

Фраза повисла в воздухе, будто сам Генри не до конца понимал, что сказал. “С самого начала”… С начала чего? Прихода? Города? Или самой эпохи? В его голосе звучала такая уверенность, словно он говорил не о человеке, а о существе – не подвластном времени.

Я вновь вспомнил лицо доктора: взгляд, в котором отражалось все и в то же время – ничего. Глаза глубокие, я бы даже сказал, древние. Меня охватило странное беспокойство. В этом человеке было что-то, выходящее за пределы моего понимания.

– Генри, что Вы имеете ввиду, говоря “всегда”?

Он задумался. На секунду мне показалось, что я слышу как работает его мозг.

– Простите, сэр. Я хотел сказать, что доктор был здесь еще до меня.

Снова не то.

– Как давно Вы здесь, Генри? – я продолжил расспрос.

– Не знаю, сэр. Время тут никто не считает.

– Хорошо, Генри… Доктор Ольман изменился за это время? Он был сильно моложе?

– Доктор всегда выглядел так. Разве что борода была гуще.

Я откинулся на спинку и посмотрел в сторону, за пределы дороги.

Казалось, Генри знал больше, чем говорил, но говорил он честно. Его речь была простой, ровной – как будто в этом и заключалась его правда. Но я все равно не мог отделаться от ощущения, что нечто важное ускользает от меня.

Он просто отвечал на вопросы. Не уклоняясь, но и не продолжая мысль. Ни намеков, ни догадок – только факты.

Повозка вынырнула из леса, и перед нами поднялась стена. Высокая, покрытая пятнами мха, она казалась частью ландшафта. Мы проехали вдоль нее еще какое-то время и остановились у зарослей кустарника.

– Дальше Вам придется пойти пешком, сэр.

Генри открыл дверь и вышел из повозки. Я последовал его примеру.

– Здесь есть тайный проход, – прошептал он, будто нас могли услышать, хотя вокруг не было ни души. – Вот тут.

Он указал рукой на канаву, скрытую среди ветвей и сухих листьев.

– Здесь? – переспросил я.

– Да. Это стоки. Если нырнуть чуть глубже, можно проплыть под решеткой – там есть дыра.

Уставившись в темную жижу, блестящую на солнце, я подумал: интересно, доктор Ольман знал, что это за проход? И зачем тогда была вся эта одежда? Чтобы теперь… плыть по сточным водам?

Я поморщился. В нос ударил запах сырости, ржавчины и чего-то гниющего – такой знакомый, что я вдруг… вспомнил.

Ирландия. Корк. Старая крепость, частично переоборудованная под тюрьму. Тогда мы проверяли систему отведения воды из подвальных камер. Кирпичная кладка, каналы, построенные задолго до нас, с прогнившими опорами и следами обрушений

Помню как спускался туда сам, потому что остальные отказывались. Не из трусости, нет. Сырая земля под ногами, крики чаек наверху, и этот приторный запах гниющего железа.

И сейчас все почти то же самое. Только тогда был люк. А теперь – грязная канава и дыра в решетке.

Я вздохнул, разминая плечи.

Что ж, мистер Колдуэлл… Добро пожаловать обратно в профессию.

– Удачи Вам, сэр!

– Спасибо, Генри, она мне понадобится.

Сняв с себя пиджак, я аккуратно сложил его. С ботинками пришлось немного повозиться, так как ноги еще были отекшими.

Генри вдруг хлопнул себя по лбу:

– У меня же есть мешок, сэр. Положите вещи в него.

Он метнулся к повозке и спустя минуту вернулся с блестящим серебристым мешком.

– Вот, держите, сэр.

Он был из тонкой, словно промасленной ткани. Взяв мешок, я расправил его и сложил внутрь одежду.

Если повезет, удастся сохранить ее хотя бы наполовину сухой.

– Спасибо, Генри.

Я потрогал воду пальцами ноги – ледяная.

Свернул мешок потуже, затянул узел, и, шаг за шагом, спустился в воду по пояс.

– Генри… как часто Вы используете этот проход?

– Постоянно, сэр! – весело крикнул он в ответ и махнул рукой, направляясь к повозке.

Я остался один.

Глубина росла стремительно. Буквально еще через два шага вода была мне по шею.

Я набрал полную грудь воздуха и… нырнул. Главное – не открывать глаза.

Вода сомкнулась надо мной.

Темнота окружила, но вместо тишины ужасный гул стоков.

На ощупь я нашел решетку. Тянулся вдоль нее, пока пальцы не нащупали отсутствие прутьев. Острые края царапнули плечо.

Я втянулся в проем, подтянул ноги, толкнулся. Пару секунд. Всплеск. И я вынырнул в тени свода.

Спертый, кислый воздух канализации наполнил легкие. Под ногами я нащупал скользкий камень. Вода стекала с волос, с рубашки. Левой рукой я еще прижимал к груди мешок.

Вокруг было темно. Где-то рядом капала вода. Я стоял в старом канализационном тоннеле, который тянулся вперед – под город.

Где-то впереди пробивался тонкий луч света. По мере движения своды постепенно отступали, туннель расширялся.

Свет сочился сквозь решетку люка, к которому вела ржавая лестница, покрытая илом. Поднявшись, прижимая к груди мешок с одеждой, я толкнул крышку – та поддалась с натужным лязгом и откинулась в сторону.

В глаза ударил дневной свет, и я, морщась, выбрался наружу. Помещение оказалось складским. Пыльный пол, деревянные ящики, слева стоял металлический стеллаж, справа – приоткрытая дверь, ведущая в переулок. Судя по всему на улице было еще светло.

Я тяжело выдохнул. Взяв мешковину с соседнего ящика, я вытерся ею как смог, но от запаха избавиться не получится. Развернул мешок – одежда была сухая. Ну хоть тут повезло.

Усевшись на пыльный ящик, я натянул брюки.

Интересно, как Генри пользуется этим проходом и умудряется оставаться незамеченным? Кажется, от этого зловония невозможно избавиться. Ни сразу, ни потом.

Наскоро одевшись, я аккуратно сложил мешок, вывернутый наизнанку и убрал его в карман пиджака.

Я прислушался и осторожно выглянул в переулок – путь свободен.

Через несколько шагов я увидел как в конце переулка появились двое. Одеты в серые куртки, в руках каждый держал какой-то небольшой саквояж. Они были не стражники, но и не прохожие.

Я постарался выглядеть как можно более неприметно, будто просто прогуливаюсь. Поравнявшись со мной, один из них сказал:

– Здесь, должно быть, склад инвентаря.

– Отлично, быстро проверим и дальше на юг. К водному депо.

За спиной послышался скрип. Открылась дверь. Я уже представил, как они опускают головы, замечают мокрые следы на полу и бегут за мной. Но этого не произошло.

– Пусто. Закрывай.

Через минуту все стихло. Они ушли. Я не стал оглядываться, а просто шел дальше, стараясь не торопиться.

Я свернул на широкую улицу и ускорил шаг, стараясь не оборачиваться. Низкие складские здания постепенно начали сменяться жилыми домами. Я глубоко вдохнул чистый уличный воздух, но напрасно. Запах стен канализации не отпускал. Он въелся в кожу, в волосы, в ткань рубашки.

По мере приближения к центру города, улицы стали наполняться людьми. Я старался идти поодаль, не привлекая внимания. Тем не менее, проходившая мимо женщина посмотрела на меня искоса и решительно ускорила шаг.

Я свернул в сторону, в переулок потише. Пора было уже перестать беспокоиться о том, как я выгляжу. Адрес профессора я запомнил наизусть. Его дом находился в одном из старых кварталов в центре города.

Взяв за ориентир бывшую кирху, шпиль которой возвышался над городом, я быстро вышел к главной площади. До дома профессора Хартли оставалось совсем немного.

За это время я уже вполне научился перемещаться до знакомых мест без карты. Пересекая Переход Прямого Луча, я задумался о том, почему в городе, таком большом, отсутствует какой-либо транспорт? Не то что повозок как у Генри, даже лошадей не было.

Повозка Генри вызывала у меня огромный интерес, но я, к моему сожалению, так и не узнал, как она работает.

Я, конечно, встречал в Лондоне работающие машины Томсона, Хэнкока и Герни, но то были огромные кареты с паровыми машинами и котлами. Они исторгали столбы дыма и производили ужасный шум, пугающий лошадей.

– Потому что машина – это чудо инженерии, – подумал я, – которая запрещена здесь. Но почему тогда повозка Генри все еще существует и используется?

Размышляя, я не заметил как на город понемногу спустится вечер.

Вскоре показался дом профессора. В окне гостиной, виднеющемся сквозь сад, горел свет. Я пересек сад, поднялся на крыльцо и прислонил руку к панели. Снова раздалась трель.

Профессор открыл дверь и, увидев меня, просиял:

– Итан, рад Вас видеть, мальчик мой! Проходите же скорее!

Я вошел в дом профессора.

– Здравствуйте, профессор, – начал было я. – Вы не поверите…

– Боже мой, Итан! Не знаю где Вы были, но душ Вам сейчас совсем не повредит.

– Это точно, – усмехнулся я.

– Тогда приводите себя в порядок. Я буду ждать Вас в гостиной.

Глава 13

– Это все, что вы помните? – профессор откинулся в кресле, но взгляд его оставался цепким.

Мы сидели в гостиной перед камином. В кружке у меня парил густой травяной настой. Он был терпкий, с едва уловимой горчинкой. Хартли уверял, что он придает сил и проясняет мысли.

Я пересказал все, что произошло за время моего отсутствия. Обрывки воспоминаний, так и не сложившиеся в цельную картину. О странностях, замеченных мной в приходе, я умолчал, лишь вскользь упомянул доктора Ольмана.

– К сожалению, да, профессор. Последнее, что я помню отчетливо, – как договаривался о встрече с мистером Прудентом.

– С этим предателем? – в голосе Хартли прозвучало неподдельное удивление. – Но зачем?

– Он обещал поделиться документами об отце.

– Вы ему спрашивали о Джеральде?

– Не напрямую. Я продолжал играть роль журналиста.

– И Вы наивно полагаете, что Вас не раскрыли?

– Мне так показалось…

– Итан, эти люди… – профессор уставился в пламя камина, словно ища там слова, – они не остановятся ни перед чем.

– В каком смысле?

– Он говорил, что расправа над инженерами – его идея?

– Нет.

– Конечно, нет… – Хартли покачал головой.

Лицо профессора оставалось мрачным, в нем читалась тревога, перемежающаяся с грустью и болью сожаления.

– Профессор, Вы считаете, что это могло быть ловушкой?

– Нет, Итан, я так не считаю, – он тяжело вздохнул. – Я в этом уверен. Это чудо, что Вы выжили.

– Но что меня могло выдать? Я же соблюдал осторожность.

– Ваш новый знакомый, Элайа. Что Вы о нем знаете?

– Он помог мне сбежать от гвардии Совета. И… это он нашел меня и привез в лечебницу.

– А Вы во всем в этом уверены?

– Конечно, профессор, что за вопрос?

– Меня лишь беспокоит то, что Ваши проблемы начались после того, как он стал Вашим знакомым.

– Я уже думал об этом, но… он подвергал себя опасности. Такой же, в которой был я сам.

– Да, но… – Хартли чуть приподнял бровь, будто хотел что-то добавить, и передумал. – Хотя, может, Вы и правы.

Мы на несколько мгновений погрузились каждый в свои мысли. Профессор заговорил первым:

– Итан, мне удалось кое в чем разобраться. Касательно прибора.

– Это же замечательно! – я сразу взбодрился.

– Да, наконец-то я понял, как проходит процесс перехода.

– Схемы отца помогли вам?

– Отчасти. Три дня назад я обнаружил, что если наложить два листа с чертежами друг на друга, появляется третья, скрытая схема.

– Это впечатляет.

– Да, Джеральд умел удивить.

– И что она показала?

– Я выяснил, что, прибор улавливает аномальные колебания межпространственной ткани.

– Поэтому он указывает местоположение прохода?

– Именно. В зависимости от силы возмущения он рассчитывает расстояние и высоту до червоточины.

Хартли достал лист биобумаги и быстро набросал рисунок: корпус прибора, от краев которого к центру сходились два луча. Из точки их пересечения выходил третий – он пронзал корпус и уходил за его пределы.

– В момент нажатия клавиш прибор испускает узконаправленное поле, – пояснил он. – Оно и активирует разлом.

– Поэтому его видно?

– Да, и выглядит это примерно так.

– То есть это невидимый луч, направленный прямо в разлом?

– И да, и нет. Скорее, это локализованное поле, а не луч в привычном смысле.

Я уже собирался высказать восхищение, но Хартли опередил меня:

– Все не так радужно, Итан. Я провел расчеты и… боюсь, Джеральд недооценил последствия.

– В каком смысле?

– Воздействие поля делает разлом нестабильным. Каждая активация нарушает целостность ткани.

– То есть в какой-то момент я не смогу пройти? Проход не откроется?

– Скорее наоборот. Он откроется и уже не сможет закрыться.

– Это значит…

– Что он останется открыт и любой сможет пройти сквозь разлом. В конечном итоге два мира соединятся.

Я снова почувствовал, как по спине бежит холодок. Такого развития событий я совершенно не ожидал. Это ставило под угрозу и мой мир и этот. К чему может привести объединение двух реальностей? Возможно, к катастрофе.

– И что же нам делать?

Профессор выдержал паузу, словно обдумывая, стоит ли говорить дальше.

– Найти другой разлом. Более стабильный.

– Вы предполагаете, что такой есть?

– Я в этом уверен! – в его голосе зазвучали горделивые нотки. – Джеральд успел найти еще один, но я не знаю куда он ведет.

– То есть он может вести в третий мир?

– Вполне возможно.

– Но профессор, когда мы включали прибор у вас в лаборатории, он указывал на тот разлом, сквозь который прошел я.

– Да, потому что он – ближайший доступный. Именно так и работает прибор. Я помню, как Ваш отец отправлялся в Пустоши за пределы города. Думаю, что разлом нужно искать там.

– Но…

– Это крайне опасно, – закончил за меня профессор Хартли.

Я откинулся на спинку стула и почувствовал, как мысли расползаются в разные стороны. Если и правда есть второй разлом, вполне возможно, что отец нашел другой способ пройти сквозь него, помимо прибора.

Но ведет ли этот проход в мой мир или все же, это будет что-то совершенно иное? Я чувствовал как меня буквально разрывает на части.

С одной стороны, инженерный разум кричал, что я обязан найти этот разлом, чтобы не пользоваться первым. Чтобы предотвратить возможную катастрофу.

С другой – меня гложила мысль о том, что если все мое пребывание здесь будет грозить мне неминуемой смертью – это может быть запасным выходом.

Можно с определенной уверенностью говорить о том, что отец или мертв или нашел выход отсюда, соответственно, он может быть там.

Все это садилось лишь к одному – я должен найти это место. Только вот я не знал как.

– Профессор, я отправлюсь в Пустоши, на поиски этого разлома, только, боюсь, мне нужен проводник.

– Для начала Вам необходимо получить разрешение на выход из города, но это может стать проблемой.

– Такой пропуск у меня уже есть.

Профессор высказал неподдельное изумление.

– Это как-то связано с тем, в каком виде Вы ко мне пришли? – он выглядел слегка заговорщически.

– Вероятно, – попытался уйти от ответа я.

Хартли на секунду задумался, затем сказал:

– На такой случай возьмите в лаборатории один из гидрокостюмов. Они лежат на полке справа в шкафу с экипировкой. Старое бионический изобретение: при активации костюм полностью обволакивает тело вместе с одеждой, создавая тонкую гибкую оболочку. Ни одна капля не проникнет внутрь, а давление воды можно будет не бояться. В таких когда-то обследовали затопленные тоннели под городом. Самое примечательное то, что в неактивном состоянии он сворачивается до размеров небольшого свертка и легко помещается в карман брюк.

Я кивнул. Такая вещь обязательно должна пригодиться.

– Большей проблемой может стать мое пребывание вне города.

– Боюсь, мальчик мой, с этим я Вам не смогу помочь.

Профессор явно был раздосадован.

– Я хоть и не выгляжу на свой возраст, отправиться в Пустоши я не рискну. Но я сохранил какие-то из записей Джеральда, которые, возможно, Вам хоть немного могут помочь.

– Спасибо, профессор, я бы хотел взглянуть на них.

Хартли вернулся с небольшой папкой, перевязанной потертой лентой. Он положил ее на стол передо мной и чуть отступил, словно не хотел нарушать конфиденциальность записей.

– Эти листы принадлежали Джеральду, поэтому не могу их смотреть, но Вы – его прямой родственник. В Вас течет его кровь, а защита записей идет именно по кровному родству.

Я осторожно развязал ленту и разложил перед собой четыре листа биобумаги – чистые, гладкие и холодные. Что же мог писать здесь отец? Активировав все листы, мысленно я произнес:

– Записи о Пустошах.

На одном из листов проявился грубый набросок карты – неровные линии холмов, извилистая лента реки, несколько меток. Одна была обведена жирным кругом и подписана: «Клык».

На другом листе шли короткие, почти обрывочные записи: «Старая башня юго-западнее Клыка. Нельзя к ней подходить ближе, чем на 15 футов. Я видел, как странное существо, пробегавшее мимо, затянуло в какую-то аномалию вокруг башни. Неизвестная сила его попросту уничтожила».

Третий лист содержал записи о наблюдениях. Пустоши описывались как безжизненная степь, уходящая до горизонта. Редкие сухие кустарники и почти полное отсутствие животных и птиц. «Без запаса пресной воды здесь можно найти только смерть».

Я взял в руки последний лист. Первым, за что зацепился взгляд было слово «Лагерь», обведенное несколько раз. Под ним значилось: «Триста футов южнее Клыка». Рядом был нарисован странный символ, подобный которому я не встречал раньше – две пересекающиеся дуги, образующие глаз, в центре которого находилась корона.

– Профессор, Вы когда-нибудь видели этот символ?

Я обвел знак и протянул Хартли лист.

– Признаюсь, нет, – он слегка нахмурился. – Никогда не видел ничего подобного.

Он вернул мне лист и я вновь разложил их перед собой.

– Записи о разломе, – вновь мысленно произнес я.

Бумага дрогнула, словно моргнула, и на двух листах проступили новые строки, остальные остались пустыми.

– Здесь изображена старая, полуразрушенная стена с аркой, – я провел пальцем по рисунку. – Отец пишет, что проход натягивается именно на нее.

– То есть он проходил сквозь этот разлом? – уточнил Хартли.

Я внимательно вглядывался в неровные строки, сделанные явно в спешке. Никакой прямой инструкции здесь не было – только непонятные цифры, похожие на измерения, и ряды символов, отдаленно напоминающих рунические знаки. Ни слова о том, как именно он прошел через разлом… и прошел ли вообще.

– Я не уверен… кажется, что нет, – признался я.

– Хм… Я помню, как Джеральд рассказывал о Пустошах, но только в общих словах – бескрайнее, безжизненное пространство, – произнес профессор.

Я кивнул, глядя на тихо мерцающие листы.

– Записи о Совете.

Бумага вновь дрогнула, и поверхность покрылась строчками мелкого, плотного почерка. Казалось, текст заполнял все доступное пространство, но оставался удивительно четким и читаемым. Здесь, похоже, были перечислены все члены Совета.

Первым делом взгляд зацепился за знакомое имя – Прудент:

Хранитель знаний Совета. Внешне – добродушный старик, но за вежливой улыбкой скрываются холодный расчет, садизм и жажда власти. Не остановится ни перед чем, чтобы сохранить тайну знаний.

Большинство имен мне ничего не говорили, но еще одно заставило задержаться:

Эдвард Слоттермен, секретарь Совета. Тихий, внешне незаметный. На слушаниях он не просто вел записи, но и изучал каждого присутствующего, словно фиксируя не только их слова, но и свои наблюдения и мысли. Он явно моложе всех остальных, но уровень опасности, исходящий от него, выводит его далеко вперед. У меня сложилось ощущение, что он знает о людях больше, чем они сами. Вердикт: избегать, если только не удастся превратить в союзника.

– Профессор, мне нужно… – начал я, но не успел договорить.

Резкий звук трели, а затем настойчивый стук в дверь прервали меня на полуфразе. Профессор удивленно вскинул брови:

– Мы кого-то ждем?

– Я – нет, профессор.

– Я тоже… – Он быстро начал собирать листы биобумаги. – Давайте-ка спрячем это.

Стук повторился, теперь уже почти требовательно, а трель звонка не смолкала. Собака профессора подняла голову, навострив уши и тихо скульнула. Все это время она лежала головой на моей левой ноге.

Хартли поспешно убрал бумаги вглубь шкафа и, слегка прихрамывая, направился к двери.

Я услышал как щелкнул замок и профессор вежливо поприветствовал стучавшего:

– Добрый день, чем могу помочь?

– Отойдите с дороги, профессор. – сказал неизвестный мне голос.

– У вас есть постановление Совета?

– Отойдите. С дороги. Профессор.

Подойдя к окну гостиной я осторожно посмотрел на ту часть крыльца, что на была скрыта стеной дома. Там стояли по меньшей мере трое в форме гвардии.

Какова бы ни была причина их визита, я обязан был уйти немедленно. Иначе ни мне, ни профессору несдобровать.

Я скользнул к лестнице, ведущей в лабораторию, и как можно тише спустился вниз. Внутри я сразу увидел на центральном столе прибор. Схватив его, убрал в сумку и уже собирался бежать к скрытой двери выхода, когда в голове звеняще промелькнула мысль:

Они найдут лабораторию. Чертежи и схемы поставят профессора под удар.

Я торопливо собрал все листы биобумаги, чертежи и прочие бумаги, запихнул в сумку и метнулся к запасному выходу.

– Я не понимаю, о ком вы говорите! – донесся сверху возмущенный голос профессора.

– Мы теряем время. Осмотреть здесь все!

Второпях я зацепился сумкой за край стола и едва не опрокинул его, громко лязгнув ножками по полу.

– Внизу! – крикнули сверху.

Уже закрыв за собой дверь прохода, спрятанную в шкафу с халатами и прочей экипировкой, я услышал, как в лабораторию кто-то зашел.

Бегом я несся по узкому темному коридору, цепляясь руками за стены. Как хорошо, что профессор рассказал мне о нем. Как хорошо, что этот путь вообще существует. Теперь у нас есть хоть какие-то шансы. Но, боюсь, теперь мне уже нельзя будет возвращаться сюда.

Выход из хода был замаскирован среди густых насаждений парка. Осторожно выглянув сквозь ветки, я заметил гвардейца, стоявшего напротив. Других поблизости не было. Значит, действовать нужно быстро.

Я нащупал под ногой тяжелый камень, перехватил его и, отодвинувшись в сторону, оттянул гибкую ветку куста. Резко отпустил – зеленая плеть разогнулась. Гвардеец, заметив движение, подошел и ткнул в кусты древком, похожим на пику, с тупым, едва светящимся наконечником Еще шаг, и он наклонился, пытаясь разглядеть, что там.

В этот момент я выскользнул вперед и с силой ударил его камнем по затылку. С глухим стоном он обмяк, и я успел затащить его в тень под деревья.

На дороге по-прежнему никого не было. Я выбрался из зарослей, отряхнул с одежды сухие листья и пыль и, стараясь не привлекать внимания, быстрым шагом направился в сторону доков.

Казалось, единственным местом, куда я мог отправиться сейчас, был приход святого Луки. Переночевать там, а утром выйти в Пустоши. Не думаю, что доктор Ольман откажет мне в воде и провианте на несколько дней.

День уже клонился к закату, погони за мной не было – и это радовало. Как там профессор Хартли? Оставалось надеяться, что он цел и невредим. Я постарался убрать все, что могло выдать его причастность к прибору и моим планам.

Жаль, что он не успел рассказать все, что узнал. Но и без того мой багаж пополнился новой информацией и… усилившейся манией преследования. На каждом шагу мне чудилось, что прохожие всматриваются в мое лицо, провожают взглядом. Разум говорил, что это не так, но избавиться от гнетущего ощущения не удавалось.

Я уже подходил к тому самому району, где в одном из складов был выход из города, когда за спиной раздалось:

– Итан?