Питер Свонсон
Три твои клятвы

Посвящается Шарлин – снова

Every Vow You Break

Copyright © 2021 by Peter Swanson

All rights reserved

© Бушуев А.В., Бушуева Т.С., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Впервые она заметила его в кофейне «У Бобби» на Двадцать второй улице. Он сидел у окна, лениво глядя в свой телефон, и перед ним стояла белая кружка. Эбигейл шагала в офис, намереваясь проработать там полдня. Уворачиваясь от пешеходов на тротуаре, она думала о свадьбе, размышляя о том, что, возможно, ей стоило пригласить кузена Дональда и его жену, чье имя она вечно забывала.

Ее ноги продолжали двигаться, но сердце вдруг словно пропустило удар. Это был определенно он – то же худощавое телосложение, та же борода, те же высокие скулы. Даже несмотря на блики, отражавшиеся от зеркального стекла, она тотчас же узнала его. А еще она знала: он приехал в Нью-Йорк из-за нее. И никак иначе.

Когда Эбигейл добралась до офиса и устроилась за столом, ее сердце все еще колотилось. Она мысленно перебрала все возможные объяснения. Прежде всего, почему она так уверена, что он приехал сюда для того, чтобы найти ее? Эбигейл жила в Нью-Йорке, а не в каком-то маленьком городке, куда никто не ездит. Он мог приехать сюда в отпуск, навестить друзей или по работе. И даже если он приехал сюда, чтобы найти ее, что он вообще знает о ней? Они не называли друг другу своих настоящих имен. Она все еще знала его только как Скотти, а он ее – как Мадлен. Сказав себе, что беспокоиться не о чем, Эбигейл попыталась сосредоточиться на работе.

Но по дороге домой, тем более что в эти дни темнело раньше, она пошла другим путем, избегая оживленных улиц.

У нее не было планов на вечер – Брюс был на деловом ужине. Эбигейл приготовила себе омлет, пощелкала телеканалы и нашла тот, где показывали «Звонок», американский ремейк с Наоми Уоттс в главной роли. Она смотрела его в детстве на пижамной вечеринке, и все девочки там были жутко напуганы, за исключением Эбигейл. Та уснула в совершенно новом мире, где были фильмы, которые, казалось, были созданы специально для нее.

После того как пошли титры, она отправила Брюсу сообщение о том, что ложится спать, затем проверила электронную почту. Проигнорировав сообщение от Зои с темой «Срочный свадебный вопрос», открыла письмо с незнакомого адреса с темой «Привет».

Дорогая Мадлен!

Извини, что пишу тебе за несколько дней перед твоей свадьбой, но я не могу не думать о тебе. Если ты не разделяешь подобные чувства, просто скажи мне, и я обещаю больше никогда тебя не тревожить. Но если ты чувствуешь то же, что и я, то, может быть, еще не поздно отменить свадьбу… Ровно посередине между Нью-Йорком и Сан-Франциско находится город Вуд-Ривер в штате Небраска. Может, там найдется недорогой отель, где мы можем встретиться?

Не теряющий надежды,

Скотти

Она дважды прочитала сообщение, и боль переместилась от основания горла к животу. Письмо само по себе не предвещало ничего хорошего, но его автора она видела раньше. В ее районе. Или ей это почудилось? Если он действительно здесь, то почему не сказал об этом в письме?

Он не хочет окончательно напугать тебя.

Он был здесь, он искал ее. Может, он думает, что, если она ответит на письмо положительно, он скажет что-то вроде: «Представь себе, я на самом деле в Нью-Йорке. Не хотел тебе говорить, потому что подумал: вдруг ты решишь, что я тебя преследую… Ха-ха».

А может, все очень просто. Он – по какой-то причине, а вовсе не затем, чтобы найти ее, – приехал сюда, в Нью-Йорк, и решил отправить ей письмо. Все, что ей нужно сделать, – это сказать ему, что она все равно выходит замуж и он больше никогда о ней не услышит. Но внутренний голос твердил, что все гораздо серьезнее, что он неким образом влюбился в нее и теперь ее преследует. Каким еще словом это можно назвать?

И еще – как он узнал адрес ее электронной почты?

Даже не зная ее настоящего имени, он мог бы легко это выяснить, верно? Может, он знал кого-то в отеле, кто раздобыл для него ее адрес. Или же она сказала что-то, чтобы выдать личность Брюса – он ведь публичная фигура, в конце концов… В любом случае тот факт, что теперь у него есть адрес ее электронной почты, означал: он знает ее имя, а она его – нет. Его адрес электронной почты был просто bluestreakwp@yahoo.com и не содержал никаких подсказок относительно его личности, в отличие от ее адреса, abigailbaskin90@gmail.com, который выдавал не только ее имя, но и чертов год рождения. Эбигейл загуглила «blue streak» на случай, вдруг ей повезет, но там было слишком много всего: фильм, вид рыбы и несколько компаний, одна даже в Сан-Франциско, но это было заведение общественного питания, которое, похоже, давно прекратило существование.

Она обдумала свои варианты. Самым правильным решением казалось просто не отвечать ему, но почему-то она знала: он попробует снова. Неохотно она решила отправить ответ, нечто настолько безличное, насколько возможно, дав ему понять, что его чувства не взаимны. Эбигейл начала составлять письмо. Должно ли оно быть резким? Нет, лучше не стоит. Ей меньше всего хотелось разозлить этого парня. Письмо должно быть вежливым, но решительным, чтобы он понял, что ему не рады. Она также хотела, чтобы письмо преуменьшило то, что произошло между ними в Калифорнии, просто на тот случай, если его прочитает кто-то другой. Ей не надо было подтверждать то, что произошло. Черт, она ведет себя как преступница… При этой мысли Эбигейл поморщилась. И написала:

Скотти, было очень приятно познакомиться. Да, моя свадьба состоится через три дня, так что я в нетерпении. Спасибо, что вспомнили обо мне, и всего вам хорошего.

Она перечитала его не менее десятка раз и наконец решила, что это идеальный компромисс между любезностью и уверенностью, что он правильно ее поймет. Опасаясь, что это может показаться слишком позитивным, убрала «так что» и нажала «отправить».

Спустя двенадцать часов ответа все еще не было.

Эбигейл сказала себе, что это письмо – последнее, что напомнит ей о незнакомце, с которым она переспала на своем девичнике.

* * *

– Сколько у тебя до этого было мужчин?

– Прости? – удивилась она. – Это не твое дело.

– Но ведь это часть того, о чем мы говорим, верно? – спросил он, слегка откинувшись назад и потянувшись за бокалом вина.

Они говорили о браке, или, точнее, о предстоящем – ровно через три недели – браке Эбигейл, и о том, что она могла лишь признаться, что на девяносто девять процентов уверена – «на девяносто девять целых девяносто девять десятых, правда», – что поступает правильно.

– Это не обязательно часть того, о чем мы говорим, – сказала она, потянувшись за своим бокалом, хотя тот был пуст. Он взял бутылку и, подлив ей вина, произнес:

– Это как сказать, что секс не является частью брака.

– Ты знаком с моими родителями? – спросила она. Это было сказано скорее в шутку, нежели всерьез. Ее родители жили раздельно; по крайней мере, это была их версия раздельного проживания: ее отец переехал в маленькую квартиру-студию над гаражом.

– Думаю, ты слабо себе представляешь, чем занимаются или не занимаются твои родители в спальне.

Он налил ей слишком много вина, но вино – пино нуар – было восхитительным, и Эбигейл сделала большой глоток. «Сбавь обороты», – сказала она себе. Впрочем, это девичник (ее собственный девичник, кстати), и хотя все ее подружки куда-то исчезли в дымке предыдущих часов, она все равно имела право выпить вина с голубоглазым бородатым парнем в винтажной фланелевой рубашке и с обручальным кольцом на пальце. Типичный калифорниец, подумала она, – ослепительно-белые зубы, плетеный кожаный браслет с подвеской из зеленого камня… Впрочем, она не имела ничего против. В конце концов, они в Калифорнии, на террасном патио, окруженном оливковой рощей. Эбигейл придвинула свое кресло чуть ближе к угасающему огню.

– Пожалуй, это даже и хорошо, – сказала она.

– Что именно?

– Не знать, чем занимаются мои родители в спальне.

– Разумная мысль, – сказал мужчина. Эбигейл не совсем понимала, к чему тот клонит, но затем он встал, поднял свое кресло и придвинул его ближе к костру. – Тут, кроме нас, никого не осталось…

– Ты только сейчас это заметил? – сказала она.

– Не могу отвести от тебя глаз, – ответил он чуть насмешливым тоном.

– Я ведь даже не знаю, как тебя зовут, да? – спросила Эбигейл и тотчас испугалась, что он уже сказал ей об этом, а она забыла.

– Если я скажу тебе, ты ответишь на вопрос?

– Конечно. Почему нет?

– Ты уже знаешь вопрос.

– Со сколькими мужчинами я спала?

– Верно. Со сколькими мужчинами ты спала?

Глава 2

Эбигейл Баскин потеряла девственность с приезжим актером в летнем театре ее родителей в Боксгроуве, небольшом городке на западе Массачусетса. Ей было семнадцать лет, а тот актер сказал, что ему двадцать два. Однако несколько лет спустя, после того как он сыграл пару небольших ролей на телевидении, она нашла его в кинобазе IMDb и обнаружила, что ему, вероятно, было лет двадцать шесть. Не то чтобы это имело большое значение. Она была готова, а он был красив.

На самом деле, как только Эбигейл увидела его, ее давние планы потерять девственность с Тоддом Хероном были тут же выброшены в окошко. Они с Тоддом были вместе с четырнадцати лет, Эбигейл прочитала достаточно современной литературы для взрослых и потому знала: они с Тоддом уже обосновались в подростковой версии лишенного горячих чувств брака. Они были лучшими друзьями, смешили друг друга и после года поцелуев постепенно перешли к нечастным сексуальным ласкам, которые включали пресловутое «все, кроме». Эти ласки обычно заканчивались разговором, в котором обе стороны соглашались, что сейчас «не тот момент», или что место – обычно это был лишь наполовину отремонтированный подвал родителей Тодда – неподходящее, или что это недостаточно романтично. Они начали планировать сценарии, в которых могли потерять девственность в настоящей кровати, с возможностью после этого заснуть вместе, без родителей в соседней комнате. Но родители Тодда – его отец был начальником редко используемой пожарной части Боксгроува, а мать бухгалтером в конгрегационалистской церкви – как назло, всегда были рядом. И родители Эбигейл, которые управляли летним театром Боксгроува, тоже всегда были рядом, постоянно работая даже в те месяцы, когда не было постановок. Они говорили, что у них нет времени на путешествия, но Эбигейл начала подозревать, что у них также нет денег.

В то лето, когда ей исполнилось семнадцать, они с Тоддом смирились с положением вещей: Тодд работал долгие часы – ранним утром – на местном поле для гольфа, а Эбигейл трудилась долгие часы вечером в качестве хостес в гостинице «Боксгроув Инн». Их отношения превратились в серию текстовых сообщений в редкие часы, когда они оба были свободны. А когда Эбигейл не подрабатывала в гостинице, она, как всегда, помогала в театре своих родителей. Тем летом Лоуренс и Амелия Баскин ставили пять спектаклей вместо обычных трех, включая новую версию «Смертельной ловушки» Айры Левина. Закари Мейсон приехал из Нью-Йорка – все актеры приехали из Нью-Йорка, – чтобы сыграть Клиффорда Андерсона. Несмотря на ее многочисленные увлечения звездами телевидения и киноактерами, Эбигейл не осознавала, насколько ее привлекает определенный типаж, пока не увидела Закари. Высокий, худой, с высокими скулами и взъерошенными волосами, он напомнил Эбигейл Алена Делона из фильма «На ярком солнце», на котором она тогда была просто помешана. Когда, готовя комнату для читки сценария, Эбигейл впервые увидела Закари, ее сердце затрепетало, как у героини слащавого дамского романа. Должно быть, это отразилось на ее лице, потому что он посмотрел на нее и рассмеялся, затем представился и помог ей подготовить комнату. Капелька внезапной влюбленности мгновенно испарилась, когда Эбигейл поняла, насколько он похож на всех других начинающих актеров, которые приезжали сюда на лето. На нем были узкие джинсы и шарф с кисточками, дважды обмотанный вокруг шеи, хотя на дворе был июль, и Эбигейл могла разглядеть татуировку на внутренней стороне его предплечья, которая выглядела (хоть она и не могла прочесть все слова) как какой-то шекспировский текст.

– А, ты их дочь, – сказал он.

– Они давно не воспринимают меня как дочь. Я их бесплатный стажер.

– Ты просто копия твоего отца. – Эбигейл услышала это впервые, так как большинство людей говорили ей, что она похожа на мать, – наверное, потому, что та, как и Эбигейл, была высокой и темноволосой. Но сама она считала, что похожа на отца. Тот же высокий лоб, тот же разрез глаз, такая же короткая верхняя губа.

– Это хорошо? – спросила Эбигейл.

– Напрашиваешься на настоящий комплимент?

– Конечно напрашиваюсь. А ты как думал?

В коридоре за стенами конференц-зала царила суета, кто-то бегал туда-сюда, слышались разговоры. Закари быстро наклонился к Эбигейл и сказал:

– Ты очень красивая, но тебе, похоже, всего шестнадцать, а мне двадцать два, так что я намерен остановиться на этом.

– Мне семнадцать, – сказала Эбигейл, когда зал начал заполняться.

«Смертельная ловушка» шла две недели, оказавшись одной из лучших постановок того лета. Эбигейл видела ее дважды и была рада, что Закари был не просто хорош, а почти великолепен. Тут сказалось и то, что в том же спектакле был занят и Мартин Пилкингем, звезда мыльных опер, который каждое лето играл в Боксгроуве как минимум одну роль. Закари и Мартин прекрасно сработались на сцене. Из города даже приехали репортеры, чтобы написать на спектакль рецензию. Ее заголовок гласил: «Постановка в Беркшире стоит поездки туда».

Где-то в середине сезона Эбигейл сидела на крыльце в кресле-качелях, перечитывая «Красного дракона», когда по тротуару прошествовал Закари. Проверив свой телефон – оказалось, что уже позже, чем она думала, – Эбигейл окликнула его. Он с явным удивлением обернулся. «По крайней мере, он не шел целенаправленно мимо моего дома в надежде увидеть меня», – подумала она, спускаясь по ступенькам крыльца. Хотя почему это так важно, она не знала. Тем вечером они прошли вместе не менее двух миль. Становилось прохладно; Закари рассказывал ей обо всех ролях, которые он почти получил во всяких телешоу и в рекламе. Когда он проводил ее до дома, Эбигейл бросилась к нему в объятия и поцеловала. Он ответил на поцелуй, и его руки почти полностью подняли ее над землей.

– Не знаю, – сказал он хриплым голосом.

– А я знаю, – сказала Эбигейл и почти побежала к входной двери, чтобы лишить его шанса придумать какую-нибудь отмазку.

Вечеринка по случаю завершения сезона, как и все вечеринки по случаю завершения сезона в Боксгроуве, проходила в подвальном помещении «Боксгроув Инн». Эбигейл пришла туда пораньше, чтобы помочь Мари, барменше, расставить тарелки с закусками, а Мари в свою очередь налила Эбигейл что-то похожее на спрайт, но с водкой. Накануне вечером, после предпоследнего спектакля, Закари и Эбигейл снова уединились в его гримерке. В какой-то момент Эбигейл подумала, что они собираются заняться сексом, и затронула тему презервативов.

– Ты хочешь сделать это прямо здесь, прямо сейчас, в моей гримерке? – спросил Закари. Он уже знал, что Эбигейл девственница, потому что они обсуждали это.

– Мне все равно, где мы это сделаем; я просто хочу, чтобы это было с тобой, – сказала Эбигейл.

– Давай поговорим об этом еще немного, хорошо? – сказал Закари. – Ты на сто процентов уверена? Я через три дня возвращаюсь в Нью-Йорк, и мы с тобой…

– Тебе нужно письменное согласие? – спросила Эбигейл и рассмеялась. Сексуальные домогательства были во всех новостях, и она ценила желание Закари убедиться в ее согласии. Но при этом была готова.

– Я обдумываю это, – сказал он, но тоже рассмеялся.

После вечеринки по случаю окончания сезона Эбигейл планировала пойти домой с родителями, а затем вернуться, чтобы встретиться с Закари в его комнате в гостинице, однако ее родители вместе ушли с вечеринки раньше времени.

– Честно говоря, я устала, Эбигейл, – сказала ее мать. – Но ты оставайся. Ты молодая.

Эбигейл не хотела слишком близко подходить к родителям, чтобы те не почувствовали запах водки в ее дыхании, и лишь помахала им на прощание, когда они поднялись по лестнице на улицу. После этого она вернулась в кабинку, где Мартин Пилкингем развлекал гостей и хлестал скотч. Она знала его всю свою жизнь и воспринимала как родного дядю, даже больше, чем ее настоящих дядей.

Ближе к закрытию, когда бар почти опустел, Закари, держа в руке пинту «Гиннесса», потянул Эбигейл в темный угол паба. Он коснулся ее лица, и она почувствовала в его дыхании запах алкоголя.

– Это кажется неправильным, но при этом таким правильным, – произнес он.

Именно его ладонь на ее лице, а не сами слова, стала причиной того, что эта фраза прозвучала так, как будто он выучил наизусть сценарий, из-за чего Эбигейл почувствовала слабость в коленях. Закари взял ее за руку, и они прошли по извилистым коридорам гостиницы в его комнату.

Она больше никогда не видела Закари, если не считать эпизода в сериале «Закон и порядок: Специальный корпус» и отвратительного инди-фильма ужасов под названием «Призраки». На следующий день после вечеринки по случаю окончания сезона Эбигейл пошла на пробежку со своей подругой Зои и рассказала ей обо всем. Но на самом деле она хотела рассказать это Тодду. В конце концов, он был ее другом, и ей казалось неправильным, что она не может поделиться с ним этим знаменательным событием.

Эбигейл договорилась с Тоддом встретиться на следующий день за обедом, после его смены на поле для гольфа, и рассталась с ним, сказав, что, по ее мнению, в последний год обучения в старшей школе им лучше быть каждому самому по себе. Он как будто испытал облегчение.

Глава 3

– Уменя было четверо мужчин, – сказала Эбигейл бородатому парню, чьего имени она все еще не знала. – Не так уж много, я знаю. Примерно среднее количество, наверное.

Он натягивал свитер-кардиган, и Эбигейл пожалела, что у нее нет чего-то теплого, чтобы самой накинуть на плечи. В костре все еще тлели угли, но жар, который он излучал, давно остыл. Тем не менее ночь была слишком идеальной, чтобы думать о том, чтобы пойти внутрь. Небо было в россыпи звезд, а воздух напоен ароматом лаванды, росшей по краю патио.

– Я всегда слышал, – сказал он, – что, когда мужчина говорит вам, сколько у него было женщин, нужно уменьшить это число вдвое, а когда женщина говорит, со сколькими мужчинами она спала, то это число нужно удвоить.

– То есть ты думаешь, что у меня было восемь мужчин?

– Нет, я так не думаю. Я думаю, ты говоришь правду.

– Вообще-то да. Мне нечего терять. Я больше никогда тебя не увижу.

– Да, скорее всего. Это немного грустно.

Эбигейл подвинулась вперед в своем кресле, чтобы быть ближе к умирающему костру.

– Ты замерзла? – спросил он.

– Немного. Но не настолько, чтобы пойти внутрь.

– Хочешь мой свитер?

– Да, если ты серьезно, – неожиданно для себя ответила Эбигейл.

Не успела она договорить, как он снял свитер и протянул его ей. Она заметила, какой он худой и мускулистый под узкой фланелевой рубашкой. Она просунула руки в свитер, еще хранивший тепло его тела. Одно из тлеющих поленьев в костре громко треснуло. В джинсах снова зажужжал телефон. Пришло сообщение от Кайры:

Ты в порядке?

Эбигейл быстро напечатала ответ:

Все отлично. Собираюсь ложиться спать. Увидимся на завтраке?

Прямо на винограднике стоял отель, двенадцать номеров, и именно там остановились участницы девичника Эбигейл. У нее был свой номер люкс; Кайра делила номер с Рейчел, а Зои – со своей сестрой Пэм, которая приехала из Сиэтла.

– Итак, почему ты здесь? – спросила Эбигейл, мгновенно поняв, что уже задавала ему этот вопрос, а может, даже дважды. Провела языком по зубам – самый лучший способ узнать, насколько она пьяна.

– Я здесь на «все еще холостяцкой» вечеринке моего друга Рона, – сказал он, изобразив пальцами кавычки. – Его помолвка только что распалась, и я здесь, чтобы отпраздновать с ним это событие. Он отключился около пяти часов назад.

– Верно. Ты мне это говорил. А ты из Сан-Франциско, и ты актер. Видишь, я все помню.

– Я актер-любитель, в общественном театре, но на самом деле я плотник. Этим я зарабатываю на жизнь.

– Мебельное производство, – пафосно произнесла Эбигейл.

– Верно, – подтвердил он.

– Держись за эту работу, – сказала Эбигейл. – У театра нет будущего. – Чуть не ляпнула, что у театра нет мебели. Она действительно была пьяна.

– Почему ты так говоришь?

– Мои родители двадцать лет владели провинциальным театром, и это почти разорило их. Точнее, разорило, я имею в виду… финансово, конечно, и эмоционально. Они обанкротились два года назад, и теперь им до конца жизни сидеть в долгах. Мой отец работает в кинотеатре AMC, и хотя они всё еще живут вместе, оба говорят мне, что разводятся.

– Сочувствую.

– Поживем – увидим, – сказала Эбигейл, понимая, что ее слова звучат легкомысленно, хотя в душе ей было не до шуток. Недавно она навестила родителей, и, похоже, они жили раздельно: отец съехал, а мать направила всю свою энергию на то, чтобы на пару со своей лучшей подругой Патришей открыть художественную галерею.

– Но двадцать лет – это не пустяк. Управлять бизнесом или быть в браке. Они занимались тем, что любили, – или тем, что, как мне кажется, они любили, – и создавали искусство. Это не всегда… про успех или деньги.

– Нет, для них это никогда не было ради денег, но потом все стало только ради денег – лишь потому, что у них их не было. И, наверное, я просто становлюсь циничной, но я думаю обо всех тех пьесах, которые они ставили каждое лето, и теперь их просто нет, лишь несколько фотографий и, возможно, несколько смутных воспоминаний… Все их труды были впустую. Мне грустно.

– Так чем занимаешься ты?

– Я в издательском бизнесе. Еще одна умирающая отрасль.

– А я и не знал.

– Я работаю в независимом издательстве, которое в основном издает поэзию, так что в моем случае она определенно умирает.

– Вероятно, – сказал он и добавил: – Ты поклонница поэзии?

Эбигейл рассмеялась – вероятно, из-за конструкции этой фразы, как будто у поэзии есть поклонники, словно у спортивных команд или телесериалов.

– Я читаю поэзию, – сказала она. – Если твой вопрос об этом. И не только по работе.

– Что ты читаешь?

«Кого ты читаешь», – мысленно поправила она, а вслух ответила:

– В последнее время я увлекаюсь Дженни Чжан. Но мой любимый поэт – Эдгар Аллан По.

Мужчина посмотрел вверх, словно пытаясь что-то вспомнить, а затем произнес:

– «И всегда луч луны преподносит мне сны о пленительной Аннабель Ли…»[1]

Эбигейл рассмеялась.

– Ты смотри какой – цитируешь поэзию при свете костра… – Она умолчала, что он слегка переврал цитату.

– Мне повезло. Это одно из немногих стихотворений, которые я знаю.

– Уж поверь мне: в наши дни нужно цепляться за любую возможность процитировать стихотворение. Это умирающее искусство.

– И это говорит человек, работающий в поэтическом издательстве…

– Я держусь из последних сил. На самом деле это хорошая работа.

Мужчина улыбнулся или, скорее, ухмыльнулся. Он действительно был красив, несмотря на браслет в стиле нью-эйдж и отбеленные зубы.

– Когда я спросил тебя, чем ты зарабатываешь на жизнь, я подумал, ты скажешь, что управляешь хедж-фондом или типа того – ну, из-за того, как ты рассказывала о родителях…

– Что ты имеешь в виду?

– О, просто ты, похоже, цинично относишься к попыткам зарабатывать на жизнь искусством. Я подумал, ты выберешь нечто более стабильное.

– Нет, это мой жених. Пусть он не управляет хедж-фондом, но инвестирует в стартапы. Он может профинансировать мою карьеру в искусстве, какой бы та ни была.

– Так вот почему ты выходишь за него замуж?

Из костра вылетел уголек и приземлился на свитер Эбигейл. На свитер этого мужчины, подумала Эбигейл. Она смахнула уголек, надеясь, что тот не оставит дырки.

– О чем ты спросил?

– Я спросил, выходишь ли ты замуж за своего жениха потому, что он богат, и теперь, когда я это повторяю, я понимаю: это не мое дело.

– Ничего страшного. И нет, я выхожу за Брюса не поэтому, но предположу, что, вероятно, я выхожу за него из-за черт характера, которые делают его богатым.

– Что ты имеешь в виду?

– До того, как познакомилась с Брюсом, я долгое время встречалась с одним парнем. Он был писателем, поэтом. Пожалуй, у нас было много общего, но это утомляло. Он постоянно просил меня читать то, что написал, или же рассказывал о том, что прочитал. У него было странное представление о совместной творческой жизни: мол, мы будем без гроша в кармане, счастливы, вечно пьяны и никем не поняты. И мне это осточертело. Брюс простой, но в хорошем смысле. Для него главное в жизни – его работа, и, по сути, она заключается в финансировании творческих людей. Просто так приятно пойти с ним в кино и не видеть в нем ярости или ревности, не слышать от него монолог о скрытых темах фильма, который мы только что видели…

– Послушать тебя, так он просто скучный чувак.

– Кто, Брюс? Да, и это потрясающе.

– А как его звали, этого писателя?

– Его звали Бен.

– И под каким номером шел Бен?

– Что ты имеешь в виду?

– Он был вторым по счету мужчиной, с которым ты спала?

* * *

Бен Перес и Эбигейл поступили в Уэслианский университет в один год, оба специализировались по английскому языку и литературе, но познакомились лишь на семинаре по теме «Во, Грин, Спарк»[2] во втором семестре второго курса.

После того первого занятия они пошли в столовую, как будто делали это уже сотню раз, вместе пообедали и тем вечером пошли смотреть «Черный нарцисс» в Центре изучения кино здесь же в кампусе. Они засиделись допоздна в комнате Бена в общежитии. Окно было приоткрыто, они выкурили на двоих пачку «Кэмела» и распили бутылку дешевого бургундского, слушая музыку Нино Роты к кинофильмам. Эбигейл мгновенно влюбилась по уши, и весь первый день и ночь с Беном были наполнены ужасающим, но захватывающим чувством, что она только что встретила того, кто может стать самым важным человеком в ее жизни. На первом курсе она встречалась со старшекурсником по имени Марк Копли. Тот был и лучшим теннисистом Уэслианского университета, и редактором литературного журнала. Их отношения реализовывались исключительно в выходные – вечеринки по пятницам, после которых Эбигейл проводила ночь в квартире Марка за пределами кампуса. Иногда она оставалась на выходные, но не всегда. Склонная соотносить все события в своей жизни с книгами или фильмами, Эбигейл видела свои отношения с Марком как отношения двух партнеров с высокими культурными запросами, живущих как по отдельности, так и вместе. Она вспомнила Томаса и Сабину в «Невыносимой легкости бытия», как их поддерживала тщательно соблюдаемая редкостность проведенного вместе времени. Тем не менее ее в конечном итоге больно задело, когда Марк не представил ее своим родителям после выпускного вечера. Эбигейл не удивилась, когда он сказал ей, что теперь, когда он больше не учится в колледже, ему кажется, что им лучше прекратить встречи.

– Вряд ли ты захочешь тратить следующие три года на выпускника колледжа. Я не хотел бы мешать тебе жить, – сказал он.

– Ты хочешь сказать, что это я буду мешать тебе жить, – парировала Эбигейл.

– И это тоже, – сказал он.

Так что на самом деле было приятно, что сразу после встречи с Беном Эбигейл погрузилась в бурный роман. Они оба соединились в тесном контакте, словно живя в мыслях друг друга. Смотрели одни и те же фильмы, читали одни и те же книги. Он хотел писать стихи, а Эбигейл, хотя и не признавалась в этом никому, кроме Бена, мечтала стать писательницей. Они были вместе в течение следующих трех лет в колледже, а затем сразу после его окончания переехали в Нью-Йорк, где сняли квартиру в центре города, размером примерно с гараж на одну машину. Бен изменился после колледжа, хотя Эбигейл потребовалось два года, чтобы это заметить. В колледже Бен был доволен тем, что он студент; учился у других, оттачивал свое мастерство, впитывал мир. Но как только они обосновались в Нью-Йорке, Эбигейл устроилась на работу в издательство «Бонспар пресс», а Бен нашел работу в книжном магазине «Стрэнд». Вскоре он стал одержим идеей стать поэтом, подружился с кружком поэтического слэма и разговорного слова (хотя и утверждал, что презирает эти жанры) и тратил больше времени на отправку стихов в литературные журналы, чем, собственно, на их написание. Когда он получал отказы, то дулся целыми днями, а когда его опусы принимали, его настроение мгновенно улучшалось – правда, на все более краткие промежутки времени.

Бен часами зависал в интернете, ввязываясь в склоки на поэтических форумах, и постоянно пил. Эбигейл присоединялась к нему, но только по вечерам. Они встречались с друзьями в «Таверне Пита», и Бен спорил с кем угодно и о чем угодно, что было в его духе, но это стало утомлять Эбигейл. Из бара они приносили споры домой, и иногда, страдая на следующее утро похмельем и совершенно измученная, Эбигейл даже не могла вспомнить, из-за чего они ссорились. Это всегда бывала какая-то мелочь, как в тот раз, когда Эбигейл сказала Бену, что ей очень нравится «Влюбленный Шекспир», и он так расстроился, что исчез на целую ночь.

Через три года после окончания колледжа Эбигейл была готова уйти от Бена. Она пыталась придумать предлог, как сделать это лучше всего, когда случайно увидела его выходящим из «Таверны Максорли» в обнимку с их общей подругой Рут, ювелиром из Бруклина. Эбигейл почувствовала себя оскорбленной в лучших чувствах, словно получила внезапный удар в живот, но это ощущение продлилось меньше часа. Он дал ей выход, и она этим воспользовалась. И все же распутывание их отношений – как в логистическом, так и в эмоциональном плане – заняло почти год. Это был тот же год, когда театр «Боксгроув» обанкротился, а ее родители, которые – по крайней мере, в глазах Эбигейл – являли собой пример компетентной взрослой жизни, внезапно показались ей парой испуганных детей. Эбигейл приезжала домой каждые выходные, чтобы помочь им разобраться с огромным количеством вещей – реквизита и костюмов, – которые они приобрели за двадцать лет, а также чтобы оказать эмоциональную поддержку. Родители были раздавлены не только крахом своего бизнеса, но и тем, что оба воспринимали случившееся как крах всей своей жизни. И они были в долгах, в основном из-за кредитов, которые брали, чтобы дать Эбигейл престижное университетское образование. Все это – разрыв с Беном, неудачи ее родителей – угнетало Эбигейл. Она чувствовала себя опустошенной, не имеющей жизненной цели.

Эбигейл решила переехать назад домой, чтобы помочь им, эмоционально и финансово, перейти к новому жизненному этапу, но родители встретили это предложение в штыки.

– Пожалуйста, Эбигейл, мы не хотим быть тебе обузой, – сказала мать. – Живи своей жизнью. У нас всё в полном порядке.

Но больше всего ее беспокоил отец. С момента краха театра он постарел лет на десять. Однажды вечером, после того как мать легла спать, Эбигейл и ее отец остались смотреть «Двое на дороге» на канале классического кино. На протяжении всего фильма он не выпускал из рук стакан и допил оставшееся с ужина красное вино, после чего сказал Эбигейл, что они уже отменили платную подписку на кабельное ТВ. Мол, она истекает в конце месяца, и теперь он старается посмотреть как можно больше старых фильмов на этом канале.

Что-то в этой конкретной детали так расстроило Эбигейл, что она была вынуждена встать и сказать отцу, что идет в туалет, просто чтобы он не видел, как она плачет.

Когда Эбигейл вернулась, то сказала отцу, который теперь смотрел «Шараду»:

– Я говорила об этом с мамой, и она не была в восторге от этой идеи, но я думаю вернуться домой на некоторое время. Например, я могла бы устроиться на работу в…

– Нет, нет, Эбби. Мы с твоей мамой это обсуждали. Даже не думай. Достаточно того, что ты приезжаешь по выходным, и у тебя есть эта замечательная работа…

– Это не такая уж и замечательная работа.

– Зато она в издательском бизнесе. Ты в самом лучшем городе в мире. Пожалуйста. У нас все абсолютно нормально.

– Хорошо, – сказала Эбигейл. – Я поняла вашу позицию.

Глава 4

Выбитая из колеи из-за разрыва с Беном, чувствуя себя не способной помочь родителям, Эбигейл по возвращении в Нью-Йорк переехала в трехкомнатную квартиру с еще двумя посторонними женщинами и нашла себе подработку няней в одной семье в Верхнем Ист-Сайде – чтобы просто иметь возможность вносить свою долю арендной платы. Она постоянно вспоминала слова отца, мол, у нее есть работа в издательстве в величайшем городе мира, но странным образом, вместо того чтобы сделать ее счастливой, все это заставляло ее чувствовать себя несчастной и никчемной. Она была там, где хотела быть, но чувствовала себя самозванкой, девчонкой из маленького городка, играющей во взрослую в мегаполисе.

И в какой-то момент решила: несмотря на протесты родителей, ей действительно нужно вернуться в Боксгроув, пожить некоторое время с ними или у Зои и устроиться официанткой, чтобы помочь им оплачивать часть счетов. Дело не только в том, что ей хотелось это сделать, она неким образом жаждала этого. Переезд домой даст ей цель.

Эбигейл как раз собиралась осуществить этот план, когда познакомилась с Брюсом Лэмом. Она обедала в кофейне, просматривая объявления о вакансиях в западном Массачусетсе, когда он сел за соседний столик. Эбигейл мельком взглянула на него, как раз в тот момент, когда он взглянул на нее, и они улыбнулись друг другу – быстрыми, вежливыми улыбками городских жителей. Эбигейл вспомнила, как подумала тогда, что, хотя этот приличный на вид тридцатилетний мужчина был в выцветших джинсах и мятом пиджаке, она могла сказать, что эти джинсы и этот пиджак, вероятно, стоили больше, чем ее двухмесячная квартирная плата. А затем вернулась к поискам работы.

Мужчина закончил есть свой салат с козьим сыром, встал, убрал посуду и подошел к столику Эбигейл.

– Извините, – сказал он.

Она посмотрела на него, вопросительно приподняв бровь.

– Могу я пригласить вас сегодня вечером на ужин? – спросил он.

Эбигейл рассмеялась.

– Можете, – сказала она и слегка удивилась быстроте и бойкости своего ответа.

– Вы живете где-то поблизости?

– Довольно близко, – сказала Эбигейл.

Он предложил ресторан с французским названием, и они договорились на восемь часов.

После того как он ушел, Эбигейл подумала, что, по крайней мере, перед тем как уедет, она поужинает в дорогом ресторане в центре Нью-Йорка в обществе абсолютного незнакомца. Пусть это будет ее нью-йоркской историей.

* * *

Ужин и впрямь был хорош. Учитывая то, как Брюс пригласил ее на свидание, она думала, он будет выпендриваться, – но Брюс оказался очень простым. Почти наивным. Он только что переехал в Нью-Йорк из Кремниевой долины, где жил («нет, не жил, а просто кодировал») последние десять лет. Он основал две компании и продал обе, и ему надоело быть генератором идей. Вместо этого Брюс решил стать финансистом и открыть собственный бизнес – стать бизнес-ангелом[3] инновационных проектов. («Я не хотел делать этого в Кремниевой долине, и я всегда мечтал жить в Нью-Йорке».)

На третьем свидании Эбигейл рассказала ему про свой план уехать из Нью-Йорка и вернуться к родителям, а также о чувстве вины из-за кредитов на учебу в колледже и о том, как тяжело сейчас ее родителям и как она в любом случае устала от большого города. Эбигейл произнесла все это на одном дыхании, но ее голос осекся на слове «беспомощная», и другой голос в ее голове тотчас представил, как Брюс прямо сейчас ищет глазами знак «Выход».

Но, когда она закончила, он сказал:

– Я оплачу твои кредиты на колледж.

– Что?

– Я их оплачу. Какая там у тебя сумма?

– Дело не в ней. Я не позволю, чтобы ты выплачивал мои кредиты на колледж.

– Послушай. Я все время жертвую деньги на благотворительность. В моем возрасте у меня сейчас больше денег, чем я смогу потратить за миллион лет. Ты хороший человек. Думаю, твои родители тоже хорошие люди. Позволь мне закрыть твои кредиты. Ты всегда можешь вернуться домой. Я не пытаюсь заставить тебя остаться в Нью-Йорке.

– Это безумие. Мы даже толком не знаем друг друга.

– Послушай, – сказал Брюс и глубоко втянул носом воздух. Они сидели в дорогом гастропабе в углу зала, между ними стояла тарелка фаршированных трюфелями яиц, и, чтобы быть услышанными, им обоим приходилось говорить чуть громче обычного. – Когда я жил в Кремниевой долине, я постоянно делал презентации, и стандартной практикой моих коллег было репетировать их, точно знать, что вы собираетесь сказать, и придерживаться сценария. Я же поступал с точностью до наоборот. Я приходил на презентации и просто говорил от чистого сердца, описывал свой продукт именно таким, какой он есть. Я никогда не репетировал. Меня никогда не волновало то, как я буду смотреться со стороны. Я просто приходил с полной честностью, и это делало все гораздо проще.

– Какое это имеет отношение к тому, что ты хочешь закрыть мои кредиты?

– Наверное, дело в том, что, когда я сказал тебе, что хочу это сделать, я был не совсем честен. Так вот, я собираюсь быть полностью честным. Я не верю в любовь с первого взгляда, но, когда я увидел тебя в кофейне, произошло что-то очень близкое к этому. Я хотел – нет, мне нужно было – узнать тебя, поэтому я рискнул. И вот мы здесь три свидания спустя, и я точно знаю, что хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь… Нет, дай мне договорить. Такой интересной женщины я еще не встречал. Ты любишь поэзию и фильмы ужасов и одеваешься как домохозяйка пятидесятых годов. Ты намного умнее меня, и я даже не надеюсь тягаться с тобой. И еще ты добрая и бескорыстная. Плюс, я думаю, мы подходим друг другу, и я знаю, что мы сможем выстроить отношения. Я чувствую в каком-то смысле, что теперь ты – цель моей жизни. Я не жду от тебя, что ты будешь испытывать те же чувства. Я, конечно, был бы рад, если б ты разделяла некоторые из них, но я говорю тебе это вовсе не поэтому. Я просто хочу быть откровенен с тобой. Я считаю, что мы должны быть вместе. И думаю, что если ты сейчас скажешь мне, что я пугаю тебя до чертиков и что ты больше никогда не захочешь меня видеть, то я все равно хочу закрыть твои кредиты на учебу, потому что ты хороший человек и тебе не стоит беспокоиться о том, что для меня не составляет большого труда. Считай это платой за то, что ты выслушала эту нудную, бессвязную речь.

– Она не нудная и не бессвязная, – возразила Эбигейл, правда, не решаясь посмотреть ему в глаза.

Должно быть, Брюс это заметил, потому что слегка побледнел.

– Да, я облажался, – сказал он.

– Нет, нет, нет. Ты не облажался. Просто твоя честность…

– Тебе стало неловко.

– Думаю, да.

– Может, нам лучше забыть, что я сказал все то, что сейчас сказал?

– Нет, ни в коем случае. Ты мне тоже нравишься, и я хочу и дальше видеться с тобой. Если честно, у меня нет той уверенности в наших отношениях, которая, похоже, есть у тебя, но, возможно, просто сейчас я нахожусь в подвешенном состоянии. Может, мне стоит оставаться в Нью-Йорке чуть дольше, чем я планировала. Мы будем и дальше видеться, и я обдумаю твое предложение выплатить часть моих студенческих кредитов. Но я не хочу, чтобы ты снова поднимал эту тему, пока я этого не сделаю.

Было видно, что у Брюса камень свалился с души, на щеках снова появился румянец.

– Договорились, – сказал он.

* * *

После этого разговора Эбигейл позволила себе расслабиться с этим новым, странным мужчиной. Несмотря на его успех и богатство, было в нем нечто детское и наивное. Как и она, Брюс любил фильмы ужасов, но не видел ничего из киноработ прошлого века, и Эбигейл познакомила его с шедеврами жанра ужасов 1970-х годов. Она показала ему уголки Нью-Йорка, которые он никогда не открыл бы для себя. Однажды они вместе отправились на выходные в Филадельфию, чтобы посетить ее любимый музей «Мюттер», место, известное своими экспозициями старинных медицинских инструментов и многочисленными черепами и скелетами. Как оказалось, у него тоже имелась склонность к жутким вещам или, по крайней мере, интерес. Ему действительно нравились многие старые фильмы, которые она ему показывала. А еще он признался, что, когда впервые увидел ее в той кофейне, помимо всего прочего, его привлекло к ней то, что она выглядела как женщина из другого времени.

– Во что я была одета? Я не могу вспомнить, – сказала Эбигейл.

И Брюс в мельчайших деталях рассказал ей, что на ней было черное платье с высоким белым воротником, а ее волосы были стянуты лентой в горошек. Эбигейл не стала говорит ему, что обычно она завязывала эту ленту, когда пару дней не мыла голову.

Что ее и впрямь тревожило, так это то, что ей нравилось быть с Брюсом лишь из-за его готовности знакомиться с чем-то новым. Вдруг со временем этого будет недостаточно? Но он тоже открыл для нее новые вещи. Дорогие рестораны. Любовь к коктейлям. Даже сводил ее в оперу – они сходили на постановку «Макбета», – и для Эбигейл это был поистине уникальный опыт приобщения к большому искусству.

Были у Брюса качества, которые она действительно полюбила. Несмотря на весь свой успех, он был ужасно ранимым. В некотором смысле он напоминал ей отца, вечно подвергавшего сомнению свою жизнь, вечно искавшего поддержку и одобрение. Было в нем нечто пассивное, отчего Эбигейл чувствовала себя сильнее в его присутствии. Она не знала, хорошо это или плохо, но такие отношения ее вполне устраивали.

В глубине души она знала: Брюс влюблен в нее сильнее, чем она в него. Но разве не так бывает с каждой парой? В любых отношениях всегда есть тот, кто любит чуть больше, чем другой. И разве не лучше быть тем, кто любит меньше?

Через год после того, как они начали встречаться, они обручились, кредиты на учебу были выплачены, и Брюс уже давил на Эбигейл, чтобы она позволила ему инвестировать в восстановление театра «Боксгроув».

– Ты потеряешь деньги, – сказала она ему.

– Тогда мне спишут налоги. В любом случае я в выигрыше.

– Я даже не знаю, захотят ли мои родители спасать «Боксгроув». Для них это был колоссальный труд. Вероятно, в конечном итоге это и разрушило их брак.

– Спроси их и выясни.

– Может, лучше сделать это после того, как мы поженимся?

Это было в июне, и они назначили дату свадьбы на начало октября.

– Я буду согласен с любым твоим желанием, – сказал ей Брюс. – Если ты хочешь нечто грандиозное, что ж, пусть так и будет. Если хочешь, чтобы мы поженились в мэрии, я не стану возражать. Но наш медовый месяц я хочу спланировать сам.

– Правда? – Эбигейл тут же представила себе грандиозный тур по Европе.

– У меня есть на примете одно место.

– Да?

– Но это все, что я тебе скажу.

– Тебе придется рассказать мне чуть больше. Например, какую одежду мне взять с собой.

– Справедливо. Но помимо этого – ничего.

– Я заинтригована.

– Это изменит твою жизнь, – сказал Брюс, и Эбигейл задалась вопросом, что именно это значит.

Она действительно не знала. Трудно было угадать, что его впечатлит. Она привела его в классическую нью-йоркскую закусочную, и та сразила его наповал. Как оказалось, Брюс ни разу еще не был в закусочной. До того, как разбогатеть, он сидел почти исключительно на корейской еде, которую покупал навынос и ел, пока дома за компом «кодил» программы, а после того, как разбогател, новые друзья познакомили его с элитными ресторанами. В результате Брюс перескочил через рестораны средней руки, дешевые забегаловки и годы скромных заработков. Что касается личных отношений, то он был одновременно невинным и опытным. У него когда-то была девушка, его любовь на первом курсе колледжа – его единственном курсе, как выяснилось, – но она разбила ему сердце, бросив его ради одного из его ранних деловых партнеров. Брюс предпочитал не распространяться о других отношениях, которые у него были с тех пор, и Эбигейл иногда подозревала, что, возможно, он с другими типами из Кремниевой долины ходил к проституткам. (После его первой большой продажи была поездка в Таиланд.) Но в постели он был консервативен, и хотя это было приятно, Эбигейл иногда скучала по сексу с Беном – обычно пьяным, неистовым, полным разговоров. Брюс постоянно смотрел ей в глаза, когда они занимались любовью, и иногда это ее напрягало, но уж таким он был. Он был искренним. И если цена, которую ей предстояло заплатить за жизнь с таким парнем, состояла в капельке сдержанности в постели, то Эбигейл была готова ее заплатить.

Девичник был его идеей. Свой мальчишник Брюс устраивал на Западном побережье – пригласил всех своих друзей на островок в заливе Пьюджет-Саунд. («Этим местом управляет Чип Рэмси. Ты познакомишься с ним – это легендарный чувак».) Прилагательное «легендарный» и словосочетание «изменит твою жизнь» были двумя любимыми выражениями Брюса – недостаток, который она списывала на слишком долгие годы, проведенные на Западном побережье. Эбигейл сказала ему, что в качестве девичника задумала просто провести ночь с подружками в Нью-Йорке, на что Брюс возразил, что им следует уехать на выходные, и, конечно, предложил взять на себя расходы. Она упомянула, что всегда хотела побывать в Северной Калифорнии, и спустя час он нашел в интернете идеальное место, Пайети-Хиллс, виноградник в испанском стиле, с собственным отелем и рестораном. Брюс забронировал и оплатил номера, хотя Эбигейл уговорила его снять на пятерых всего три номера.

– Мы можем поселиться по двое в номере, – сказала она.

Эбигейл была благодарна и одновременно отчасти раздражена тем, что Брюс так увлекся планированием. И была в равной степени раздражена, когда они приехали в Пайети-Хиллс и им сказали, что для них заказан специальный – из семи блюд – ужин в винном погребе, который уже оплачен. Это был щедрый жест и очень трогательный, но не совсем то, что она представляла себе для своего девичника. Эбигейл так и сказала своим подружкам во время ужина.

– Ну не знаю, Эб, – сказала Зои. – Это просто предел мечтаний.

– Наверное, я просто представляла, как все мы буяним в баре наверху…

– Мы можем сделать это после ужина, – сказала Пэм, сестра Зои. – Бар открыт допоздна.

– Ладно. Мне лучше. Просто иногда Брюс… скажем так: слишком внимателен.

– Да уж, полный отстой.

– Знаю, знаю. Я не жалуюсь.

После ужина все они пошли в бар, выпили еще несколько бутылок потрясающего вина и в конце концов высыпали на террасу, где пылал костер, а небо было полно звезд. Эбигейл, которая до этого валилась с ног от усталости, к полуночи обнаружила, что довольно пьяна, а сна, как говорится, ни в одном глазу. Затем время внезапно ускорилось, ее подружки одна за другой исчезли, огонь угасал, и на ней был свитер незнакомца…

Глава 5

– Честно говоря, – сказала Эбигейл, глядя на остаток вина на дне своего бокала, – мне немного жутко от того, как сильно тебя, похоже, волнует моя сексуальная жизнь.

Мужчина вскинул руки.

– Ладно, больше не буду. Наверное, я позволил себе лишнего. Просто я… мне кажется, ты немного колеблешься по поводу предстоящего брака, и, как тот, кто сам не особенно счастлив в браке, полагаю, я немного проецирую.

– Потому что, будучи холостяком, ты хотел спать с огромным количеством женщин.

– Я спал со многими женщинами. Думаю, моя проблема была в том, что до того, как я женился, у меня не было серьезных эмоциональных отношений с другим человеком. Думаю, это верно для нас обоих. Когда мы не смогли иметь детей, это отняло у нас слишком много душевных сил, и теперь все кажется просто безрадостным.

– Как думаешь, ты разведешься?

– Вероятно. Мне кажется, у нее уже кто-то есть – парень, с которым она работает, хотя, по-моему, в данный момент это в большей степени эмоциональная связь. Честно говоря, когда думаю об этом, я больше беспокоюсь о том, кому достанется собака. И я беспокоюсь о своих родителях, потому что они оба любят ее, любят мою жену. Больше, чем меня, наверное.

– Но если ты несчастлив…

– Ладно, – сказал он, выпрямляя спину, но не поднимаясь. – Довольно об этом. Давай вернемся к тебе. – Он поднял бокал. – За невесту. Пусть тебе повезет больше, чем всем нам.

Эбигейл сделала последний глоток вина.

– У тебя дрожит рука, – сказала она. – Тебе холодно?

– Черт, я продрог до смерти, – сказал он, улыбаясь.

– Господи… Забери свой свитер обратно.

Мужчина потянулся и положил руку на плечо Эбигейл, не давая ей снять свитер.

– Нет, тогда замерзнешь ты.

– Тогда пойдем внутрь.

– Я предпочел бы померзнуть. Если мы встанем и войдем внутрь, ты внезапно поймешь, что уже поздно и что ты устала, а затем пойдешь в свой номер, и я больше никогда тебя не увижу.

– Кстати, который час? – спросила Эбигейл, опуская взгляд на запястье, где обычно носила фитнес-браслет, но вспомнила, что сняла его на ночь.

– Я тебе не скажу, – сказал мужчина, залезая в передний карман брюк, чтобы вытащить мятую пачку сигарет. Вытащив одну, сунул ее в рот и сказал: – Надеюсь, ты не против. Я ограничиваюсь одной в день, обычно в это время ночи.

– Как тебе это удается? Я курила только в колледже, но меньше чем за месяц дошла до пачки в день.

– Хочешь покурить? – Он протянул синюю пачку французских сигарет, и Эбигейл взяла одну.

– Почему бы и нет? – сказала она.

– Они без фильтра, крепкие, так что не слишком затягивайся. Думаю, даже если выкуривать только одну в день, мало не покажется.

Достав спички, спрятанные внутри пачки, он сначала поджег ее сигарету, затем свою.

Эбигейл откинулась на спинку кресла и выпустила в ночной воздух струйку дыма. Ощутив во рту вкус табака, она почувствовала себя моложе, чем на самом деле, моложе и пьянее. Весь этот вечер напоминал ей о чем-то, и она поняла: это похоже на ту первую ночь, которую она в колледже провела с Беном Пересом. Как будто встретила незнакомца и внезапно все стало возможно… И хотя Эбигейл отказывалась это признавать, ей не хотелось, чтобы сегодняшняя ночь заканчивалась. Этот парень ей нравился. Или, по крайней мере, ей нравилось ощущать себя рядом ним. Ей нравились его настойчивые вопросы и его честность. И еще ей нравился его свитер. Желтый кардиган с вельветовыми заплатками на локтях. Он пах старой вещью, но приятно – нафталином и лосьоном после бритья.

Запрокинув голову, Эбигейл посмотрела на мужчину.

– Ты так и не назвал мне свое имя. А ведь это было частью уговора. Я расскажу тебе всю свою сексуальную историю, а ты назовешь мне свое имя.

– Может, на этом этапе нам не стоит называть друг другу наши имена…

– Мы могли бы их придумать, – сказала Эбигейл.

– Конечно. Например, я придумаю тебе имя, а ты придумаешь мне? – Он постучал пальцем по сигарете, и пепел упал на террасу. Кстати, разрешено ли вообще курить в этом винограднике?

– Хорошо. Давай ты первый.

– Хм… я буду звать тебя Мадлен.

Эбигейл на мгновение задумалась.

– Думаю, я смогу с этим жить… Почему Мадлен?

– Не знаю. Просто пришло в голову, что оно тебе подходит. Для краткости я буду звать тебя Мэдди. А как зовут меня?

– Скотти, – сказала Эбигейл.

– Скотти? Почему Скотти? Звучит как собачья кличка.

– Это отсылка к фильму. Если я Мадлен, то ты – Скотти.

Мужчина задумчиво поджал губы, а затем сказал:

– «Головокружение»[4].

Эбигейл улыбнулась.

– Да.

– Если я правильно помню, эти отношения закончились не очень хорошо.

– Слушай, Скотти, ты первым начал, когда назвал меня Мадлен, так что не возлагай вину на меня.

– Ты слишком молода, чтобы знать о таких фильмах, как «Головокружение».

Эбигейл глубоко затянулась сигаретой, в горле защипало, и она сняла с языка крупинку табака.

– Отец дал мне образование в области кино, а мать – в области литературы. Я была единственным ребенком в семье, так что тоже в некотором роде их проект.

– Что ты намерена делать со всеми этими талантами, когда выйдешь замуж?

– О, давай не будем сейчас об этом!

– Потому, что это скучная тема, или потому, что ты не будешь работать после свадьбы?

– Почему ты так говоришь?

Скотти вытянул руку над головой и повертел запястьем.

– Потому что твой жених богат.

– Его богатство никак не связано с тем, буду я продолжать работать или нет. И нет, это не причина, почему я выхожу за него замуж, но в числе прочего это то, что меня в нем привлекает. Я не буду лгать: было бы очень здорово никогда больше не думать о деньгах, потому что, если честно, это все, о чем говорили мои родители до того, как расстались, и я боюсь, что это отравило им жизнь. Тебя как-то слишком напрягает, что я выхожу замуж не за того парня…

Во время этой короткой тирады в голове Эбигейл звучала другая внутренняя речь, в которой она убеждала себя, что разговаривает надменно и оборонительно. Она посмотрела на сигарету в своей руке и, поняв, что от нее только кружится голова, бросила ее в огонь.

– Согласен, – сказал Скотти. – Меня это слишком напрягает, потому что я ревную. Но ты меня убедила. Похоже, он действительно отличный кандидат. Просто, зная тебя всего два часа, я считаю, что ты удивительный человек и не должна недооценивать себя ради кого-то менее удивительного. В конце концов, тебе с ним жить всю оставшуюся жизнь.

Эта фраза – «всю оставшуюся жизнь» – крутилась в голове Эбигейл в течение всех выходных; ниточка тревоги по поводу того, что чрезмерная опека Брюса и его неумирающая любовь к ней со временем сотрутся.

Ее собеседник встал.

– И на этом последнем бестактном комментарии, думаю, мне лучше уйти, пока еще не поздно. – Он бросил сигарету на террасу и раздавил ее ногой. Эбигейл думала, что Скотти оставит ее там, но он поднял ее и положил в карман джинсов.

Эбигейл тоже встала.

– Он был лишь чуть-чуть бестактным.

– Если я выпью еще один бокал вина, то начну умолять тебя не выходить за него замуж и сбежать со мной.

Эбигейл усмехнулась.

– Беда не приходит одна… Кстати, твой свитер.

Она стащила свитер – ткань слегка потрескивала от статического электричества – и вернула ему. Скотти протянул ей руку, как будто для рукопожатия, и сказал:

– Мадлен, было приятно познакомиться.

Она пожала ему руку, и их взгляды встретились. Часть ее отступила на два шага назад и наблюдала за этим незнакомцем и собой в круге света от костра. Казалось, Эбигейл наблюдала за последним спонтанным романтическим моментом своей жизни. У нее перехватило дыхание, и на какой-то ужасный миг она подумала, что расплачется.

– Не хочешь обнять меня? – спросила Эбигейл, и он притянул ее к себе. И поскольку ей было холодно, она позволила объятиям продлиться слишком долго. От Скотти пахло табаком, но запах не был противным.

«Не делай этого. Не целуй этого мужчину», – подумала Эбигейл.

Они отстранились друг от друга, и он сказал:

– Ты веришь в маленькие карманы времени и пространства, которые существуют вне остальной нашей жизни? Вдруг это один из них и все, что происходит прямо сейчас, не считается? Это просто забудется, это будет наш маленький секрет, только между нами.

В голове Эбигейл промелькнула фраза «последняя интрижка». Рейчел произнесла эти слова ранее тем вечером, сразу после того, как Эбигейл впервые заметила напротив барной стойки в ресторане мужчину во фланелевой рубашке. Заметив ее взгляд, подруга тогда спросила:

– Последняя интрижка?

– Не поняла? – сказала Эбигейл.

– Ну так делают – последняя интрижка перед свадьбой…

– В смысле? Кто так делает?

– Не знаю, Эбигейл… Не злись на меня. Я просто пошутила.

Не делай этого, ты пожалеешь.

Эти слова продолжали крутиться у нее в голове, когда она вновь шагнула в объятия незнакомца и поцеловала его, говоря себе, что ничего большего между ними не будет. Что, прежде чем выйти замуж, ей позволен поцелуй, один пьяный поцелуй.

Но поцелуй был слишком хорош, и Эбигейл сказала себе, что, возможно, это был маленький временной кармашек. Кармашек без имен и без последствий. Мир закружился, а Скотти так классно целовался, и когда его рука коснулась шеи Эбигейл, по ее телу пробежала дрожь.

Позже, несколько часов спустя, когда она лежала, бодрствующая и трезвая, на огромной кровати в его комнате, ей в голову пришла еще одна фраза. «Читатель, – подумала она, – я переспала с ним»[5].

Глава 6

– Яхочу услышать все про ваш ужин, – сказал Брюс после того, как они обнялись и поцеловались и она села напротив него в мексиканском ресторане в центре города.

– Боже, тот ужин… – сказала она. – Он был восхитителен.

– Расскажи мне о нем.

Эбигейл нервничала: что будет, когда она впервые увидит Брюса после поездки в Калифорнию? И вот теперь она была так несказанно рада, что говорит с ним, что он не разглядел написанную на ее лице неверность, что подробности того ужина полностью вылетели у нее из головы.

– Дай мне подумать минутку, – сказала Эбигейл. К счастью, ее спасла официантка, появившаяся, чтобы принять заказ на напитки.

Когда Брюс спросил ее снова, воспоминания о том ужине вернулись к ней, и она описала его блюдо за блюдом. Он слушал подробности с таким довольным видом, что Эбигейл слегка расслабилась, хотя чувство вины не угасало. Все будет хорошо, подумала она. Вроде выкрутилась…

Неделей ранее, выскользнув из номера Скотти (она все еще называла его именем, которое сама придумала), Эбигейл попыталась заснуть в своей гостиничной кровати, но смогла урвать лишь пару часов прерывистого нервного полусна. Каждый раз, когда ей казалось, что она вот-вот провалится в сон, в ее сознании всплывали образы того, что только что произошло. Не успела она опомниться, как наступило утро. Эбигейл отправила всем своим подружкам сообщение, что она еще спит и пропустит бранч, а затем кинула отдельное сообщение Зои с просьбой заглянуть к ней в номер, когда у той появится такая возможность. Пять минут спустя, выглядя так, будто она крепко проспала десять часов, Зои пришла к ней с тарелкой круассанов. Как только дверь за ней закрылась, Эбигейл поведала подруге о том, что произошло.

– Господи, – сказала Зоя. – Это на тебя непохоже.

– Не знаю, что на меня нашло… Я была пьяна, но не настолько. Думаю… вдруг я подсознательно пытаюсь что-то себе сказать? Вдруг я не хочу выходить замуж за Брюса?

– Так… Вот что думаю я, – сказала Зои. – Не руби с плеча. Подожди несколько дней. Посмотри, каково это будет – снова увидеть Брюса. Посмотри, будешь ли все еще думать об этом парне…

– Дело не в парне. Это было романтично, но он женат, и он даже не в моем вкусе…

– И ты не знаешь его имени.

– Боже, – сказала Эбигейл и рассмеялась, хотя движение лицевых мышц доставляло ей боль. – Я даже не знаю его имени.

– Вот только не ругай себя. Подожди несколько дней и посмотри, что ты будешь чувствовать. Может, это что-то значило, и тогда ты можешь поговорить с Брюсом…

– Это убьет его.

– Не беспокойся об этом сейчас. Если ты захочешь порвать с ним, ему не нужно знать о том, что здесь произошло.

– Хорошо, – сказала Эбигейл и глубоко вздохнула. Несмотря на сложности собственной жизни, Зои всегда давала отличные советы. Эбигейл все это время держала в руке круассан, но не попробовала ни кусочка. И вот теперь откусила маленький, и крошки упали ей на колени.

– Один вопрос, – сказала Зои. – Презерватив?

– Да, мы использовали презерватив.

– Хорошо. У него с собой был презерватив?

– Ну, у меня не было… Так что да. Ты считаешь, когда женатый парень берет с собой в поездку презерватив, это должно настораживать?

– Я этого не говорила.

– Боже, жуть какая… Меня что, обманули?

– Ш-ш-ш, расслабься. Тебе-то самой понравилось?

– Да, было очень даже неплохо.

«Даже лучше, чем неплохо», – подумала Эбигейл, но вслух говорить этого не стала.

– Может, это самое главное. У тебя была интрижка до свадьбы, и никому, кроме меня, не нужно об этом знать. Такие вещи случаются. Лучше сейчас, чем через год.

– Ладно. Только никому не говори, пожалуйста.

– Да иди ты… Кому я скажу?

– Знаю. Мне просто нужно было сказать это вслух.

– Я никому не скажу. Не кори себя. Что случилось, то случилось.

Эбигейл последовала ее совету и постаралась не принимать никаких решений, пока не увидит своего жениха. И вот теперь они обедали вместе, и Брюс был искренне рад ее видеть. Эбигейл все еще чувствовала себя виноватой, но, возможно, она раздувала из мухи слона… Она будет верна в браке, а это был последний момент незамужней жизни. В конце концов, откуда ей знать, что Брюс не сделал то же самое во время своего холостяцкого путешествия?

Возможно, потому, что обед, к ее великому облегчению, прошел гладко, Эбигейл выпила две «Маргариты». Затем, когда они пили кофе и ели напополам кусок фруктового пирога, она не задумываясь выпалила:

– Я пока еще не слышала подробностей твоего холостяцкого уикенда. Есть что-то, о чем я должна знать?

Брюс улыбнулся, прищурившись.

– Почему? Ты хочешь в чем-то признаться, рассказать о своем путешествии?

– Нет. Я спрашиваю тебя про твое. Это была чисто мужская вечеринка или вы вместе ходили в какой-нибудь стрип-клуб?

– Стрип-клубы Пьюджет-Саунд – самые крутые. Ты этого не знала?

– Не знала. Но тогда тебе стоит посмотреть стриптиз-шоу в Пайети-Хиллс. Очень впечатляет.

Его улыбки как не бывало.

– Хотя мы еще не женаты, – сказал он, – я считаю себя помолвленным с тобой. С того самого момента, как мы впервые поцеловались. Знаю, вначале ты не испытывала тех же чувств ко мне, но я надеюсь, что теперь ты их испытываешь.

– Боже, да… Извини. Я просто пошутила.

– Ты уверена, что в Калифорнии ничего не произошло?

Эбигейл чувствовала, как ее щеки заливает краска. Хотелось надеяться, что Брюс подумал, что это просто алкоголь, который она выпила.

– Зои слегка распустила руки, когда застегивала молнию на моем платье.

Наконец он улыбнулся.

– Извини, я стал слишком серьезен… Хотел бы я быть тем парнем, который ничего не берет в голову… но я, увы, не такой. Я верю в верность.

– Я тоже.

После ресторана Эбигейл медленно пошла в свою квартиру, чувствуя себя гораздо лучше.

Боже, в каком напряжение она провела последние несколько дней! Придя домой, внезапно почувствовала, что уже соскучилась по Брюсу, и позвонила ему.

– Привет, – сказал он с легкой тревогой в голосе.

– Привет.

– Ты что-то забыла в ресторане?

– Нет. Просто хотела поговорить с тобой. Ты не против?

– Конечно нет. Хотя мне кажется, что ты немного пьяна.

– Привыкай. Как только мы поженимся, у нас к каждому обеду будет прилагаться по две «Маргариты».

– Хм, – сказал Брюс, и Эбигейл услышала, как кто-то заговорил с ним в каком-то огромном гулком помещении.

– Ты где?

– Вхожу в подъезд. Дэвид, швейцар, спрашивает, понравилось ли мне в кафе. Именно он порекомендовал мне это место.

– Скажи ему, что все было замечательно. – Эбигейл услышала приглушенный разговор на заднем плане и, когда Брюс снова взял трубку, сказала: – Если ты спешишь, то иди. Я просто позвонила, чтобы еще раз услышать твой голос.

– Я рад. Мне это нравится. Мы можем говорить дальше. Лифт едет наверх долго.

– Собственно, я вот что хотела сказать… Где ты видишь нас через десять лет?

– Где я вижу нас?

– Да. Помимо того, что мы женаты. Ты любитель составлять планы, так что не говори мне, что еще не думал об этом. Мне просто любопытно узнать, как ты представляешь себе нашу совместную жизнь в будущем.

– Ты спрашиваешь меня о будущих детях?

– Нет, нет… Боже упаси. Просто как ты видишь нас двоих?

В трубке воцарилось молчание, хотя Эбигейл слышала фоновый шум, приглушенные голоса, звуки движений самого Брюса.

– Я вижу нас счастливыми, – сказал он наконец. – Чем бы ни занимался, я буду успешным, вовлеченным и на передовой новых технологий. Что касается тебя, я представляю тебя успешной писательницей. Через десять лет мы вместе будем на презентации твоей книги. И все наши друзья и семья тоже будут там. Твои родители снова сойдутся, и, возможно, у них снова будет их театр, и на этот раз он будет успешным. В общем, вот что я вижу. Успех и счастье.

– Ты оптимист, Брюс…

– Верно. Ты уже знаешь это обо мне, или, по крайней мере, я надеюсь, что знаешь. Всю свою жизнь я представлял себя успешным, и поскольку так поступал, это именно так и оказалось. На самом деле это не так уж и сложно. Простая визуализация. Ментальная энергия. И вот что я вижу для нас с тобой. Мы с тобой покорим весь мир, детка.

– Ладно. Сейчас ты хватил лишку.

Брюс рассмеялся.

– Извини за то, что я такой… но это все, что у меня есть. Мне пора идти. Давай пока закончим и продолжим этот разговор позже?

Эбигейл собиралась устроить ему выволочку за корпоративный жаргон, но вместо этого сказала:

– Я люблю тебя, Брюс. И люблю твой оптимизм.

– Я тоже люблю тебя, Эбигейл.

Она выпила большой стакан воды, легла на диван и задумалась о том, что сказал Брюс. Старшеклассницей Эбигейл нередко представляла: она живет в Нью-Йорке и работает на чудесной работе. Она достигла этой цели, но это не сделало ее счастливой – или, по крайней мере, не сделало ее счастливее прежнего. Если предсказание Брюса о том, какими успешными они станут через десять лет, сбудется, будет ли она по-прежнему ощущать ту пустоту, которая постоянно гнездилась внутри нее? Может, это просто одиночество, присущее каждому единственному ребенку, от которого она никогда не избавится… Или вдруг это нечто большее – унаследованная неудовлетворенность, – и она станет одной из тех богатых жен, которые от скуки заводят романы на стороне и начинают пить вино в три часа дня?

Или же – Эбигейл на это надеялась – оптимизм Брюса, его ясный взгляд на себя и мир неким образом передастся и ей. Эта мысль обнадеживала, и в пыльном свете дня она решила в нее поверить. Она также верила, причем уже некоторое время, что то, что они такие разные, – это плюс. Две озлобленные творческие личности на самом деле не очень подходят друг другу – по крайней мере, для долгого и счастливого брака. Брюс уравновесит ее, поможет ей сохранить душевное спокойствие.

Она написала Зои:

Свадьба состоится.

Еще не получив ответ, решила, что ложиться спать – плохая идея. Встала, полила домашние растения и еще немного поразмышляла о Брюсе, о том, каким он видит мир. Совсем не так, как его видит она. Хоть Эбигейл и выросла, окруженная теплом и заботой счастливой семьи, имея крышу над головой, в ней всегда была темная сторона, из-за которой она всегда видела в мире смутную угрозу. Она вечно ожидала худшего, знала, что в любой момент все может рухнуть. Неужели она переняла это от родителей? Похоже, что да. Ее отец хоть и был мечтателем, но всегда моментально опускал руки, когда дела шли плохо. Каждый раз, когда театр «Боксгроув» ставил новую пьесу, он был полон воодушевления, взволнован новым шансом достигнуть совершенства в творческом плане. Но также был полон тревоги, беспокоился, что постановка обернется полным провалом. В реальности же ни до одной из этих крайностей дело не доходило. Однако его продолжал угнетать тот факт, что они ни разу не поставили спектакль, который был бы по-настоящему выдающимся – по крайней мере, в его собственных глазах, – и после каждого сезона отец впадал в очередную депрессию, которая длилась весь сентябрь.

Мать была другой. Для нее театр был в первую очередь финансовым предприятием и лишь во вторую – творческим. Если они зарабатывали деньги, она была счастлива. К сожалению, театр почти никогда не приносил денег.

Подумав о родителях, Эбигейл внезапно захотела услышать голос хотя бы одного из них и позвонила на стационарный телефон. После трех гудков трубку поднял отец.

– Привет, папа, – сказала она.

– Кто это? – спросил он. Это была старая шутка.

– Мамы, должно быть, нет дома…

– Верно, нет. Ты спросила, потому что я взял трубку?

– Наверное. Думала, ответит она… Ты живешь в доме?

– Нет, я все еще над гаражом. Твоей матери сейчас нет, поэтому я пробираюсь обратно в дом, чтобы найти свой экземпляр «Образов Шекспира». Ну, ты знаешь, книгу Сперджена. Ты, случайно, не помнишь, где она?

– Нет, не помню.

– Я знаю, что, когда в последний раз ее видел, она находилась рядом с диваном в кабинете, но сейчас ее там нет. Твоя мама, наверное, куда-то переставила…

– Папа, я думала на выходные перед свадьбой приехать домой, провести немного времени с вами. – Эбигейл удивилась, произнося эти слова.

– У тебя всё в порядке?

– Да, конечно. Просто подумала, что было бы неплохо. Какие у вас планы на эти выходные?

– В субботу я работаю в кинотеатре, – сказал отец, растянув слово «театре» на три сильно ударных слога, – но это даст тебе немного времени побыть наедине с мамой. Так что приезжай. Мы будем рады тебя видеть. А как насчет Брюса?

– Мы с ним проведем остаток жизни вместе. К тому же перед свадьбой и медовым месяцем он старается впихнуть в свои выходные как можно больше работы. Будет здорово увидеть вас обоих.

– Приезжай. Я буду рад. Мы будем рады.

Глава 7

Эбигейл поездом доехала до Нортхэмптона, где ее на машине встретила Зои. Вечерело. Это были вторые выходные сентября, но первые, которые ощущались как сентябрь. Солнце было высокое и яркое, однако в воздухе чувствовалась прохлада. Зои убедила Эбигейл, что, прежде чем отправиться в Боксгроув, им стоит пропустить по стаканчику в городе.

– Как прошла встреча с Брюсом? – поинтересовалась она после того, как обе заказали по коктейлю «Негрони» в баре «Туннель», действительно построенном в старом железнодорожном туннеле.

– Прекрасно. Просто замечательно. Он ждет не дождется свадьбы.

– Он сообщил тебе подробности своего мальчишника?

– Ты имеешь в виду, посвятила ли я его в подробности нашего девичника? – переспросила Эбигейл.

Им принесли напитки, и Зои с улыбкой откинулась назад.

– Пожалуй, – сказала она.

– Да, я все ему рассказала. Он сказал, что это неважно.

– Правда? – Зои вновь недоверчиво подалась вперед.

– Нет.

– А… Но все было в порядке?

– Было приятно его увидеть. Я хочу забыть некоторые детали тех выходных. Надеюсь, ты тоже.

Зои провела пальцами перед губами и сделала вид, будто закрыла их на замок и выбросила ключ.

В шесть тридцать она высадила Эбигейл у дома родителей. Шагая от тротуара к входной двери, та увидела в эркерных окнах гостиной своих родителей: отец изучал содержимое бара, мать сновала взад-вперед по совмещенной с гостиной кухне. Интересно, будут ли они во время ее визита выступать единым фронтом? Ответ был не за горами.

Эбигейл открыла дверь, и ее встретил запах жареной курицы.

После ужина мать первой легла спать. Это был в высшей степени приятный вечер, самой спорной темой которого был вопрос, где посадить на свадебном приеме жутковатого кузена Роджера.

– Портвейн? – спросил отец, теперь, когда Амелии не было рядом.

– Давай. Почему бы и нет?

Он налил два бокала, затем снова устроился в клетчатом кресле, которое всегда так любил.

– Вы с мамой очень дружны, – сказала Эбигейл.

– Мы с ней ладим, если не говорим на определенные темы. Я пока живу в гостевом доме.

– Это непохоже на типичный развод. Я это к тому, что вы с ней могли бы найти способ восстановить отношения. – Она попыталась не впустить в голос надежду.

Отец нахмурился.

– Я не знаю. Можешь спросить мать – она тебе скажет, что между нами все кончено. Я обитаю в гостевом домике лишь по той причине, что у меня нет денег снять собственное жилье. Мы не злимся друг на друга, но, думаю, мы просто выгорели. Все эти годы мы вместе вели бизнес, превратившись из мужа и жены в деловых партнеров; и теперь, когда бизнес лопнул, вместе с ним лопнул и наш брак.

Отец откинулся назад, его плечи опустились, и Эбигейл на миг увидела, каким он будет выглядеть в глубокой старости.

Она почти начала разговор о том, что Брюс возродит театр «Боксгроув» на свои собственные деньги, но передумала, решив, что сейчас не время. Эбигейл еще до выходных решила, что этот разговор состоится после свадьбы.

– Вы думали о том, чтобы пойти к семейному психологу? – спросила она.

Отец пожал плечами.

– Все это стоит денег, и да, вряд ли это что-то изменит. Эбби, думаю, тебе сейчас лучше сосредоточиться на своей свадьбе, а не на своей матери и мне. Не надо делать из нас очередной проект.

– Ха.

– Ты помнишь нашу рекламную кампанию?

– Конечно помню.

Это была любимая история отца из ее детства. Когда Эбигейл было одиннадцать, она подслушала, как родители говорили о том, что тем летом упали продажи билетов. Не сказав им, Эбигейл развернула рекламную кампанию: написала от руки рекламные листовки для каждого из летних спектаклей и раздавала их со стола, который поставила на лужайке перед их домом. Она надевала берет, который нашла в костюмерной театра, потому что тот идеально подходил «как раз для этого случая», заявила Эбигейл.

– Ты была такой бойкой… Я прямо не верил своим глазам.

– Это помогло? Думаешь, я продала хоть один билет?

– Я знаю, что продала. Пэм Хатчинсон из дома напротив сказала нам, что купила билет из-за тебя. К сожалению, билет был на спектакль «Губы крепко сжаты, рот отрыт», и она с тех пор смотрела на нас совсем иначе.

– И я продала билет… два билета, я думаю, на «Зимнюю сказку».

– У тебя хорошая память.

Они оба немного помолчали. Эбигейл задумалась: вправду ли у нее хорошая память, или просто в ее сознании запечатлелся многократный пересказ этой истории? Затем ее отец сказал:

– Мы не знали, в кого ты такая. Я имею в виду, мы с твоей матерью были довольно амбициозны, но никто из нас не был хорошим продавцом. Ты же была фейерверком. Мы всегда говорили: «По крайней мере, нам не нужно беспокоиться о ней. С Эбби все будет в порядке». И так оно и есть.

– Пап, ты немного пьян?

– Не без этого… Просто сейчас, когда я уже далеко не молод, я стал немного сентиментальным.

Лежа в своей старой спальне той ночью, глядя на звезды, которые она наклеила на потолок много лет назад, Эбигейл продолжала думать о том, что сказал ей отец – что она как фейерверк. Доказательство было прямо на потолке, где она в центре галактики написала свое имя. Она была настолько самовлюбленной? Или это была просто уверенность в своем месте в мире? Эбигейл едва ли сомневалась в себе в школьные годы. Она помнила, что была бесстрашной, всегда готовой к драке. Именно так они с Зои стали неразлучными подругами, хотя были такими разными. После танцев в седьмом классе Макс Рафферти распространил слух о том, что Зои сделала ему минет, а на следующий день, подкравшись к Максу сзади, когда тот стоял в очереди в школьной столовой, Эбигейл сдернула с него брюки, прихватив заодно и трусы. Тогда она уже дружила с Зои, но они еще не были лучшими подругами. После этого случая девушки стали неразлучны.

И это был не единственный раз, когда она отомстила.

В первый год учебы в старшей школе Эбигейл услышала, что ее бывшая подруга Кейтлин Остин распространяла слухи о том, что якобы родители Эбигейл – городские извращенцы и что они любят ставить непристойные пьесы. Это было после постановки «Весеннего пробуждения», которая вызвала кратковременный всплеск возмущения среди более консервативной части жителей Боксгроува. Кейтлин Остин растрезвонила всем, будто слышала, что Баскины ставят мюзикл лишь для того, чтобы набрать молодых актеров для секса. Мол, в театре «Боксгроув» каждый год устраиваются оргии. Это утверждение было настолько нелепо, что Эбигейл оно поначалу скорее смешило, чем злило. Однако по их маленькой провинциальной школе поползли слухи.

Примерно в это же время Эбигейл открыла для себя магазины секонд-хенда. В один день она могла облачиться в юбку пятидесятых годов с аппликацией, а на следующий – в кожаную куртку с бахромой. Кейтлин начала называть Эбигейл «чучелом», и это прозвище прилипло к ней как минимум на год. Отчасти ей было наплевать, как ее называют, но тот факт, что этот ярлык навесила на нее Кейтлин, уязвлял. Эбигейл овладела идея мщения. И она отомстила, но не раньше выпускного года. Зная, что Кейтлин и ее семья уехали на выходные по случаю Дня Колумба[6], она незадолго до полуночи прошла через город и проникла к ним в дом через окно, которое они оставили открытым. Пошла прямиком в комнату Кейтлин, обыскала ее и стащила стопку ее дневников. По пути порезала все шины на ее «Субару». Эбигейл до сих пор помнила ощущение пронзающего резину ножа и шипение шин, когда из них выходил воздух.

Той ночью она чувствовала себя омерзительно – и вместе с тем парила от счастья. И никому не рассказывала об этом, даже Зои.

Вспоминая, какой она была в юности, Эбигейл задавалась вопросом: изменилась ли она с тех пор, не стала ли в какой-то момент более пассивной? Она не была уверена в этом. Эбигейл знала, что после колледжа могла бы вернуться в Боксгроув, но вместо этого уехала в Нью-Йорк и устроилась на работу в издательство. Это было больше, чем могли сказать о себе ее школьные подружки. И хотя Эбигейл все еще жила в Нью-Йорке, она чувствовала, что что-то в ней изменилось. Может, причиной тому был ее предстоящий брак с Брюсом. Поскольку он был богат, поскольку он инициировал их отношения, поскольку он был настойчив в своих стремлениях, на фоне его амбиций Эбигейл невольно ощущала себя второй скрипкой. Хотя нет, это было не совсем так. Просто он словно пригласил ее в свою лодку, и теперь эта лодка плыла по реке, а она была просто пассажиркой. Но что в этом плохого? Среди прочих выгод этого брака была и финансовая обеспеченность – у нее будет масса свободного времени, а значит, она сможет закончить свой роман. А написание романа будет ее собственным достижением, никак не связанным с Брюсом.

Начав уставать, Эбигейл перевернулась на бок. Когда она уснула, образ лодки неким образом остался в ее сознании; она легко скользила по бурлящей реке, а в ее ушах стоял шум воды.

* * *

Следующий день она провела с матерью. Они пообедали в городе, в «Боксгроу в-Инн», после чего поехали в модный бутик в соседнем городке, чтобы найти для матери платье, которое та могла бы надеть на свадьбу.

И только когда они вернулись домой и устроились каждая с чашкой чая в гостиной, Эбигейл спросила мать о разводе.

– Как тебе сказать, – ответила Амелия. – У меня нет ненависти к твоему отцу. Да ты и сама это знаешь. Как я могу его ненавидеть? Просто… просто мы так долго пытались удержать театр на плаву, что на это ушла вся наша энергия. Мне нечего ему дать, и он это знает.

– Но он до сих пор тебе небезразличен?

– Ну конечно! Дело вот в чем, Эбби. Когда я думаю о своей жизни – об оставшейся мне жизни, я имею в виду, – если я не расстанусь с твоим отцом, то точно знаю, какой она будет. Но если мы расстанемся, если у каждого из нас появится еще один шанс, то может произойти нечто неожиданное. Нечто захватывающее.

– Ты хочешь сказать, что еще можешь встретить другого мужчину?

– Не в этом суть, хотя я думала об этом. Просто мне нужно пространство, чтобы быть собой, немного измениться, дать чему-то произойти. Скорее это твой отец первым встретит другую женщину.

– Почему ты так говоришь?

– Скажем так, он слишком влюбчив.

Эбигейл села прямо.

– У папы были интрижки на стороне?

– Не знаю, – ответила Амелия, понизив голос, хотя они были дома одни. – Я не назвала бы это интрижками, но почти каждое лето, когда мы ставили наши спектакли, он влюблялся в кого-то из актрис. Он не умел это скрывать от меня или от них. Помнишь Одру Джонсон?

– Конечно.

– Не думаю, что между ними была сексуальная связь, но определенно была эмоциональная. Это было тяжелое лето.

– Я так и поняла, – сказала Эбигейл и добавила: – А ты никогда?..

– Я? Нет. Я была замужем, мы вели совместный бизнес, так что я была вечно занята, это отнимало все мое время. Вот почему сейчас я хочу сделать перерыв. Те двадцать лет у меня не было и минуты на себя, а теперь как будто… Не знаю, стоило ли это того.

– Мама, – сказала Эбигейл, – оно того стоило. Подумай о том, чего ты достигла, обо всех спектаклях, которые ты поставила, обо всех актерах, которым ты дала работу, обо всех людях, которых ты развлекала, которым давала пищу для ума. Ты создавала искусство.

Даже произнося эти слова, Эбигейл понимала, что попугайничает: она повторяла то, что сказал ей тот мужчина на девичнике. Внезапно она ощутила прилив чувств к этому мужчине, хоть она даже не знала, как его зовут.

– Знаю, – сказала Амелия, ставя кружку на столик. – Я постоянно думаю о том же. И если что-то заканчивается, это вовсе не значит, что оно не имело ценности. Мы с твоим папой… – Она замолчала.

Подождав пару секунд, Эбигейл поняла: мать не собирается заканчивать предложение.

– Думаю, брак – это тяжелая ноша, – сказала она.

– Может, не для всех, дорогая. Может, не для тебя. Нам очень нравится Брюс, ты же знаешь это?

– Знаю, как не знать.

– И ждем не дождемся свадьбы.

– Только обещай, что не будешь плакать, хорошо?

– Постараюсь не плакать слишком сильно. Но за твоего отца не ручаюсь. Что ты хочешь на ужин? Будь я здесь одна, я, наверное, ограничилась бы хлопьями. – Положив руки на колени, она переместилась на край дивана, готовая взяться за домашние хлопоты.

– Хлопья – это замечательно.

Эбигейл ждала, что мать тотчас встанет и пойдет на кухню, но та осталась сидеть еще пару мгновений, а затем сказала:

– Знаешь, Эбби, мы всегда будем семьей, мы трое. Это никогда не изменится.

– Я знаю, мама, – сказала Эбигейл.

Той ночью она проснулась перед рассветом, с трудом стряхнув с себя дурной сон, который ускользнул, как только Эбигейл попыталась его вспомнить. Грудная клетка была как будто сжата обручем, под волосами выступил пот. Какое-то время она лежала неподвижно в надежде снова заснуть, но ее тело слегка покалывало, как будто Эбигейл выпила слишком много кофе. Она смотрела, как окно спальни наполняется серым светом раннего утра, и думала о своих родителях. Никогда еще они не казались ей такими ранимыми, как в эти выходные. Тем не менее ей было ясно: план Брюса финансировать театр «Боксгроув» был обречен на провал. По крайней мере, так ей казалось. Ее мать не горела желанием вновь ступить на этот путь, да и у отца, похоже, не хватит сил.

Ее поезд отправлялся из Нортхэмптона в десять утра, и пару минут Эбигейл не была уверена, что хочет возвращаться в Нью-Йорк. Это вовсе не значило, что ей хотелось провести в доме своего детства еще несколько вечеров, утешая родителей. Но внезапно она представила себе, как бы жила здесь, в Боксгроуве, возможно, в милой однокомнатной квартирке недалеко от центра города, с достаточно низкой арендной платой, чтобы не надо было работать полный рабочий день и чтобы у нее было время писать. Она пила бы кофе в закусочной «Рокуэлл дайнер» и вечерами по пятницам ходила бы в таверну при гостинице, где, вероятно, знала бы всех завсегдатаев… Эбигейл подумала о Брюсе и, как ни странно, секунд десять была не в силах представить себе его лицо. Затем оно пришло к ней, и вместе с ним исчезла ее фантазия о возвращении домой.

Глава 8

После того как Эбигейл вернулась в Нью-Йорк, Брюс предложил им провести оставшиеся перед свадьбой ночи раздельно, каждый в своей квартире. Сначала Эбигейл сочла это излишним ограничением, но потом эта идея ей даже понравилась. До свадьбы оставалось всего две недели, и было нечто старомодное и романтичное в том, что после совместного ужина Брюс провожал ее обратно в ее квартиру, и они целовались под уличным фонарем и желали друг другу спокойной ночи. Брюс также предложил посмотреть один и тот же фильм – Эбигейл в ее квартире, он в своей – и позже поговорить о нем. Так они посмотрели «Омен» и «Кэрри» (выбор Эбигейл), затем «Спуск» и «Целуя девушек» (выбор Брюса). После короткого периода жарких сентябрьских дней похолодало, и в городе снова стало терпимо. Эти прогулки домой после ужина, когда она непринужденно держала Брюса под руку, обсуждая, какой фильм посмотреть сегодня вечером, помогли Эбигейл почувствовать, что она снова влюбляется не только в Брюса, но и в Нью-Йорк.

Свадьба была полностью спланирована. Брачная церемония должна была состояться в отреставрированном амбаре в долине реки Гудзон, где располагались ресторан с мишленовской звездой и бутик-отель. Всего девяносто гостей, шестьдесят из которых – друзья и родственники Эбигейл. В некотором смысле планирование свадьбы стало относительно простым делом, поскольку Брюс положительно принимал все решения Эбигейл. Спасало и то, что не надо было переживать из-за денег. Тем не менее Эбигейл позаботилась о том, чтобы, за исключением деревенской роскоши отеля, сама свадьба не была чрезмерно шикарной. Никакой икры на банкете, никакого специально сшитого дизайнерского платья. И никакого диджея, который крутил бы песни Эда Ширана. Она нашла интересную группу, исполняющую каверы французской поп-музыки 1960-х годов.

Брюс пригласил на свадьбу нескольких друзей и совсем немного родственников – только отца плюс сестру отца и ее семью. Мать Брюса была жива, но с его отцом не общалась. «Она знает, что я женюсь, но, честно говоря, свадьбы – это не ее тема. Брак – это не ее тема», – сказал он. Оба родителя Эбигейл были из довольно больших семей, так что на свадьбу съедется куча родственников из ближних и дальних краев. Несмотря на неурядицы, Лоуренс и Амелия Баскин пребывали в восторге, с нетерпением ожидая встречи с родней. Казалось, они с нетерпением ждали выходных, которые отвлекли бы их мысли и от краха их театра, и от краха их брака.

Эбигейл не стала увольняться из издательства, но сократила рабочие часы вдвое, рассудив, что им с Брюсом не нужны ее деньги, а дополнительное время она может использовать на то, чтобы по-настоящему начать работу над романом. Он был задуман как психологический триллер о девочках-близнецах из Нью-Йорка, живущих в старом запущенном многоквартирном кирпичном доме; их родители оба художники, которые отказываются выходить из дома. Одна из близнецов хочет навсегда остаться в доме, другая же хочет уйти. Это все, что было у Эбигейл на данный момент, – определенно недостаточно, чтобы рассказывать кому-то из знакомых, включая Брюса. Но она написала первые девяносто страниц (примерно) и даже получила удовольствие, и теперь ей было интересно посмотреть, куда сюжет ее приведет.

Эбигейл также взяла в издательстве двухмесячный отпуск за свой счет, который начинался за неделю до свадьбы. Она целых два дня обучала временного сотрудника, который должен был заменить ее в ее отсутствие, а затем в последний день перед отпуском отправилась выпить с коллегами по этому поводу. Они пошли в любимый бар Эбигейл в Ист-Виллидж, и именно там она столкнулась со своим бывшим бойфрендом, Беном Пересом, который в одиночку завалился туда в полночь. На какой-то короткий момент Эбигейл подумала, что он пришел, чтобы выяснить с ней отношения, но затем, заметив удивление на его лице, поняла, что это случайное совпадение. Они поздоровались; Бен был пьян и все время говорил ей, что только что был с друзьями-писателями и перед тем, как отправиться домой, заглянул сюда пропустить напоследок еще один стаканчик. Эбигейл купила ему «Бурбон сауэр» и сказала, что выходит замуж.

– Да, я в курсе, – сказал Бен. – Я постоянно натыкаюсь на твоих подружек.

– Это на кого же?

– Например, на Кайру. Она сказала, что ты выходишь замуж за миллиардера и что, по ее мнению, ты делаешь это исключительно ради денег.

– Она так сказала?

– Ну, как-то так…

Эбигейл уже приходило в голову, что, когда выходишь замуж за кого-то столь явно богатого, люди непременно будут перемывать тебе косточки. Тем не менее, услышав, что Кайра сказала нечто настолько ехидное, она почувствовала, как у нее защемило в груди.

– Я выхожу за него замуж не потому, что он богат, – сказала Эбигейл – и мгновенно разозлилась на себя за то, что оправдывается перед Беном.

– Я этого не говорил. Это ее слова.

Ее коллеги по работе начали надевать пальто и оплачивать счета, и Эбигейл, не желая припоздниться, вспоминая прошлое с Беном, ушла вместе с ними. На следующий день она чуть было не позвонила Кайре, чтобы поговорить с ней, но вместо этого позвонила Брюсу. Эбигейл опасалась, что он обидится из-за того, что накануне вечером она поговорила со своим бывшим парнем, с которым встречалась шесть лет, но он, похоже, воспринял это спокойно.

– Я уверен, Кайра не единственная, кто высказал свое мнение, – сказал Брюс. – Люди странно относятся к деньгам. После того как мы поженимся, ты потеряешь как минимум одну подругу – ту, которая просто не сможет этого пережить. Я тоже потерял друга, когда разбогател. Уж поверь мне. Скорее всего, это изначально не была настоящая дружба.

– Хорошо, спасибо, – сказала Эбигейл, сразу почувствовав себя лучше.

После этого разговора она перестала переживать по поводу Кайры и того, что другие ее подруги могут подумать о Брюсе. У нее были другие заботы, в основном связанные с тем, кого поселить в гостинице «Блю Барн Инн», где было всего двадцать пять номеров, а кого – в гостевом доме в полумиле[7] от ресторана и должны ли они предложить этим гостям какой-то трансфер туда и обратно, чтобы людям не нужно было беспокоиться о том, что они сядут за руль нетрезвыми. А ей надо было побеспокоиться о собственной квартире. Эбигейл уведомила владельцев, что съезжает, и теперь ей оставалось только упаковать вещи, в основном книги, и придумать, что делать с немногочисленной мебелью, бо́льшая часть которой не переезжала с ней в квартиру Брюса. Она также беспокоилась из-за Зои, которая все еще жила в Боксгроуве. У той недавно случилась очередная крупная ссора с парнем, с которым она встречалась семь лет, и теперь Зои не хотела, чтобы он был на свадьбе. Она была скалой – вернее, была скалой для Эбигейл, – но, когда с Дэном все шло наперекосяк, поручиться за ее состояние было невозможно.

С приближением свадьбы это были главные заботы Эбигейл, и она поняла, что, учитывая обстоятельства, все же находится в довольно хорошей форме. Воспоминание о незнакомце с виноградника в Калифорнии казалось теперь смутным, нереальным сном, чем-то таким, что случилось с ней либо очень давно, либо не случалось вовсе. В каком-то смысле это даже помогло Эбигейл осознать, как сильно ей хочется выйти замуж за Брюса. Интригующий и романтичный, тот вечер еще больше распалил в ней жажду прочности и уюта брака. Все будет хорошо.

А потом она увидела Скотти в той кофейне.

Весь тот день ей казалось, что перед ней разверзлась бездна, огромная черная дыра, из которой она была бессильна выбраться. Он приехал за ней – через всю страну – и был намерен разрушить ее жизнь. В каком-то смысле ей стало легче из-за его электронного письма. Это дало ей возможность ответить ему, попытаться положить всему конец, пока не стало хуже. После того как Эбигейл отправила ему ответ, ей действительно на время стало лучше, но в ту ночь она не находила себе места. Ее нервы сдали: разум был заполнен образами из Калифорнии, по коже бегали мурашки. Просто чтобы прекратить все это и попытаться расслабиться, Эбигейл перевернулась на живот и принялась мастурбировать, чувствуя наполовину возбуждение, наполовину омерзение от мыслей, которые продолжали лезть ей в голову. Заставила себя кончить, после чего, измученная и опустошенная, по крайней мере почувствовала, что, пожалуй, сможет немного поспать.

Но эта дыра, черная и бездонная, осталась, и Эбигейл не могла полностью выбросить ее из своего разума.

Глава 9

Горстка замужних подруг рассказывали ей, что плохо помнят свои свадьбы: все прошло как в тумане. Мол, у тебя нет возможности толком поесть, не говоря уже о том, чтобы сделать это с удовольствием, и тебе крупно повезет, если ты сможешь хоть миг побыть наедине со своим супругом. Бо́льшая часть сказанного оказалась для Эбигейл в день ее свадьбы правдой, но она все равно была на седьмом небе от счастья.

Проходившая на верхнем этаже старого амбара церемония была похожа на сказку. Помещение освещали белые свечи. Помня несколько своих школьных выступлений на сцене, Эбигейл думала, что будет нервничать. Но с ней все было в порядке. Разве что оказалась чуть более взволнована, чем предполагала, осознавая всю значимость этого момента: она на всю оставшуюся жизнь посвящает себя одному человеку. В свадебном платье Эбигейл чувствовала себя великолепно. Она никогда не относилась к числу девушек, которые мечтают надеть на свадьбу идеально белое платье, и даже подумывала надеть черное, просто чтобы быть не такой, как все. Но затем нашла сайт, где продавались винтажные свадебные платья, и влюбилась в одно – сороковых годов, из органзы кремового цвета. Платье было простым – лиф без рукавов и юбка А-силуэта, – зато расшито бисером и пайетками. И, что важно, юбка была достаточно длинной, чтобы скрыть ее единственную татуировку – бесплодное дерево, тянувшееся от бедра почти до самого колена. Когда Эбигейл увидела себя в платье, с макияжем и прической (она дала парикмахеру фотографии Одри Хепберн из «Римских каникул» в качестве референса), ей показалось, что она смотрит на незнакомку, что теперь она – вымышленный персонаж, самозванка. Эбигейл сказала себе, что это естественное чувство, которое наверняка испытывает каждая невеста, хотя на самом деле она не была в этом уверена. Чувство отчуждения было неким образом связано с тем, что произошло в Калифорнии (Скотти, слава богу, не ответил на ее электронное письмо), но оно также было связано и с Брюсом. Кто этот богатый и заботливый мужчина? И кто она такая, что выходит за него замуж? Дело было не только в том, что Брюс был незнакомцем, но и в том, что порой она сама чувствовала себя незнакомкой. Как будто все, что она сейчас делала, готовясь к этой свадьбе, происходило автоматически. Эбигейл проходила все этапы как бы механически, и в целом ей это нравилось. Просто все казалось таким странным… Кто она такая? Девушка с художественным вкусом, уехавшая в большой город, чтобы стать писательницей? Или же провинциалка, девушка из маленького городка, как Зои? Как оказалось, Эбигейл не была ни той, ни другой. Она собиралась стать женой очень богатого человека. Что представлялось ей столь же странным, как и все остальное в жизни.

На Брюсе был элегантный классический смокинг от «Брунелло Кучинелли». Эбигейл поймала себя на мысли, что раньше ни разу не видела его в костюме. Он был спокоен и красив, а простуда, с которой он боролся последние несколько дней, прошла.

Отец Брюса, с которым до этого Эбигейл встречалась только раз, сидел рядом с ее родителями; выглядело все так, словно им удалось найти общий язык. Билл Лэм, водитель грузовика на пенсии, являлся более жесткой версией своего сына. Ему явно было неуютно в костюме, который купил ему Брюс. Однако он продолжал утверждать, что это лучший день в его жизни, и он даже танцевал позже вечером – несколько раз с матерью Эбигейл, а в какой-то момент со всеми подружками невесты.

Любимой частью свадьбы Эбигейл был коктейльный прием. Она не была суеверной, а потому не переживала из-за того, что жених увидит ее платье до церемонии, так что фотограф сделал снимки заранее, и после того, как их объявили мужем и женой, все смогли сразу пойти на прием. Тот был устроен на покатой лужайке, откуда открывался вид на реку Гудзон. На всякий случай там было установлено несколько палаток, но они не понадобились. Небо было ясным, температура – в районе пятнадцати градусов по Цельсию. Идеальное сочетание. Фирменным коктейлем был «Сайдкар», подаваемый в бокале для шампанского. Произносились тосты, гудел устричный бар, и когда каблук Эбигейл застрял в газоне и она едва не упала, Брюс успел вовремя ее поймать.

Ужин действительно прошел как в тумане, но, возможно, дело было в двух коктейлях. Эбигейл сумела съесть половину своего морского окуня с петрушкой и сливочным соусом и даже поразилась, что тот, несмотря на два часа на подогреваемом подносе, сохранил свой вкус.

Было произнесено еще больше тостов, включая тост от актера Мартина Пилкингема. Тот вогнал Эбигейл в краску, перечислив всех актеров «Боксгроува», в которых она когда-то была влюблена, включая Закари Мейсона, с которым Эбигейл потеряла девственность. На протяжение всего ужина Зои сидела рядом с ней и выглядела счастливой, хотя все еще не помирилась с Дэном. Она была любительницей хорошо и много покушать, но за весь вечер съела всего три стебля спаржи и выпила полбутылки вина и была первой на танцполе после окончания традиционных танцев. Во время второго выступления аккомпанирующей группы Зои поскользнулась и рухнула на пол, и когда шафер Брюса, Дэррил Чо, женатый программист из Калифорнии, помог ей подняться, она отблагодарила его поцелуем в губы. Другие подружки невесты помогли Зои дойти до ее номера, а затем доложили Эбигейл, что им удалось снять с нее платье, прежде чем она отключилась на кровати.

Ближе к концу вечера Эбигейл заметила родителей, сидевших вместе за столиком на краю танцпола. До этого оба танцевали и теперь выглядели потными и уставшими. Эбигейл подошла к ним и села рядом.

– Баскины оригинальным составом, – сказал Лоуренс. – Снова все вместе.

– Надеюсь, вам весело? – поинтересовалась Эбигейл.

– Боже мой, да, – ответила Амелия. – Ты видела тетю Мэри на танцполе?

– Как я могла ее пропустить?

– Брюс был очень мил, – сказала Лоуренс. – Он представился всем в нашей семье и вел себя так, будто все мы нормальные.

– И он пригласил нас на спектакль в Нью-Йорке, когда вы вернетесь с медового месяца, – добавила мать.

Слегка подвыпившая Эбигейл внезапно сказала:

– Он хочет поговорить с вами о театре. Он хочет возродить его к жизни.

– О каком театре? – спросила Амелия. – Нашем театре?

– Да. О каком же еще?

– Боже, пожалуйста, отговори его… Боюсь, мне это уже не по силам.

– А ты что скажешь, папа?

– Он хочет инвестировать в театр и возродить его к жизни?

– Хочет. Еще как хочет. Можно сказать, мечтает.

Отец сокрушенно вздохнул.

– Два года назад я готов был отдать свою правую руку за инвестора. Но что прошло, то прошло.

– Вы хотя бы выслушайте его. Ему так хочется поговорить с вами…

После этого разговора, возвращаясь на танцпол, когда группа заиграла свинговую версию песни Friday I’m in Love группы «Кьюэ», Эбигейл мельком увидела своих родителей. Те с улыбкой склонились друг к другу. Внезапно она поняла: это вовсе не значит, что они собираются снова быть вместе; наоборот, они совершенно точно не собираются. Им было слишком хорошо и комфортно, когда каждый жил своей жизнью. Они остались друзьями, и не более того.

Последний танец вечера был под Every Breath You Take, песню группы «Полис», исполненную в стиле босса-нова. Они с Брюсом танцевали так близко друг к другу, что, когда он шепотом подпевал слова, Эбигейл чувствовала его дыхание на впадине своего горла. Не в первый раз ей подумалось, какие жуткие на самом деле слова у этой песни.

– И как тебе день твоей свадьбы? – спросил Брюс у Эбигейл, когда она положила голову ему на плечо. Эбигейл боялась уснуть до конца песни.

– Сойдет. – Она улыбнулась ему, и на мгновение Брюс как будто расстроился, но затем, поняв, что она шутит, улыбнулся в ответ.

– Ты права, сойдет.

– Я заказала (Don’t Fear) the Reaper, а группа ее так и не сыграла.

– Вот мерзавцы.

– И я не съела ни одной устрицы.

– Я тоже, – признался Брюс.

– Зато я вышла замуж.

– А я женился, – сказал он.

Эбигейл запрокинула голову и встретилась с ним взглядом. У него тоже был усталый вид, но в хорошем смысле. Усталый от счастья.

– Я счастлива как никогда, Брюс.

– Ты готова к медовому месяцу? – спросил он.

– Да, но я почти о нем не думала, потому что все мои мысли были заняты сегодняшним днем.

– И он еще не закончился.

– Технически закончился. Мы уже во втором дне нашей супружеской жизни.

После этого танца, попрощавшись с несколькими оставшимися гостями, они спустились по мощеной дорожке к каретному сараю, в котором остановились. В соседней рощице стоял одинокий гость, куривший сигарету; до них долетал запах табачного дыма. Почувствовав его, Эбигейл вдруг словно перенеслась в ту ночь в Калифорнии. Но ее перенес туда не только запах сигареты, а нечто большее. Стоявший под деревьями гость курил ту же сигарету, что и Скотти той ночью в винограднике. Это были «Голуаз», французские сигареты без фильтра, от которых Эбигейл показалось, будто она волчком закружилась на одном месте. Она попыталась рассмотреть курящего мужчину, но тот был полностью скрыт тенью; его выдавал только светящийся красноватый кончик сигареты.

– С тобой всё в порядке? – спросил Брюс.

– Да, извини… Не знаешь, кто это там курит?

Как только она это сказала, ее охватила паника. А вдруг это действительно Скотти? Что будет, если Брюс подойдет к нему?

– Мой друг Майк, наверное… Тоже хочешь закурить?

– Ха, нет.

Они пошли дальше. Ночью заметно похолодало. Эбигейл поежилась и прижалась к Брюсу. Тот открыл дверь в их комнату, поднял свою невесту на руки и перенес через порог. Неподдельный шок заставил ее вскрикнуть. Кровать с балдахином была расстелена, по всей комнате стояли свежие цветы. Сумки Эбигейл тоже уже принесли. Взяв свои туалетные принадлежности и сумку с вещами, она направилась в ванную. Там тоже были цветы и несколько зажженных свечей. Каменный пол имел подогрев.

На мгновение она изучающе посмотрела в зеркало и сказала себе, что у нее паранойя. Скотти не преследовал ее всю дорогу до свадьбы.

Он преследовал ее до Нью-Йорка.

В конце концов, все сигареты пахнут одинаково, правда же? И гости всегда курят на свадьбах, даже те, кто бросил курить. Эбигейл заметила, как дымят Кайра и ее дядя Эван, который бросил много лет назад. С какой стати Скотти будет бродить рядом с местом ее свадьбы? Зачем ему приезжать сюда? Чтобы понаблюдать за ней издалека? Нет, если б он решил приехать, единственной причиной было бы желание сорвать это мероприятие, а он не пытался этого сделать. Это был не он, просто какой-то другой гость. Может, даже какой-то другой гость, которому нравятся французские сигареты без фильтра. Этого нельзя исключать.

Она умылась и сняла платье. Затем взяла прозрачную ночную рубашку, нежно-голубую, с рукавами-фонариками и оборками по подолу, и, чувствуя себя немного нелепо, надела ее. Но ведь это ее первая брачная ночь, когда еще она сможет надеть нечто подобное? Когда Эбигейл вышла из ванной, Брюс уже лежал в постели, голый по пояс. Она покружилась – подол рубашки взлетел вокруг нее колоколом, – а затем юркнула под одеяло и попыталась не думать про мужчину, стоявшего под деревьями, Скотти, и про запах дыма французских сигарет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Изначально пер. К. Бальмонта.

Вернуться

2

Речь о писателях И. Во, Г. Грине и М. Спарк.

Вернуться

3

Бизнес-ангел (angel investor) – подобие мецената; частный инвестор, предлагающий финансовую помощь и экспертную поддержку различным компаниям на ранних этапах развития.

Вернуться

4

«Головокружение» – американский кинотриллер реж. А. Хичкока (1958).

Вернуться

5

Отсылка к знаменитой фразе из заключения романа Ш. Бронте «Джейн Эйр» (1847): «Читатель, я стала его женой».

Вернуться

6

День Колумба – праздник в честь годовщины прибытия Колумба в Америку, которое произошло 12 октября 1492 г.; в США традиционно отмечается во второй понедельник октября.

Вернуться

7

0,5 мили = ок. 0,8 км.

Вернуться