Чарльз Фрейзер
Холодная гора

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Посвящается Кэтрин и Энни

Трудно себе представить, сколь ужасна та безмолвная война, которую ведут органические существа в мирных лесах и улыбчивых полях.

Ч. Дарвин, из дневников 1839 г.

Люди спрашивают дорогу к Холодной горе.

Но к Холодной горе прямого пути нет.

Хань-Шань

Карта южной части горного массива Блу-Ридж в Аппалачах (1847)

Тень вороны

С первыми проблесками рассвета зашевелились мухи. Особенно их привлекали веки Инмана и длинная рана у него на шее; жужжание мух и щекотное прикосновение их лапок действовали на нервы и способны были разбудить любого, причем с большей легкостью, чем дюжина петухов на птичьем дворе. Пришлось окончательно проснуться – так начался очередной день в больничной палате. Первым делом Инман разогнал мух, а потом, как всегда, бросил взгляд на вид, открывавшийся из распахнутого трехстворчатого окна в изножии его кровати. Обычно можно было рассмотреть красную грунтовую дорогу, большой дуб и низкую кирпичную стену, а дальше – простор полей и за ними до самого западного горизонта ровный полог соснового леса. Из окна палаты открывался хороший обзор на широкую равнину, поскольку госпиталь был построен на единственном здесь холме. Но сейчас, ранним утром, ничего из этого не было видно. Казалось, что окно закрашено серой краской.

Не будь в палате так тускло, Инман бы с удовольствием почитал до завтрака, поскольку книга, которую он читал, оказывала на него успокаивающее воздействие. Но последнюю из имевшихся у него свечей он сжег еще вчера ночью, поскольку читал допоздна, надеясь уснуть, а ламповое масло им выдавали весьма скупо, и расходовать госпитальные запасы масла на развлечения не разрешалось. Так что Инман встал, оделся и устроился у окна на стуле с прямой спинкой из поперечных планок, поставив его так, чтобы не видеть ни больничную палату, ни ее увечных обитателей. Он еще раз попытался разогнать мух, а потом стал смотреть, как за окном сквозь туман на небосклоне проступают первые проблески зари, и ждать, когда окружающий мир обретет свои привычные формы и очертания.

Окно было «французское», высокое, как дверь, и Инман не раз представлял себе, что за ним вдруг окажется какой-то совсем иной мир и нужно будет всего лишь перешагнуть через подоконник, чтобы в этом мире оказаться. Когда он попал в госпиталь, то в течение первых недель даже головы толком повернуть не мог, и единственное, что занимало его мысли, заставляя мозг работать, – это возможность смотреть в окно и представлять себе чудесные зеленые леса и поля, среди которых он когда-то жил в родном краю. Давно, еще в детстве. Он вспоминал влажную землю на берегу ручья, где росли «индейские трубки»[1]. Или ту часть луга, где осенью всегда собирались целые стада черно-коричневых гусениц. Или ту изогнутую ветвь могучего гикори, нависавшую над тропой; забравшись на эту ветку, он любил смотреть, как отец в сумерки гонит коров к загону. Они проходили прямо под Инманом, и он, закрыв глаза, слушал, как мягкий топот их копыт становится все глуше, а потом словно растворяется в треске кузнечиков и щебете птиц. Это больничное окно явно поставило себе целью заставить его непрерывно вспоминать прошлое, что, пожалуй, было даже приятно: он ведь успел весьма близко рассмотреть железный лик нынешнего века и был настолько потрясен этим зрелищем, что при мысли о будущем перед глазами у него вставал такой мир, из которого было изгнано – а может, само сбежало! – все то, что он считал для себя важным.

В окно госпитальной палаты Инман пялился в течение всего этого лета, такого жаркого и влажного, что сутки напролет, днем и ночью, казалось, будто на лице у тебя мокрое посудное полотенце, сквозь которое ты вынужден дышать; простыни на постели вечно были насквозь мокрыми от пота, а страницы книги, лежавшей на прикроватном столике, за одну ночь от избыточной влажности успевали покрыться мелкими черными пятнышками плесени. Инману казалось, что он так давно и пристально изучает это серое окно, что оно уже сказало ему все или почти все, что могло сказать. Но этим утром окно его удивило, пробудив в памяти воспоминание о том, что в школе он сидел как раз возле такого же высокого окна, служившего рамой для замечательного пейзажа – уходящих вдаль пастбищ и низких зеленых холмов, уступами поднимавшихся к пологим склонам громадной Холодной горы. Тогда был сентябрь. Нескошенная трава на лугу за утоптанным школьным двором доходила до пояса и уже начинала желтеть. Их учитель, маленький, кругленький, совершенно лысый, но с прекрасным розовым цветом лица, был облачен, как всегда, в свой единственный черный костюм, порыжевший от старости, и старые, со стесанными каблуками вечерние туфли, которые были так сильно ему велики, что носы у них задирались вверх. Он вел у старшеклассников уроки истории и, стоя посреди класса, вечно покачивался с пятки на носок, рассказывая о тех великих войнах, которые вела древняя Англия.

Юный Инман довольно долго старался не слушать учителя, потом все же не выдержал, вытащил из-под парты свою шляпу и, придерживая ее за поля, совершил кистью лишь одно легкое движение. Шляпа вылетела в окно и некоторое время парила в воздухе, подхваченная восходящим потоком, а потом приземлилась далеко за игровой площадкой на краю покосного луга да так там и осталась, черная, как тень вороны, спустившейся на землю. Учитель, заметив выходку Инмана, велел ему сходить за шляпой, а потом получить полагающееся наказание. Для порки провинившихся использовалась особая скамья с просверленными в ней дырками, и учитель очень любил пускать эту скамью в дело. Инман так и не понял, что в тот момент втемяшилось ему в голову, но он действительно вышел из класса, сходил за шляпой, подобрал ее, надел на голову, щегольски сдвинув набекрень, и двинулся прочь от школы, чтобы никогда больше туда не возвращаться.

Воспоминания об этом дне покинули его не сразу; они уходили постепенно, по мере того как свет за окном становился все ярче. Тем временем проснулся сосед Инмана, сел на койке, подтянул к себе костыли и встал; затем, как и каждое утро, подошел к окну и, с трудом прокашлявшись, сплюнул туда, пытаясь хоть немного прочистить забитые мокротой легкие. После чего он пару раз пригладил расческой свои черные прямые волосы, подстриженные под горшок и сосульками свисавшие вдоль щек, засунул мешавшие ему длинные передние пряди за уши, нацепил очки с темными стеклами, которые носил даже в сумерки, ибо его слабые глаза плохо переносили даже неяркий свет, и прямо в ночной рубашке уселся за стол, где его уже ждала стопка бумаг, и принялся за работу. Он был неразговорчив, редко произносил зараз более одного-двух слов, так что Инман знал только, что фамилия его Бейлис и до войны он учился в Чепел-Хилл и вот-вот должен был получить степень магистра по древнегреческому языку. Когда Бейлис бодрствовал, то практически все время тратил на то, чтобы транскрибировать с помощью обычной письменности некий написанный древними каракулями текст из толстой маленькой книжки, чтобы его мог прочесть любой желающий. Сгорбившись и буквально водя носом по страницам, он сидел за столом и все время ерзал на стуле, пытаясь поудобнее пристроить свою изуродованную ногу. Под Колд-Харбор ему крупной картечью срезало правую ступню, и культя все никак не заживала, гнила, и гангрена дюйм за дюймом подползала к колену. Бейлису делали одну операцию за другой, а в последний раз ногу ампутировали уже выше колена, однако вонь от него по-прежнему исходила жуткая, как от протухшего прошлогоднего окорока.

Какое-то время в палате слышался лишь скрип пера Бейлиса да изредка шелестели страницы книги, переворачиваемые Инманом. Затем постепенно зашевелились и другие обитатели палаты, закашляли, застонали. К этому времени свет за окном был уже настолько ярким, что стали отчетливо видны все неровности на стенах, обшитых лакированными деревянными панелями, а Инман, раскачиваясь на задних ножках стула, получил возможность сосчитать на потолке всех мух. Их оказалось шестьдесят три.

Предметы за окном становились видны все более отчетливо, и первыми сквозь утреннюю дымку проступили стволы дубов, затем пестрая, с проплешинами лужайка и, наконец, красная грунтовая дорога. Инман следил за дорогой, ожидая, когда появится слепой. Он уже несколько недель отслеживал каждый приход и уход этого человека и теперь, поправившись достаточно, чтобы считаться ходячим больным, был настроен решительно, намереваясь непременно подойти к тележке слепого и поговорить с ним; ему казалось, что этот человек тоже когда-то получил тяжелое ранение и уже давно сосуществует с полученным увечьем.

Сам Инман был ранен под Питерсбергом. Когда двое приятелей-однополчан сняли с него одежду и рассмотрели страшную рану у него на шее, то сразу же торжественно с ним попрощались, понимая, что смерть его не за горами. «Ничего, встретимся в лучшем мире», – сказали они. Однако Инману удалось продержаться до полевого госпиталя, хотя и там врачи пришли к тому же выводу, что и его приятели, записали его в число умирающих и уложили в сторонке на кушетку, полагая, что в скором времени он их ожидания оправдает. Однако он снова всех подвел. И через два дня в связи с нехваткой свободных мест выжившего Инмана отправили в стационарный госпиталь в его родном штате. И пока он валялся в полевом госпитале, а затем мучительно долго ехал на Юг в товарном вагоне, битком набитом ранеными, он уже почти согласился и с мнением своих однополчан, и с мнением медиков из санчасти. Ему и самому казалось, что он скоро умрет. Та жуткая поездка в товарном вагоне запомнилась ему в основном удушливой жарой и запахами крови и дерьма, поскольку многие раненые страдали дизентерией. Те, у кого хватало сил, пробивали прикладами ружей дыры в деревянных боковых стенках вагона и высовывали наружу головы, словно куры в клетях, чтобы глотнуть свежего воздуха.

В госпитале доктора, посмотрев на него, сказали, что тут вряд ли что-то можно сделать. То есть, может, выживет, а может, и нет. Инману выдали какой-то серый лоскут и маленький тазик, чтобы он сам промывал себе рану. В те первые несколько дней он, чуть не теряя сознание, мыл этой тряпицей собственную шею до тех пор, пока вода в тазу не становилась цвета индюшачьего гребня. Впрочем, его рана в основном предпочитала самоочищаться и, пока не начал образовываться струп, успела извергнуть из своего нутра множество странных предметов: пуговицу от воротника и кусок самого воротника от той шерстяной рубахи, что была на Инмане, когда его ранили; осколок мягкого серого металла размером с четвертак; а также нечто непонятное, более всего похожее на персиковую косточку. Эту «косточку» Инман положил на прикроватный столик и несколько дней изучал, но так и не смог решить, то ли это часть его собственного скелета, то ли нечто совершенно инородное. В конце концов он выкинул «косточку» в окно, и почти сразу ему начали сниться тревожные сны о том, как «косточка» проросла, укоренилась и стала тянуться вверх, превращаясь в нечто чудовищное, подобно тому волшебному бобовому стеблю из сказки, по которому Джек забирался на небеса.

Постепенно шея стала подживать, однако еще несколько недель Инман не мог ни голову повернуть, ни книгу для чтения поднести к глазам, так что день за днем ему оставалось только лежать и смотреть в окно, наблюдая за тем слепым. Этот человек появлялся вскоре после рассвета, чуть ли не на заре, толкая перед собой тележку и уверенно, не хуже любого зрячего поднимаясь по дороге к госпиталю. Устроившись со своим хозяйством под дубом на противоположной стороне дороги, он разжигал костерок в аккуратно выложенном из камней кружке и начинал жарить в глубокой сковороде арахис. Весь день он просиживал на раскладном стульчике, прислонившись спиной к кирпичной стене, и продавал жареный арахис и газеты медперсоналу и тем пациентам, которые уже были в состоянии ходить. Но до появления потенциального покупателя он сидел совершенно неподвижно, сложив на коленях руки, похожий на набивную тряпичную куклу.

В то лето Инман воспринимал мир как некую картину, заключенную в раму окна. Порой довольно долго на этой «сцене» практически ничего не происходило, и пейзаж оставался одним и тем же: дорога, кирпичная стена, дерево, тележка и слепой. Инман порой даже начинал медленно считать про себя, пытаясь определить, сколько же времени пройдет, прежде чем за окном произойдут хоть какие-то существенные изменения. Собственно, это была некая игра, и он даже правила для нее придумал. Например, пролетевшая мимо птица не считалась, а человек, идущий по дороге, считался. Считались также и заметные перемены погоды – выглянувшее солнце, освежающий дождик, – а вот тени на земле от проплывающих облаков не учитывались. В иные дни отсчитанное время доходило до нескольких тысяч, прежде чем в пейзаже за окном происходила хотя бы одна перемена из числа «считающихся». Инман был уверен, что этот пейзаж навеки отпечатался в его памяти – стена, слепой, дерево, тележка, дорога, – и, сколько бы он ни прожил на свете, он и глубоким стариком по-прежнему будет размышлять над его тайным смыслом, ибо составляющие пейзажа явно имели какое-то особое значение. Но какое именно? Этого он не знал и подозревал, что никогда не узнает.

Поедая завтрак – овсянка с маслом, – Инман смотрел в окно и вскоре заметил тащившегося по дороге слепого, который, сгорбившись, толкал перед собой тяжелую тележку, и из-под ее вращающихся колес взлетали маленькие облачка-близнецы пыли. Когда слепой разжег свой костер и в глубокой сковороде зашипел арахис, Инман поставил тарелку на подоконник, вышел из палаты, шаркающей старческой походкой пересек лужайку перед госпиталем и двинулся к дороге.

Слепой оказался коренастым крепким мужчиной, плечи и бедра у него были примерно одной ширины, так что туловище выглядело квадратным; его штаны держались на талии за счет роскошного кожаного ремня шириной с ремень для правки бритв. Даже в жару он ходил с непокрытой головой, и его коротко остриженные густые волосы, обильно пересыпанные сединой, были на вид жесткими, как щетина в кистях из конопли. Он сидел неподвижно, опустив голову, и, похоже, унесся в своих мыслях куда-то далеко-далеко, однако тут же вскочил, словно и впрямь увидел приближавшегося Инмана, хотя веки его при этом даже не дрогнули и выглядели столь же мертвыми, как кожа на сапогах; веки его прикрывали те ямы, что возникли на месте вытекших глазных яблок.

Без паузы, даже не поздоровавшись, Инман выпалил:

– Кто лишил вас глаз?

Лицо слепого осветила дружелюбная улыбка, и он сказал:

– Никто. У меня их никогда и не было.

Инман даже как-то растерялся. Он давно уже выстроил в своем воображении вполне определенную картину, убедив себя, что этот человек лишился глаз во время некой отчаянной, кровавой и жестокой схватки с врагом. Каждое злодеяние, свидетелем которого Инман в последнее время становился, было сотворено кем-то из людей, и он почти позабыл, что несчастье может обрушиться на человека и по иной причине.

– А почему? – спросил Инман, чувствуя, как глупо звучит этот вопрос.

– Просто так получилось.

– Вы так спокойно об этом говорите, – удивился Инман. – Учитывая, что всю жизнь вам недоступно то, чем обладают остальные.

– Было бы куда хуже, – возразил слепой, – если бы я раньше хоть одним глазком белый свет увидел, а потом навсегда его потерял.

– Может, вы и правы, – согласился Инман. – Интересно, а что бы вы сейчас отдали за возможность хоть на десять минут вернуть себе глаза? Спорить готов, что очень многое.

Слепой ответил не сразу, тщательно обдумывая заданный вопрос. Затем аккуратно облизнул губы и заявил:

– Да ни гроша я бы за это не дал! Боюсь, тогда в моей душе поселилась бы ненависть.

– Со мной как раз это и произошло, – вздохнул Инман. – Я бы столь многого в своей жизни никогда не хотел бы видеть.

– Нет, я не это имел в виду. Просто ты сказал: на десять минут. А это значит что-то получить и почти сразу же снова потерять.

Слепой свернул фунтиком четвертушку газетного листа, ловко подцепил шумовкой со сковороды порцию еще горячего, влажного от масла арахиса, ссыпал его в кулек и подал Инману. Потом спросил:

– А назови мне хоть один момент в своей жизни, когда ты хотел бы ослепнуть?

С чего же начать? – думал Инман. С Малверн-Хилл?[2] С Шарпсберга? С Питерсберга? Любого из этих сражений он предпочел бы никогда не видеть. Хотя, пожалуй, более других ему запомнилась битва при Фредериксберге. Удобно устроившись под дубом и прислонившись к нему спиной, он стал разламывать влажные ореховые скорлупки, выковыривать большим пальцем ядрышки и отправлять их в рот, одновременно рассказывая слепому о том сражении. Он начал с того момента, когда утренний туман, неожиданно поднявшись, сделал видимым склон холма и огромное вражеское войско, поднимавшееся по этому склону к находившейся наверху каменной стене, за которой проходила размокшая от дождей дорога. Полк Инмана тут же получил приказ выйти на помощь тем, кто уже находился за стеной, и они моментально заняли боевые позиции у большого белого особняка, выстроенного на вершине холма Мэрис-Хейтс. Генералы Ли, Лонгстрит и украшенный пышным плюмажем Стюарт[3] стояли на лужайке перед входом в дом, по очереди рассматривали в подзорную трубу противоположный берег реки и озабоченно переговаривались. Лонгстрит накинул на плечи серую шерстяную шаль и по сравнению с двумя другими генералами выглядел как крепкий скотопромышленник, торгующий свиньями. Но, насколько уже успел понять Инман, Ли явно предпочитал, чтобы в любом сражении его тылы прикрывал именно Лонгстрит. Лонгстрит хоть и выглядел туповатым, но мозги у него были устроены так, словно он постоянно высматривает для своих людей некий удобный плацдарм, откуда – разумеется, пригнувшись и соблюдая хотя бы элементарные правила безопасности, – можно было бы непрерывно вести стрельбу, убивая вражеских солдат. И в тот день в Фредериксберге бой тоже шел практически без перерывов, хотя Ли и не слишком доверял подобной тактике, а Лонгстрит, напротив, ее приветствовал.

После того как полк Инмана, закончив перестроение, перевалил через вершину холма, на него обрушился бешеный огонь федералов. Один раз, правда, они остановились и попытались дать отпор, но потом были вынуждены стремительно отступить за каменную стену к размокшей от дождей дороге. Во время отступления случайная пуля слегка, точно кошка, царапнула запястье Инмана, не причинив, впрочем, особого вреда и лишь содрав небольшую полоску кожи.

Когда они выбрались на дорогу, Инман понял, что в целом позиция у них неплохая. Те южане, что еще до их прихода успели там закрепиться, вырыли вдоль прочной стены на вершине холма глубокие окопы, в которых вполне можно даже выпрямиться во весь рост и чувствовать себя при этом в относительной безопасности. А федералам приходилось наступать вверх по склону холма, преодолевая акры открытого пространства. Кое-кто из конфедератов, укрывшихся за стеной, даже настолько осмелел, что влез на нее и заорал: «Эй, вы совершаете большую ошибку! Слышите? Ужасную ошибку!» Вокруг смельчака тут же засвистели пули, и он был вынужден поскорее спрыгнуть обратно в окоп и там, за стеной, от избытка чувств сплясал джигу.

День был холодный, лужи и грязь на дороге почти замерзли, превратившись в густое земляное месиво. А у них в полку некоторые были даже босиком. И большинство – в самодельной форме из тонкой дешевой материи, плохо покрашенной в серый цвет с помощью домашних растительных средств. Федералы же, рассыпавшиеся внизу на склоне холма, были в новых ладных мундирах фабричного производства и в новых сапогах. Когда они пошли в атаку, южане из-за стены открыли ответный огонь и заставили их отступить, а кто-то крикнул: «Пусть поближе подойдут! Я тоже такие сапоги хочу!» И они действительно позволили федералам подойти совсем близко, до них оставалось буквально шагов двадцать, а потом расстреляли их в упор. Южане стреляли из-за стены с такого близкого расстояния, что кто-то даже заметил: какой, мол, стыд, что они пользуются готовыми бумажными патронами, ведь если бы они все делали по старинке – порох, пуля, пыж, – им бы и заряд требовался поменьше, порох бы экономили.

Присев на корточки и заряжая ружье, Инман слышал не только грохот выстрелов, но и глухие шлепки – это пули пронзали человеческую плоть. А какой-то вояка с ним рядом то ли от чрезмерного возбуждения, то ли от усталости забыл перед выстрелом вынуть из дула шомпол. Он так и выстрелил – шомполом – и попал какому-то федералу прямо в грудь. Тот рухнул навзничь, и шомпол торчал у него из груди, покачиваясь в такт его предсмертным вздохам, похожий на старинную стрелу, лишенную оперения.

Федералы продолжали наступать; в течение всего дня они тысячами шли в атаку, пытаясь пробиться за ту стену, упорно поднимались по склону холма и падали убитыми. Помимо главного строения за стеной по полю было раскидано еще три или четыре кирпичных домика, и через некоторое время за каждым из них скопилось такое количество федералов, что, казалось, от домов в закатных лучах протянулись небывало длинные синие тени. Однако из этих ненадежных укрытий их периодически выгоняла своя же собственная кавалерия; кавалеристы били их плашмя саблями – так школьные учителя наказывают прогульщиков, – и после этого солдаты уже не прятались, а вновь устремлялись к стене на вершине холма, сгорбившись и сильно клонясь вперед. Многим, кто видел эти атаки, казалось, что эти люди движутся вперед, вынужденные сопротивляться сильным порывам встречного ветра с дождем. Федералы упорно продолжали наступать и после того, как конфедераты перестали получать удовольствие от безнаказанного уничтожения врага и сражались просто в силу приказа. А Инман тогда северян попросту возненавидел за их тупую решимость умереть в бою.

Это сражение было чем-то похоже на кошмарный сон – когда снится, что на тебя строем надвигаются враги, бесчисленные и могучие, а ты при этом чувствуешь себя невероятно слабым. И все же враги продолжают падать на землю, и в итоге их армия оказывается полностью разбита.

Инман стрелял до тех пор, пока правая рука не онемела от бесконечной работы шомполом, а зубы не стало ломить от скусывания бесчисленного множества бумажных патронов. Ружье у него так нагрелось, что порох порой вспыхивал раньше, чем он успевал вогнать в ствол пулю. Под конец дня лица людей покрыл плотный слой пороховой пыли разных оттенков синего, и это вызывало у Инмана непристойные ассоциации с голой синей задницей одной крупной обезьяны, которую он однажды видел во время представления странствующих циркачей.

Бой шел весь день, и весь день генералы Ли и Лонгстрит внимательно наблюдали за ходом сражения. Людям, что оставались за стеной, достаточно было чуть выше поднять голову, и они увидели бы прямо над собой, на холме, этих великих военачальников. Оба генерала с утра и до вечера торчали на вершине холма, чеканя красивые фразы точно пара записных острословов. Лонгстрит, например, заявил, что его люди заняли на раскисшей дороге такую выигрышную позицию, что запросто перебили бы хоть всю армию, приведенную сюда с берегов Потомака, если бы ее командирам пришло в голову направить ее вверх по склону холма к стене, за которой укрылись конфедераты. И еще прибавил: «Федералы сегодня так равномерно падают на землю, как капли дождя с откосов крыши».

Старый Ли, не желая, чтоб его перещеголяли, в свою очередь заметил, что война – вещь, конечно, хорошая, но уж больно страшная, иначе мы бы слишком ее полюбили. И этот «шедевр» остроумия, как и все прочие высказывания «массы Роберта», южане повторяли снова и снова, передавая из уст в уста каждое словечко, оброненное генералом Ли, словно через него говорил сам Господь Бог. Когда упомянутое изречение достигло ушей Инмана, стоявшего у дальнего края стены, он только головой покачал. Ведь даже тогда, в самом начале войны, его мнение о ней существенно отличалось от мнения генерала Ли; он убедился, что южанам не просто нравится сражаться, но для них чем схватка страшней и кровопролитней, тем лучше. А еще Инман подозревал, что Ли и самому очень нравится воевать, и он готов, если его точка зрения возобладает, направить своих солдат хоть прямиком смерти в пасть. Впрочем, сильней всего Инман встревожился, когда генерал Ли ясно дал понять, что война – это всего лишь способ прояснить волю Господа, которую Он якобы выразил недостаточно ясно. Генерал, похоже, считал, что сражение – по сравнению со всеми прочими деяниями человека – это нечто сопоставимое по святости лишь с молитвой и чтением Библии. Инману казалось, что если следовать подобной логике, то и любого, кто победит даже не в рукопашном бою, а в обыкновенной уличной сваре или пьяной драке, можно будет объявить истинным героем, осененным крылом самого Господа. Разумеется, подобные мысли нельзя было высказывать вслух, как нельзя было и открыто говорить о своих чувствах и о том, что он отнюдь не записывался в ряды сторонников «массы Роберта», такого сурового и благородного, каким казался генерал Роберт Ли в тот день на Мэрис-Хейтс.

Ближе к вечеру федералы приостановили наступление, и стрельба несколько затихла. На пологом склоне холма под стеной лежали тысячи мертвых и умирающих, и, когда сумерки сгустились, те, кто был способен передвигаться, стали собирать трупы в кучи и строить из них убежища. Всю ночь северный край неба полыхал грозовыми мрачными сполохами, похожими на северное сияние, и столь редкое явление все сочли дурным предзнаменованием – и те, что находились за стеной на вершине холма, и те, что оставались внизу, на склоне. Обе группы соперничали друг с другом в том, кто наиболее убедительно и просто сумеет разъяснить значение этого божественного знака. Вдруг где-то на самой вершине холма послышалось пение скрипки – печальные аккорды «Лорены», и федералы, даже раненые, сквозь стоны и слезы, скрежеща зубами и лежа на подмерзшей земле, стали напевать знакомый мотив, а некоторые громко выкрикивали имена своих возлюбленных.

И вот под этот аккомпанемент разутые и раздетые вояки из отряда Инмана стали потихоньку перелезать через стену и стаскивать сапоги с мертвых федералов. У самого Инмана сапоги были еще в приличном состоянии, однако и он ночью совершил вылазку за стену – ему хотелось собственными глазами увидеть результат дневного сражения. И он его увидел. Земля была буквально завалена трупами федералов; их тела были либо собраны в кровавые груды, либо валялись как попало и в самых невообразимых позах. Какой-то человек, вылезший за стену вместе с Инманом, сказал, глядя на это: «Если б я тут всем заправлял, то к северу от Потомака вся территория выглядела бы в точности как это поле». Инман промолчал, но при виде стольких поверженных врагов в голове у него билась лишь одна мысль: «Уходите! Возвращайтесь домой!» У некоторых мертвецов к одежде были пришпилены документы, чтобы сразу стало ясно, кем они были при жизни. Остальным, видимо, суждено было сгинуть неизвестными. Инман заметил, как один из солдат-южан, присев на корточки, начал стаскивать сапоги с лежавшего навзничь неподвижного тела, но едва потянул за ногу, как мертвец вдруг сел и что-то сказал с сильным ирландским акцентом. Инман сумел разобрать лишь одно-единственное слово «дерьмо».

Позднее, когда было уже далеко за полночь, Инман решил заглянуть в один из тех разбросанных по склону холма домиков. Входная дверь с застекленной верхней частью была приоткрыта, из нее широкой полосой падал свет, а внутри сидела старая женщина с всклокоченными волосами, безумным взглядом и совершенно опрокинутым лицом. Возле нее на столе догорала свеча, а вокруг все было буквально завалено трупами; они лежали и на пороге дома, и внутри – видимо, несчастные заползали туда в поисках убежища да там и умирали. Жуткий взгляд старухи был устремлен куда-то вдаль, за порог, мимо Инмана, которого она, похоже, так и не заметила. Он осторожно прошел дом насквозь и выбрался через заднюю дверь, во дворе наткнувшись на какого-то человека, который добивал тяжелораненых федералов, нанося им удары по голове тяжелым молотком. Федералы были сложены в определенном порядке – головами в одну сторону, – и он быстро двигался вдоль этого ряда, стараясь не тратить больше одного удара на каждого. В нем не чувствовалось ни злобы, ни гнева; он просто спокойно выполнял порученную ему работу, переходя от одного раненого к другому. Он даже что-то насвистывал себе под нос. А ведь и его самого запросто мог бы пристрелить кто-нибудь из прекраснодушных офицеров, застигнув его за этим занятием, даже если он и выглядел сейчас всего лишь усталым исполнителем чужой воли, мечтающим поскорее убрать с дороги еще нескольких врагов при минимальном риске для себя самого. Инман навсегда запомнил тот миг, когда палач дошел до конца ряда и лицо его осветил первый луч зари.

* * *

В течение всего долгого рассказа Инмана слепой не вымолвил ни слова. Но едва он умолк, слепой быстро сказал:

– Тебе надо выкинуть все это из головы.

– Тут я с вами не спорю, – сказал Инман.

Однако он так и не признался слепому, что, как он ни старался, память о событиях той ночи была по-прежнему жива и покидать его не желала. Мало того, из-за этих воспоминаний у него появились навязчивые сны; один из них повторялся особенно часто все то время, что он пробыл в госпитале. В этом сне в ночных небесах пылал ослепительный свет, а разбросанные по земле кровавые ошметки человеческих тел – руки, головы, ноги, туловища – начинали медленно собираться, как бы подтягиваться друг к другу, создавая новые чудовищные тела из разрозненных и зачастую совершенно не сочетающихся друг с другом частей. Эти новые существа либо сильно хромали, либо вообще были способны лишь кружиться на месте, но все же пытались бродить в темноте по полю брани, похожие на горьких пьяниц, едва державшихся на неверных ногах. Они налетали друг на друга, сбивали друг друга с ног, тупо бодались окровавленными головами и размахивали разнокалиберными руками. Лишь у очень немногих руки составляли более-менее удовлетворительную пару. Некоторые выкрикивали имена своих женщин. Другие же вновь и вновь повторяли обрывок какой-то песни. А кто-то, стоя в стороне и упорно глядя во тьму, звал свою невидимую собаку.

Одно такое существо, покрытое столь ужасными ранами, что тело его напоминало скорее кусок сырого мяса, все пыталось подняться, но ему это не удавалось. И в итоге оно, лишившись сил, шлепнулось на землю и осталось лежать практически неподвижно, лишь время от времени поворачивая голову из стороны в сторону. Вдруг это распростертое на земле существо посмотрело своими мертвыми глазами прямо на Инмана и тихим голосом произнесло его имя.

Каждый раз после такого сна Инман весь день пребывал в чрезвычайно мрачном настроении – чернее самой черной вороны, когда-либо летавшей над землей.

Устав от долгой прогулки, Инман вернулся в палату. Бейлис, скрючившись, сидел за столом и при тусклом свете безостановочно царапал пером по бумаге. Инман прилег на кровать, решив остаток утра попросту проспать, но был слишком возбужден после разговора со слепым и, чтобы успокоиться, вытащил свою книжку. Это была третья часть «Путешествий» Бартрама[4]; он раскопал ее в том ящике с книгами, которые собрали жительницы столицы, чтобы помочь духовному и физическому выздоровлению раненых. Эту книгу, по всей видимости, пожертвовали прежде всего потому, что она была не просто потрепанной, но и утратила переднюю обложку; Инман из любви к симметрии аккуратно оторвал и заднюю, оставив лишь кожаный корешок, и теперь легко сворачивал книгу в некое подобие свитка с помощью куска бечевки.

Эту книгу вовсе не обязательно было читать от первой строки до последней, и каждую ночь Инман открывал ее просто наугад и читал до тех пор, пока окончательно не успокоится и не захочет спать. Деяния доброго одинокого скитальца – которого индейцы чероки прозвали Собирателем Цветов, потому что его сумки были всегда полны образцов различных растений, а внимание поглощено ростом и развитием различных живых существ, обитающих в дикой природе, – всегда действовали на Инмана благотворно, исцеляя от тяжких раздумий. Отрывок, который по случайному выбору попался ему тем утром, стал для него одним из самых любимых, и самая первая фраза там звучала примерно так:

«Тропа по-прежнему вела меня вверх, пока я не достиг вершины довольно высокой скалистой гряды, а прямо передо мной не разверзлась пропасть или, точнее, широкое открытое пространство между этим горным хребтом и следующим, и по дну этой пропасти вилась все та же каменистая труднопреодолимая тропа, которая и привела меня сюда; дальше эта тропа тянулась вдоль берега извилистой быстрой и довольно полноводной реки, которая вскоре сворачивала влево, подмывая скалистый берег, и скользила вниз мимо темноватых лиственных рощ и высоких, отдельно стоящих хвойных деревьев, неся плодородие и благоденствие раскинувшимся в долине полям».

Читая подобные описания, Инман чувствовал, как счастливо замирает у него сердце; ему, впрочем, не меньшее наслаждение доставляли и многие последующие страницы книги, где Бартрам, буквально задыхаясь от восторга, описывает свои странствия по долине реки Коуи, укрытой глубоко в горах, в особом мире бесконечных откосов, утесов и горных хребтов, словно растворяющихся в голубой дали, и попутно выпевает бесчисленные названия растений, попадавшихся ему на глаза, – словно перечисляя ингредиенты таинственного и могущественного зелья. И через некоторое время Инман осознавал, что совершенно забыл о книге и пытается восстановить в памяти топографию родных краев – Холодной горы с прилегающими к ней холмами, уютными лощинами и голубыми лентами рек и ручьев; Пиджен-ривер; Малой Восточной Протоки, Убежища Соррела, Бездонной пропасти, Горелой гряды. Он помнил все названия и произносил их про себя как слова заклинания или молитвы, чтобы отогнать мысли о том, чего человек боится больше всего на свете.

* * *

Прошло еще несколько дней, и Инман решил самостоятельно сходить в город, хотя рана на шее все еще сильно болела, и казалось, что сквозь нее к подушечкам пальцев на ногах протянут тонкий красный шнур, за который он сам непроизвольно дергает на каждом шагу. Впрочем, ноги у него явно окрепли, и это его встревожило. Ведь как только его вновь сочтут годным для военной службы, он будет незамедлительно отправлен на корабле обратно в Виргинию. Тем не менее он пока что радовался тому, что его праздная жизнь продлилась так долго и, возможно, еще продлится, если он сумеет проявить необходимую осторожность и постарается не выглядеть излишне бодрым во время врачебных осмотров.

Деньги у него были: присылали из дома, да и за ранение он сколько-то получил, так что сейчас мог беззаботно бродить по улицам, время от времени делая покупки в местных магазинчиках из красного кирпича и с одинаковыми белыми наличниками. У одного портного он нашел отличный черный сюртук из плотной шерстяной ткани, пришедшийся ему как раз впору; потом, правда, выяснилось, что тот человек, по мерке которого этот сюртук был скроен, успел умереть, пока сюртук шили, так что портной согласился продать его со скидкой. Инман сразу же надел сюртук и дальше пошел уже в нем. В торговых рядах он приобрел также пару темно-синих штанов из грубоватой плотной материи, кремовую шерстяную рубашку, две пары носков, складной карманный нож и большой тесак в ножнах, котелок, кружку, а также забрал все имевшиеся в наличии пули и дробь для своего револьвера. Все это ему запаковали в коричневую крафт-бумагу, и он понес сверток, продев палец под двойную бечевку. У шляпника ему удалось купить черную шляпу с широкими опущенными полями и серой лентой, и он, едва выйдя на улицу, тут же снял свою старую засаленную шляпу и зашвырнул ее как можно дальше, заметив, что она приземлилась в чьем-то огороде между грядками фасоли. Ну, ничего, подумал он, ее еще вполне можно использовать как головной убор для огородного пугала. Надев новую шляпу, Инман направился к сапожнику, где для него нашлась пара хороших крепких сапог, пришедшихся ему почти впору. Свои старые сапоги, покосившиеся, потрескавшиеся, с истершейся подметкой, он так и оставил в сапожной лавке на полу. У торговца канцелярскими принадлежностями он купил ручку с золотым пером, бутылку чернил и несколько листов хорошей писчей бумаги. Когда почти все покупки оказались сделаны, выяснилось, что ему удалось успешно истратить довольно-таки толстую пачку совершенно бессмысленных бумажных денег, которой, наверное, вполне хватило бы, чтобы разжечь костер даже из самого сырого дерева.

Инман устал и решил передохнуть в гостинице неподалеку от здания местного капитолия с куполообразной крышей. Он сел за столик под деревом и выпил чашку некоего напитка, который хозяин гордо именовал «первосортным кофе», якобы доставленным несмотря на блокаду, хотя, судя по оставшейся на дне гуще, это была смесь цикория и пережаренной кукурузной крупы с крошечной добавкой оставшейся в закромах кофейной пыли. Металлический столик, за которым сидел Инман, проржавел по всему краю столешницы, так что образовался довольно колючий оранжевый круг, и приходилось быть осторожным, чтобы не зацепиться о ржавый край рукавом нового сюртука, когда ставишь чашку на блюдце. Инман держался, пожалуй, излишне скованно – спина прямая, пальцы рук сжаты в кулаки и покоятся на напряженных ляжках. Человеку, стоявшему, например, посреди улицы и случайно оглянувшемуся назад, в сторону столиков, расставленных в тени большого дуба, Инман мог показаться чересчур суровым и, вероятно, чувствующим себя неловко в теплом черном сюртуке и белых бинтах на шее, похожих на туго завязанный галстук. Его можно было также по ошибке принять за человека, пребывающего во власти фотографа и слегка потерявшего ориентацию из-за чрезмерно затянувшейся экспозиции дагерротипа; вполне возможно, пожалуй, он испытал даже легкое головокружение, сознавая, что, пока часы отстукивают секунды, на пластинке с негативом медленно проявляется твое изображение и навсегда запечатлевается некая частица твоей души.

Инман думал о слепом. Утром он купил у него «Стэндард», что, собственно, с некоторых пор делал каждое утро. Теперь он жалел слепого, узнав об истинном происхождении его слепоты, и начал понимать, что вряд ли можно кого-то ненавидеть только потому, что у него есть то, чего ты лишен от рождения. Но какова плата за полное отсутствие у тебя врагов? Кому можно нанести удар в порядке возмездия за свои несчастья? Разве что себе самому.

Инман допил кофе, оставив на дне слой гущи, и взял в руки газету, надеясь, что там найдется хоть что-то способное его развлечь, направить мысли в другую сторону. Он попытался прочесть сообщение о том, как плохи дела под Питерсбергом, но не смог как следует сосредоточиться. К тому же ему и самому было известно практически все, что можно сказать на эту тему. Добравшись до третьей страницы, он обнаружил обращение правительства штата к дезертирам, а также к тем, кто скрывается от несения военной службы, к их семьям и ко всем тем, кто их укрывает. В обращении говорилось, что на дезертиров и их пособников будет объявлена охота. Их имена будут занесены в особый список, и отряды местной обороны будут начеку, днем и ночью патрулируя территорию. Затем Инман прочитал историю, запрятанную внизу страницы в центральной части газеты, в ней рассказывалось, что где-то на приграничной территории штата, в западных горах, Томас[5] и его отряды индейцев‐чероки несколько раз вступали в стычки с федералами. Их обвиняют в том, что они снимали скальпы. Автор статьи высказался в том плане, что, даже если подобная практика и считается варварской, она все же служит жестким предупреждением всем, желающим вторгнуться на чужую территорию, что за подобные попытки придется дорого заплатить.

Инман отложил газету и задумался, представив себе, как индейцы чероки скальпируют федералов. В этом была даже определенная ирония – бледнолицые фабричные рабочие с такой уверенностью заявились туда с твердым намерением прикарманить и эти земли, однако вскоре сами сложили головы в тамошних лесах, точнее, лишились волос на макушке, причем вместе с кожей. Инман знал, что многие молодые чероки сражаются под командованием Томаса. Интересно, подумал он, а нет ли среди них Свимера?[6] В то лето, когда они со Свимером познакомились, им обоим было по шестнадцать лет. Инману тогда выпало весьма приятное задание – отвести стадо телок на горное пастбище на вершине довольно высокой горы Балзам-Маунтин, где еще сохранились остатки сочной травы. Он нагрузил вьючную лошадь всем необходимым: кухонной посудой, половиной говяжьей туши, мукой крупного помола, рыболовными принадлежностями, дробовиком, стегаными одеялами и большим квадратным куском вощеной парусины для палатки. Он рассчитывал все это время прожить в полном одиночестве и проверить собственные силы, в которых, впрочем, не сомневался. Но когда он добрался до знакомого луга на вершине горы, там, как оказалось, уже разбит лагерь и идет веселое пиршество, явно далеко не первое. Дюжина молодых людей из Каталучи прибыла туда почти неделю назад и попросту предавалась лени в прохладе высокогорья, наслаждаясь полной свободой и удаленностью от родного очага. Местечко и впрямь было отличное. Ребята расчистили заросли к востоку и западу от лагеря, и оттуда открывался чудесный вид, а рядом было отличное пастбище для скота и ручьи, богатые форелью. Инман с удовольствием присоединился к их компании, и в течение нескольких дней они устраивали настоящие пиршества, готовя огромное количество еды – жареный кукурузный хлеб, жареную форель, рагу из подстреленной дичи – на жарко пылавшем костре, который жгли днем и ночью. Кушанья они запивали разнообразными вариантами кукурузной водки и яблочного бренди, а также густым медовым напитком, и в итоге многие валялись пьяными от зари до зари.

Но вскоре с другой стороны перевала, из Коув‐Крик, на вершину горы поднялась группа молодых индейцев‐чероки со стадом тощих пятнистых коров неизвестной породы. Индейцы разбили лагерь неподалеку, а потом, срубив несколько молодых сосенок, сделали из них ворота и выложили границы площадки для своей яростной и какой-то не совсем правильной игры в мяч. Вот тогда-то Свимер, странноватый большерукий парень с широко поставленными глазами, и подошел к ребятам из Каталучи, пригласив их принять участие в игре, однако с мрачным видом намекнул, что во время этой игры люди порой и умирают, не выдержав ее бешеного темпа. Инман и еще кое-кто вызов приняли. Срубили несколько молодых деревьев и сделали из них биты, которые укрепили полосками кожи и шнурками от ботинок.

Обе группы жили бок о бок две недели, и самые молодые большую часть дня проводили в играх, азартно споря по поводу выигрыша. Это состязание не имело ни четких временных рамок, ни правил игры – правила вообще были весьма немногочисленны. Собственно, игроки просто носились по площадке, пуляя мячом друг в друга и с хэканьем отбивая битами удары, пока одна из команд не набирала нужное количество очков. Очко засчитывалось, когда мяч попадал в ворота противника или хотя бы задевал столбики ворот. Играть они были готовы целыми днями, а потом еще полночи пьянствовали у костра, рассказывая всякие небылицы и поедая огромное количество мелкой пятнистой форели, хорошо прожаренной и хрустящей. Форель они ели вместе с головой и костями.

Здесь, на высокогорье, большую часть времени стояла ясная погода. Воздух был лишен привычной дымки, и перед глазами расстилался бескрайний простор и ряды синеватых гор, каждая последующая горная гряда казалась бледнее предыдущей, а самые последние вершины были и вовсе почти неотличимы от небесной голубизны. Казалось, весь мир состоит исключительно из таких вот горных хребтов и долин. Во время перерывов в игре Свимер, глядя на далекие вершины, утверждал, что Холодная гора – самая главная гора в мире. А когда Инман спрашивал, почему он уверен, что это именно так, Свимер, широким жестом руки обведя горизонт до самой Холодной горы, отвечал на его вопрос вопросом: «А ты видишь хоть одну гору выше Холодной?»

По утрам воздух на вершине Балзам-Маунтин был хрустким и прозрачным, в долинах лежал туман, и вершины соседних гор вздымались из его волн словно синие острова с крутыми обрывистыми берегами, разбросанные в бледно-сером морском просторе. Инман просыпался, чувствуя, что еще не совсем протрезвел, и вместе со Свимером спускался в какой-нибудь укромный уголок среди скал, чтобы часок-другой поудить рыбу, прежде чем снова начнется игра. Они усаживались на берегу стремительного ручья, насаживали наживку и ловили на удочку или просто закрепляли леску между камнями. Свимер говорил почти без перерыва, негромким голосом, как бы растворявшемся в журчании воды; он рассказывал, откуда взялись разные животные и каким образом стали такими, как теперь. Героями его историй были то опоссум с голым хвостом, то белка с пушистым хвостом. А то рогатый олень или клыкастая пума. Или таинственный зверь уктена с телом змеи и клыками горного льва. А еще он знал множество легенд о том, как возник этот мир и куда он идет. Рассказывал Свимер и о различных заклинаниях, которым постепенно учился, чтобы уметь добиться желаемого. Он уже умел, например, наслать на человека беду, болезнь или даже смерть; умел с помощью огня отвратить зло; знал, как защитить одинокого странника на ночной дороге и как сделать, чтобы дорога эта показалась ему гораздо короче. Некоторые заклинания были связаны с миром духов. Свимеру было известно несколько способов, с помощью которых можно было убить душу врага, а также защитить собственную душу. В его рассказах о воздействии этих заклинаний человеческая душа всегда представала как нечто очень хрупкое, постоянно атакуемое злыми силами и нуждающееся в защите, а иначе ей грозит опасность умереть внутри твоего тела. Инмана подобная точка зрения несколько обескуражила, поскольку церковные проповеди и псалмы твердили о том, что душа человеческая бессмертна и это святая истина.

Сидя на берегу ручья, Инман слушал рассказы Свимера о легендах и заклинаниях, следил за бегущей водой и за маленьким водоворотом, образовавшимся там, где леска уходила в воду, и голос его нового друга казался ему похожим на шелест водяных струй, он и утешал, и успокаивал. А потом, наловив полную корзину мелкой форели, они снова поднимались на знакомую лужайку и весь день гоняли мяч, лупя по нему битой, безжалостно толкая и пихая друг друга, а порой дело доходило и до весьма ощутимых ударов.

Хорошая погода держалась достаточно долго, но потом все же пришли дожди, и никому не показалось, что это случилось чересчур рано, настолько обе команды были вымотаны бесконечными состязаниями и пирушками. Имелись и травмы – сломанные пальцы и носы, а также иные телесные повреждения. Ноги у всех от лодыжек до ляжек были покрыты сине-зелеными, старыми и новыми синяками от ударов битой. Команда из Каталучи проиграла индейцам и то, без чего они вполне могли обойтись, и то, без чего обойтись было никак не возможно – сковороды, жаровни, мешки с мукой, удочки, ружья и пистолеты. Сам Инман проиграл целую корову и теперь даже представить себе не мог, как ему объяснить все это отцу. Он проигрывал ее постепенно, кусок за куском, очко за очком, в пылу игры вопя: «Ставлю кусок вырезки!» или «Ставлю всю левую часть грудинки!» – и был уверен, что в следующий раз непременно все отыграет, однако снова проигрывал. Впрочем, когда команды уже прощались друг с другом, проигранная телка все еще бродила по пастбищу, хотя индейцы не забыли под конец напомнить о своих законных правах на различные части ее туши.

В качестве некой компенсации и просто на память Свимер подарил Инману отличную биту из древесины гикори, обтянутую беличьими шкурками с узором, вышитым усами летучей мыши. Свимер уверял, что эта бита наделяет своего обладателя скоростью белки и хитростью летучей мыши. Ручка биты была украшена перьями ласточек, ястребов и цапель, и Свимер пообещал, что свойства этих птиц также передадутся Инману – изящество и скорость движений, умение парить в воздухе и падать камнем, а также суровая преданность долгу. Не все из обещанного осуществилось, но Инман все же очень надеялся, что Свимер сейчас не сражается с федералами, а живет себе в хижине из коры на берегу какого-нибудь быстротечного ручья.

Из внутреннего помещения таверны донеслись звуки настраиваемой скрипки – кто-то пощипывал струны и осторожно прикасался к ним смычком, а потом кто-то медленно, осторожно, словно ощупью стал наигрывать Aura Lee, через каждые несколько тактов прерывая мелодию незапланированными визгами и завываниями. Тем не менее чудесная знакомая мелодия оказалась невосприимчива к жалким ухищрениям исполнителя, и Инман вдруг подумал, какой болезненно юной она кажется, словно сама последовательность ее нот не допускает даже мысли о том, что будущее может показаться невероятно далеким, скрытым тучами и туманами.

Он поднес к губам чашку с остатками кофе и обнаружил, что тот совсем остыл, да его там почти и не осталось, и, поставив чашку на блюдце, стал смотреть, как темная гуща оседает в остатках жидкости. Черные крупинки, кружась, складывались на дне чашки в некий рисунок, и у Инмана мелькнула мысль: а что, если погадать на кофейной гуще, попытаться узнать будущее? Ведь гадают не только на гуще, но и на оставшихся в чашке чаинках, на свиных внутренностях, на форме облаков, словно все это и впрямь способно подсказать человеку нечто стоящее. Он резко качнул чашку, словно нарушая чары, и посмотрел вдоль улицы, туда, где за рядком молодых деревьев высился местный капитолий, украшенный весьма впечатляющим куполом из каменных блоков. Купол был чуть темнее верхнего слоя облаков, сквозь которые просвечивал серый диск солнца, уже клонившегося к западу. Окутанный этой светящейся облачной дымкой, купол, казалось, вздымался невероятно высоко и выглядел поистине величественным, чем-то напоминая Инману средневековые крепостные башни из какого-то его сна об осажденном городе. В самом здании окна в кабинетах были распахнуты, и оттуда ветром выдувало трепещущие занавески. Над куполом кружили темные стервятники, словно тени, мелькавшие на фоне перламутрового неба; длинные маховые перья по краям их широко раскинутых крыльев были едва различимы. Инман довольно долго наблюдал за ними, и за все это время никто из них, похоже, ни разу крылом не махнул, однако все они неуклонно продолжали подниматься кругами в восходящих потоках воздуха и в итоге превратились в маленькие черные пятнышки, почти незаметные на фоне бледного неба.

Инману вдруг показалось, что это кружение стервятников чем-то похоже на кружение кофейной гущи на дне чашки. Тут кто угодно оракулом станет, подумал он; еще, пожалуй, и сам начнешь анализировать всякие случайные совпадения. Довольно легко предсказывать будущее, продолжал размышлять он, если ты абсолютно уверен, что оно неизбежно окажется хуже прошлого, а время – это путь в никуда, в место глубоко затаившейся и неизбывной угрозы. Инман представлял себе это примерно так: если, например, битву под Фредериксбергом взять в качестве точки отсчета, то через сколько-то лет и при той скорости, с какой наше общество движется в этом направлении сейчас, мы начнем есть друг друга живьем.

А еще Инман теперь догадывался, насколько прав был Свимер, излагая ему суть индейских заклятий и утверждая, что душу человеческую можно разорвать на части, можно заставить навсегда замолчать, но тело при этом все еще будет жить, ибо тело и душа способны принимать смертельные удары независимо друг от друга. Инман и сам, пожалуй, мог бы служить примером этого и знал немало подобных случаев. Ведь его душа была почти напрочь выжжена войной, однако он по-прежнему не только держался на ногах, но и вполне уверенно ходил, хоть и чувствовал себя порой довольно странно – пустым, как большой полый яйцевидный эвкалипт, и вечно испытывающим страх, поскольку недавний опыт подсказывал ему, что само существование многозарядной винтовки или тяжелой мортиры делает всякие разговоры о бессмертии души безнадежно устаревшими. Инман опасался, что ему попросту отстрелили душу, и теперь он, одинокий, отторгнутый привычным окружением, стал подобен старой печальной цапле, что бесцельно стоит на часах посреди грязного пруда, где давно уже нет никаких лягушек. Это смахивало на некий подлый обман, когда обнаруживаешь, что единственный способ избавиться от страха смерти – это демонстрировать полную нечувствительность и полную отстраненность от любых событий, словно ты уже мертв и от тебя осталась лишь груда костей.

Пока Инман сидел, размышляя и сожалея о своем утраченном «я», он вдруг с внезапной яркостью вспомнил одну из историй, которые Свимер рассказывал ему на берегу ручья. Эта история показалась ему весьма злободневной и привлекательной. Свимер уверял, что где-то высоко, над голубым сводом небес есть некий лес, вот там-то и обитают небожители. А обыкновенные люди не могут ни попасть туда, ни жить там, зато в тех горных высотах может возродиться их погибшая душа. По словам Свимера, страна эта невероятно далека и почти недостижима, однако мрачные вершины самых высоких гор вздымаются почти к ее границам. И благодаря этому в наш мир порой посылаются различные чудесные знамения, большие и малые, и как бы осуществляется связь мира небесного с нашим миром. И самые первые посланцы того мира – это животные. Инман, помнится, сказал на это, что ему доводилось подниматься и на вершину Холодной горы, и на Маунт-Пизга, и на Маунт-Стерлинг, которые, кстати, показались ему не намного выше той, на которой они сейчас находятся, однако с их вершин он никакого небесного царства не увидел. «Недостаточно просто взобраться на вершину горы», – сказал тогда Свимер. И потом Инман никак не мог вспомнить, объяснил ли ему Свимер, что же все-таки нужно сделать, чтобы попасть в ту благодатную небесную страну. Холодная гора тем не менее царила в его мыслях и представлялась ему именно тем местом, где он сумел бы собрать воедино все свои разрозненные и утраченные силы, душевные и физические. Инман не считал себя суеверным, но все же верил в существование мира духов, для нас невидимого, хотя давно уже не воспринимал этот мир как некий Рай и не считал, что каждый должен непременно стремиться туда попасть после смерти. Подобные представления в его душе давно уже превратились в пепел. Однако он не мог смириться с тем, что Вселенная состоит только из того, что можно увидеть собственными глазами, да и глаза довольно часто его подводили, и тогда он чувствовал себя попросту обманутым. В общем, он все же предпочитал считать, что иной мир существует и он явно получше того, в котором он живет сейчас, и пришел к выводу, что Холодную гору вполне можно считать этим лучшим местом – во всяком случае, не хуже любого рая.

Инман снял свой новый сюртук, повесил его на спинку стула и принялся писать письмо. Письмо вышло длинное, Инман успел выпить еще несколько чашек кофе и исписать несколько страниц с обеих сторон. К собственному удивлению, он вдруг обнаружил, что рассказывает в этом письме о таких вещах – например, о том жутком сражении под стеной, – о которых говорить вообще не собирался. «Земля была буквально залита кровью, – писал он, – и кое-где кровавый поток оставил следы даже на окрестных скалах и стволах деревьев, а кровавые отпечатки рук и вовсе виднелись на каждой поверхности…»

Тут он заставил себя остановиться, но потом, собравшись с силами, все же написал следующее:

«Я в любом случае тем или иным способом вернусь домой, но не знаю, как могут теперь сложиться наши отношения, не будет ли что-то стоять меж нами. Сперва мне хотелось рассказать в этом письме обо всем, что я видел и делал, чтобы ты могла что-то понять обо мне или, может, судить меня, прежде чем я успею вернуться. Но потом я понял: для того, чтобы описать все случившееся со мной, понадобится лист бумаги шириной с синее небо, да и нет у меня на это ни сил, ни желания. Помнишь ли ты, как в ту рождественскую ночь четыре года назад ты сидела у меня на коленях и рядом пылал очаг, и ты сказала, что хотела бы просидеть так всю жизнь, а потом положила голову мне на плечо? Но теперь в моем сердце поселилась горькая уверенность, что если ты узнаешь обо всем, что я видел и делал, то никогда уж больше не решишься сесть ко мне на колени».

Инман откинулся на спинку стула, глядя, как через лужайку перед капитолием поспешно идет какая-то женщина в белом, а в руках у нее маленький сверток, перевязанный бечевкой. По улице между капитолием и церковью из красного камня проехала какая-то черная карета. Ветерок шевельнул пыль на дороге, и Инман вдруг заметил, что день-то почти прошел и солнечный свет уже начинает понемногу меркнуть, падая косыми лучами, а значит, скоро осень. Ветерок, пробравшись сквозь бинты на шее, коснулся подживающей раны, причинив Инману несильную боль.

Он встал, свернул письмо пополам, затем осторожно сунул руку под бинты и ощупал покрытую коркой рану. Врачи в один голос утверждали, что теперь его выздоровление идет семимильными шагами, но самому Инману по-прежнему казалось, что в его рану можно запросто воткнуть палочку, и она выйдет с другой стороны шеи, не встретив ни малейшего сопротивления, словно пройдя сквозь гнилую тыкву. Инману было по-прежнему больно говорить, есть, а иногда и дышать. А в дождливую погоду его до сих пор беспокоили сильные боли в бедре, куда он был ранен несколько лет назад при Малверн-Хилл. В общем, раны не давали ему покоя, и вряд ли он мог надеяться когда-либо совсем поправиться и забыть о них, чувствуя себя целым и невредимым. Однако, когда он направился сперва на почту, чтобы отослать письмо, а затем обратно в госпиталь, то, к своему удивлению, почувствовал, что ноги у него и впрямь здорово окрепли.

Когда Инман наконец снова оказался в своей палате, то сразу заметил, что Бейлиса за столом нет. Кровать его была пуста. Темные очки лежали поверх стопки бумаг. Инман спросил, куда делся сам Бейлис, и ему сказали, что тот еще днем умер. Легкой мгновенной смертью. Побледнел, перебрался из-за стола на кровать, лег на бок, лицом к стене, и умер – словно уснул.

Инман постоял у его стола, задумчиво перебирая бумаги. Заголовок на первой странице гласил: «Фрагменты». Это слово было подчеркнуто три раза. Но содержание работы показалось Инману чрезвычайно запутанным, непонятным, и почерк, конечно, был просто ужасный – буковки тонкие, как паутина, да еще и какие-то угловатые. И, пожалуй, там было больше зачеркиваний и подчеркиваний, чем осмысленного текста. А то, что Бейлису казалось само собой разумеющимся – а значит, с его точки зрения, должно было быть абсолютно ясным и для читателя, – он обозначал просто прочерком; ему не хотелось тратить время хотя бы на целое предложение, достаточно было буквально пары слов. Перебирая исписанные страницы, Инман обратил внимание на весьма занятную сентенцию: «Мы отмечаем один день как особо счастливый, а другой – как на редкость неудачный, не замечая того, что на самом деле характер этих дней абсолютно идентичен».

Инман решил, что скорее умрет, чем подпишется под этим, и ему стало грустно при мысли о том, что Бейлись провел последние дни своей жизни, изучая нелепые сентенции какого-то глупца. Но через пару страниц он наткнулся на строчку, в которой, как ему показалось, смысла было гораздо больше. «Больше всего на земле порядка в обыкновенной груде случайного мусора». А вот с этим, решил Инман, можно, пожалуй, и согласиться. Он собрал исписанные листки в стопку, постучал ими по столешнице, выравнивая края, и положил на прежнее место.

После ужина Инман проверил заплечные мешки, спрятанные под кроватью. В одном из них уже лежало одеяло и большой кусок вощеной парусины, и он сунул туда также кружку, котелок и тесак в ножнах. А в рюкзаке у него давно уже был приготовлен неприкосновенный запас провизии – галеты, немного муки, кусок соленой свинины и немного вяленой говядины; все это он приобрел у госпитальной обслуги.

Потом он сидел у окна и смотрел, как завершается день. Закат был тревожным. Над горизонтом клубились низкие серые облака, но солнце, совсем уже собравшись скрыться, все же сумело отыскать в облаках прореху и выстрелило вертикально вверх лучом цвета раскаленных угольев. Этот луч, имевший как бы форму трубы с острыми краями, был чем-то похож на ствол ружья, задранный к небу и словно целившийся в него полные пять минут, прежде чем столь же внезапно исчезнуть. Природа – и в этом Инман ни капли не сомневался – порой сама привлекает внимание к неким своим особенностям и как бы рекомендует человеку попытаться их интерпретировать. Впрочем, этот знак в виде луча ни о чем особенном, с точки зрения Инмана, не говорил, а лишь напоминал о войне, опасностях и горе. Но ему-то об этом напоминать было совсем не обязательно, а потому он счел это небесное шоу просто большой и напрасной тратой сил. Затем он лег в кровать и укрылся одеялом. После целого дня ходьбы по городу он сильно устал, а потому смог лишь немного почитать и вскоре уснул, хотя за окном еще тянулись серые сумерки.

Но среди ночи вдруг проснулся. В палате было абсолютно темно, и единственное, что нарушало царившую там тишину, – это дыхание и храп спящих людей, да порой их сонная возня в постели. Из окна лился слабый серый свет, и с постели Инман разглядел яркий небесный маяк – Юпитер, уже склоняющийся к западному горизонту. В открытое окно тянуло сквозняком, и рукопись Бейлиса на столе трепетала на ветерке, а некоторые листки даже приподнялись и слетели в сторону, словно надеясь своей неисписанной стороной поймать хотя бы слабый отблеск ночного света. Отражая его, они слегка посверкивали в полумраке словно призраки-недоростки, тщетно пытающиеся хоть кого-нибудь испугать.

Инман встал и оделся во все новое. В уже собранный рюкзак он сунул еще и лишенную обложки и скрученную в свиток книгу Бартрама, затянул веревки на горловине заплечного мешка, подошел к высокому открытому окну и выглянул наружу. Перед новолунием небо было ожидаемо темным. Низко над землей стелились ленты тумана, хотя небо было ясным и звездным. Инман поставил ногу на подоконник, слегка оттолкнулся и выпрыгнул за окно.

Касаясь руками земли

Ада сидела на крыльце дома, отныне ей принадлежавшего, и писала письмо, пристроив на коленях раскладной столик. Обмакнув кончик пера в чернила, она написала:

«И вот что ты должен знать: несмотря на столь долгое твое отсутствие, я смотрю в будущее со светлой уверенностью, ибо ничто уже не омрачит того счастливого чувства, что нас соединило. Я никогда не скрою от тебя ни одной своей мысли, пусть тебя не тревожат подобные опасения. Знай, что я считаю нашим общим долгом, нашей святой обязанностью друг перед другом непременно сохранить в отношениях полную открытость, искренность и беспристрастность. Пусть навсегда будет запрещена тема закрытой и выпущенной на волю души».

Она подула на листок, чтобы поскорее высохли чернила, и внимательно, критически перечитала написанное. Почерку своему Ада не доверяла – сколько бы она ни старалась, ей никак не удавалось сделать его плавным, красивым. Вместо аккуратных округлых букв рука упорно выводила угловатые и неуклюжие, стоявшие плотными рядами, как руны. Но куда меньше почерка ей нравилось содержание собственного письма, его общая интонация. Она скомкала листок и зашвырнула комок в заросли вечнозеленого самшита.

А вслух сказала: «Вот именно! Одни общие слова, которые не имеют никакого отношения к реальности».

По ту сторону двора перед ней был обширный запущенный огород – заросшие травой грядки с бобами, кабачками и помидорами; огородный сезон был в самом разгаре, однако помидорчики на кустах едва ли были размером с ее большой палец. Ботву почти на всех овощах до черешков объели неведомые жучки и червячки. Сорняки, плотными рядами стоявшие в междурядьях, были куда выше помидорных кустов. Ада даже названий этих могучих трав не знала, впрочем, бороться с ними у нее все равно не было ни сил, ни желания. За почти погибшим огородом простиралось старое кукурузное поле, заросшее теперь высоченными, по плечо, кустами сумака и фитолакки. Дальше, за полем и пастбищем, виднелись горы, силуэты которых едва проступали в утреннем тумане, который, впрочем, солнце начинало быстро выжигать. Но пока что бледные очертания горных вершин больше походили на призраки гор, чем на настоящие горы.

Ада сидела и ждала, когда горы станут хорошо видны – ей казалось, что тогда ей станет легче, ибо перед ней наконец предстанет нечто такое, что всегда выглядит именно так, как нужно, а иначе ей никак не отвязаться от мучительных размышлений о том, что все вокруг в пределах видимости отмечено горестным запустением. После похорон отца Ада едва ли хоть раз предприняла попытку заняться хозяйством, хотя корову, которую Монро назвал мужским именем Уолдо[7], все же доила и кормила коня Ральфа. Но больше не делала практически ничего, потому что попросту не знала, как это делать. Курам, например, она предоставила полную свободу, а заодно и возможность самим заботиться о собственном прокорме, и куры вскоре стали тощими, пугливыми и чуть что бросались врассыпную. Наседки покинули курятник и гнездились на деревьях, а яйца несли где попало. Аду раздражала их неспособность усидеть на одном месте или хотя бы поближе к гнезду, потому что в поисках яиц она была вынуждена обшаривать во дворе буквально каждую щель. А в последнее время ей стало казаться, будто у куриных яиц появился какой-то странный привкус – должно быть, из-за того, что теперь несушки питались не кухонными отходами, а всякими сомнительными жучками.

Но особо тяжким испытанием стало для Ады приготовление еды. Она теперь постоянно была голодна, потому что питалась весьма скудно – молоком, яичницей, листьями салата и крошечными помидорчиками с неухоженных кустов, которые дико разрослись за счет боковых побегов, «деток», которые еще в самом начале полагается удалять. Даже сливочное масло ей сбить не удалось – пахта, которую она пыталась сбивать, никогда не достигала нужной плотности и больше всего была похожа на густую простоквашу. Аде страшно хотелось куриного бульона, клецок и пирога с персиками, вот только она понятия не имела, как все это приготовить.

Бросив последний взгляд на далекие горы, бледные силуэты которых все еще тонули в утренней дымке, Ада встала и направилась на поиски яиц. Она проверила заросли сорной травы у изгороди и вдоль дорожки, а под грушей, росшей в боковом дворе, даже раздвинула траву руками; затем принялась с грохотом копаться в мусоре, скопившемся у заднего крыльца; затем зашла в сарай и провела рукой по пыльным полкам с огородным инструментом, но и там ничего не нашла.

Вспомнив, что рыжая несушка в последнее время часто слонялась возле больших кустов самшита, некогда для красоты посаженных по обе стороны крыльца и давно превратившихся в заросли – именно туда только что полетело недописанное письмо, – Ада опустилась на колени и попыталась раздвинуть густые ветки, чтобы посмотреть, нет ли там, внутри, яиц, но видно было плохо. Тогда она, поплотнее обернув юбки вокруг ног, на четвереньках поползла в гущу зарослей. Колючие ветки царапали ей лицо, шею, руки, но она упорно продвигалась вперед, то и дело касаясь руками земли, пересохшей, покрытой каким-то мусором, куриными перьями, сухим куриным пометом и прошлогодними листьями. Внутри было пустое пространство – как бы маленькая комнатка, стенами которой служили густые ветки.

В этой комнатке Ада уселась на землю и принялась искать вокруг себя и в сплетении ветвей куриные яйца, но нашла лишь разбитую скорлупу, в одной из половинок которой, как в чашке с зазубренными краями, виднелся высохший желток, со временем приобретший цвет ржавчины. Втиснувшись между двумя ветвями, Ада поудобней оперлась спиной о ствол. В воздухе стоял сильный запах пыли, смешивавшийся с острой вонью куриного помета. Свет был сумеречный, напоминавший о детстве, об «игре в пещеру» под столом, с которого свисали длинные края скатерти, или устроенной с помощью половиков, накинутых на веревки для сушки белья. Но лучше всего играть в пещеру было в тех туннелях, которые Ада и ее кузина Люси прокладывали в стогах сена на дядиной ферме. В таких пещерках они – особенно если шел дождь – могли хоть целый день провести в тепле и уюте. Забравшись в свое сухое логово, они, точно лисы, шептали друг другу на ухо разные секреты.

Вспомнить детство было приятно, но у Ады вдруг перехватило дыхание, когда она поняла, что и сейчас тоже, как маленькая, прячется здесь, в кустах, ото всех, так что никто, проходя от калитки к крыльцу, никогда и не догадается, что она тут, рядом. А если ей вздумает нанести визит вежливости кто-то из прихожанок местной церкви, дабы удостовериться, все ли у нее в порядке, она тем более из своего убежища не выйдет – так и будет сидеть в кустах не шевелясь, пока местные дамы будут окликать ее по имени и стучаться в дверь, пока она не услышит, как щелкнула щеколда на закрывшейся за ними калитке. Она и потом еще немного подождет на всякий случай. Впрочем, никаких гостей Ада больше не ждала. Соседи практически перестали ее навещать, заметив, что к их визитам она относится с полнейшим равнодушием.

Ада с некоторым разочарованием смотрела на бледные кружева облаков в небе, просвечивавшие сквозь ветки, и думала: жаль, что дождь так и не пошел; в дождь под монотонный стук капель в этом убежище у нее возникло бы ощущение особой защищенности, а если бы какая-нибудь случайная капля все же пробралась бы сквозь зеленые ветки и выбила в пыли крошечный кратер, то это лишь подчеркнуло бы уют ее игрушечной комнатки, где она, Ада, осталась бы сухой, даже если бы снаружи лил проливной дождь. Вот бы навсегда остаться в этом чудесном убежище, думала она, потому что, когда ее посещали тревожные мысли о том, до чего она докатилась, ей оставалось только удивляться, как можно было воспитать человека настолько непрактичным, абсолютно несоответствующим запросам реальной жизни.

Она выросла в Чарльстоне и по настоянию Монро получила образование, значительно превышавшее тот уровень, который считался разумным для представительниц женского пола. Для Монро она была не просто любимой дочерью, но и интересной, вполне развитой компаньонкой, живой и внимательной. Обо всем она имела свое мнение – об искусстве, политике и литературе – и всегда готова была с ним спорить, умело аргументируя собственную позицию. Но какими реальными талантами она могла бы похвастаться? Какими дарованиями? Хорошим знанием французского и латыни? Начатками греческого? Умением вышивать? Еще Ада неплохо, хотя и не блестяще, играла на рояле. Могла нарисовать пейзаж или натюрморт, причем довольно точно, и в карандаше, и акварелью. Ну и, разумеется, она была весьма начитанна.

Вот и все ее достоинства, которые стоило отметить. Однако ни одно из них, по всей видимости, не имело никакого конкретного применения в той непростой ситуации, которая сейчас в ее жизни сложилась, когда она вдруг стала владелицей почти трехсот акров холмистой земли и весьма просторного дома с амбарами и прочими хозяйственными постройками, но не имела ни малейшего представления, что ей со всем этим делать. Игра на фортепьяно доставляла ей удовольствие, но отнюдь не спасала от удручающих выводов, к которым она недавно пришла, убедившись, что не способна прополоть ни одной грядки молодых бобов, не вырвав при этом вместе с сорняками добрую половину бобовых побегов.

Особое раздражение и злость на себя вызывали у нее мысли о том, сколько знаний и умений требуется, как оказалось, для приготовления пищи, и о том, что в ее нынешнем положении эти знания пригодились бы куда больше, чем понимание принципов перспективы. Всю жизнь отец старался оградить Аду от тягот домашних забот. Сколько она себя помнила, Монро всегда нанимал умелых помощников и в дом, и на ферму; иногда это были получившие свободу чернокожие, иногда безземельные белые, иногда рабы, но все они обладали добрым спокойным нравом и хорошо относились к своему нанимателю. Если это были рабы, то плату за их труд отец передавал их непосредственному владельцу. Большую часть тех шести лет, что Монро миссионерствовал в этих горах, управляющим у него служил один и тот же белый человек, которому помогала его жена, наполовину чероки, полностью снимавшая с Ады все заботы о доме. Той оставалось разве что составить меню на неделю. Имея массу свободного времени, Ада, естественно, использовала его по своему вкусу – много читала, занималась рукоделием, рисованием и музыкой.

Но теперь управляющий и его жена покинули дом. Он и раньше весьма прохладно относился к идее сецессии, то есть выхода южных штатов из союза, и в первые годы войны считал, что ему здорово повезло, ибо он слишком стар, чтобы идти на фронт добровольцем. Но в ту весну, когда в армии Виргинии обнаружилась отчаянная нехватка личного состава, он стал опасаться, что и его могут призвать на военную службу, и буквально через несколько дней после смерти Монро исчез вместе с женой, никому ничего не сказав; говорили, что он направился через горы к границам территории, занятой федералами. С тех пор Ада осталась в доме одна и с хозяйством была вынуждена справляться самостоятельно.

Вот тогда-то она впервые и поняла, как плохо подготовлена к жизни, а точнее – к выживанию. Их ферму Монро воспринимал скорее как некую идею, а не средство существования, и никогда не проявлял особого интереса ни к самим трудоемким сельскохозяйственным работам, ни к сельскому хозяйству как способу заработать капитал. Он придерживался того мнения, что если можно позволить себе попросту купить зерно для прокорма скота и приготовления пищи, то излишнее беспокойство ни к чему. Незачем, например, выращивать больше кукурузы, чем они могут съесть в виде молочных початков. А если он в состоянии приобрести и бекон, и грудинку, к чему обременять себя сложным процессом выращивания свиней? Ада однажды слышала разговор отца с одним из наемных работников. Монро велел ему купить дюжину овец и отправить их на ближнее пастбище вместе с молочными коровами. Работник возражал, утверждая, что коровы и овцы плохо пасутся вместе, а потом спросил: «А зачем вам вообще эти овцы? Для шерсти? На мясо?»

И Монро ответил так: «ради создания атмосферы».

Но до чего же трудно оказалось жить всего лишь за счет созданной атмосферы! Эти заросли самшита казались Аде сейчас единственным местом, в котором она чувствовала себя защищенной. А потому решила ни за что не вылезать отсюда, пока не назовет как минимум три убедительные причины, чтобы покинуть это место. Впрочем, уже через несколько минут она поняла, что придется, видимо, обойтись одной-единственной причиной, которую ей все же удалось придумать: не очень-то ей хотелось так и умереть с голоду здесь, в этих зарослях.

И как раз когда Ада уже собралась вылезать, сквозь спутанные ветви внутрь ее убежища с шумом ворвалась рыжая несушка, волоча по пыли полураскрытые крылья. Курица вскочила на ветку рядом с головой Ады и возбужденно закудахтала. Сразу же следом за ней в убежище нырнул крупный черно-золотистый петух, всегда немного пугавший Аду чрезмерно жестоким, как ей казалось, обращением с курами. Он был явно настроен незамедлительно покрыть несушку, однако его смутило неожиданное присутствие Ады, и он, озадаченно склонив голову набок, уставился на нее одним сверкающим глазом. Затем он сделал шаг назад и принялся яростно скрести землю когтями. Аде была хорошо видна грязь, застрявшая в желтых чешуйках кожи у него на ногах; а его янтарные шпоры казались ей какими-то уж очень длинными, по крайней мере с палец длиной. Гладкий золотистый шлем из перьев, укрывавший голову и шею петуха, распушился, раздулся, и перья выглядели странно лоснящимися, словно их смазали макассаровым маслом. Петух встряхнулся, и перья на шее обрели привычную форму. Черная часть его оперения имела сине-зеленый отлив, как нефтяные пятна на поверхности воды. И он то и дело открывал и закрывал свой крепкий желтый клюв.

И Ада вдруг подумала: «если бы этот петух весил фунтов сто пятьдесят, он бы наверняка прикончил меня на месте».

Она осторожно сменила позу, встала на колени и, яростно махая руками, закричала петуху: «Кыш! Кыш!» – но как только она это сделала, петух ринулся в атаку, целя ей в лицо. Перевернувшись в воздухе, он выставил вперед свои острые шпоры, а его громко хлопавшие крылья словно остались где-то позади. Пытаясь защититься и отогнать разъяренную птицу, Ада выбросила вперед поднятую руку и тут же получила режущий удар шпорой по запястью. Впрочем, и ее выпад оказался удачным: петух грохнулся на землю, но мгновенно вскочил и снова ринулся на нее, яростно хлопая крыльями. В итоге Аде пришлось ретироваться. Скребясь по земле, как краб, она поспешила выбраться из зарослей, а проклятый петух, разогнавшись, с силой ударил ее сзади, и одна из его шпор застряла в складках юбки. Ада, с треском ломая ветки, выскочила из кустов и бросилась бежать, и тут оказалось, что петух, как бы подвешенный к ее юбке, болтается на уровне ее колен, клюет ее в лодыжку и продолжает рвать ей юбку шпорой свободной ноги, гневно хлопая крыльями. Ада обеими руками отбивалась от рассвирепевшей птицы, и в итоге все-таки отодрала петуха от юбки, быстро взбежала на крыльцо и скрылась в доме.

Там, рухнув в кресло, она принялась обследовать полученные ранения. Все запястье было покрыто коркой подсохшей крови. Ада стерла кровь и с облегчением увидела, что там всего лишь неглубокая ранка. Юбка была вся перепачкана пылью и куриным пометом, а в трех местах еще и сильно порвана. Приподняв ее, Ада осмотрела свои лодыжки, покрытые россыпью царапин и поклевок; к счастью, все повреждения оказались поверхностными и даже почти не кровоточили. На лице и шее также имелись царапины, полученные, когда она поспешно выбиралась из зарослей, и некоторые довольно сильно саднили. Затем Ада ощупала голову, но никаких повреждений не обнаружила, хотя всклокоченные волосы были чудовищно спутаны и перепачканы пылью. «Вот до чего я дошла! – сокрушенно думала она. – Я теперь живу в каком-то совершенно новом мире, где всего лишь попытка найти и собрать куриные яйца приводит к таким вот плачевным результатам!»

Она встала с кресла и потащилась по лестнице в свою комнату. Там она разделась, подошла к мраморному умывальнику, налила в раковину воды из кувшина и принялась смывать с себя грязь и кровь с помощью куска лавандового мыла и мягкой салфетки. Затем несколько раз прочесала волосы пальцами, стараясь вытряхнуть из них застрявший мусор, потом тщательно расчесала их гребнем, но укладывать не стала, и они свободно рассыпались у нее по плечам и спине. Ада давно уже перестала причесываться в соответствии с современной модой – например, собирая волосы над ушами в два больших «пончика», из которых вдоль щек свисают два локона, похожие на уши гончей, или гладко зачесывая волосы назад, а затем высоко поднимая на затылке в «конский хвост». Для подобных ухищрений у Ады больше не было необходимости, да и терпения, честно говоря, не хватало. Она теперь могла запросто хоть неделю, а то и дней десять ходить с распущенными волосами, точно бесноватая, которую видела на чьем-то экслибрисе, и это теперь тоже никакого значения не имело, потому что на ферме неделями не бывало ни одной живой души.

Ада подошла к комоду и хотела достать оттуда чистую нижнюю юбку, но ни одной юбки там не обнаружила, поскольку стиркой белья она тоже давно уже не занималась. Выудив со дна корзины с грязным бельем юбку, показавшуюся ей чище прочих, она решила, что со временем – что теоретически вполне возможно – нестиранное белье само по себе несколько проветрилось и стало свежее того, которое она только что с себя сняла. Затем она надела относительно чистое платье и задумалась, как бы ей скоротать время до того часа, когда пора будет ложиться спать. Господи, когда же все-таки ее жизнь настолько переменилась, что ей больше уже и в голову не приходит, как провести день с удовольствием или пользой, и думает она только о том, как бы поскорее этот день завершить?

Аду почти совсем покинуло желание чем бы то ни было заниматься. После смерти Монро ее единственным за несколько месяцев деянием, сколько-нибудь достойным внимания, была разборка отцовских вещей – одежды, записей, документов. Однако это стало для нее настоящим испытанием: ее преследовали странные, пугающие чувства, связанные с комнатой отца. В течение нескольких дней после его похорон она не могла себя заставить даже войти туда, хотя часто стояла в дверях и смотрела внутрь – так человека порой тянет постоять на краю утеса и заглянуть в пропасть. На умывальнике у него по-прежнему стоял кувшин с водой, потом вода постепенно испарилась. А когда Ада, наконец собравшись с силами, заставила себя войти в комнату Монро, то просто села на кровать и горько заплакала. Но потом все же, обливаясь слезами, принялась укладывать для дальнейшего хранения его отлично сшитые белые рубашки, черные сюртуки и брюки. Затем разобрала по темам бумаги Монро, его проповеди, записи по ботанике и дневники; все это разложила по коробкам и наклеила соответствующие ярлыки. И каждое из этих действий вызывало у нее новую порцию слез и сожалений, которые влекли за собой череду пустых, исполненных бездействия дней. Потом такие дни пошли один за другим, и в итоге Ада пришла в свое нынешнее состояние, когда на вопрос, заданный самой себе: «А что ты сделала за сегодняшний день?» – она отвечала: «Ничего».

Взяв с прикроватного столика книгу, Ада прошла в верхнюю гостиную и устроилась в мягком кресле, которое вытащила сюда из спальни Монро и поставила у окна так, чтобы свет падал прямо на раскрытую книгу. В этом кресле она и провела большую часть трех минувших месяцев, насквозь пропитанных влагой; сидела и читала, завернувшись в плед, хоть как-то спасавший от промозглого воздуха, царившего в доме даже в июле. Книги, которые она тем летом брала у отца в кабинете, отличались разнообразием и случайностью выбора; это были небольшие современные романы, случайно оказавшиеся у него на полках. Вообще-то по большей части это была всякая ерунда вроде «Шпаги и мантии» Лоуренса[8]. Такой книги ей хватало на день, а еще через день она уже не помнила, о чем в этой книге говорилось. Если же она выбирала книги более достойные с художественной точки зрения, то жестокий конец их приговоренных судьбой героинь каждый раз лишь усугублял ее и без того мрачное настроение. На какое-то время ей даже страшно стало брать с полки очередную книгу, поскольку чаще всего ее содержание было целиком построено на тех ошибках, которые совершили в своей жизни героини, несчастные темноволосые женщины, в итоге получавшие, естественно, заслуженное наказание – их ссылали, они становились изгоями в своем обществе, от них отворачивались даже близкие люди. Так Ада проследовала прямиком от «Мельницы на Флоссе»[9] до тонких и тревожных историй Готорна[10] примерно на ту же тему. Монро, по всей видимости, так Готорна и не дочитал – после третьей главы страницы остались неразрезанными. Ада догадывалась, что он, видимо, счел творчество Готорна излишне мрачным, но ей оно казалось сейчас чем-то вроде учебного пособия по тому миру, в котором ей отныне предстояло жить. И неважно, хороши или дурны были выбираемые ею книги, – зато все их герои, как представлялось Аде, жили куда более наполненной жизнью, чем она сама.

Сперва ее привлекал не столько сам процесс чтения, сколько уютное кресло и хорошее освещение, но через пару месяцев она начала ценить и тот вид, что открывался из окна и давал некий отдых от того напряжения, с которым Ада читала все эти мрачноватые истории. Стоило ей оторвать взгляд от страницы, и он словно взмывал над полями, над окутанными туманом холмами и летел прямо к синей вершине громадной Холодной горы. Перспектива, открывавшаяся из ее любимого читального кресла, давала ей также возможность постигать окружающую действительность по переменам в ее формах и оттенках, более-менее соответствующим переменам в ее собственном настроении. Так, в течение лета настроение туманного пейзажа за окном было чаще всего тусклым и хмурым. Влажный воздух, вливавшийся в комнату, был пропитан запахами гниения и безудержного роста растений, и Аде казалось, что она улавливает в нем почти такое же мерцание частичек материи, как если смотреть в микроскоп или подзорную трубу. Насыщенность воздуха влагой действовала на восприятие как плохая, некачественная оптика – искажая, расширяя или уменьшая расстояния или мгновенно изменяя ощущение массы. Через свое любимое окно Ада получала сведения обо всех разновидностях видимой влажности – о легкой дымке и густых низинных туманах, о влажных клочьях облаков, лохмотьями повисших на плечах Холодной горы, о сером дожде, струи которого целыми днями порой падают почти отвесно, сливаясь в сплошные потоки, так что кажется, будто с неба свешиваются старые серые веревки.

Полюбить эту окутанную облаками горбатую землю Аде оказалось куда сложнее, чем привычный спокойный гул Чарльстона, который слышишь во время вечерней прогулки вдоль предмостных укреплений Крепости и любуешься видом далекого форта Самтер или большими белыми особняками, возле которых шелестят на морском ветру карликовые пальмы. Да, установление взаимоотношений с этим горным краем было не только сложной, но и весьма тонкой задачей. По сравнению с Чарльстоном этот непривычный, как бы скошенный пейзаж у нее за окном разговаривал с ней довольно резким и отнюдь не приглушенным тоном. А горные долины, холмы, склоны и вершины казались замкнутыми и негостеприимными – отличное место, чтобы от кого-то скрываться.

В тот день в руках у Ады была очередная книга из библиотеки отца; история о приключениях на границе, написанная Симсом[11], уроженцем Чарльстона и другом Монро; Ада много раз с ним встречалась, когда он по разным поводам приезжал в город со своих плантаций на реке Эдисто. О книгах Симса она вспомнила, потому что недавно получила письмо из Чарльстона от одной своей приятельницы, которая мимоходом упомянула, что у Симса большое горе – умерла жена, а его самого сумели спасти от приступов безумия лишь с помощью опиатов. Ада несколько дней не могла выбросить из головы эту печальную новость.

Она принялась за книгу, но при всей увлекательности описываемых событий никак не могла забыть о том, что голодна. Поскольку поиски яиц не увенчались успехом, позавтракать ей так и не удалось, хотя уже близился полдень. Прочитав всего несколько страниц, Ада сунула книгу в карман и пошла вниз, на кухню, намереваясь пошарить в кладовой – вдруг найдется хоть что-то, из чего можно приготовить еду? Потом она почти два часа возилась, пытаясь растопить плиту и замесить тесто из белой муки, чтобы испечь хлеб; дрожжей у нее не было, и она всыпала в тесто соду для выпечки – ничего более подходящего у нее не нашлось. Когда же она наконец вынула из духовки свое изделие, оно больше походило на крайне неудачный корж или просто на большую неровную лепешку; корочка сильно потрескалась и подгорела, а внутри все было липким, мокрым и на вкус, как сырая мука. Ада погрызла кусочек, потом сдалась и выбросила свою стряпню во двор – пусть куры клюют. На обед она съела только тарелку салата из маленьких помидорчиков и огурцов, порезанных, посоленных и сбрызнутых уксусом. Удовольствия от такой еды она почти не получила, и от голода это ее тоже не спасло. С тем же успехом она могла бы просто подышать воздухом.

Оставив грязную тарелку и вилку на столе, Ада взяла шаль, комком валявшуюся на диване, встряхнула ее и накинула на плечи. Потом вышла на крыльцо и немного постояла там, глядя вокруг. Небо было безоблачным, хотя и затянутым легкой дымкой, отчего его голубизна казалась как бы выцветшей. Ада заметила, как тот черно-золотистый петух бродит возле амбара, скребет землю и что-то склевывает, а потом со свирепым видом топчется вокруг этого места. Постояв, она спустилась с крыльца, вышла за ворота и побрела по дороге, которой в последнее время пользовались так редко, что земля между колеями заросла травой, высокими астрами и лисохвостом. Зеленая изгородь вдоль дороги была покрыта крошечными желтыми и оранжевыми цветочками, и Ада коснулась одного – ей нравилось смотреть, как эти цветочки лопаются, разбрасывая вокруг свои семена.

– Недотрога, – вслух произнесла Ада название растения, радуясь, что хоть чему-то может дать имя, вполне возможно, ею же самой и придуманное.

Она прошла по дороге примерно милю, а потом, выйдя из лощины Блэк Коув, свернула на тропу, ведущую к реке, и походя нарвала целый букет полевых цветов, срывая все, что привлекало ее внимание: полынь, дудник, череду, черноголовку. У реки она снова свернула и двинулась вверх по течению знакомой тропой – здесь она всегда ходила в церковь. Дорога, тянувшаяся по берегу реки, служила как бы главной артерией здешней общины, а потому была сильно разбита колесами повозок, колеи стали из-за дождей чрезмерно глубоки, а самые низкие участки под копытами лошадей, коров и свиней и вовсе превратились в черные топкие болотца. В таких местах люди протоптали чуть в стороне от дороги тропинки, чтобы не утонуть в жидкой грязи, где глубина порой была выше краев мужских сапог. Росшие вдоль дороги деревья низко склонили ветви, покрытые густой листвой в преддверии конца лета. Деревья, казалось, просто устали расти и зеленеть и поникли, но отнюдь не от засухи, потому что лето выдалось на редкость дождливым, да и черные воды реки, по берегу которой тянулась дорога, были глубоки и спокойны.

Через пятнадцать минут Ада добралась до маленькой часовни, где когда-то читал свои проповеди Монро. По сравнению с красивыми каменными церквями Чарльстона эта часовня архитектурно выглядела чрезвычайно строгой, если не сказать бедной, ее очертания были почти столь же просты, как у ловушки для птиц, зато ее пропорции – высота двускатной крыши, соотношение длины, ширины и высоты самого здания, расположение шпиля – были определенно элегантны. Монро очень любил эту часовню, восхищался ее строгой геометрией и изящной простотой, которые столь хорошо отвечали его собственным простым желаниям, свойственным ему в последние годы жизни. Часто во время прогулки, когда они с Адой подходили к часовне со стороны реки, Монро говорил: «Вот именно так и выглядит истинное слово Божие!»

Поднявшись на горку, Ада прошла на кладбище, находившееся за церковью, и немного постояла у могилы Монро. Черный могильный холм еще не успел покрыться плотным травяным покровом. И надгробия там по-прежнему никакого не было, поскольку Ада отвергла все варианты в местном стиле – предлагались либо плоский речной камень, либо дубовая доска с неглубоко прорезанными именем и датами рождения и смерти. Вместо этого она заказала в местной управе резное гранитное надгробие, но изготовление его продвигалось медленно. Ада положила в изголовье принесенный букет цветов и убрала предыдущий, теперь увядший и раскисший от влаги.

* * *

День смерти Монро пришелся на май. Где-то после полудня Ада собралась на прогулку, прихватив с собой акварельные краски и бумагу и намереваясь запечатлеть только что распустившиеся цветы рододендрона близ нижнего ручья. Выйдя из дома, она ненадолго остановилась, чтобы побеседовать с Монро, который сидел под грушевым деревом в полосатом шезлонге и читал книжку. Он выглядел усталым и признался, что у него вряд ли хватит жизненных сил, чтобы дочитать до конца хотя бы эту страницу, так что он, пожалуй, лучше поспит. Однако он попросил Аду непременно разбудить его, когда она вернется, потому что не хотел дремать тут до самого вечера, ведь вечерами всегда такой влажный воздух. А еще, прибавил он, ему в его возрасте уже, пожалуй, трудновато самостоятельно выбираться из низкого шезлонга без посторонней помощи.

Ада отсутствовала не больше часа. Еще входя с поля во двор, она обратила внимание, что Монро спокойно полулежит в своем шезлонге и даже рот у него слегка приоткрыт. Наверное, храпит, решила она, так что за ужином можно будет сколько угодно над ним подшучивать, раз уж он позволил себе лежать у всех на виду в такой недостойной позе, да еще и храпеть. Она подошла ближе и хотела уже его разбудить, но тут увидела, что глаза у него открыты, а книга валяется на траве. Одним прыжком преодолев оставшееся расстояние, Ада коснулась рукой отцовского плеча, желая слегка его встряхнуть, и сразу же поняла, что он мертв. Ее рука ощутила лишь холод безжизненного тела.

Ада бросилась за помощью – то бегом, то шагом, но все время срезая путь и стараясь держаться той тропы, что пересекала холм и спускалась к реке и к дороге, идущей вдоль берега и ведущей прямиком к ферме Свонгеров, их ближайших соседей и членов той же, что и она с отцом, конгрегации. Ада знала этих людей с первых дней своей жизни в горах. Она примчалась к ним, задыхающаяся, в слезах, и Эско Свонгер тут же запряг в повозку лошадей, и они с Адой кружным путем, по дороге, поехали к дому Монро. Они были еще в пути, когда с запада вдруг налетел ветер, принесший сильный дождь, и до их низины они добрались уже в сгущающихся сумерках, а Монро в своем шезлонге под грушей промок насквозь, и к лицу его прилипли лепестки цветущего кизила. Листок с акварелью, брошенный Адой там же под грушей, являл собой своеобразное абстрактное смешение розовых и зеленых пятен.

Ночевала она тогда у Свонгеров и долго лежала без сна, но с сухими глазами, думая о том, что лучше бы ей было уйти раньше Монро, хоть и понимала где-то в глубине души, что у природы свои предпочтения насчет очередности: сперва положено умирать родителям, а потом уж детям. Однако понимание этого жесткого распорядка не приносило облегчения, ибо следование ему означало, что и «счастливчики» все равно чувствуют себя осиротевшими.

Через два дня Ада похоронила Монро на вершине холма над Литтл-Ист-Форк, притоком Пиджин-Ривер. Утро было солнечное, яркое, и со стороны Холодной горы веял несильный ветерок, однако казалось, что весь мир пробирает дрожь от этого ветра. Как ни странно, влажность в тот день была минимальной, и все краски и очертания предметов казались неестественно четкими и какими-то хрупкими. Сорок человек, одетых в черное, почти до отказа заполнили маленькую часовню. До начала проповеди гроб со снятой крышкой покоился перед кафедрой проповедника на козлах для пилки дров. После смерти лицо Монро словно провалилось внутрь под воздействием силы тяжести и общей вялости кожи, особенно щеки и глаза, а нос, казалось, стал длиннее, чем при жизни, и заострился. Одно веко у него так и осталось слегка приподнятым, и в щелочке виднелся белок глаза.

Ада, прикрывая рот ладонью, наклонилась к человеку, сидевшему от нее через проход, и что-то тихо ему сказала. Он встал, позвенел мелочью в карманах, извлек оттуда два медяка, затем подошел к Монро и накрыл ему глаза этими медяками, чтобы не была видна та щель, через которую Монро как бы подглядывал за всеми со странным, каким-то пиратским, выражением лица.

Поминальная служба носила импровизированный характер, поскольку другого священника, исповедавшего их веру, в пределах доступности не имелось, а те, что имелись, представляли различные баптистские конгрегации и сразу отклонили просьбу об участии в проводах Монро – это было их своеобразной местью за то, что Монро не верил в такого Бога, терпимость и милосердие которого строго ограничены. На самом деле, согласно проповедям Монро, Бог отнюдь не являлся ни одним из нас, ни властелином, который в силу своего темперамента был способен с легкостью разгневаться на людей, да так, что кровь людская забила бы фонтаном, пятная Его белые одежды; Он был просто выше простых смертных и взирал как на лучших, так и на худших представителей человечества устало, с жалостью и умилением.

Так что на похоронах пришлось обойтись теми скупыми словами, которые все же сумели произнести сами прихожане. Один за другим они, шаркая ногами, поднимались на кафедру и стояли, уткнувшись подбородком в грудь, чтобы не смотреть открыто на других членов конгрегации, особенно на Аду, сидевшую на передней скамье с женской стороны. Ее траурное платье, выкрашенное в черный цвет всего лишь накануне, имело слегка зеленоватый оттенок, точно перья на голове у селезня, и еще пахло краской. Лицо Ады, скованное холодным горем, было бело, как обнажившееся сухожилие.

Люди, смущаясь, не слишком складно говорили о Монро, о его «великих знаниях» и прочих его замечательных качествах. Сказали и о том, что, когда он перебрался сюда из Чарльстона, над здешней общиной «словно вспыхнул яркий свет». А еще люди вспоминали бесчисленные добрые деяния Монро и его мудрые советы, которые он щедро раздавал. Одним из выступавших был Эско Свонгер, который оказался чуть более красноречив, чем прочие, но нервничал ничуть не меньше. Он первым вспомнил об Аде и сказал о том, какая ее постигла ужасная утрата и как им всем будет ее не хватать, когда она вернется домой, в Чарльстон.

А потом они стояли у могилы, глядя, как гроб на веревках опускают в яму шестеро мужчин из их конгрегации – те же, что и донесли гроб сюда от часовни. Когда гроб был благополучно опущен, один из этих шестерых прочел последнюю молитву и сказал несколько слов, особо отметив и «ревностное служение» Монро церкви и общине, и «удручающую внезапность» его смерти, когда он «словно пошатнувшись, рухнул в вечный смертный сон». Этот человек, похоже, видел в смерти проповедника некое послание всем, кто слишком легко относится к переменчивому характеру жизни, некий урок, который Господу вздумалось преподать людям.

Они еще долго стояли и смотрели, как засыпают могилу, и в какой-то момент Ада не выдержала и отвернулась, глядя вдаль, на излучину реки, и собираясь с силами, чтобы все-таки выстоять до конца. Наконец могильный холм был насыпан и утрамбован, все стали дружно расходиться, и Салли Свонгер, подойдя к Аде, крепко взяла ее за локоть и повела с холма вниз.

– Ты бы пожила у нас, пока не уладишь все дела и не сможешь вернуться в Чарльстон, – предложила Салли.

Ада остановилась, посмотрела на нее и сказала:

– А я и не собираюсь возвращаться в Чарльстон.

– О Господи! А что же ты собираешься делать? – Миссис Свонгер явно была поражена.

– Жить в Блэк Коув, – сказала Ада. – По крайней мере, какое-то время.

Миссис Свонгер так и уставилась на нее. Потом, словно одернув себя, спросила:

– И как же ты намерена со всем справляться?

– Я еще толком не знаю, – сказала Ада.

– Ну, сегодня-то я точно тебя никуда не отпущу. Нечего тебе ночевать одной в этом огромном темном доме. Пообедаешь с нами, а потом и решишь. Можешь оставаться у нас, сколько будет нужно. Пока не почувствуешь, что готова уйти.

– Буду вам очень признательна, – поблагодарила Ада.

Она прожила у Свонгеров три дня, а потом вернулась в свой пустой дом, чувствуя себя очень одинокой и безмерно страшась будущего. Страх этот через три месяца почти прошел, но Ада поняла, что отсутствие страха покоя все-таки не приносит, и ее новая жизнь представлялась ей жалким существованием одинокой старухи, остро чувствующей и свое одиночество, и все уменьшающиеся силы и возможности.

* * *

От могильного холма Ада снова спустилась на дорогу, а потом решила еще немного пройти вверх по течению реки и, срезав путь, вернуться в Блэк Коув. Во‐первых, так было гораздо короче, а во‐вторых, дорога проходила мимо почтового отделения и дома Свонгеров, где, как она надеялась, ее, возможно, даже и обедом накормят.

На дороге ей навстречу попалась какая-то старуха, гнавшая перед собой рыжую свинью и парочку индюков, слегка постегивая их ивовым прутом, когда они пытались сойти с дороги в сторону. Потом Аду нагнал какой-то понурый мужчина и быстро прошел вперед, неся перед собой на лопате горку дымящихся раскаленных углей. Проходя мимо нее, мужчина на ходу с усмешкой бросил через плечо, что вот, дескать, допустил оплошность – позволил огню в очаге погаснуть, так что пришлось пойти и занять огонька. Еще через какое-то время Ада сама нагнала какого-то странного человека крупного телосложения с тяжелым джутовым мешком, висевшим на каштановой ветке. За этим человеком с высокого дерева внимательно следили три вороны; птицы не говорили ни слова в осуждение, просто смотрели вниз. А мужчина и впрямь вел себя очень странно: время от времени он лупил по своей набитой суме отломанной ручкой мотыги так, что только пыль клубами летела. Да еще и что-то приговаривал, проклиная свою сумку так, словно она была главным препятствием в его жизни и не давала ему жить легко и просто. Ада, еще не подойдя к нему, услышала и эти глухие удары, и тяжелое дыхание мужчины, и бранные слова, и скрип его сапог, когда он старался покрепче упереться в землю, чтобы нанести удар посильнее. Проходя мимо, она лишь внимательно на него посмотрела, но потом остановилась, вернулась и спросила, что это он делает. «Бобы лущу», – ответил он и ясно дал ей понять, что, с его точки зрения, каждый маленький боб в мешке – это его враг, которого он непременно должен ненавидеть. Он с ненавистью распахивал поле, с ненавистью сажал проросшие бобы, с ненавистью смотрел, как образуются побеги, как наливаются стручки, а потом с ненавистью срывал эти стручки, проклиная каждый, и швырял их в ивовую корзину, словно ненависть и злоба навсегда прилипли к его рукам. Битье палкой было единственной частью этого длительного процесса, которая была ему по душе. Это нравилось ему даже больше, чем поедание бобов.

К тому времени, как Ада добралась до мельницы, утренняя дымка еще не успела до конца растаять под жаркими лучами солнца, однако сама Ада настолько разогрелась при ходьбе, что скинула теплую шаль, свернула ее и сунула под мышку. Мерно шлепало мельничное колесо, вращаясь, выплескивая воду в водосток и брызгаясь. Стоило Аде коснуться дверной рамы, и она почувствовала, как все здание мельницы вибрирует в такт поворотам мельничного колеса и работе различных механизмов и жерновов. Она сунула голову в приоткрытую дверь и как можно громче, чтобы быть услышанной за всеми этими скрипами и стонами, окликнула хозяина: «Мистер Пик!»

Внутри пахло сухим зерном, старым деревом, мхом из мельничного лотка и водой. И было темновато, поскольку лучи света, которым удавалось туда проникнуть через два маленьких окошка и распахнутую дверь, натыкались на плотную завесу пыли, поднимавшуюся над грудой смолотого зерна. Мельник вынырнул из-за жерновов, шагнул к Аде и принялся отряхивать руки. Ото всех этих движений в воздух поднялось еще больше пыли, и в луче падавшего из двери света Ада увидела, что волосы у мельника на голове, его брови, ресницы и даже волоски на руках выглядят словно заиндевевшими – все было покрыто толстым слоем светло-серой мучной пыли.

– За почтой пришла? – спросил мельник.

– Да, если мне что-то есть.

Он прошел в ту часть здания, где находилось почтовое отделение – крошечная пристройка с односкатной крышей, – и вернулся, с удивлением вертя в руках конверт. Ада сунула письмо в книгу Симса, лежавшую у нее в кармане, и пошла по дороге к дому Свонгеров.

Эско она обнаружила возле амбара. Согнувшись в три погибели, он пытался вставить спицу в колесо тележки с помощью кувалды и клина, вырезанного из ветки белой акации. Пока Ада брела к нему от дороги, он успел выпрямиться, положить кувалду и обеими руками опереться о передок повозки. Казалось, его руки и борта тележки сделаны из одного материала, настолько они выглядели одинаковыми и по цвету, и по твердости. Рубашка на Эско насквозь промокла от пота, и Ада, подойдя ближе, почувствовала его запах, похожий на запах мокрой глины. Сам Эско был очень высоким, худым, с маленькой головой, увенчанной пышной шапкой спутанных седых и очень сухих волос, вздымавшихся на макушке, точно хохолок на голове у синицы.

Он с явным удовольствием ухватился за возможность отложить работу и повел Аду в дом, для чего сперва нужно было пройти в калитку и пересечь двор. Колья ограды Эско использовал как вешалку для всякой всячины; к ограде он привязывал также и своих лошадей, так что заостренные концы кольев со временем непременно оказывались обломаны или разлохмачены зубами нетерпеливых животных. Двор был пустой, чисто выметенный, и там не было ни одного кустика, ни одной цветочной клумбы в качестве украшения, зато росло полдюжины больших дубов и имелся крытый колодец, являвшийся новшеством в этой стране текучей воды. Колодец был абсолютно необходим, поскольку место, которое Свонгеры выбрали под свое жилье, носило название Сухая Лощина. Их большой дом был некогда выкрашен белой краской, но теперь эта краска крупными, величиной с ладонь хлопьями слезала со стен, и вскоре, подумала Ада, этот дом будет похож на пятнистую или серую в яблоках кобылу, а еще через пару лет станет совсем серым.

Салли сидела на крыльце и нанизывала на нитки бобовые стручки; пять длинных низок уже висели и сохли, подвязанные к потолочной балке. Круглолицая Салли Свонгер и сама была кругленькая, с гладкой, блестящей, точно поверхность сальной свечи, кожей и начинавшими седеть волосами, которые красила хной, придавая им тот же оттенок, что и полоса на спине мула. Эско подтолкнул к Аде свободный стул, затем сходил в дом, принес еще один стул, для себя, уселся и принялся лущить бобы. Об обеде никто не заговаривал, и Ада, с некоторым разочарованием посмотрев в бледное небо, увидела, что несколько расплывчатое пятно, изображавшее солнце, уже клонится к западу, а значит, Свонгеры давно уже пообедали.

Некоторое время все хранили молчание, и в тишине слышалось лишь щелканье стручков в руках Эско и шипение нити, на которую Салли нанизывала стручки целиком, предназначавшиеся для высушивания, да еще из дома доносилось тиканье часов, стоявших на камине, и казалось, что там кто-то равномерно стучит костяшками пальцев по крышке картонной коробки. Эско и Салли работали слаженно и с явным удовольствием, иногда соприкасаясь руками, если одновременно совали их в корзину с бобовыми стручками. Оба отличались спокойствием и медлительностью движений и были очень нежны друг с другом, и каждый стручок в их руках выглядел как предмет, заслуживающий их любви и нежности. Бездетными они отнюдь не были, но им все же удалось сохранить в долгом браке тот дух романтики, каким часто отличаются бездетные супруги. Казалось, период ухаживания у них так до сих пор и не кончился. Ада считала их чудесной парой и не видела ничего удивительного в том, что им так хорошо друг с другом. Она всю свою жизнь прожила с вдовцом, и у нее не сложилось правильного представления о супружеской жизни и о том, какую пошлину могут потребовать за тихое семейное счастье повседневные хлопоты по хозяйству и какой урон браку они могут нанести.

Наконец молчание было нарушено, и первым делом разговор зашел, естественно, о войне и о том, каковы ее мрачные перспективы, ибо федералы подошли совсем близко, вплотную к северным отрогам гор, а в Виргинии положение и вовсе отчаянное, если верить газетным статьям и рассказам об окопных боях под Питерсбергом. Ни Эско, ни Салли этой войны не понимали и разбирались в текущих событиях весьма смутно; наверняка они знали только две вещи: войну в целом они не одобряют, а Эско уже в том возрасте, когда на ферме ему требуется кое-какая помощь. По этой и по многим другим причинам они были бы рады, если бы войне был положен конец и их мальчики вернулись домой. Ада спросила, есть ли вести от сыновей Свонгеров, ведь они оба воюют уже давно, и поняла, что вот уже много месяцев от них нет ни слова, и родители не знают даже, живы ли они.

Свонгеры с самого начала были против войны и вплоть до последнего времени сочувствовали федералам, как, впрочем, и многие другие в этих горах. Но постепенно душой Эско все сильней овладевали горькие сожаления; он был недоволен поведением обеих сторон и теперь почти одинаково опасался и федералов, и конфедератов – особенно после того, как войскам федералов удалось закрепиться в северной части гор. Он боялся, что скоро они и сюда заявятся в поисках продовольствия и заберут все, что захотят, а людей оставят ни с чем. Совсем недавно Эско побывал на заседании окружного совета и рассказывал, что по всему городу ходят слухи, что Кёрк и его «синие» уже начали рейды близ границы штата. Например, явились на рассвете и разграбили ферму – не только увели всех животных, каких сумели найти, но и обчистили кладовые, забрав все, что смогли унести с собой, а потом еще и закрома с зерном подожгли.

– А еще освободителями себя называют! – возмущался Эско. – Впрочем, и наши бандиты не лучше, а может, и хуже. Например, этот Тиг со своим отрядом ополченцев – настоящая банда мародеров! Носятся повсюду, какие-то свои законы устанавливают, а сами-то что из себя представляют? Шваль, да и только! Только и думают, как бы на фронт не попасть.

Ему рассказывали, что ополченцы из отряда местной обороны – или гвардейцы, как они сами себя называют, – застав за обедом семью Оуэнс, выгнали их всех во двор (это Оуэнсы из Айрон Дафф, пояснил Эско), и Тиг объявил, что всем, мол, известно, как Оуэнсы федералов любят и даже, похоже, состоят в тайном обществе «Красная тетива», выступающем за возврат Юга в состав Союза, а потому все их имущество подлежит конфискации. И сперва этот отряд местной обороны, эти защитнички вдребезги разнесли дом, а потом принялись рыскать по двору, тыча саблями в землю и пытаясь найти место, где могли быть зарыты ценные вещи. Они избили самого Оуэнса, а затем и его жену, надавали им обоим пощечин, удавили пару их любимых охотничьих собак, однако на Оуэнса ничто не действовало, и тогда они завели его жене руки за спину, связали их за большие пальцы, продели веревку и подвесили женщину на ветке дерева так, чтобы она едва могла касаться земли кончиками пальцев на ногах. Но муж несчастной продолжал молчать. Они опустили женщину на землю и сбросили ей на большие пальцы рук тяжелый угол изгороди, обитый железом. Не подействовало и это.

Голосили дети, женщина, валяясь на земле с придавленными углом изгороди пальцами, кричала, что ее муж действительно спрятал столовое серебро и много разных золотых вещей, которые у них сохранились, несмотря на тяготы военного времени, но где именно он все это закопал, она не знает, хотя совершенно уверена, что он успел все спрятать. Сперва она умоляла мужа во всем признаться, потом стала умолять гвардейцев сжалиться над ней, а потом, поскольку Оуэнс по-прежнему говорить отказывался, попросила убить его первым, чтобы она хотя бы могла посмотреть, как он будет умирать.

И тут не выдержал один из ополченцев, белоголовый парнишка по имени Бёрч, и сказал, что лучше бы им все это прекратить и уйти, но Тиг навел на него револьвер и заявил: «Мне твои советы на хрен не нужны. Я и сам знаю, как надо поступать с такими, как Билл Оуэнс, его жена и их отродье. Скорее уж я сам к федералам отправлюсь, чем жить в стране, где у меня не будет права разобраться с предателями так, как они того заслуживают».

– В итоге, – завершил свой рассказ Эско, – они так никого и не убили, но и серебра не нашли. Просто им надоело с Оуэнсами возиться, и они решили, что, пока не поздно, лучше оттуда убраться. Жена, правда, от Билла Оуэнса сразу после этого ушла. Забрала детей и в город перебралась. Теперь живет у своего брата и рассказывает эту историю каждому, кто готов слушать.

Некоторое время Эско сидел молча, чуть наклонившись вперед, положив руки на колени и бессильно свесив кисти рук. Казалось, он то ли внимательно изучает пол на веранде, то ли определяет степень изношенности собственных сапог. Ада по опыту знала: если бы они сейчас сидели во дворе, Эско наверняка смачно сплюнул бы на землю точно между ступнями, а потом с явным восхищением любовался бы собственным плевком.

– Нынешняя война – это какая-то совсем другая война, – снова заговорил он. – Ведь пот каждого трудяги имеет свою цену. А богатые владельцы хлопковых плантаций каждый день крадут то, что другие заработали тяжким трудом, но, может, все-таки наступит тот день, когда они пожалеют, что сами свой проклятый хлопок не собирали. Мне-то самому сейчас одного нужно: чтоб мои ребята домой вернулись и снова могли мотыжить землю в нашей лощине, а я буду на веранде посиживать и каждые полчаса, как часы пробьют, кричать им: «Славно работаете!»

Салли одобрительно хмыкнула, кивнула, и на этом тема войны была закрыта.

Обсуждение других вопросов Ада слушала с интересом. Например, перечисление издавна известных признаков того, что зима будет холодная. Об этом, с точки зрения Эско и Салли, свидетельствовало и то, что серые белки, верещащие в ветвях гикори, лихорадочно спешат натаскать в кладовые как можно больше орехов; и то, что слой воска на кожице диких яблок какой-то особенно толстый; и то, что на спинках гусениц появились широкие черные полосы, а тысячелистник, если его растереть пальцами, пахнет в точности как свежевыпавший снег. Да и боярышник в этом году дал небывалый урожай, его красные гроздья так и горят повсюду, яркие, как кровь.

– Есть и другие признаки, – сказал Эско и вздохнул. – Нехорошие признаки.

Он всегда по всей округе собирал всевозможные сплетни, слухи и предсказания. Говорили, например, что на ферме близ Каталучи у мула, а мулы, как известно, бесплодны, родился детеныш, а в Балзаме свинья произвела на свет поросенка с человеческими руками. А в Коув Крик кто-то утверждал, что зарезал овцу и не обнаружил среди ее внутренностей сердца. Охотники с Биг Лорел клялись, что слышали, как сова кричала человеческим голосом, вот только они так и не пришли к согласию насчет того, что же она хотела сказать, зато дружно подтверждали, что как раз в это время на небе светили разом две луны. А еще в последние три года зимой в здешних лесах появляется какое-то невероятное количество голодных кровожадных волков – видимо, в связи с тем, что урожаи зерна третий год бедноваты. Все это, безусловно, говорило о том, что грядут тяжелые времена. Эско считал – хотя здешних мест тяготы войны почти не коснулись, – что война все равно вскоре может потребовать уплаты дани, когда федералы прорвут оборону, хлынут сюда и разорят их всех.

Возникла пауза. Помолчав, Салли спросила у Ады:

– Ты уже прикинула, что будешь делать дальше?

– Нет, – сказала Ада.

– Значит, домой ты пока вернуться не готова?

– Домой? – переспросила Ада и смутилась, потому что все лето ее не покидало ощущение, что никакого дома у нее нет.

– В Чарльстон, – уточнила Салли.

– Нет. Туда пока не готова.

– А какие-нибудь известия оттуда получала?

– Пока нет. Хотя, может, в том письме, которое я только что забрала у мистера Пика, есть что-то о состоянии папиных дел – по-моему, это письмо от его солиситора.

– Так доставай его поскорей да читай, что там написано, – сказал Эско.

– Никак не могу заставить себя это сделать, – призналась Ада. – Честно говоря, единственное, что я оттуда смогу узнать, это есть ли у меня деньги на прожитье или они все кончились. Оно уж точно никак мне не подскажет, где я окажусь через год и как мне с собой тогда поступить. А ведь именно это меня больше всего и беспокоит.

Эско с удовольствием потер руки и сказал с усмешкой:

– Ну, раз так, то я, наверное, единственный человек в округе, который может тебе помочь. Мне говорили, что есть верный способ узнать свое будущее: нужно взять зеркало, встать спиной к колодцу и посмотреть, что отразится в зеркале у тебя за плечом; это колодезная вода тебе твою судьбу предскажет.

Ада и сама не заметила, как оказалась возле заросшего мхом колодца. Да еще и позу приняла такую, которая вряд ли подошла бы девушке, желающей сохранить собственное достоинство, и попросту была чрезвычайно неудобной: ей пришлось встать спиной к колодцу и так прогнуться, что бедра оказались бесстыдно выставлены вперед, а ноги непристойно расставлены для большей устойчивости. Перед собой, чуть выше уровня лица, Ада держала маленькое карманное зеркальце, наклонив его под таким углом, чтобы в нем отражалась поверхность воды в колодце.

Она пошла на этот эксперимент и из чистого любопытства, из интереса к местным обычаям, и из желания хоть немного взбодриться, разогнать собственные мрачные мысли. Настроение у нее давно уже было болезненно подавленным, и все ее разрозненные, какие-то встрепанные мысли были устремлены в прошлое, так что она обрадовалась даже такой почти шуточной возможности заглянуть в будущее и оказать противодействие охватившей ее меланхолии, хотя, честно говоря, ни на какие результаты особенно не рассчитывала и была почти уверена, что увидит в зеркале лишь блеск воды в старом колодце.

Переступив с ноги на ногу и попрочнее утверждаясь на утоптанной земле фермерского двора, Ада посмотрела в зеркало и увидела белесое небо у себя над головой, затянутое жемчужной дымкой, насквозь просвеченной неярким солнцем и как бы заключенное в зеленую рамку из темной листвы дубов; эта рамка как бы повторяла контуры деревянной рамки зеркала, в которое вглядывалась Ада, внимательно изучая отражавшуюся в нем колодезную воду и надеясь узнать, что же ее ждет в ближайшем будущем. Яркий кружок воды в конце черного туннеля колодца выглядел, как еще одно зеркало, и в нем тоже отражалось сияние небес, по краям заслоненное листьями папоротников, проросших сквозь каменную кладку.

Ада попыталась сфокусировать внимание на самом зеркальце, но то далекое отражение в колодце светящегося неба упорно удерживало ее взгляд и даже, пожалуй, немного ее слепило, сбивало с толку своей двойственной природой и этими двойными подвижными зелеными рамками. Целый калейдоскоп образов промелькнул у нее перед глазами; образы эти сталкивались, сливались, налетали друг на друга, и в итоге у Ады так закружилась голова, что она даже испугалась; ей показалось, что сейчас она рухнет навзничь прямо в колодец, рухнет головой вперед в воду и утонет, а небо будет по-прежнему сиять высоко над нею, и ее последним видением в темноте холодных колодезных стен станет просто яркий кружок в вышине размером с полную луну.

Голова кружилась все сильнее, и Ада, заведя за спину руку, попыталась опереться о каменную кладку колодца. И тут буквально на мгновение все вдруг успокоилось, а в зеркале действительно возникло некое изображение, похожее на плохо выполненный дагерротип с нечетко различимыми деталями, низкой контрастностью и высокой зернистостью. Перед Адой появилось нечто вроде светящегося колеса, обрамленного темной листвой – возможно, это была дорога, увиденная как бы сквозь коридор из деревьев, или некая тропа, полого спускавшаяся в долину, – и в центре этой светящейся окружности возник движущийся силуэт мужчины, вот только не было понятно, идет ли этот человек по направлению к Аде или, напротив, уходит от нее. Впрочем, куда бы он ни шел, что-то в его повадке указывало на твердую решимость достичь цели. «А мне-то что делать? – подумала Ада. – Идти за ним или ждать, когда он сам ко мне придет?»

И тут голова у нее закружилась так сильно, что она, не устояв на ногах, шлепнулась на землю. Несколько мгновений она не могла прийти в себя – все так и мелькало у нее перед глазами, в ушах стоял звон, а в голове звучали строки псалма, посвященного тем, кто в пути, – и ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Вдруг окружающий мир перестал вращаться и замер. Ада с тревогой огляделась – не видел ли кто, что она упала? – но Салли и Эско были заняты работой и ничего вокруг не замечали. Ада встала, привела себя в порядок и поднялась на веранду.

– Видела что-нибудь? – спросил Эско.

– Не совсем.

Салли быстро на нее глянула, продолжая нанизывать бобовые стручки, помолчала, подумала и заметила:

– А глаза-то у тебя прям побелели! Может, нехорошо тебе?

Ада вроде бы и услышала вопрос Салли, но никак не могла сосредоточиться на смысле произносимых ею слов. Перед глазами у нее по-прежнему стояла та темная фигура, а в ушах звучали бравые звуки псалма: «Отправляясь в странствие по нижнему миру, не буду знать ни тяжкого труда, ни болезней, ни опасностей, ибо прекрасна та страна, куда ныне лежит мой путь…» Ада была уверена, что тот мужчина из ее видения очень для нее важен, однако ей никак не удавалось пристроить к его темному силуэту хоть какое-нибудь знакомое лицо.

– Так ты видела что-нибудь в колодце или нет? – спросила Салли.

– Я не уверена, – сказала Ада.

– Ты глянь, она же вот-вот в обморок упадет, – это Салли сказала уже Эско, и тот сразу попытался приободрить Аду:

– Да ерунда все это! Мало ли что люди болтают. Я сколько раз в колодец смотрел, а ни разу ничего не видел.

– Да-да, – сказала Ада. – Там, собственно, ничего особенного и не было.

Однако память об увиденном не отпускала ее. Лес. Дорога, идущая сквозь него. Поляна. Человек, куда-то движущийся по той дороге. И четкое ощущение необходимости последовать за этим человеком. Или – что тоже возможно – ждать, пока он сам придет.

Часы пробили четыре; звук был таким плоским и требовательным, словно кузнец отбивал молотом на наковальне острие пики.

Ада встала, собираясь уходить, но Салли заставила ее снова сесть и, приложив к ее щеке тыльную сторону ладони, заботливо спросила:

– Жара-то у тебя, случаем, нет? Да нет, вроде ты не горячая. Ты хоть ела сегодня?

– Что-то ела, – сказала Ада.

– Видно, не очень-то много, – заметила Салли. – Идем-ка со мной. Я тебе кое-что с собой дам.

И Ада последовала за ней в дом. Там пахло травами и перцем, нанизанным на нитки и рядами свисавшим с балки вдоль всей продолговатой центральной комнаты, служившей гостиной; этот перец впоследствии должен был значительно улучшить вкус всевозможных разносолов, соусов, маринадов и чатни, готовить которые Салли была мастерица. Очаг, каминная полка, дверные рамы, зеркала были украшены красными лентами, а стойка и перила ведущей наверх лестницы были покрашены в красную и белую полоску, как шест брадобрея.

На кухне Салли вытащила из буфета горшочек черносмородинового варенья. Горлышко было залеплено пчелиным воском. Подавая горшочек Аде, она сказала: «Это очень вкусно, особенно когда от ужина печенье остается». Ада поблагодарила, но упоминать о своих неудачах с выпечкой не стала. Прощаясь на крыльце с Эско и Салли, она попросила их непременно заглянуть к ней, если будут проезжать в своей повозке мимо Блэк Коув. Потом она неторопливо двинулась к дому, неся в руках шаль и горшочек с вареньем.

От фермы Свонгеров Аде нужно было пройти по дороге шагов пятьсот, а потом свернуть на старую тропу, круто уходившую от реки вверх, пересекавшую гребень соседнего холма и ведущую прямиком в Блэк Коув. Сперва тропа привела ее на бывшую вырубку, теперь уже заросшую молодыми дубками, гикори и тополями, затем ближе к перевалу лес вокруг тропы остался нетронутым, и деревья в нем росли просто огромные – много старых елей, тсуг, а также темных бальзаминов. Земля была завалена упавшими стволами в разной стадии гниения. Ада, не останавливаясь, продолжала подъем и вскоре обнаружила, что ритм ее ходьбы совпадает с ритмом молитвы о странствующих, мелодия которой все еще тихонько звучала у нее в ушах. Вдохновляющие слова псалма укрепили ее душу, хоть порой и было страшновато смотреть вперед – все ей казалось, что на тропе может возникнуть та темная мужская фигура, станет отчетливо видимой и двинется ей навстречу.

На вершине холма Ада немного отдохнула, присев на край выступившей из земли скальной породы; отсюда хорошо была видна вся речная долина – и сама река, и дорога, и справа от дороги белым пятнышком на зеленом фоне их часовня.

Повернувшись в другую сторону, Ада посмотрела туда, где за грядами постепенно повышавшихся холмов виднелась Холодная гора, бледно-серая и казавшаяся какой-то очень далекой. Затем она снова глянула в сторону Блэк Коув и убедилась, что на таком расстоянии их дом и поля отнюдь не выглядят неухоженными. Наоборот, они выглядели очень свежими и красивыми. И вокруг них все было ее – ее лес, ее горы, ее холмы, ее реки и ручьи. Впрочем, Ада понимала, что растения здесь растут почти с той же скоростью, что и в джунглях, а потому очень скоро и эти поля, и двор возле дома скроются под шкурой из сорных трав, кустарников и молодых деревьев, и в итоге даже сам дом исчезнет в этих густых зарослях подобно тому, как в сказке колючий кустарник поглотил замок Спящей Красавицы. Все это, конечно, будет нуждаться в ее помощи, если, конечно, она решит здесь остаться. Вот только вряд ли в нынешних условиях ей удастся найти пристойного наемного работника – ведь почти все работоспособные мужчины ушли воевать.

Ада сидела, прикидывая на глаз границы своих земель и как бы мысленно проводя вдоль них линию. Но когда ее взгляд вернулся в исходную точку, обведенный этой вымышленной границей кусок земли показался ей вдруг весьма значительным, этакой изрядной долей земного шара. И хотя для нее по-прежнему оставалось загадкой, как все это оказалось в ее собственности, она с легкостью могла бы перечислить все шаги, сделанные ею на этом пути.

* * *

Они с отцом поселились в этих горах шесть лет назад, надеясь, что это несколько замедлит развитие туберкулеза, медленно пожиравшего легкие Монро. К этому времени у него уже началось кровохарканье, и за день с полдюжины носовых платков оказывались перепачканы кровью. Доктор, лечивший его в Чарльстоне и искренне веровавший в целительные свойства холодного горного воздуха и физических упражнений, порекомендовал Монро известный высокогорный курорт, славившийся отличной кухней и горячими минеральными источниками. Но у Монро не вызвала ни малейшего восторга перспектива поселиться в этом райском местечке среди людей весьма обеспеченных или просто очень богатых, которые занимаются только тем, что обсасывают тему своих бесчисленных недугов. Так что вместо курорта он подыскал церквушку в горах, соответствовавшую его миссионерским представлениям, узнал, что там не хватает священника, и совершенно справедливо рассудил, что полезная религиозная и просветительская деятельность окажет на его организм куда большее терапевтическое воздействие, чем вонючая сернистая вода целебных горячих источников.

Они с Адой сразу же отправились в путь, на поезде добрались до Спартанберга, конечной станции железной дороги, только еще строившейся в северной части их штата. Этот городок, с трудом примостившийся на щеке горы, выглядел суровым и неприветливым. Они прожили там несколько дней, – в жалком строении, носившем гордое название «гостиница», – а потом Монро сумел договориться с погонщиками мулов, которые должны были переправить ящики с их имуществом через Блю-Ридж в городок Холодная Гора. За это время Монро успел купить и повозку, и лошадь, и с покупкой ему, как всегда, повезло. Он случайно наткнулся на человека, как раз наносившего последний слой черного лака на новенький, замечательно отделанный кабриолет. У того же человека нашелся и сильный мерин, серый в яблоках, отлично подходивший к коляске. Естественно, Монро тут же, не торгуясь, купил кабриолет и коня и отсчитал наличные прямо в покрытые желтоватыми мозолями ладони мастера. Так в один миг Монро стал владельцем замечательного экипажа, вполне подходившего уважаемому сельскому проповеднику.

Таким образом прекрасно экипированные отец с дочерью двинулись в путь. Основной их багаж должен был последовать за ними. Сперва они добрались до Бреварда, маленького городка, где даже гостиницы не было, а имелась всего лишь жалкая ночлежка, так что, когда даже толком не рассвело, они снова пустились в путь, и наступающий рассвет обещал, что весеннее утро будет поистине чудесным. Когда они проезжали по городу, Монро сказал, что, если верить обещаниям здешних жителей, к ужину они должны уже добраться до Холодной Горы.

Мерин, похоже, был рад поездке. Ступая на редкость аккуратно, он с такой легкостью тащил повозку и так быстро бежал, что дух порой захватывало, а блестящие спицы двух высоких колес начинали жужжать от набранной скорости.

И в течение всего того ясного утра они все поднимались и поднимались вверх. По обе стороны проезжей дороги стеной стояли кусты и высокие сорные травы, а сама она, извиваясь этакой зеленой змеей, то спускалась в узкую долину, то вновь ползла в гору. Синее небо тоже как-то сильно обузилось, превратившись в неширокую полоску над темными склонами. Им то и дело приходилось заново пересекать Френч-Брод, один из верхних притоков большой реки Френч-Крик, а однажды они проехали так близко от водопада, что лица им осыпало холодной водяной пылью.

Ада никогда раньше не бывала в горах, разве что в европейских скалистых Альпах, и чувствовала себя несколько неуверенно, не зная, как ей относиться к здешней странной растительной топографии, когда в каждой трещинке или углублении прятался росток какого-нибудь дерева, название которого совершенно не знакомо ей, жительнице песчаной «нижней» страны, где растительность была относительно скудной. А здесь раскидистые кроны дубов, каштанов и лириодендронов, сплетаясь, создавали сплошной листвяной полог, не пропускающий солнечный свет. Ближе к земле плотными рядами стояли азалии и рододендроны, создавая подлесок, плотный, как каменная стена.

Удивление вызывали у Ады и жалкие проезжие дороги, по которым здесь явно ездили нечасто. Какими убогими выглядели они со своими глубокими, пробитыми колесами телег колеями по сравнению с настоящими – широкими, с песчаными обочинами и пунктами по взиманию пошлины – дорогами «нижней» страны! Здешние дороги казались просто тропами, протоптанными скотом. К тому же та дорога, по которой они ехали, с каждым поворотом становилась все уже, и в итоге Ада преисполнилась уверенности, что еще немного, и она совсем исчезнет, и тогда им придется блуждать в этом диком краю, лишенном нормальных путей и вообще людского присутствия, столь же, вероятно, первозданном, как тот, что возник, когда Господь впервые произнес слова «да произрастит земля зелень».

А Монро, напротив, пребывал в отличном расположении духа, особенно если учесть, что еще недавно он стоял на пороге смерти и харкал кровью. Он с такой жадностью смотрел по сторонам, словно суд уже вынес ему смертный приговор, и теперь ему хочется запомнить каждую складку местности, каждый оттенок зелени. Периодически, повергая в изумление коня, он начинал громко декламировать что-нибудь из Вордсворта. А когда они, пройдя очередной поворот, остановились и им открылась туманная перспектива оставшейся позади плоской долины, Монро прокричал:

Нет зрелища пленительней! И в ком
Не дрогнет дух бесчувственно-упрямый
При виде величавой панорамы[12].

Позже, когда к полудню небо затянули клубящиеся облака, подгоняемые восточным ветром, Монро и Ада остановились в небольшой роще среди черных бальзамических пихт; отсюда дорога выводила их прямиком к Обозному ущелью, а дальше пугающе обрывалась возле ревущего водопада, образованного притоком Пиджин-Ривер. И прямо перед ними теперь оказалась громада Холодной горы, вздымавшейся ввысь более чем на шесть тысяч футов. Вершину горы скрывали темные облака и белые полосы тумана. А между выходом из ущелья и горой простиралась огромная неведомая территория, дикая, изломанная, словно вся сплошь состоявшая из крутых откосов и узких ущелий. Казалось, здесь они оторваны от всего остального мира, и Монро, естественно, вновь обратившись к стихам своего любимого поэта, продекламировал:

Безумствуя, речная быстрина
Нам головы кружила; в небесах
Парили облака свободной стаей,
Покой, и непокой, и тьма, и свет —
Все словно одного ума творенье
И словно одного лица черты.
О грозные таинственные знаки!
Своей рукой их начертала вечность:
Начало и конец, и бесконечность[13].

Ада рассмеялась, поцеловала отца в щеку и подумала: «А ведь я бы и в Либерию за своим стариком последовала, если бы он меня об этом попросил».

А Монро, полюбовавшись клубящимися облаками, решил поднять сложенный верх коляски, который был сделан из вощеной парусины, выкрашенной в черный цвет и вставленной в угловатую раму на петлях. Распрямляясь, он стал похож на крыло летучей мыши, а новая парусина так и затрещала, когда Монро ее расправил.

Затем они снова продолжили путь, Монро чуть тронул вожжами усталого потного мерина, и тот пошел вперед, радуясь предстоящему спуску, преодолевать который было, конечно же, гораздо легче, чем подъем. Вскоре, впрочем, спуск стал настолько крутым, что Монро пришлось нажать на тормоза, чтобы удерживать кабриолет от скатывания на задние ноги лошади.

Пошел дождь, а затем опустилась такая непроницаемая тьма, в которой не было ни лунного луча, ни проблеска света в окне какого-нибудь гостеприимного дома. Городок Холодная Гора был где-то впереди, но они не знали, далеко ли до него, и продолжали ехать куда-то в черноту, полагаясь на лошадиное чутье, которое, конечно же, не позволило бы им свалиться вниз головой с какого-нибудь предательского скалистого уступа. Пока что им не встретилось ни одной даже самой одинокой хижины, и это явно указывало на то, что до селения еще довольно далеко. Видимо, расстояния между населенными пунктами измеряли в данной местности весьма приблизительно.

Дождь падал косо, так что и поднятый верх коляски от него почти не спасал. У Ады и Монро даже лица были мокры, а мерин и вовсе шел, опустив голову. Они преодолевали один поворот дороги за другим, но никаких верстовых столбов не замечали, и на каждой развилке Монро приходилось просто угадывать, какую из дорог следует выбрать.

Было уже далеко за полночь, когда они добрались до темной часовни, высившейся на холме над дорогой и рекой. Они вошли туда, спасаясь от дождя, да там и переночевали, вытянувшись на молельных скамьях прямо в промокшей насквозь одежде.

Утро встретило их туманом, но таким легким и светлым, что стало ясно: под лучами солнца он скоро исчезнет. Монро с трудом поднялся, вышел наружу, и Ада услышала, как он сперва засмеялся, а потом воскликнул: «Еще раз благодарю Тебя за те силы, что во мне еще сохранились!»

Ада тоже встала и подошла к отцу. Он стоял, повернувшись лицом ко входу в часовню, и с улыбкой указал дочери на надпись над дверью. Ада повернулась и прочла: «Ассамблея[14] города Холодная Гора».

– Значит, мы все-таки добрались до дома, несмотря ни на что, – сказал Монро, и Ада восприняла его слова с изрядной долей скептицизма. Все их друзья в Чарльстоне были единодушны в том мнении, что окрестности Холодной горы – это самая что ни на есть глушь, прибежище грубых неразвитых язычников, дикое захолустье, где творятся самые различные нарушения закона, права и моральных устоев; склоны гор там покрыты мрачными непроходимыми лесами, там все время идут дожди, а тамошние жители – и мужчины, и женщины, и дети – худые, изможденные и жестокие, склонны к различным актам насилия и совершенно лишены способности себя сдерживать. Нижнее белье там носят только представители джентри, уверяли Аду и Монро бесчисленные советчики-доброхоты, а женщины на каждой станции кормят грудью своих младенцев, не имея, похоже, ни малейшего представления о том, что в цивилизованном обществе давно пользуются услугами кормилиц. По своему образу жизни эти горные жители стоят в лучшем случае всего лишь на одну ступеньку выше кочевых племен дикарей.

В первые недели после прибытия, когда они с Монро еще только знакомились с прихожанами и потенциальными членами своей конгрегации, Ада находила этих людей и впрямь довольно странными, хотя и не в том смысле, как ей пытались внушить жители Чарльстона. Выяснилось, например, что они очень обидчивые и легковозбудимые, но одновременно и весьма сдержанные, даже замкнутые, так что зачастую совершенно невозможно понять, что у них на уме. Довольно часто они держались так, словно их чем-то оскорбили, вот только Ада и Монро никак не могли понять, что именно сделали не так. Большинство воспринимало свое жилище как некое подобие крепости, и навстречу незваным гостям на крыльцо всегда выходили только мужчины. В дом священника и его дочь иногда приглашали, а иногда нет. Но когда им предлагали пройти в дом, то, с точки зрения Ады, это было даже хуже, чем когда приходилось нелепо торчать в полном недоумении посреди двора. Ее подобные «приглашения в гости» просто пугали.

В домах у них было темно даже в самые солнечные дни. Те, у кого на окнах имелись ставни, держали их закрытыми. Те, у кого имелись занавески, их задергивали. И пахло в этих домах тоже странно, хотя ничего особенно плохого в этом запахе не было – там пахло едой, животными и потом людей, которые много работают. Ружья обычно стояли по углам или висели на вбитых штырях над очагом или над дверью. Монро чаще всего начинал разговор первым и произносил весьма пространную речь – рассказывал о себе, о своем видении церковной миссии, о важности теологической науки и требовал непременного присутствия прихожан на молебствиях и церковных службах. Пока он все это говорил, мужчины молча его слушали, сидя на жестких стульях с прямой спинкой и глядя на пламя в очаге. Многие в доме ходили босиком и, ничуть не стесняясь, выставляли прямо перед собой свои здоровенные растоптанные ступни. Единственное, что Аде по их поведению было совершенно ясно: они предпочли бы, чтобы Монро оставил их в покое. Они сидели как каменные, уставившись в огонь и не произнося ни слова, и ни разу ни у кого на лице ни один мускул не дрогнул, что бы там Монро ни говорил. А если он, задав кому-то прямой вопрос, все же настаивал на ответе, то отвечающий сперва долго его вопрос обдумывал, а потом иногда отвечал, хотя и предельно кратко и зачастую неясно, но куда чаще просто одаривал Монро острым взглядом, словно в этом взгляде и заключалось все то, что он мог и хотел новому проповеднику сообщить. А некоторые люди попросту прятались в глубине дома, и Аде было хорошо слышно, как они там ходят, чем-то гремят, но выходить к ним ни за что не желают. Она предполагала, что это, видимо, женщины, дети и старики, которым кажется, что мир за пределами их убежища настолько ужасен, что с легкостью их испортит, запачкает, а потому следует избегать любого соприкосновения с чужаками, а чужаками они считали всех, кроме родни и близких знакомых.

После таких визитов Ада и Монро всегда сразу спешили уйти, а на обратном пути, когда они уже катили по дороге в своем кабриолете, Монро начинал говорить о всеобщем невежестве и о том, какую стратегию думает применить для победы над ним. Ада же, глядя на быстро вращающиеся колеса повозки, пыталась понять, почему они так поспешно отступили, и испытывала смутную зависть к этим людям, которые, похоже, абсолютно равнодушны ко всем тем знаниям, которыми они с Монро обладают, и давно уже сделали свои собственные, совершенно иные, выводы относительно правильности жизни, да и вообще живут, полностью полагаясь на имеющиеся у них знания и опыт.

Но самую большую оплеуху Монро как миссионер получил тем летом в доме Салли и Эско. Некий Майс, член конгрегации, сообщил Монро, что Свонгеры упорствуют в своем невежестве, что Эско едва умеет читать, мало чем интересуется и за все это время ничуть не продвинулся в понимании истории, знает разве что о самых первых деяниях Господа, описанных в книге Бытия, да и то, похоже, не пошел дальше Его слов «да будет свет». Салли еще менее образованна, и оба они считают, что Библия – это что-то вроде книги волшебных сказок, и используют ее, как цыгане, в качестве пособия для гадания: нарочно бросают на пол, а потом тычут пальцем в открывшуюся страницу и пытаются разгадать значение той строки, на которую палец случайно попал. Это они называют предсказаниями и утверждают, что их наставляет сам Господь. И если Господь скажет им: «Идите», они пойдут. А если скажет: «Подождите», они останутся на месте. А если Он велит им: «Убейте», так Эско сразу достанет топор и пойдет искать молодую жертвенную курочку. Однако, несмотря на все свое невежество, Свонгеры процветают, ведь их ферма расположена в низине, а там земля такая черная и жирная, что сладкий картофель на ней вырастает длиной с локоть, а трудов‐то всего – мотыгой землю взрыхлить да сорняки выполоть. По словам Майса, Свонгеры могли бы стать весьма ценными членами конгрегации, если, конечно, Монро удастся призвать их к порядку.

После таких рассказов Монро, естественно, тут же отправился к Свонгерам, прихватив с собой Аду. Их пригласили в гостиную, усадили, однако Ада сразу заметила, что настроение у Эско все больше портится, тогда как Монро с энтузиазмом пытается втянуть его в дискуссию об истинной вере. Однако Эско в дискуссию вступать не спешил и ни от себя, ни от своих верований не отрекся. Впрочем, Монро не нашел в этих верованиях ничего особенно предосудительного, кроме, пожалуй, преклонения перед миром животных, деревьев и скал, а также – перед неожиданными погодными явлениями. Эско, как им обоим показалось, был носителем неких старинных кельтских верований – во всяком случае, сам Монро пришел именно к такому выводу, – да и некоторые представления Свонгеров о современном мире, хотя говорил Эско немного, явно имели гэльский оттенок.

Ухватившись за редкую возможность немедленно обратить заблудшего в истинную веру, Монро попытался объяснить Эско ее высокие цели, и когда они добрались до Святой Троицы, Эско вдруг вскочил и резко переспросил:

– Значит, три в одном? Наподобие индюшачьей лапы?

И Монро, окончательно убедившись, что Эско толком не имеет понятия даже об основах христианства, принялся излагать ему историю Христа с момента непорочного зачатия до кровавого распятия. Он включил в свой рассказ все знаменитые подробности и старался излагать мысли как можно проще, одновременно призывая на помощь все свое красноречие. Когда он наконец замолк и устало откинулся на спинку стула, ожидая ответной реакции, Эско спросил:

– И ты говоришь, что все это имело место некоторое время назад? Довольно давно?

– Да, две тысячи лет, если это, по-твоему, «довольно давно», – подтвердил Монро.

– Пожалуй, и впрямь довольно давно, – согласился Эско. Затем, внимательно осмотрев свои тяжело свисавшие натруженные руки, принялся разминать пальцы и кисти, критически на них поглядывая и словно прикидывая, подойдет ли ему какой-то новый инструмент. Все это время он, похоже, обдумывал сказанное Монро, а потом спросил: – Значит, этот парень сошел на землю исключительно ради нашего спасения?

– Да, – сказал Монро.

– Чтобы спасти нас от дурных нравов и тому подобного?

– Да.

– И с ним поступили именно так, как ты говоришь? Вонзали гвозди, пыряли ножом и все такое?

– Да, именно так, – подтвердил Монро.

– Но ты говоришь, что эта история стала известна всему миру сколько-то там сотен лет назад? – сказал Эско.

– Ну, в общем, да.

– То есть довольно давно?

– Да, очень давно.

Эско улыбнулся, словно разгадав трудную загадку, встал, хлопнул Монро по плечу и сказал:

– Ну, в таком случае, нам остается только надеяться, что это не так.

Вернувшись домой, Монро весь вечер строил планы, каким образом ему все-таки наставить Эско на путь истинный и спасти от пережитков язычества. Ему и в голову не приходило, что над ним попросту подшутили, сделав его предметом насмешек, а его крестовый поход против невежества был обречен с самого начала. Он даже не предполагал, что Эско вместо того, чтобы захлопнуть у него перед носом дверь или выплеснуть ему в лицо серую от грязи воду, в которой мыли ноги, или попросту ткнуть в него дулом своего дробовика, как, собственно, и поступал кое-кто оскорбленный подобным визитом проповедника, решит, обладая нежной доброй душой, попросту доставить себе удовольствие и шутки ради продемонстрировать толику того невежества, которое Монро явился искоренять.

Эско никому не сказал о случившемся ни слова. Да его, пожалуй, не очень-то и интересовало, понял ли Монро, в чем тут дело, а дело было в том, что Эско и его жена были глубоко верующими баптистами. Собственно, распространению этой анекдотической истории поспособствовал сам Монро, начав выяснять имена тех, кто столь же глубоко, как и «язычник» Эско, погружен во мрак невежества. Он неизменно удивлялся тому, что люди со смехом воспринимают историю о его попытке просветить Эско, а некоторые даже специально ищут с ним встречи – в магазине или на дороге – и просят еще раз рассказать об этом, надеясь, должно быть, что Монро повторит заключительные слова «закоренелого язычника». Люди ведь вообще любят по нескольку раз слушать удачную шутку или анекдот. И если Монро теперь старался поскорее закрыть эту тему, то его собеседники сами, как бы друг для друга, повторяли высказывание Эско, иначе у них, по всей видимости, возникало ощущение незавершенности всей истории. Это продолжалось до тех пор, пока Салли, сжалившись, не рассказала Монро, как и почему его сделали объектом насмешек.

После этого в течение нескольких дней Монро пребывал в исключительно дурном расположении духа, оскорбленный и самим издевательским розыгрышем, и общей реакцией жителей селения. Он даже стал сомневаться, что ему удастся занять в этом странном обществе достойное место, однако Ада решительно заявила: «А по-моему, раз уж нам дали урок здешнего этикета, то нам и следует вести себя соответственно».

И после этого все понемногу начало вставать на свои места. Ада и Монро сходили к Свонгерам и извинились, а вскоре и вовсе с ними подружились, стали регулярно обедать и ужинать вместе, а через некоторое время – возможно, в связи с желанием Эско как-то исправить свою несколько хулиганскую выходку – супруги Свонгер перестали быть баптистами и присоединились к конгрегации Монро.

В течение первого года Монро сохранял свой дом в Чарльстоне, а в Холодной Горе они с Адой поселились в маленьком домике священника, где даже в июле и августе было сыро и так сильно пахло плесенью, что щипало в носу. Затем, когда они оба почувствовали, что перемена климата явно благотворно сказывается на состоянии Монро, да и община вроде бы вполне к нему притерпелась и, пожалуй, вполне готова в один прекрасный день полностью его принять, он принял решение остаться – пусть пока и на неопределенное время. Он продал дом в Чарльстоне и купил ферму у семейства Блэк, которое неожиданно собралось перебраться в Техас. Монро очень нравилась эта живописная ферма и простор ее плоских полей, раскинувшихся во всю ширину горной долины. Более двадцати акров земли, принадлежавших Блэкам, были расчищены, обнесены изгородью и превращены в плодородные поля и пастбища. Но и окрестности фермы тоже были очень красивы, и Монро просто приходил в восторг от покрытых лесом высоких холмов, над которыми высились горные вершины, от скалистых уступов и ущелий, которые сменяли друг друга вплоть до склонов самой Холодной горы. Ему нравился вкус родниковой воды, такой холодной, что даже летом от нее ломило зубы, а во рту оставался чистый нейтральный вкус той скальной породы, сквозь которую родник пробился на поверхность земли.

Но особым предметом гордости Монро стал построенный им самим дом – этот дом служил как бы воплощением его веры в будущее, в то, что здесь он сумеет прожить еще по крайней мере несколько лет. Монро сам делал чертежи дома, сам руководил его возведением, и дом действительно получился очень удачный. Он был выстроен в соответствии со здешними требованиями и стандартами, обшит снаружи тесом, внутри – темными рифлеными панелями, вдоль фасада раскинулась глубокая веранда; сзади к дому была пристроена просторная кухня, в гостиной был сложен большой камин, а в спальнях наверху – дровяные печи, что в горах считалось большой редкостью. В бревенчатой лесной хижине Блэков, стоявшей на несколько сотен метров выше по склону, поселились нанятые Монро помощники по хозяйству.

Когда Монро покупал эту ферму, она не только полностью оправдывала свое существование, но и приносила неплохой доход, однако хозяйство он вскоре запустил, позволяя полям и лугам подолгу простаивать без дела, ведь в его планы никогда не входили занятия сельским хозяйством и полная самоокупаемость фермы. Да ему это и не требовалось – он предполагал, что на его счет будут широким потоком поступать средства от сделанных им еще в Чарльстоне инвестиций в выращивание риса, индиго и хлопка.

* * *

Но теперь, насколько сумела понять Ада, деньги, по всей видимости, больше поступать не будут. Отвлекшись на время от созерцания своих владений с вершины холма, она вытащила из кармана, точнее из лежавшей в кармане книги, полученное сегодня письмо и внимательно его прочитала. Вскоре после похорон она написала другу Монро, солиситору из Чарльстона, сообщила ему о смерти отца и попросила выяснить, каково ее нынешнее финансовое положение. Сегодняшнее письмо и было давно ожидаемым, но явно отложенным ответом на то ее послание. Солиситор весьма изящно и осторожно затронул в нем тему войны, ибо фронт теперь находился в непосредственной близости от Чарльстона, затем тему эмбарго и прочих тягот военного времени и объяснил, что в связи со всем этим доходы Ады уменьшились практически до нуля и вряд ли процесс пойдет в обратную сторону, пока не закончится война. Если же война успехом для южан не увенчается, то Ада, скорее всего, может больше не ждать никаких денежных поступлений. Письмо заканчивалось предложением солиситора выступить в качестве управляющего всеми владениями Монро, поскольку вряд ли Аде, что вполне понятно, хватит сил и умений справиться с этим самостоятельно. Было также деликатно высказано предположение, что любые попытки разобраться в настоящем положении дел явно находятся вне пределов ее компетенции.

Ада встала, сунула письмо в карман и двинулась по тропе к Блэк Коув. Она отлично понимала, что и настоящее уже достаточно угрожающе, однако никто не знает, какие еще ужасные вещи могут на них обрушиться в ближайшем будущем, и просто не представляла, как ей набраться мужества, чтобы жить дальше и не терять надежду. Вынырнув из густой тени лесных деревьев на вершине холма, она увидела, что небо совершенно очистилось, а та дымка либо сгорела в лучах солнца, либо ее унесло ветром. И Холодная гора вдруг оказалась как-то совсем рядом, казалось, протяни руку – и дотронешься. День близился к концу, и солнце висело над горизонтом довольно низко, еще часа два – и оно нырнет за горы, и тогда начнется долгий час высокогорных сумерек. Красная белка на высокой ветке гикори что-то прострекотала, завидев проходившую мимо Аду, и обсыпала ее обломками ореховой скорлупы.

Добравшись до старой каменной стены, которой была отмечена граница верхнего пастбища, Ада снова остановилась, чтобы полюбоваться открывавшимся оттуда чудесным видом. Это был один из самых любимых ее уголков. Лишайники и мох так густо покрывали каменную кладку изгороди, что она казалась древней, хотя на самом деле таковой не была. Эту изгородь начал строить всего лишь кто-то из старшего поколения Блэков, надеясь, видимо, таким образом очистить поле от камней, но сдался, сложив всего футов двадцать стены, а дальше продолжил строить ограду уже из обыкновенного горбыля. Каменный отрезок ограды протянулся с севера на юг, и в этот солнечный день его западная сторона успела сильно нагреться на послеполуденном солнце. Рядом со стеной росла яблоня нежнейшего сорта «голден», и в высокой траве уже валялось несколько созревших и подгнивших плодов, на запах которых так и слетались пчелы, жужжа в теплых лучах вечернего солнца. Никакого сногсшибательно широкого вида со стены не открывалось – с нее был виден всего лишь уголок леса, заросли черной смородины и два больших каштана, но Аде казалось, что это самое мирное место на свете. Она устроилась на траве у основания стены, свернула шаль в некое подобие подушки, вытащила из кармана книгу и начала читать главу, называвшуюся «Как ловить черных дроздов[15], и как летают черные дрозды». Она продолжала читать, забыв обо всем на свете, увлеченная этой историей о борьбе и беззаконии, пока под жужжание пчел в ласковых лучах закатного солнца ее не сморил сон.

Ада проспала довольно долго, и сон ей приснился странный, но хорошо запомнившийся. В этом сне она оказалась на каком-то железнодорожном вокзале вместе с целой толпой других пассажиров, ожидающих поезда. В центре вокзального помещения находилась какая-то стеклянная витрина, внутрь которой был помещен человеческий скелет, очень похожий на тот экспонат, который она однажды видела в той секции музея, что посвящена анатомии человека. Пока Ада сидела и ждала поезда, витрина постепенно стала наливаться голубоватым светом, который все усиливался, словно кто-то подкручивал фитиль в потайном фонаре, и вскоре Ада с ужасом заметила, что кости скелета начинают обрастать плотью, и поняла, что у нее на глазах восстанавливается тело отца.

Некоторые пассажиры в ужасе шарахались от стеклянной витрины, но Ада, хотя ей тоже было страшно, подошла ближе и, приложив к стеклу ладони, стала ждать. Однако самим собой Монро так и не стал; он выглядел как бы наполовину ожившим трупом, сквозь тонкую, как пергамент, кожу которого просвечивали кости. Движения у него были замедленными, но какими-то лихорадочными, как у человека, который тонет и уже почти лишился сил, но все еще продолжает бороться, даже скрывшись под водой. Потом Монро, прижимая губы к стеклу, начал что-то рассказывать Аде. Он говорил с такой искренностью и настойчивостью, словно пытался донести до нее нечто чрезвычайно важное, может быть, самое важное из того, что ему самому известно, но Ада, даже прижимаясь ухом к стеклу, расслышать ничего не смогла. До нее доносился лишь какой-то невнятный шепот, потом вдруг засвистел ветер, налетевший яростным порывом, как перед грозой, и стеклянный ящик опустел. Пришел кондуктор, пригласил пассажиров занять места, и Аде стало совершенно ясно, что поезд идет в Чарльстон, возвращается в прошлое, и если она на нем поедет, то окажется в своем детстве, вернувшись по оси времени лет на двадцать назад. А пассажиры садились в вагоны, и были очень веселы, и махали руками, высунувшись из окон, и улыбались, а откуда-то даже доносились обрывки песен. Но Ада в этот поезд так и не села, а осталась стоять в одиночестве на перроне, глядя, как поезд уносится прочь.

Проснувшись, она увидела над собой ночное небо. Ржаво‐красный маяк Марса уже начинал склоняться к западу, за верхушки лесных деревьев, и она догадалась, что сейчас, должно быть, далеко за полночь, потому что каждый день отмечала у себя в дневнике, когда – обычно ранним вечером – Марс становится виден. Высоко в небе светил месяц. Ночь была сухая, прохладная. Ада развернула шаль и закуталась в нее. Ей, конечно, никогда еще не доводилось ночевать в лесу, да еще и в полном одиночестве, но оказалось, что это вовсе не так страшно, хоть ей и приснился тревожный сон. Лес и поля были залиты нежно-голубым лунным светом. Холодная гора казалась всего лишь неясным темным мазком на чуть менее темном фоне небес. Вокруг стояла тишина, лишь порой откуда-то издали доносился крик перепела. В общем, спешить в дом было совершенно ни к чему.

Ада сковырнула восковую крышечку с горшка с черносмородиновым вареньем и прямо пальцами подцепила несколько ягод и отправила в рот. В варенье было добавлено мало сахара, и вкус у ягод был свежий и острый. Ада еще долго сидела, понемногу подъедая варенье и следя за движением по небу луны, пока горшочек не опустел. Она думала об отце – о том, каким он явился ей во сне, – и о той неясной темной фигуре мужчины, которую увидела в отразившейся в зеркале колодезной воде. Ада всем сердцем любила Монро, но понимала, что он оказывает на нее какое-то очень странное и сильное воздействие, являясь ей во снах. Она не хотела, чтобы он прямо сейчас за ней пришел, потому что тогда – слишком скоро! – ей пришлось бы за ним последовать.

Ада просидела под стеной, пока не начал заниматься рассвет. Первые его серые проблески постепенно становились все ярче, а затем, когда свет окреп, начали вырисовываться силуэты гор, в могучих телах которых ночная тьма как бы еще немного задержалась. Туман, льнувший к горным вершинам, поднялся, постепенно утрачивая форму тех утесов, которые только что обнимал, а затем и вовсе растворился в утреннем тепле. Редкие деревья на пастбище и трава под ними все еще были окутаны пеленой росы. Когда Ада встала и собралась идти в дом, под теми двумя большими каштанами все еще отчетливо чувствовался запах ночи.

Захватив у себя в комнате переносной столик, Ада уселась в свое любимое читальное кресло. В коридоре, ведущем в верхнюю гостиную, все еще царил полумрак, однако полоса золотистого утреннего света уже достигла окна и падала прямо на крошечный столик, уютно устроившийся у нее на коленях. Тесный переплет оконной рамы дробил эту полосу солнечного света на квадраты, и воздух в них дрожал от пляшущих золотистых пылинок. Ада положила на один из этих квадратов света лист бумаги и быстро написала тому солиситору из Чарльстона ответное письмо, в котором поблагодарила за информацию и предложение помочь, однако же от помощи по управлению фермой отказалась на том основании, что, как ей кажется, в данный момент у нее и самой вполне достанет для этого знаний и умений (хотя на самом деле ни того, ни другого у нее не имелось).

В часы ночного бодрствования она снова и снова возвращалась к мысли о том, каков возможный выход из сложившегося положения. Вариантов было несколько. Если она попытается все здесь продать и вернуться в Чарльстон, то денег, которые она надеется выручить за ферму в такие плохие, сложные времена, вряд ли хватит надолго, да и покупателей едва ли много найдется. Так что в определенный момент ей все же придется обратиться к друзьям Монро и под каким-либо предлогом, плохо скрывающим ее паразитические устремления, попросить устроить ее домашней учительницей к детям, или еще она могла бы давать уроки музыки – в общем, что-нибудь в этом роде.

Либо это, либо замужество. Хотя ей представлялась ужасной и оскорбительной даже мысль о том, чтобы вернуться в Чарльстон этакой отчаявшейся старой девой, охотящейся на мужчин. Она легко могла себе представить, как это будет выглядеть. Сперва она потратит значительную часть вырученных денег на пристойный гардероб, затем вступит в соответствующие переговоры с кем-либо из стареющих и ни на что не годных представителей высших слоев чарльстонского общества – но все же на несколько ступеней ниже самой вершины, – поскольку все мужчины примерно ее возраста сейчас ушли на войну. Она заранее могла предвидеть, как в итоге будет вынуждена уверять кого-то в своей любви, но это будет означать всего лишь, что этот «кто-то» случайно подвернулся ей в момент острой необходимости. Даже при теперешнем своем крайне сложном и несвободном положении Ада не могла заставить себя всерьез размышлять о подобном браке.

Если бы она теперь вернулась в Чарльстон на таких унизительных условиях, ей вряд ли стоило бы ожидать сочувствия со стороны тамошнего общества, зато на нее так и посыпались бы язвительные замечания, ибо в глазах большинства она уже весьма неразумно потратила лучшие – мимолетные! – годы своей молодости, когда у нее не было отбоя от женихов, хотя всем известно, что любая девушка достигает наивысшего уровня своего развития, лишь выйдя замуж. Все мужчины с почтением преклоняют колена перед будущей невестой, все общество с чрезвычайным вниманием следит за тем, как взаимоотношения той или иной молодой пары развиваются в сторону брака; кажется, все важнейшие моральные силы вселенной сфокусированы именно в этом направлении. Кстати, в свое время друзья и знакомые Монро находили весьма странной и загадочной столь малую заинтересованность Ады в таком увлекательном процессе, как поиск мужа.

А она тогда и впрямь не прилагала ни малейших усилий, чтобы помочь им разрешить эту загадку. В замкнутом мирке дамских гостиных, где вслед за торжественным обедом следовала острая дискуссия на тему потенциальных женихов и невест и их соответствия друг другу по самым различным параметрам, Ада упорно твердила, что ей до смерти надоели ухажеры, что все они кажутся ей людьми крайне ограниченными, интересующимися только бумажной работой, охотой и лошадьми, что ей, видимо, вскоре придется повесить на ворота дома вывеску «Джентльменам вход воспрещен». Она рассчитывала, что подобное заявление вызовет нравоучительный отклик либо со стороны кого-то из старших дам, либо от одной из кандидаток, страстно мечтающих присоединиться к числу тех, кто считает наивысшим достижением замужней женщины ее разумное подчинение воле мужа. Брак – это для женщины конечная цель, могла сказать, например, одна из уважаемых дам, и Ада ответила бы: да, в этом отношении наши мнения совпадают, если, конечно, не заострять свое внимание на значении слова «конец», которое в данном контексте означает также и конец жизни. Ей всегда доставляло удовольствие то молчание, которое обычно воцарялось после ее слов, когда присутствующие тщетно пытались определить истинный посыл в столь сложно сформулированной фразе.

В результате поведение Ады привело к тому, что среди их знакомых распространилось мнение, что Монро сформировал из дочери некого монстра, существо, не очень-то приспособленное к обществу нормальных мужчин и женщин. А потому весьма малое удивление, зато весьма большое возмущение вызвало поведение девятнадцатилетней Ады, когда она в ответ на сразу два сделанных ей предложения руки и сердца отставила претендентов буквально с порога, позднее соизволив объяснить свой отказ тем, что, на ее взгляд, у них обоих не хватало ни широты взглядов, ни умения свободно мыслить, чувствовать и жить. А затем еще и прибавила, что у обоих волосы были так сильно напомажены, что даже блестели, словно этим блеском они пытались компенсировать нехватку блестящего ума.

Для большинства подруг Ады отказ от предложения руки и сердца, сделанного любым состоятельным мужчиной, который еще и ни в чем не выглядит ущербным, воспринимался если не как нечто абсолютно неприемлемое, то, по крайней мере, считался непростительной ошибкой, так что в течение последнего года их с Монро жизни в Чарльстоне почти все подруги Ады постепенно разорвали с ней отношения, находя ее слишком жесткой и эксцентричной.

Даже сейчас мысли о возможном возвращении в Чарльстон вызывали у Ады чувство горечи, ведь тогда ей пришлось бы поступиться собственной гордостью. Да и ничто ее туда не тянуло. У нее и родственников‐то никаких близких не было, кроме кузины Люси. Не было никаких добрых тетушек или любящих бабушек-дедушек, с радостью ждущих ее возвращения. И это ощущение почти абсолютного сиротства, полного отсутствия того, что называется «большой семьей», тоже вызывало у Ады горькие мысли, особенно если учесть, что здесь, в горах, людей обычно связывали тесные семейные и клановые узы, столь прочные и разветвленные, что человек вряд ли мог пройти по берегу реки хотя бы милю, не встретив на своем пути ни одного родственника.

Но все же, хоть Ада и чувствовала себя здесь посторонней, эти места, эти синие горы словно привязали ее к себе, не давая уйти. Горы она видела отовсюду, куда ни посмотри, и они заставляли ее сделать один-единственный вывод, все же оставлявший некую надежду: только здесь она сможет быть собой довольна, поскольку по-настоящему может рассчитывать только на то, что видит вокруг. Эти горы и еще желание выяснить, сможет ли она вести здесь сколько-нибудь удовлетворительную жизнь, казалось, раскрывали перед ней и более широкую перспективу, способную подарить ей и куда более содержательное и насыщенное существование, вот только ей никак не удавалось хотя бы вчерне представить себе ее очертания или общую направленность. Легко сказать – и Монро, кстати, тоже часто это повторял, – что путь к согласию с собой лежит прежде всего через примирение с собственной природой. Ну, думала Ада, это и так ясно. А вот если человек понятия не имеет, какова эта его «собственная природа»? Ведь тогда ни на шаг нельзя будет продвинуться по этому пути, не столкнувшись с разнообразными препятствиями.

Вот она и сидела все утро у окна, охваченная душевной смутой, и пыталась понять, каким же будет ее следующий шаг, когда увидела на дороге, ведущей к дому, некую фигуру, которая явно приближалась, а когда окончательно приблизилась, то стало ясно, что это девушка, маленькая, худенькая, с цыплячьей шейкой, но довольно широкими, хотя и костлявыми бедрами. Ада вышла на крыльцо и присела там, поджидая нежданную гостью и пытаясь понять, что той могло здесь понадобиться.

Девушка поднялась на крыльцо и, не спросив разрешения, уселась в кресло-качалку рядом с Адой, зацепившись каблуками туфель за перекладину кресла и слегка покачиваясь. Вблизи она выглядела прочной, как сани-волокуша с низким центром тяжести, но руки и ноги у нее были худые, легкие, с несколько узловатыми суставами. На ней было платье с квадратным вырезом из грубой домотканой материи того пыльного синего цвета, который получается при окрашивании ткани с помощью чернильных орешков амброзии.

– Старая леди Свонгер сказала, тебе помощь нужна? – промолвила девица.

Ада ответила не сразу, продолжая ее рассматривать. Темноволосая. Жилистая – вон, руки и шея жилами как веревками перетянуты. Узкогрудая. Волосы жесткие, как лошадиный хвост. Переносица широкая. Большие темные глаза, такие темные, что зрачков почти не видно, зато белки поразительной белизны. Босая, а ноги чистые. Ногти бледные и серебристые, как рыбья чешуя.

– Миссис Свонгер права, – сказала Ада. – Мне действительно нужна помощь, да только работа здесь тяжелая – пахать, сеять, сажать, собирать урожай, деревья рубить и так далее. Эта ферма должна стать самодостаточной. И мне кажется, для такой работы только мужские руки годятся.

– Значит так, – сказала девушка, – во‐первых, есть ли у тебя лошадь? Если есть, так я могу пахать хоть целый день. Во‐вторых, старая леди Свонгер рассказала мне кое-что о твоих проблемах. И тебе следовало бы помнить, что таких мужчин, которых стоило бы нанимать в работники, сейчас почти не осталось – они или воюют, или без вести пропали. Такова жестокая правда, и против нее не попрешь даже при самых благоприятных условиях.

Девушку, как вскоре выяснилось, звали Руби, и, хотя ее внешний вид особого доверия у Ады отнюдь не вызвал, она вполне уверенно утверждала, что способна справиться на ферме с любой работой. Не менее важно для Ады было и то, что, разговаривая с Руби, она отметила, что настроение у нее быстро улучшается. А еще она почувствовала, что Руби – человек сердечный и искренне готова помочь. И хотя эта девушка ни одного дня в школе не проучилась, не могла ни слова прочесть, ни имени своего написать, Аде показалось, что есть в ней некая искра божия, столь же яркая, как те, что высекают с помощью кремня и кресала. И еще одно было для нее важно: Руби, как и она сама, с первого дня жизни росла без матери. Обе они были сиротами и это их сближало, хотя во всех прочих отношениях девушки были абсолютно разными. Но очень скоро – и это до некоторой степени поразило Аду – они уже практически договорились об условиях взаимовыгодной сделки.

Руби сказала так:

– Я никогда и ни к кому не нанималась ни в качестве работницы, ни в качестве служанки и никогда ни одного доброго слова о такой работе не слышала. Но Салли утверждала, что тебе нужна помощь, и оказалась права. А значит, нам с тобой надо обговорить кой-какие условия.

Вот сейчас-то и пойдет разговор о деньгах, подумала Ада. Монро никогда не советовался с ней по поводу найма работников, но у нее сложилось впечатление, что помощники обычно первыми условий найма не выставляли. И решила сразу предупредить Руби:

– В данный момент, а может, и еще какое-то время денег у меня практически не будет.

– Дело не в деньгах, – сказала Руби. – Я ведь уже объяснила, что вовсе не ищу, к кому бы мне в работницы наняться. Я ведь о чем толкую: если уж я стану тебе здесь помогать, то давай сразу условимся, что каждая свой ночной горшок выносит сама.

Ада рассмеялась было, но потом, спохватившись, поняла, что ничего смешного тут нет. С точки зрения Руби, это вполне конкретное условие в плане соблюдения равенства, хотя с ее, Ады, точки зрения, немного, пожалуй, и странное. Но, поразмыслив, она решила, что поскольку никто больше не становится в очередь, чтобы ей помочь, и поскольку она уже и так все лето сама выносит и помои, и ночной горшок, то это требование Руби следует считать справедливым.

Пока они обговаривали остальные пункты сделки, тот воинственный желто-черный петух опять начал прогуливаться возле крыльца, потом остановился, уставился на них, подергал головой, потряс гребнем, и Ада не выдержала:

– До чего же мне эта противная птица на нервы действует! Знаешь, он ведь меня чуть не заклевал!

– Вот уж точно не стала бы держать петуха, который хозяйку клюет, – сказала Руби.

– А как же нам его прогнать? – спросила Ада.

Руби с удивлением на нее посмотрела, встала, быстро сбежала с крыльца и одним ловким движением сунула петуха себе под левую мышку, а правой рукой открутила ему голову. Петух еще некоторое время трепыхался, а потом затих. Руби швырнула голову в заросли барбариса у ограды и как ни в чем не бывало заметила:

– Вот только мясо у него наверняка жилистое, волокнистое, так что надо будет его подольше поварить.

Когда они сели обедать, мясо петуха сварилось настолько, что буквально отваливалось от костей, а в золотистом наваристом бульоне плавали пышные аппетитные клецки.

Цвет отчаяния

В другое время эта сцена могла бы носить даже некий оттенок беспечности. Все ее компоненты предполагали развитие легенды об обретении свободы, об открывшемся пути в будущее: восход солнца и его золотистые лучи, падавшие под низким углом; узкая проезжая дорога, с одной стороны обсаженная красными кленами, а с другой – ограниченная изгородью из горбыля; высокий человек в шляпе с широкими опущенными полями, идущий по этой дороге на запад. Но после нескольких отвратительных сырых ночей, которые Инману только что довелось пережить, он чувствовал себя самым что ни на есть жалким и обделенным творением Господа. Поставив ногу в сапоге на нижнюю перекладину ограды, он немного постоял, глядя на покрытые росой поля и пытаясь приветствовать наступающий день с благодарностью в сердце. Но тут же в первых бледных лучах солнца успел заметить отвратительную, коричневую, как кусок дерьма, равнинную гадюку, неторопливо и даже как-то расслабленно скользнувшую с дороги в густые заросли алзины.

За полями тянулась непроходимая чаща. Желтые сосны, болотные сосны, красный кедр. Инман ненавидел и эти заросли. И эту плоскую равнину. И эти бесконечные красноземы. И эти гнусные городишки. Он и сражался примерно в такой же местности, занимавшей огромное пространство от предгорий до моря, и ему казалось, что именно туда, в низины, и стекает с гор все самое отвратительное и печальное. Страна разнообразных нечистот. Грязеотстойник континента. Трясина отчаяния. Он уже видеть этого не мог. На дальней опушке леса пронзительно верещали цикады, и этот пульсирующий скрежещущий звук то приближался, то отдалялся, напоминая о том, как трутся друг о друга зазубренные осколки сломанной кости. Этот звук был настолько оглушительным и всепоглощающим, что Инману стало казаться, будто у него в голове, а может, в истерзанной душе трутся, вибрируя, в такт этому скрежету обрывки его собственных мыслей. Ему не давала покоя его личная печаль, а не то трагическое ощущение мира, которое он должен был бы разделить со всеми. Рана у него на шее, похоже, снова открылась, и ее с каждым новым взвизгом цикад пронзала пульсирующая боль. Инман осторожно просунул под бинты палец, почти уверенный, что нащупает там глубокую красную щель, похожую на рыбьи жабры, однако обнаружил всего лишь покрытый грубой коркой длинный рубец.

Он подсчитал, что за эти дни сумел лишь незначительно удалиться от госпиталя. Неокрепший организм требовал замедленного темпа и частых передышек, так что за один раз ему удавалось пройти всего несколько миль, но даже и столь малая скорость передвижения давалась ему дорогой ценой. Он уже чувствовал себя до смерти уставшим, да к тому же немного заблудился, но все еще надеялся отыскать тот путь, что прямиком приведет его на запад, домой. К сожалению, эта местность, почти сплошь занятая мелкими фермерскими хозяйствами, была буквально опутана сетью бесчисленных дорог и тропинок, пересечение которых не было отмечено ни верстовыми столбами, ни какими бы то ни было указателями, так что невозможно было понять, какая из них ведет более-менее в западном направлении. Инману все время казалось, что он слишком отклоняется к югу. К тому же погода была просто отвратительная, то и дело принимался лить дождь, и эти внезапные ливни случались как днем, так и ночью и сопровождались громом и молниями. Маленькие обшитые тесом фермерские домики словно жались друг к другу среди сплошных кукурузных полей, и ничто, кроме оград из горбыля, не отделяло одно хозяйство от другого. На каждой ферме имелось две-три злобных собаки, которые при малейшем подозрительном звуке готовы были мгновенно сорваться с места и, беззвучно стелясь над землей, вылететь из тени придорожных деревьев и вцепиться Инману в ноги острыми, как лезвие косы, клыками. В первую ночь Инману удалось ударами ног отбить несколько подобных атак, но какая-то пятнистая сука все же ухитрилась прокусить ему икру, и там от ее зубов остались глубокие дырки, как от пробойника на кожаном ремне. После этого нападения он решил подыскать себе какое-нибудь орудие защиты, но в придорожной канаве нашел всего лишь крепкую ветку рожкового дерева. С ее помощью, не прилагая особых усилий, он вполне успешно отбил нападение еще одного свирепого пса, стремившегося во что бы то ни стало в него вцепиться, и довольно сильно избил эту разъяренную тварь, нанося короткие направленные вниз удары, какими обычно утрамбовывают землю вокруг вкопанного столба. И потом – и в ту ночь, и в последующие – он много раз отбивал атаки собак, орудуя своей дубинкой и посылая их обратно во тьму израненными, но по-прежнему не издающими ни звука. Эти собаки и угроза неожиданного появления отряда местной обороны да еще, пожалуй, мрачная дождливая погода заставляли его нервничать каждый раз, когда он снова пускался в путь.

А минувшая ночь и вовсе оказалась самой неудачной из всех. Облака вдруг расступились, и над головой открылось чистое темное небо, которое то и дело пересекал след падающей звезды. Траектории звезд пересекались, но, как казалось Инману, целью этих крошечных снарядов, летевших откуда-то сверху, был именно он. А чуть позднее из темноты с ревом вынырнула огромная шаровая молния и, двигаясь довольно медленно, подплыла к Инману, собираясь приземлиться прямо ему на голову, а потом вдруг просто исчезла – словно кто-то загасил ее, как гасят пламя свечи, смочив слюной два пальца, большой и указательный. За этой шаровой молнией тянулась свита из какой-то ночной птицы с обгоревшими или обломанными крыльями и летучей мыши со свиным рылом, которые чуть не угодили Инману в голову и заставили его не только присесть, но и сделать, пригнувшись, три полных шага. Затем прямо перед носом у него распахнула свои крылья крупная ночная бабочка, и рисунок у нее на крыльях настолько напоминал чьи-то огромные распахнутые глаза, что ему показалось, будто это лицо какого-то странного существа из мира сновидений, вынырнувшего из мрака ему навстречу, чтобы сообщить о чем-то важном. Невольно вскрикнув, Инман с силой ударил перед собой дубинкой, но, разумеется, ни по кому не попал. А чуть позже, услышав мерный стук копыт идущих рысью лошадей, он взобрался на дерево, затаился и увидел, как мимо проехал отряд ополченцев из местной обороны, явно выискивающий дезертиров вроде него, чтобы, должным образом наказав, вновь вернуть их на фронт. Когда они проехали, Инман слез с дерева и снова пошел по дороге, но теперь уже каждый пень казался ему неким враждебным существом, подкрадывающимся к нему в темноте, и один раз он даже прицелился из пистолета в густой куст мирта, который показался ему похожим на толстяка в большой шляпе. Пересекая среди ночи какой-то почти пересохший ручей, он, сунув палец в мокрую глину на берегу, нарисовал у себя на груди прямо на сюртуке две концентрические окружности с точкой в центре и пошел дальше, отметив таким образом некую мишень для небесного воинства – ночной путник, дезертир, солдат, покинувший свой окоп. Это путешествие, думал Инман, и станет осью всей моей дальнейшей жизни.

Когда эта долгая ночь наконец завершилась, самым большим желанием Инмана было перебраться через ограду, пройти через старое поле и оказаться в зарослях стелющихся сосен. Устроить там себе гнездо и уснуть. Однако, поскольку теперь он находился на открытой местности, нужно было идти дальше. Инман снял ногу с перекладины ограды и приказал себе продолжить путь.

Солнце поднималось все выше, начинало припекать, и вокруг Инмана, казалось, собрались все насекомые мира, находя страшно привлекательным запах тех жидкостей, которые выделяло его тело. Полосатые москиты, жужжа, лезли в уши и кусали в спину даже сквозь рубашку. Клещи падали с кустов и высоких трав, росших вдоль дороги, и толстели буквально на глазах, присосавшись ко лбу и к шее вдоль линии роста волос или к талии чуть выше брючного ремня. Комаров больше интересовала влага, которую выделяли глаза. А один слепень некоторое время буквально преследовал Инмана, больно кусая в шею. Слепень был здоровенный, с верхнюю фалангу большого пальца, и Инману страшно хотелось прикончить этот черный жужжащий и жалящий комок, но ничего не получалось, как он ни извивался, как ни хлопал себя по шее, когда проклятый слепень в очередной раз к ней пристраивался, желая урвать кусочек плоти и выпить капельку крови. Звук этих звонких шлепков далеко разносился по застывшей в полном безветрии долине и, вполне возможно, мог навести на мысли о неком музыканте-любителе, экспериментирующем с новым способом перкуссии, или о сорвавшемся с привязи психе, пребывающем не в ладах с самим собой и самого себя наказывающим.

Инман остановился, помочился на землю, и, не успел он застегнуть штаны, на мокрое пятно тут же слетелись яркие лазурные бабочки; в солнечном свете их крылья отливали синим металлическим блеском. Казалось, они слишком прекрасны, чтобы пить мочу, хотя здесь это, по всей видимости, было как раз в природе вещей.

В полдень Инман вышел к какому-то селению у скрещения дорог и, остановившись на окраине, стал изучать обстановку. Там имелся магазин, окруженный немногочисленными жилыми домами, и жалкого вида кузница, возле которой под навесом кузнец, налегая на педаль точильного колеса, острил лезвие косы. Инман сразу заметил, что он делает это неправильно – направляет точило от режущего края лезвия, а не к нему, да и держит лезвие под прямым углом к точилу, а не под острым. Больше никого из людей видно не было, и Инман решил рискнуть: зайти в оштукатуренное здание магазина и купить еды. Револьвер он засунул поглубже в скатку одеяла – здесь имело смысл выглядеть безобидным и не привлекать к себе внимания.

Оказалось, что на веранде магазина сидят двое мужчин, однако они едва взглянули на Инмана, когда он поднялся по ступенькам крыльца. Один – без шляпы, с прилипшими к одной стороне черепа волосами, так что казалось, будто он только что встал с постели и даже пальцами свою шевелюру не пригладил, – был полностью поглощен весьма важным занятием: чистил ногти о боек своей винтовки. Видимо, для выполнения этой задачи он задействовал абсолютно все свои умственные способности и от напряжения даже язык высунул, серый, как гусиная лапа. Второй мужчина изучал какую-то газету. На нем еще сохранились кое-какие остатки военной формы, но козырек фуражки был оторван, и на макушке возвышалась только тулья, похожая на серую феску, сдвинутую набекрень. Инман предположил, что этот тип работает под вожака. Рядом с ним к стене была прислонена хорошая винтовка Уитворта – изысканный артефакт с бронзовым ложем и множеством мелких колесиков и винтиков, благодаря которым можно при выстреле учесть сопротивление ветра и угол прицеливания. Шестиугольное отверстие ствола была заткнуто пробкой из кленового дерева, чтобы не попадала земля и мусор. Инману уже доводилось видеть несколько «уитвортов». Их особенно любили снайперы. Эти ружья привозили из Англии, как и дорогие редкие бумажные гильзы для них. Имея 45‐й калибр, они были не то чтобы очень мощными, зато били пугающе точно и на расстояние около мили. Если ты сам был в состоянии разглядеть цель и обладал хотя бы относительным умением стрелять из «уитворта», то всегда мог эту цель поразить. Интересно, подумал Инман, откуда у подобного типа такая отличная винтовка?

Он прошел мимо этих двоих в магазин, но они по-прежнему в его сторону даже не посмотрели. Внутри у очага двое стариков развлекались какой-то весьма странной забавой: один положил руку с растопыренными пальцами на круглое днище деревянной перевернутой бочки, а второй наносил стремительные удары острием карманного ножа, умело попадая первому между пальцами. Инман с минуту понаблюдал за ними, но так и не смог понять, каковы правила этой игры, как ведется счет и что должно произойти, чтобы одного из игроков объявили победителем.

Ассортимент в магазине был жалкий. Инман купил пять фунтов кукурузной муки, кусок сыра, какое-то сухое печенье и большой маринованный огурец и снова вышел на крыльцо. Те двое уже ушли, но, видно, совсем недавно, потому что их кресла-качалки еще покачивались. Инман спустился на дорогу и двинулся дальше на запад, закусывая на ходу. Путь ему пересекли две черные собаки, стремившиеся как можно скорее добежать из одного пятна тени до другого.

Когда Инман вышел на окраину, из-за кузницы вдруг вынырнули те двое, что сидели на веранде магазина, и преградили ему путь. Кузнец тоже перестал крутить точильное колесо и повернулся в их сторону.

– Ты куда это собрался, сукин сын? – спросил тот, что был в фуражке с оторванным козырьком.

Инман не ответил. Он быстро доел маринованный огурец, а остатки сыра и печенья сунул в заплечный мешок. Тот, что чистил ногти бойком винтовки, зашел с одной стороны, а кузнец в тяжелом кожаном фартуке с косой в руках – с другой. Итак, Инман был окружен, хотя особо крепкими эти ребята не выглядели, даже кузнец, который, впрочем, и во всех прочих отношениях для своей работы явно не годился. Больше всего эта троица походила на обыкновенных бездельников, да еще, возможно, и пьяниц, излишне самоуверенных и явно считавших, что, поскольку численное превосходство на их стороне, этого чужака они запросто одолеют всего лишь с помощью косы.

Инман уже начал нащупывать в скатке свой револьвер, когда все трое одновременно на него набросились. И сразу принялись молотить его кулаками и собственными лбами, так что он попросту не успел ни вытащить пистолет, ни хотя бы скинуть вещевой мешок.

Сражаться ему пришлось, постоянно пятясь назад, ибо он меньше всего хотел, чтобы эти негодяи его окружили и повалили на землю. Он отступал, пока не оказался прижат спиной к боковой стене магазина.

Кузнец, чуть отступив, тут же занес у него над головой лезвие косы, словно собираясь рубить дрова. Он явно рассчитывал располосовать Инмана сверху донизу, от ключицы до паха, но удар нанес чрезвычайно неуклюже, явно не учтя изогнутую форму своего оружия, и промахнулся чуть ли не на фут. В итоге острый конец лезвия глубоко воткнулся в землю.

Инман моментально выхватил у него косу и принялся орудовать ею именно так, как это и полагалось – совершая длинные режущие замахи близко к поверхности земли и постепенно приближаясь к ступням своих врагов. Он косил умело и без остановки, заставляя их постоянно пятиться, чтобы коса не отрезала им ноги по щиколотку. Для него держать косу в руках было занятием совершенно естественным, хотя работа ею в данных условиях все же весьма отличались от привычной заготовки кормов для скотины на сочном лугу. Сейчас Инман наносил косой особенно мощные и размашистые удары, рассчитывая всерьез поранить противника. Но и при столь неблагоприятных обстоятельствах он чувствовал, что все элементы этой косьбы – умение правильно держать косу и правильно, то есть широко, расставлять ноги, крепко упираясь ими в землю, а также умение соблюдать минимальный угол наклона лезвия по отношению к земле и так далее, – отлично вписываются в старинный рисунок хорошо знакомой ему работы, и это поразительным образом его вдохновляет, дает почувствовать, что он все еще что-то может.

Нападавшие продолжали пятиться, пытаясь спастись от страшного оружия, оказавшегося в руках Инмана, но вскоре им удалось перегруппироваться, и они снова на него бросились. Инман замахнулся, намереваясь ударить кузнеца по лодыжкам, но лезвие косы неожиданно сломалось, чиркнув по камню, вылезшему из фундамента, и вызвав целый сноп белых искр, и теперь в руках у Инмана оказалась всего лишь жалкая дубинка, длинная и плохо сбалансированная, да еще и с неким подобием крюка на нижнем конце.

Однако он продолжал сражаться, и в итоге ему удалось всех троих поставить на колени прямо в грязную лужу посреди улицы, и теперь они выглядели как истые католики-паписты во время молитвы. Но Инман до тех пор размахивал обломком косы, пока они все не легли на землю ничком, тихие и покорные.

Инман зашвырнул сломанную косу в заросли сорной травы на той стороне дороги, и тут же кузнец перевернулся на спину, с трудом встал и, вытащив из-под своего кожаного фартука мелкокалиберный револьвер, дрожащими руками навел его на Инмана.

Прошипев: «Вот еще дерьмо!» – Инман выбил револьвер и направил его так, что дуло уперлось кузнецу в щеку под глазом, а потом стал потихоньку давить на спусковой крючок, – нет, он никого не хотел убивать и делал это исключительно от расстройства, что его постигла неудача в сражении с этими подонками, – но то ли капсюли отсырели, то ли в самом механизме были неполадки, но револьвер четыре раза подряд дал осечку. В итоге Инман сдался и просто хорошенько врезал этому типу по башке рукоятью его же револьвера, потом зашвырнул никуда не годное оружие на крышу дома и пошел прочь.

Выйдя из города, он сразу свернул в лес и пошел напрямик, без дороги, чтобы избежать преследования. Единственное, что он мог в тот день, это стараться идти в западном направлении, без конца огибая стволы сосен и пробираясь сквозь заросли кустарника; время от времени, впрочем, он останавливался и прислушивался: нет ли погони. Порой ему казалось, что издали доносятся чьи-то голоса, но слышны они были так слабо, что вполне могли оказаться всего лишь плодом его воображения – так бывает, например, когда спишь на берегу реки, и тогда тебе всю ночь кажется, что кажется, будто ты подслушиваешь чей-то разговор, приглушенный настолько, что слов не разобрать. Впрочем, лая собак Инман так и не услышал и решил, что, даже если голоса и принадлежали той троице, он все равно в относительной безопасности, особенно если учесть, что уже скоро ночь. Направление Инман определял по солнцу, колесо которого катилось у него над головой, а лучи проникали сквозь ветви сосен до самой земли.

Продолжая упорно следовать за солнцем, которое уже склонялось к западному краю земли, Инман на ходу обдумывал то заклинание, которому его научил Свимер. Это заклинание, обладающее особой силой, называлось «Разрушить жизнь», и его слова словно сами собой всплывали в памяти Инмана. Свимер утверждал, что это заклятье действует, только если его произносить на языке чероки, не на английском, и считал, что оно, вполне возможно, окажется для Инмана совершенно бесполезным. Но Инман был уверен, что у каждого слова есть свой тайный смысл и предназначение, а потому шел и повторял про себя заклинание, направляя его против всего мира в целом, против всех своих врагов. Он повторял его снова и снова – так некоторые люди, которыми владеет страх или надежда, способны без конца повторять одну и ту же молитву, пока она не окажется буквально выжжена у них в мозгу, и лишь тогда они смогут спокойно работать или даже просто продолжать разговор, чувствуя, что молитва продолжает звучать в их сознании. Смысл тех слов, которые удалось припомнить Инману, был примерно таков:

«Послушай. Путь твой протянется до самого царства Ночи. И будешь ты одинок, как пес во время гона. И понесешь собачье дерьмо в собственных ладонях, держа его перед собой. И будешь выть, как пес, в полном одиночестве следуя к границам ночной страны. И весь перепачкаешься собачьим дерьмом. И оно прилипнет к тебе. И вывалятся из тебя твои черные кишки, и повиснут вдоль твоего тела, и будут при ходьбе хлестать тебя по ногам. И будешь ты ни жив ни мертв. И душа твоя станет ущербной и станет синеватой, цвета отчаяния. И живая сущность твоя тоже поблекнет, усохнет и больше уж не возродится. Да, путь твой лежит в царство Ночи. Это твой путь. И другого пути у тебя нет».

Инман прошел еще несколько миль в прежнем направлении, но в голове у него по-прежнему крутились слова заклинания и, похоже, возвращались они к нему именно, чтобы побольней его ударить. И через некоторое время он понял, что заключенная в них мудрость родственна одной из проповедей Монро, как всегда битком набитой цитатами из произведений всяких мудрецов. Но в качестве основы там был взят не отрывок из Библии, а весьма сложные для восприятия строки из произведения Эмерсона, и в них Инман находил определенное сходство со словами заклятия, хотя в целом более уместными казались ему именно те слова, которым научил его Свимер. Особенно хорошо Инман запомнил один кусочек проповеди, который Монро тогда повторил четыре раза подряд, перемежая драматическими паузами: «То, что показывает присутствие Господа в моей душе, укрепляет меня. А то, что показывает Его отсутствие во мне, превращает меня в жалкую бородавку, в отвратительный прыщ, делая ненужным мое дальнейшее существование. Уже и длинные тени преждевременного забвения наползают на меня, и вскоре я, став совсем уж ничтожным, исчезну навсегда». Инман считал эту проповедь Монро самой лучшей из всех, какие ему когда-либо доводилось слышать. А произнес ее Монро в тот самый день, когда Инман впервые увидел Аду.

* * *

Инман тогда и пришел-то в церковь исключительно с целью увидеть дочь проповедника. Вот уже несколько недель, успевших миновать с того дня, как в селение Холодная Гора прибыли Монро и Ада, Инман без конца слушал разговоры о них, но еще ни разу их не видел. Долгое время новый священник и его дочь считались в этой горной стране зелеными новичками и служили предметом шуток и веселья для многих фермеров, чьи хозяйства располагались вдоль речной дороги. Для этих людей было почти что театром сидеть у себя на веранде и смотреть, как Ада и Монро проезжают мимо них в своем кабриолете или как Ада в своих городских туалетах совершает «ботанические» прогулки вдоль большой дороги. Да и внешность Ады вызывала не меньше дискуссий, чем новый спектакль в опере на Док-стрит. Все соглашались, что девушка довольно красива, но ее изысканные чарльстонские одежды и прически частенько служили предметом насмешек. Если ее замечали со стеблем цветущего пентастемона, цветами которого она всегда восхищалась, или склонившейся над дурманом и гладящей его остроконечные листья, то чуть ли не в глаза называли тронутой – неужели она не знает, что такое пентастемон? А может, она настолько полоумная, что и дурман ест? Сплетники утверждали, что эта девица повсюду ходит с блокнотом и карандашом, а то, бывает, уставится на что-нибудь – на птицу или на куст, на закат или на гору, – а потом как начнет черкать карандашом по бумаге, словно боится позабыть что-то очень для нее важное, если тут же это не отметит.

Так что однажды воскресным утром Инман тщательно оделся – выбрав новый черный сюртук, белую рубашку, черный галстук и черную шляпу – и отправился в церковь, чтобы увидеть Аду. Погода была промозглая, ежевичная зима, и уже три дня подряд без перерыва лил противный холодный дождь, однако где-то среди ночи дождь прекратился, но утреннее солнце так и не сумело прожечь себе проход в низких плотных тучах, и узкая полоска неба, видимая между вершинами двух гор, была темной и невыразительной. Дороги превратились в месиво, чавкающее под ногами, и в итоге Инман немного припоздал, устроившись на задней скамье. Прихожане уже начали петь какой-то псалом. А кто-то растопил очаг, положив туда сыроватые лиственничные поленья, и из-под верхней плиты очага валил дым, поднимаясь к потолку, расползаясь вдоль декоративных карнизов и повисая там, словно серая имитация настоящих туч.

Инману ничего не оставалось, как попытаться определить по затылку, какая же из девушек Ада, и на это ему потребовалось всего лишь несколько мгновений, поскольку только у нее густые темные волосы были уложены в сложную прическу в полном соответствии с последней модой, совершенно не известной в этих диких горах. Волосы ее были приподняты на затылке хитроумно скручены тяжелым узлом, так что с обеих сторон белой шеи продолговатые мышцы были слегка напряжены, помогая шее поддерживать горделиво посаженную головку, и между этими мышцами образовалась как бы затененная впадинка, окруженная завитками волос, слишком легкими и короткими, чтобы их можно было забрать в прическу. Псалом оказался длинным, и все это время Инман не мог оторвать глаз от нежной ямки на шее Ады. Даже потом, но еще до того, как он увидел ее лицо, больше всего ему хотелось коснуться кончиками пальцев этого прелестного и загадочного места.

Монро начал проповедь с комментариев только что пропетого псалма, слова которого, как казалось Инману, были исполнены страстного стремления к тем временам, когда все человечество погрузится в океан любви. Однако же Монро заявил, что подобным образом истолковывать слова псалма неправильно, равно как и нельзя обманом убеждать себя, что в один прекрасный день все сущее на земле тебя полюбит. А ведь на самом деле, говорил он, этот псалом требует, чтобы это ты полюбил все сущее на земле. Исполнить подобное требование было куда труднее, и, судя по реакции прихожан, суровые и скорбные слова Монро даже несколько шокировали людей.

Остальная часть проповеди была посвящена той теме, которую Монро всегда поднимал по воскресеньям и по средам с тех пор, как прибыл в деревню. Он говорил о том, что считал главной загадкой творения: почему человек рожден смертным? Ведь с первого взгляда это не имеет никакого смысла. И вот неделю за неделей Монро пытался рассмотреть этот вопрос с самых различных сторон. Что по этому поводу говорится в Библии? Как мудрецы в разных странах мира и в самые различные времена старались найти этому объяснения и причины? Какие апокалипсические метафоры на сей счет предлагает сама природа? Монро рассматривал каждый из известных ему способов решения этой проблемы, пытаясь обрести точку опоры и завоевать доверие конгрегации, но, увы, безуспешно. Прихожане недовольно ворчали, поскольку им уже через несколько недель стало ясно, что нового проповедника смерть волнует куда больше, чем их. А многие, в отличие от Монро, и вовсе считали, что никакой трагедии в смерти нет, и воспринимали ее скорее как нечто положительное. Думая о смерти, они надеялись наконец-то отдохнуть. И кое-кто считал, что Монро и думать, и излагать свои мысли стал бы более гладко и правильно, если бы поступал так, как прежний, ныне покойный, проповедник: обвинял бы грешников и увлекательно пересказывал библейские легенды. Например, о том, как младенец Моисей был найден в камышах. Или о мальчике Давиде, ловко пулявшем камнями из пращи по великанам.

Однако Монро подобные советы отклонял, а одному из стариков сказал даже, что цель его миссии совершенно иная. Это его высказывание стало известно всей общине и было воспринято весьма негативно: получалось, что уже одним лишь словом «миссия» он ставит остальных членов своей конгрегации в положение дикарей, погруженных во мрак невежества. А ведь они, во всяком случае очень многие из них, вкладывали вполне реальные деньги в то, чтобы отправлять миссионеров к истинным дикарям, то есть к таким людям, которые, обладая темной кожей различных оттенков, проживают в куда более удаленных местах, да и языческие представления среди них распространены куда сильнее. В общем, из-за подобных высказываний среди местных жителей все сильней разгорался огонек недоверия к Монро.

Желая хоть немного этот огонек притушить, он и начал ту воскресную проповедь вопросом, объясняющим, что у каждого мужчины и женщины на земле есть своя миссия. Это слово, сказал он, означает всего лишь выполнение некой трудовой задачи. И одна из таких задач заключается в попытке понять, почему человек рождается смертным. И он, Монро, намерен и впредь трудиться над решением этой задачи с тем же упорством, какое всадник прилагает, чтобы укротить коня, или земледелец – чтобы очистить поле от камней. И он действительно продолжал это делать. Какое-то время. Но тем утром Инман в течение всей проповеди любовался шеей Ады, слушая, как Монро в четвертый раз повторяет пассаж Эмерсона насчет бородавок, прыщей и бессмысленности дальнейшего существования.

Когда же служба закончилась, мужчины и женщины, покинув церковь через разные двери, устремились к своим грязным полусонным лошадям, запряженным в повозки и телеги, колеса которых по оси утонули в раскисшей земле. Хозяйские голоса разбудили сонных лошадей, а одна каштановая кобыла встряхнулась с таким звуком, словно выбивала грязный ковер. Над церковным двором повисли запахи земли, мокрой листвы, мокрой одежды и мокрой конской шерсти. Мужчины, выстроившись в ряд, поочередно пожимали руку Монро, а потом еще какое-то время кружили по церковному двору, общаясь друг с другом и высказывая предположения, то ли дождь совсем перестал, то ли просто взял передышку. Но кое-кто из стариков все же высказал тихим голосом свое недовольство странной проповедью Монро и тем, как мало в ней цитат из Писания, хотя в целом стариков явно восхищало и упрямство нового проповедника, и его нежелание идти на поводу у паствы.

Неженатые мужчины, как обычно, собрались в кружок и стояли посреди двора в забрызганных грязью штанах и облепленных землей сапогах. Разговор их, правда, носил характер скорее субботнего вечера, а не воскресного утра, и каждый периодически косил глазом в ту сторону, где стояла Ада, выглядевшая одновременно и прекрасной чужестранкой, и страшно растерянной юной девушкой. Все прочие представительницы женского пола надели теплые шерстяные платья, подходящие для такой промозглой погоды, но Ада для похода в церковь облачилась в нарядное льняное платье цвета слоновой кости, ворот, манжеты и подол которого были отделаны кружевами. Выбирая подобный наряд, она, похоже, ориентировалась скорее по календарю, чем по погоде.

И теперь стояла и зябла, обхватив себя руками. Женщины постарше подходили к ней и что-то говорили, затем следовала неловкая пауза, и женщины уходили прочь. Инман обратил внимание, что каждый раз, как кто-то к ней приближался, Ада делала маленький шажок назад, пока в итоге не наткнулась на могильный камень времен Революции[16].

– А если б я подошел и представился, сказала бы она, чтобы я немедленно шел прочь? – спросил человек по фамилии Диллард, который пришел в церковь в точности по той же причине, что и Инман.

– Понятия не имею, – сказал Инман.

– Сам-то ты никогда и не сообразишь, с чего начать и как за ней ухаживать, – сказал, обращаясь к Диларду, Хоб Марс, – так что лучше предоставь это мне.

Марс был невысокого роста и очень широк в груди. Из жилетного кармашка у него торчали пухлые часы, от которых к поясу брюк стекала серебряная цепочка.

– А ты думаешь, у тебя умения больше? – сказал Диллард.

– Я не думаю, а знаю, – усмехнулся Марс.

Затем подал голос еще один человек – из тех неприметных, обладающих хрупким сложением и неправильными чертами лица людей, что всегда сливаются с толпой.

– Ставлю сотню долларов против полпирога с имбирем, что она уже выбрала себе в мужья кого-нибудь из Чарльстона.

– Ну, об этих-то женихах можно уже забыть, – сказал Хоб. – Хотя, наверно, раньше их много было.

И тут он вдруг уставился на Инмана, внимательно изучая его строгий наряд.

– Ты выглядишь прямо как эти судейские! По-моему, если уж человек решил за кем-то ухаживать, ему немного цвета не повредит.

Инману было совершенно ясно, что они так и будут без конца жевать эту тему, пока кто-нибудь один не наберется смелости и не подойдет к Аде, а в итоге сделается для всех посмешищем. Или, что тоже вполне возможно, двое соперников будут долго оскорблять друг друга, пока им не придется отойти по дороге подальше в сторонку и там подраться. Так что Инман поспешил откланяться и, коснувшись полей шляпы, вежливо попрощался: «Пока, ребята», а потом пошел прочь.

Но направился он прямиком к Салли Свонгер и сказал ей:

– Предлагаю расчистить вам акр целины, если вы меня представите.

На Салли был чепчик с такой широкой оборкой спереди, что ей пришлось сперва отступить назад и слегка наклонить голову набок, чтобы из-под этого козырька как следует разглядеть, кто к ней обращается. Она улыбнулась Инману, задумчиво потеребила брошь на воротничке под самым горлом и сказала:

– Заметь, я даже не спрашиваю, кому.

– Ну что ж, самое время спросить, – сказал Инман, глядя туда, где в одиночестве спиной к людям стояла Ада и, чуть наклонившись, с явным восхищением изучала надпись на каком-то надгробии. Подол платья у нее совершенно вымок в высокой кладбищенской траве, а шлейф был перепачкан землей.

Миссис Свонгер двумя пальцами взяла Инмана за рукав сюртука и, точно коня в поводу, повела через весь двор к Аде. Как только она выпустила его рукав, он снял шляпу, пригладил волосы, подправляя их там, где они особенно сильно были прижаты шляпой, затем еще раз их пригладил, убирая назад с висков, а потом с силой провел ладонью по лицу ото лба до подбородка, чтобы собрать лицо и успокоиться. Только после этого миссис Свонгер выразительно кашлянула, и Ада обернулась.

– Мисс Монро, – сказала ей Салли Свонгер, сияя всем лицом, – вот это мистер Инман. Он выразил огромное желание с вами познакомиться. С его родителями вы уже знакомы. Да и сама эта часовня построена представителями его семейства, – прибавила она почтительно и отошла в сторонку.

Ада посмотрела Инману прямо в лицо, и только тут – увы, слишком поздно – он понял, что так и не придумал, с чего же начать разговор. Он не успел еще ни одной фразы сформулировать, когда Ада нетерпеливо спросила:

– Да?

Отчего-то ее нетерпение показалось Инману забавным. Пытаясь скрыть улыбку, он чуть отвернулся и посмотрел на излучину реки, огибавшей холм. Мокрые листья на деревьях и рододендронах, росших по берегу реки, блестели после дождя, поникнув под тяжестью пропитавшей их влаги. Вода в реке казалась тяжелой и темной – особенно там, где водовороты, поверхность которых была похожа на расплавленное стекло, скрывали омуты и невидимые скалы. Инман, держа перед собой шляпу тульей вниз, заглянул в нее, поскольку сказать ему по-прежнему было нечего; казалось, он надеялся, как бы исходя из предшествующего опыта, что из шляпы что-нибудь неожиданно появится.

Ада еще несколько мгновений выжидающе на него смотрела, потом тоже заглянула в шляпу, и он даже испугался, чувствуя, что выражение лица у него, должно быть, как у собаки, караулящей сурка у входа в его нору.

Он посмотрел на Аду, а она, повернув руки ладонями вверх, вопросительно подняла брови и сказала:

– По-моему, вы теперь спокойно могли бы снова надеть шляпу и все-таки вымолвить хоть слово.

– Дело в том, что вы стали объектом живейших обсуждений, – сказал Инман.

– А что, это такое выдающееся событие – если кто-то подошел ко мне, желая просто поговорить?

– Нет.

– Или, может, я бросила здешнему обществу некий вызов? Возможно, это мнение вон тех олухов, что собрались там в кружок?

– Вовсе нет.

– Ну, тогда объясните сами.

– С вами заговорить – это все равно что схватить колючий шарик каштана. Примерно так, по-моему.

Ада улыбнулась и кивнула. Она и не подозревала, что он так хорошо все понял. Потом она сказала:

– Объясните мне вот что: недавно одна женщина сказала об установившейся дурной погоде, что она «самая убийственная для овец». Я все думала над этим и никак не могла выбросить ее слова из головы. Она имела в виду погоду, подходящую для забоя овец? Или настолько плохую, чтобы она способна погубить овец без какого бы то ни было вмешательства человека? Ну, скажем, они могут утонуть или заболеть пневмонией?

– Скорее первое, – сказал Инман.

– Ах, вот как! Спасибо. Вы мне очень помогли.

Ада повернулась и пошла к отцу. Инман видел, как ласково она коснулась руки Монро и что-то ему сказала, а потом они уселись в свой кабриолет и покатили прочь, постепенно скрываясь меж зелеными изгородями из густых кустов цветущей ежевики.

* * *

Через некоторое время, когда день уже клонился к вечеру, Инман, сам того не заметив, вынырнул из неприятных густых зарослей чахлого сосняка на берег разлившейся реки и побрел вдоль нее. Солнце стояло лишь чуть выше низкого горизонта, видневшегося за противоположным берегом; в воздухе висела дымка, и в ней, казалось, тонуло все вокруг, светясь мутным желтым светом. Выше по течению реки явно были сильные ливни, и вода шла не просто вровень с берегами, но даже немного их затопила, да и сама река казалась какой-то слишком широкой, а ее течение слишком мощным, чтобы переплыть на противоположную сторону, будь Инман даже очень хорошим пловцом. И он, надеясь отыскать неохраняемый мостик или хоть какую-нибудь переправу, шел по узкой тропинке, извивавшейся между мрачным сосновым лесом и сердитой рекой.

Это была на редкость неприятная местность, практически плоская, но с глубокими свежими провалами в красной глинистой почве. И сосны там росли какие-то кривоватые. Когда-то на этом месте был вполне приличный лес, но хорошие деревья давным-давно вырубили, а единственным свидетельством того, что здесь росли и лиственные породы с плотной твердой древесиной, были здоровенные пни шириной с обеденный стол. Все заполонили густые заросли ядовитого плюща, уходившие в глубь леса, сколько мог видеть глаз. Плющ взбирался по стволам сосен, расползался по ветвям, свежие и опавшие иглы запутывались в переплетенных побегах плюща, смягчая или полностью преобразовывая очертания стволов и ветвей, создавая новые, утяжеленные формы, и деревья в итоге словно нависали над землей, подобные жутким серо-зеленым чудовищам, поднявшимся откуда-то из земных глубин.

Этот лес и впрямь выглядел каким-то болезненно-опасным и напоминал Инману то крошечное отвратительное растение, которое во время сражений на побережье ему показал один человек. Это странное волосатое растение предпочитало болотистые места и по-настоящему умело есть мясо. Они скармливали ему маленькие жирные кусочки, подавая их на щепке. Можно было, конечно, и кончик пальца поднести к тому месту, которое у этой твари выполняло функции рта, и она тут же цапнула бы тебя. Инману казалось, что и эти плоские стелющиеся леса всего в шаге от подобных умений, а то и от более сложных.

Больше всего Инману хотелось поскорее из этих мест выбраться, но путь преграждала широкая река с мутной коричневой водой цвета дерьма и более всего похожей на черную патоку в первой стадии загустения. Инман надеялся, что никогда не привыкнет к тому, чтобы считать рекой это печальное подобие водной артерии. Оно никак не вписывалось в его представления о реке. Там, откуда он был родом, слово «река» означало скалы, поросшие мхом, шипение белой воды, бешеного потока, созданного волшебством гравитации. Ни одна река в его родных краях не была шире того расстояния, на которое способна была улететь брошенная палка, и в любой из них можно было легко разглядеть дно, стоило только наклониться.

А эта широченная сточная канава казалась просто грязным пятном на фоне здешнего унылого пейзажа. Если не считать комков желтой глины, собиравшихся в плавучие пенистые кучки чуть выше выброшенных на берег и застрявших там стволов деревьев, река всюду казалась одинаково мутной и непрозрачной, похожей на лист жести, выкрашенный коричневой краской. И пахло от нее, как от помойки.

Инман все же решился идти дальше, продолжая про себя критиковать буквально каждую черту этой местности. Как ему вообще могло прийти в голову, что он сможет считать это своей страной, что эти места стоят того, чтобы за них сражаться? Так мог думать только полный невежда. Он легко мог бы прямо сейчас назвать то, ради чего действительно был бы готов сражаться: это право независимого существования где-нибудь у западной развилки Пиджин-Ривер, на склоне Холодной горы рядом с ручьем Камышовый Кот.

Он думал о родине, о ее роскошных строевых лесах, о том, какой там прозрачный воздух в течение всего года, о лириодендронах, которые еще называют тюльпанными деревьями, с такими гигантскими стволами, что они кажутся локомотивами, поставленными на попа. Он думал, как вернется домой и построит себе хижину на Холодной горе так высоко, что ни одна живая душа не услышит его печальных стонов, кроме козодоев, пролетающих по осени высоко-высоко на фоне облаков. Он мечтал о жизни в такой тишине, что и уши, пожалуй, не понадобятся. А если еще и Ада с ним поедет, то есть надежда, хотя и очень-очень далекая, почти невидимая, что со временем его отчаяние сможет до такой степени уменьшиться, так истончиться, что будет казаться почти полностью исчезнувшим.

Но хотя Инман искренне полагал, что если очень долго и упорно думать о чем-то, то оно в итоге может стать реальностью, ту последнюю свою мысль он даже ни разу толком сформулировать не сумел, как ни старался. Да и все прочие его надежды были не ярче тонкой свечки, которую кто-то зажег для него на далекой вершине горы, чтобы он попытался, ориентируясь лишь на слабый свет этой свечи, найти туда дорогу.

Шел он долго; вскоре начала спускаться ночь, меж облаками выглянул узкий месяц, и в его свете он увидел, что вышел на дорогу, как бы уходившую прямо в реку. У самой кромки воды был кем-то вбит прочный столб с вывеской: «Перевоз. 5 долларов. Кричите громче».

От столба над рекой тянулась толстая веревка, исчезавшая в воде, а ближе к противоположному берегу вновь выныривавшая и прикрепленная там к другому столбу. Инман разглядел причал и какой-то домик на сваях, построенный выше критической отметки подъема воды. В домике светилось окошко, а из трубы шел дым.

Инман громко крикнул, и через минуту на крыльце появился человек, помахал в ответ рукой, и снова вернулся в дом. Впрочем, вскоре он опять появился – уже откуда-то из-за дома, – волоча на лине каноэ-долбленку. Лодочник спустил каноэ на воду, сел в него и начал с силой грести, поднимаясь вверх по течению вдоль самого берега, где вода текла значительно медленнее. Но и там течение все же было очень сильное, и лодочник буквально зарывался веслом в воду, сильно сгибаясь при этом, а потом вроде бы совсем перестал грести и исчез из виду. Но потом оказалось, что за это время он успел развернуть лодку и теперь сидит прямо и, легко работая веслом и экономя силы, правит к восточному берегу, позволяя течению нести его. Ему, казалось, достаточно было всего лишь коснуться лопастью весла поверхности воды, чтобы лодка повернула в нужном направлении. Было видно, что долбленка старая, выбеленная солнцем настолько, что ее грубые рубленые борта сверкали, как оловянная посуда, на фоне темной воды, когда месяцу удавалось прорваться сквозь тучи.

Когда каноэ причалило к тому берегу, где стоял Инман, он увидел, что управляет им никакой не перевозчик, а молодая девушка со щеками-яблоками, темноволосая и довольно смуглая, что предполагало у нее наличие индейской крови, примешавшейся поколения два назад. Она была в домотканом платье – видимо, желтом, как в полутьме решил Инман, – ее черные волосы свободно падали на плечи, а руки были крупные, сильные, мускулы так и бугрились под кожей при каждом взмахе веслом. Она уверенно приближалась к берегу и что-то насвистывала. Затем, шагнув босиком в грязную воду, взялась за привязанную к носу каноэ веревку и вытянула его на берег. Инман сразу же вытащил из кармана пятидолларовую банкноту и протянул девушке, однако она деньги не взяла. Посмотрев на банкноту с каким-то отвращением, она сказала:

– За пять долларов я бы даже умирающему от жажды чашку этой грязной речной воды не подала, не говоря уж о том, чтобы за пять долларов на тот берег шлепать, да еще и тебя тащить.

– А вон там написано, что перевоз стоит пятерку.

– И где ты тут перевоз увидел?

– Так он здесь есть или нет?

– Перевоз – это когда мой папаша на месте. У него большая плоскодонка имеется, на такой целую команду перевезти можно вместе с тележкой. Он всех в плоскодонку погрузит и через реку ее на веревке тянет. Но когда река вот так вздувается, какой уж тут перевоз. Отец на охоту ушел, ждет, пока вода спадет. А пока его нет, я за перевоз отвечаю – пусть те, кому уж больно на ту сторону надо, денежки платят, потому что воловью-то кожу я купила, а теперь хочу из нее седло себе заказать. А когда у меня будет седло, я на лошадь начну копить, а когда куплю лошадь, то оседлаю ее, повернусь к этой реке спиной, и только меня и видели.

– Как называется эта река? – спросил Инман.

– Как? Да могучая Кейп-Фейр-Ривер – и никак иначе! – усмехнулась девушка.

– Ну, и сколько же ты с меня запросишь за перевоз?

– Пятьдесят долларов бумажными деньгами.

– А за двадцать?

– Поехали.

Садясь в лодку, Инман заметил, как футах в тридцати от берега на поверхности воды вспухают большие грязные пузыри и лопаются, сверкая брызгами в лунном свете. Девушка направила лодку против течения, и та двигалась не быстро, примерно со скоростью идущего человека. Ночь была безветренная, спокойная; Инман не слышал ничего, кроме бормотания воды и гудения каких-то жуков в соснах на берегу.

– Ты эти пузыри видишь? – спросил он.

– Ага.

– И откуда они берутся?

– Кто их знает? Они откуда-то со дна реки поднимаются.

Поверхность воды вдруг вспучилась огромным мощным пузырем, и послышался то ли стон, то ли вздох, словно там утонула крупная корова. Инман и девушка даже вскочили, глядя, как за тем большим всплывают и постепенно исчезают пузыри поменьше, а потом месяц снова скрылся за облаком, и пузыри во мраке стали практически не видны.

– Это и крупный сом вполне мог быть, – сказала девушка. – Копался себе на дне, пищу искал. Сомы ведь все подряд жрут. Такой диеты, как у них, даже гриф-индейка не выдержит. Я один раз такого здоровенного видела – прямо как боров. Его мертвым на отмель выбросило. А усы у него были длиной с крупную гадюку.

Да, как раз такие твари и должны водиться в этой реке, подумал Инман. Чудовищных размеров с дряблой, как жир, плотью. Какой невероятный контраст по сравнению с теми чудесными мелкими форелями, что водятся в верхних притоках Пиджин-Ривер, берущих начало на вершине Холодной горы! Эти форели редко бывают длиннее кисти руки, а чешуя у них блестящая и твердая, как серебряная стружка.

Инман сперва перетащил на нос свои заплечные мешки, а потом и сам там устроился. Девушка у него за спиной, с силой отталкиваясь веслом, гребла мощно и уверенно, четко держа курс и ложась точно в хвост предыдущего гребка. Ровный плеск весла заглушал даже неумолчное жужжание насекомых.

Затем она опять оттолкнулась веслом и вывела лодку на достаточное расстояние от берега, после чего развернулась, перестала грести и, воткнув весло в воду вертикально, как руль, ловко сменила курс и, пользуясь течением, направила лодку на стремнину. Поскольку луну опять скрыли тучи, речной берег тоже почти перестал быть виден, и они плыли практически вслепую по странному, черному, как внутренности коровы, миру. И вдруг в окутывавшей их со всех сторон тишине на восточном берегу реки раздались чьи-то голоса, отчетливо слышимые над водой. Это мог быть кто угодно. Инман сомневался, чтобы у тех людей, с которыми он сцепился возле магазина, имелось достаточно оснований, чтобы так долго его преследовать.

Но на всякий случай он все же повернулся и шепотом предупредил девушку: «Нам бы лучше ничем себя не обнаруживать», и, как назло, в эту минуту месяц вынырнул из-за облака и засиял в расчистившемся окошке чистого неба. В его ярких голубоватых лучах выбеленный солнцем борт лодки вспыхнул на темной воде словно маяк.

И сразу же послышался такой звук, как если бы кто-то резко и сильно провел ногтями по грубой рубчатой ткани штанов, затем сильный удар и треск выстрела.

Стреляют из «уитворта», подумал Инман.

В борту каноэ ближе к корме почти у ватерлинии образовалось отверстие, в которое так и хлынула коричневая речная вода – струя была как из-под хвоста писающей коровы, и это не могло не вызывать тревоги. Инман разглядел возле той дороги у причала группу мужчин; их было с полдюжины. Они хищно кружили в лунном свете, время от времени стреляя по лодке из револьверов, но этим выстрелам не хватало сил, чтобы преодолеть такое расстояние. А хозяин «уитворта», держа винтовку дулом вверх, уже заталкивал в нее шомполом новый заряд. Единственное объяснение их поведению, какое сумел представить себе Инман, это то, что они решили скоротать вечерок за чем-то вроде «охоты на енота» и немного развлечься; а иначе им бы давно уже следовало вернуться в город.

Девушка-перевозчица моментально разобралась в ситуации и все свои силы бросила на то, чтобы ускорить движение каноэ, направляя его навстречу волнам, чтобы борта поскорее намокли и стали более темными. Инман оторвал от рукава рубашки манжет и пытался заткнуть отверстие, пробитое пулей, но тут в борт впилась вторая пуля, вырвав примерно на уровне ватерлинии кусок дерева размером с ладонь. Река, словно обрадовавшись, ринулась в эту дыру, хотя дно лодки из без того было уже изрядно затоплено.

– Ничего не поделаешь, придется прыгать в воду, – сказала девушка.

Сперва Инман решил, что она хочет попробовать добраться до берега вплавь, и очень сомневался, сумеет ли он проплыть так далеко, будучи не речным, а горным жителем. Но оказалось, что девушка просто предлагает прыгнуть в воду и держаться за каноэ, используя его как прикрытие. Инман завернул свои мешки в промасленную ткань, крепко их перевязал и специально оставил длинные концы на тот случай, чтобы за них ухватиться, если каноэ окончательно пойдет ко дну. Затем они с девушкой дружно прыгнули в воду и позволили реке нести их, то приподнимая над поверхностью, то крутя в водоворотах.

Хотя с берега и казалось, что поверхность реки гладкая как зеркало, движется очень медленно, вряд ли быстрее тины в заиленном затоне, но на самом деле переполненная водой река мчалась со скоростью воды в мельничном лотке. Долбленка, отчасти наполненная водой, низко осела, и теперь над поверхностью торчал лишь ее лопатообразный нос. Инман, хлебнув воды во время прыжка с лодки, теперь без конца отплевывался, пытаясь избавиться от вкуса этой вонючей мерзости, но практически ничего не мог из себя исторгнуть, кроме какой-то белой пены. Более отвратительной воды он в жизни своей не пробовал.

Месяц по-прежнему то выныривал из облаков, то исчезал, и, когда стрелявшему из «уитворта» хватало света, выстрелы неизменно настигали каноэ или же ударяли рядом и, пуская блины по воде, скользили дальше. Инман и девушка пытались, отталкиваясь ногами, развернуть долбленку в сторону западного берега, но лодка, став тяжелой, похоже, обрела не только достойный вес, но и собственный разум и подчиняться их желаниям вовсе не собиралась. Они сдались, и лодка потащила их дальше. Теперь над поверхностью воды виднелись только их лица. Оставалось держаться за лодку и ждать, когда они достигнут излучины реки, что могло сулить некоторые перемены к лучшему.

Оказавшись в реке, Инман понял, что она, пожалуй, даже еще шире, чем выглядела с берега. Местность по обоим берегам была одинаково отвратительной и в неясном лунном свете выглядела поистине зловеще. Ему оставалось лишь надеяться, что это приключение не оставит ни прискорбной отметины на его теле, ни катастрофического сдвига в его душе, настолько пугающим выглядел тот мир, что сейчас его окружал.

Даже здесь, посреди реки, Инман слышал неумолчное жужжание насекомых в ядовитом плюще, ему казалось, что от него самого в данный момент осталась лишь маленькая человеческая голова, едва видневшаяся над грязной поверхностью реки. И эта беззащитная маленькая голова плыла посреди огромного пустого пространства, со всех сторон окруженного темными зарослями ядовитых растений, и перед ней в любую минуту могла возникнуть белая усатая пасть чудовищного сома, поднявшегося со дна реки, чтобы всосать в себя всего Инмана целиком. И тогда вся его жизнь вскоре превратилась бы в отвратительный помет рыбы-великана, упавший на дно этой реки-помойки.

Инман плыл и думал, как хорошо было бы любить мир таким, какой он есть; он всегда испытывал прекрасное чувство завершенности, когда ему все-таки удавалось полюбить этот мир, а вот вызвать к жизни чувство, полностью противоположное любви, было легче легкого. Ненависть и отвращение не требовали особых усилий – достаточно было посмотреть вокруг. Но это же слабость, убеждал он себя, когда настраиваешься на то, чтобы все вокруг непременно сложилось самым благоприятным образом. Хотя в мире действительно имелись такие места – и они были ему известны, – где подобное являлось самым обычным делом. Например, Холодная гора и ручей Камышовый Кот. И вот сейчас основным препятствием на пути к достижению этой заветной цели были какие-то сто ярдов грязной речной воды.

Через некоторое время небо вновь заволокли тучи, так что мимо причала им удалось проплыть почти в темноте. Инман так отчетливо слышал голоса людей, стоявших на причале, как если бы он сам был среди них. Один из них, по всей видимости хозяин «уитворта», сказал: «Был бы сейчас день, так я бы ему уши-то разом отстрелил!»

Несколько долгих минут луна не выглядывала, а когда появилась вновь, Инман осмелился, чуть приподнявшись, выглянуть из-за долбленки. На приличном расстоянии от них у причала виднелись маленькие фигурки преследователей; они махали руками, подпрыгивали на месте от бессильной ярости и неуклонно уменьшались. Интересно, подумал он – теперь он мог думать о многих посторонних вещах, – вот было бы здорово, если бы и многие другие неприятности в жизни могли точно так же по моему желанию начать уменьшаться и уменьшались бы до тех пор, пока совсем не исчезли. Главным свидетельством реальности их существования в настоящий момент был раздававшийся время от времени всплеск пущенной им вслед пули, за которым после короткой паузы следовало эхо выстрела из длинного ружья. Это как молния и гром, думал Инман, развлекаясь тем, что подсчитывал секунды между шлепком пули по воде и слабым эхом выстрела. Он, впрочем, так и не смог вспомнить, как по этим звукам следует определять расстояние. Как не знал и того, годится ли в данном случае подобный принцип подсчета.

Река в конечном итоге принесла их в излучину, так что причал теперь был совсем не виден. Они перебрались на другую сторону каноэ, развернули его и с помощью ног, действуя дружно и вполне эффективно, сумели довольно быстро подогнать лодку к берегу и выбраться на сушу. Одна сторона каноэ была разнесена вдребезги и ремонту не подлежала, так что они оставили лодку качаться в мелкой воде и пешком двинулись вверх по течению.

Когда они добрались до дома, Инман уплатил девушке гораздо больше, чем обещал, в качестве компенсации за старую долбленку, зато она дала ему множество полезных советов насчет того, какие дороги ведут отсюда на запад.

– Несколькими милями выше по течению эта река раздваивается на Хо и Дип. Дип – это ее левый рукав, и тебе лучше некоторое время следовать вдоль нее, потому что она течет в основном с западных гор.

Инман спустился вниз по течению большой реки, добрался до развилки и сделал привал в густом кустарнике, стараясь все время оставаться незаметным. Он так и не решился разжечь костер и сварить себе кукурузную кашу и решил удовольствоваться зеленым яблоком-падалицей, подобранным на дороге, сыром и сухим печеньем, теперь имевшим сильный запах речной воды. Затем он сгреб в кучу сухие ветки и опавшую листву, создав достаточную прокладку, чтобы уберечься от пропитавшей землю влаги, вытянулся на этой куче и проспал целых три часа. Он проснулся, потому что саднили те синяки и царапины, которые он получил во время драки за кузней. К тому же на руках у него вздулись волдыри, вызванные соком ядовитого плюща, избежать прикосновений которого он не смог, пробираясь через те гнусные лесные заросли. Коснувшись шеи, он увидел на пальцах свежую кровь – значит, рана его вновь открылась и начала подтекать; наверняка ей повредила и схватка с теми тремя бездельниками, и слишком затянувшееся вынужденное купание в грязной реке. Инман собрал свои пожитки и двинулся дальше.

Глаголы, обозначающие на редкость утомительные действия

В первое же утро Ада и Руби заключили следующий договор: Руби переезжает в Блэк Коув и начинает учить Аду управлять хозяйством на ферме, но плату за это будет получать очень маленькую. Есть они почти всегда будут вместе, но жить вместе Руби не хотела и решила устроиться в старом охотничьем домике. После первого совместного обеда – куриный суп с клецками – Руби сходила к себе домой, сложила свои вещи на одеяло, завязала концы одеяла узлом, узел закинула на плечо и вернулась в Блэк Коув, ни разу не оглянувшись.

Несколько первых дней Ада и Руби почти не расставались, осуществляя инвентаризацию имущества и составляя список предстоящих дел – как первоочередных, так и менее обязательных. Они вместе ходили по ферме, и Руби внимательно все осматривала, оценивала и говорила почти без передышки. Первым делом, сказала она, надо устроить позднелетний огород. Ада покорно следовала за ней и каждое ее слово записывала в свой дневник, до сих пор содержавший обрывки каких-то стихотворений и ее собственных впечатлений от жизни, а также подробные отчеты о каждом прожитом дне. Теперь же там появились, например, такие записи:

«Немедленно заложить огород на зиму и посеять репу, лук, капусту, латук, зелень.

Семена капусты – наличие?

В ближайшее время залатать щепой крышу амбара; есть ли большой молот и колун?

Купить глиняные горшки для консервирования помидоров и бобов.

Собрать целебные травы и сделать из них глистогонные шарики для лошади».

И так далее, и так далее. Дел предстояло невероятно много – Руби явно намеревалась добиться полной отдачи от каждого ярда земли.

Покосные луга, сказала Руби, выкашивали недостаточно часто, и травы там вот-вот окажутся во власти молочая, тысячелистника и амброзии, но пока сено еще можно спасти. Старое кукурузное поле, объявила она, отлично отдохнуло, несколько лет оставаясь под паром, и теперь вполне готово к тому, чтобы его расчистили и распахали. Хозяйственные постройки в хорошем состоянии, но кур в курятнике явно маловато. Подвал для хранения корнеплодов, как и кладовая для консервов, на ее взгляд, мелковаты, их нужно еще на фут углубить, иначе нет гарантии, что во время зимних холодов картофель там не померзнет. Колония городских ласточек, если устроить им домики из тыкв‐горлянок вокруг всего огорода, поможет держать ворон на расстоянии.

Рекомендации Руби распространялись буквально на все, и останавливаться она, похоже, не собиралась. У нее имелись идеи насчет севооборота культур для каждого отдельного поля. Она придумала устроить в бочке некое подобие ручной мельнички, чтобы, как только они соберут первый урожай зерна, можно было самостоятельно смолоть пшеницу и овес, используя силу течения в собственном ручье и сэкономив на необходимости отдавать мельнику его десятину. А однажды вечером, прежде чем подняться по тропе в свою хижину, Руби вдруг предложила: «Надо бы нам завести несколько цесарок. Для яичницы их яйца, по-моему, не очень подходят, но в выпечку вполне годятся. Цесарки, конечно, сидеть на яйцах не желают и кладут их где попало, зато создают определенный уют, да и в хозяйстве полезны. Они, например, хорошие сторожа, а бобы от насекомых могут обчистить просто в один миг, моргнуть не успеешь. Ну и потом, просто приятно на них смотреть, когда они по двору бродят».

А на следующее утро она влетела в дом со словами:

– Свиньи! У вас для них какой-нибудь загон в лесу имеется?

– Нет, – сказала Ада. – Мы ветчину всегда покупали.

– Свинья – это тебе не два каких-то окорока! – возмутилась Руби. – В свинье много чего еще есть. Например, лярд. Ну, топленый жир. Нам его в хозяйстве много понадобится.

Несмотря на неопределенность того периода, который Монро намеревался провести в Блэк Коув, там, как оказалось, требовалось сделать еще очень многое. Во всяком случае, куда больше, чем казалось Аде. Во время одного из самых первых обходов фермы Руби страшно обрадовалась, увидев большой и плодоносный яблоневый сад. Обычно за садом ухаживали чернокожие, так что деревья до сих пор были в полном порядке, и только сейчас там стали появляться первые признаки небрежения. Но хотя в последний год сучья на яблонях точно не подрезали, деревья были буквально усыпаны зреющими плодами.

– Вот в октябре, – мечтала Руби, – мы часть этих яблок выгодно обменяем, так что и зиму нам будет полегче пережить. – Потом, помолчав минутку, она вдруг спросила: – У вас, случайно, нет пресса? – И когда Ада сказала, что, вполне возможно, где-то есть, Руби радостно завопила: – Отлично! Крепкий сидр дорого стоит! Его менять куда выгодней, чем яблоки! Нам только нужно будет его приготовить.

Порадовали Руби и гряды с табаком. Весной Монро дал разрешение одному из нанятых работников в личных нуждах использовать небольшой участок земли, и тот засадил его табаком. И хотя все лето табаком никто не занимался, он чувствовал себя на удивление хорошо – растения были высокие, с хорошо развитыми листьями, и вредителей на них никаких не было, несмотря на то что между грядами все заросло сорной травой, а сам табак нуждался в прищипывании и обрезке боковых побегов. По мнению Руби, растения так хорошо себя чувствуют даже при полном отсутствии ухода, потому что сажали их в полном соответствии с приметами и природным календарем. Она рассчитывала, что им удастся собрать вполне приличный урожай табака и объяснила Аде, зачем это нужно: если листья табака должным образом обработать, вымочив в отваре сорго, а потом скрутить и высушить под прессом, то порции такого жевательного табака можно будет легко обменивать на семена, на соль, на дрожжи, на закваску и на многие другие необходимые в хозяйстве вещи.

Ада и сама не раз думала о бартере, хоть и не слишком хорошо представляла себе, как он осуществляется. Но поскольку теперь она неожиданным образом оказалась непосредственно связана с денежной экономикой и вольна была сама распоряжаться своими средствами, она, испытывая полное доверие к своей партнерше, поделилась с Руби проблемой своих пошатнувшихся финансов и рассказала, сколь малой суммой денег им отныне придется оперировать. В ответ Руби заметила: «Ну и что? Я и в руках-то никогда не держала купюру крупнее одного доллара!» – и Ада поняла, что, даже если Руби и заботит почти полное отсутствие у них денег, она все же уверена, что и без денег можно прекрасно обойтись. Руби, собственно, всю жизнь и обходилась, пребывая как бы на расстоянии вытянутой руки от покупки вещей за деньги; она вообще относилась к деньгам с большим подозрением даже в лучшие времена, особенно если начинала в уме сопоставлять ненадежность денег и те результаты, которые дает охота, собирательство, уход за сельскохозяйственными растениями и сбор урожая. В настоящий момент обстоятельства сильно играли на понижение стоимости денег, оправдывая самые мрачные прогнозы Руби. Особенно подешевели бумажные деньги, на них даже стало трудно хоть что-то купить. Во время своей первой совместной поездки в город Ада и Руби были просто потрясены, когда им пришлось выложить пятнадцать долларов за фунт соды, пять долларов за маленькую бумажную упаковку иголок, которой полагалось стоить раза в три меньше, и целых десять долларов за небольшую пачку писчей бумаги. Штука самого простого полотна – если бы они могли себе позволить ее купить – обошлась бы им минимум в пятьдесят долларов. Руби тут же заметила, что одежда могла бы не стоить им ни цента, если бы они завели овец, и тогда у них появилась бы возможность стричь, чесать, прясть и красить шерсть, а затем превращать ее в ткань для платьев и теплого нижнего белья. Но Ада сразу представила себе, какого тяжкого труда потребовал бы каждый шаг этого процесса, который Руби с такой легкостью только что изобразила, а в результате они получили бы всего лишь несколько ярдов материи, жесткой, как мешковина. Нет, все-таки деньги делают жизнь куда более легкой, думала Ада.

Но даже если бы у них были деньги, хозяева магазинов их брать отказывались, опасаясь, что стоимость этих бумажных долларов скорее всего успеет упасть еще до того, как они сбудут их с рук. Вообще возникало ощущение, что от любых бумажных денег следует избавляться как можно скорее, иначе они могут запросто сравняться по стоимости с горстью сечки. Бартер куда надежней. Уж Руби-то это понимала отлично. В голове у нее теперь так и роились идеи, как бы им сделать ферму Блэк Коув полностью самоокупаемой.

Руби в срочном порядке составила план и предложила Аде его рассмотреть. Две вещи во время проведенной ими инвентаризации она выделила как «особо ценное движимое имущество», но абсолютно не существенное для хозяйства – кабриолет и фортепьяно. Она считала, что, обменяв любую из этих вещей, они смогли бы получить практически все необходимое, чтобы пережить зиму. Ада несколько дней ее идею обдумывала. Ей казалось, что это просто стыд – заставлять их чудесного, серого в яблоках мерина тянуть плуг. Руби возражала, говоря, что мерину все равно придется это делать. Хотя бы для того, чтобы отрабатывать свой корм, как и всем прочим обитателям фермы.

В конце концов Ада, удивив даже саму себя, выбрала фортепьяно. Честно сказать, она решила с ним расстаться, понимая, что так и не овладела толком техникой игры на этом инструменте; идея учить ее музыке вообще целиком принадлежала Монро, и он почему-то придавал этому такое значение, что даже поселил учителя музыки у них в доме. Это был маленький человечек по имени Тип Бенсон, отличавшийся редкостной неусидчивостью. Он был практически не в состоянии подолгу пребывать в одной и той же позе, а также никак не мог воздержаться от бесконечных влюбленностей в собственных учениц. Ада, разумеется, исключением не стала. Ей в то время было пятнадцать, и однажды в полдень, когда она, сидя за инструментом, мучила очередной пассаж из Баха, Бенсон упал возле нее на колени, схватил за руки, сняв их с клавиатуры, и прижал тыльную сторону ее ладоней к своему пухлому лицу. Он, собственно, и сам был еще молод, лет двадцати четырех, и у него были удивительно красивые длинные пальцы, что необычно для такого толстячка-коротышки. Затем, вытянув трубкой пухлые красные губы, он прильнул к ее рукам, покрывая их пылкими поцелуями. Будь на месте Ады другая девушка, она, возможно, сыграла бы на его чувствах и получила определенную выгоду как ученица, но Ада повела себя иначе: она сразу же встала, извинилась, направилась прямиком к Монро, рассказала ему о случившемся, и Бенсону пришлось спешно собирать вещи. Уже к ужину его в доме не было. Монро, правда, тут же нанял новую учительницу музыки – какую-то старую деву, одежда которой насквозь пропахла нафталином и потом.

Отчасти то, что Ада выбрала в качестве объекта для бартера именно фортепиано, было связано с пониманием того, что в грядущие годы у нее вряд ли будет достаточно времени и возможностей для занятий искусством, а то время, какое она все же сумеет освободить, она предпочла бы посвятить рисованию. А для этого будет достаточно самых простых инструментов – карандаша и бумаги.

Она могла бы привести еще немало разумных доводов в пользу расставания с фортепьяно, а вот в отношении кабриолета у нее возникали сомнения. Во‐первых, это была вещь Монро, но даже не это было главным. Куда сильней Аду удерживало от продажи кабриолета то, что это было все-таки средство передвижения. Его высокие колеса как бы обещали: если уж тебе станет совсем худо, ты сможешь просто сесть в него и уехать. Да, просто взять и уехать отсюда, как это сделали Блэки, что жили здесь раньше. Нужно только принять на вооружение такое отношение к жизни, при котором нет той ноши, которую нельзя было бы облегчить, и не бывает таких неудач, которые нельзя было бы поправить, просто снявшись с насиженного места и поехав куда глаза глядят.

После того как Ада объявила о своем решении расстаться с фортепиано, Руби времени даром не теряла, поскольку хорошо знала, кто захочет столь выгодно обменять имеющихся в хозяйстве лишних животных, а также излишки продуктов. Это, например, Старый Джонс, что живет выше по течению реки, где от нее отходит восточный рукав Ист-Форк. С ним-то Руби и решила иметь дело, зная, что его жена давно уже мечтает о пианино. Торговалась Руби жестко, и Джонсу в итоге пришлось отдать за инструмент пеструю свиноматку с выводком поросят, молодого подсвинка и сотню фунтов овсяной муки крупного помола. А еще Руби – ее все не покидала мысль о том, как же все-таки полезна овечья вещь особенно при нынешних ценах на ткани, – решила, что хорошо бы взять в приклад еще несколько мелких горных овечек размером со среднюю собаку, и сумела-таки убедить Джонса прибавить в счет стоимости фортепиано полдюжины таких овец, а также полную тележку капусты; а еще он обещал подарить им копченый окорок и десять фунтов бекона от самого первого кабана, которого ему удастся подстрелить в ноябре.

Через несколько дней Руби пригнала в Блэк Коув свиней и овечек, две из которых оказались темными. Овец она сразу отправила в загон на склоне Холодной горы, предоставив им возможность самостоятельно кормиться всю осень и полагая, что корма для них там более чем достаточно. Прежде чем выпустить овечек в загон, она вытащила нож и пометила левое ухо каждой двумя аккуратными короткими надрезами, которые еще и третьим перечеркнула, так что несчастные животные с окровавленными головами, жалобно блея, бросились от нее прочь.

А через пару дней ближе к вечеру приехали Старый Джонс и еще один старик, чтобы забрать фортепиано. Они прошли в гостиную и долго стояли там, глядя на инструмент, а потом второй старик сказал: «Ох, не уверен я, что мы эту штуку поднять сможем», и Старый Джонс ответил: «Раз мы его с выгодой приобрели, значит, и поднять обязаны». Наконец им все-таки удалось втащить инструмент в повозку и крепко его привязать, потому что он угрожающе свисал с задка.

Ада сидела на крыльце и смотрела, как увозят ее фортепиано. Несчастный инструмент подпрыгивал, поскольку повозка была безрессорной, буквально на каждом камне и каждой выбоине и, казалось, играл в знак прощания некую тревожную неприхотливую мелодию. Ада не слишком о нем сожалела, однако, слушая жалобную песнь фортепиано и глядя ему вслед, она вдруг вспомнила ту вечеринку, которую Монро устроил в последнюю перед войной зиму за четыре дня до Рождества.

* * *

Стулья и кресла в гостиной сдвинули к стенам, освободив место для танцев, и те, кто умел играть, сменяли друг друга за фортепиано, выколачивая из его клавиш рождественские гимны, несложные вальсы и сентиментальные салонные мелодии. На обеденном столе высились груды крошечных пирожков с ветчиной, печенья, пряников и сладких минс-паев; а еще там стоял большой чайник, полный горячего чая, благоухавшего апельсином, корицей и гвоздикой. Монро, правда, вызвал легкий скандал, подав шампанское, но, к счастью, среди присутствующих никого из баптистов не было. Были зажжены все новомодные керосиновые лампы в шарообразных стеклянных светильниках, и люди дивились, разглядывая их гофрированные верхушки, похожие на раскрывающийся бутон цветка; такие лампы в здешних местах были еще редкостью. Салли Свонгер, впрочем, выразила некоторое опасение, что они могут взорваться, а также нашла, что исходящий от них свет слишком ярок, тогда как длинные тонкие свечи и огонь в камине дают вполне достаточно света, и это для ее старых глаз гораздо комфортней.

В начале вечеринки гости, собираясь группками по предпочтению, в основном сплетничали. Ада сидела с женщинами, но внимательно следила и за тем, чем заняты остальные присутствующие. Шестеро стариков, придвинув кресла поближе к огню, беседовали о том, что Конгрессу угрожает кризис, маленькими глоточками потягивая из узких высоких бокалов шампанское и время от времени рассматривая на свет всплывающие в бокалах пузырьки. Эско, помнится, тогда сказал: «Ну, если до драки дойдет, то федералы всех нас перебьют». А когда другие стали выражать яростное с ним несогласие, Эско посмотрел в свой стакан и сказал: «Когда-то человека, создавшего вино с такими пузырьками, сочли сумасшедшим».

А вот на молодых людей, сыновей уважаемых членов конгрегации, Ада внимания почти не обратила. Они сидели в дальнем углу гостиной, громко разговаривали и по большей части с презрением отнеслись к шампанскому, предпочитая пить кукурузную водку из припрятанных в карманах фляжек. Хоб Марс, который недолго и абсолютно безуспешно пытался ухаживать за Адой, объявил, явно желая, чтобы его услышали все присутствующие, что вот уже целую неделю каждый вечер празднует рождение Спасителя и эти гулянки заканчиваются только перед рассветом, так что ему приходится освещать себе путь домой с помощью холостых выстрелов. Он взял у своего соседа фляжку со спиртным, хорошенько глотнул, вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на нее, еще раз утерся и заявил, передавая фляжку владельцу:

– Вот это да! В самое сердце бьет!

– Женщины самого разного возраста устроились в противоположном углу. Салли Свонгер надела новые изящные туфли и сидела, выставив перед собой обе ступни, словно кукла с негнущимися ногами, – ожидала восхищенных отзывов. Какая-то пожилая дама без конца рассказывала о том, как неудачно ее дочь вышла замуж, ибо по настоянию мужа теперь вынуждена делить жилье с семейством гончих собак, которые слоняются по кухне в любое время за исключением охоты на енотов. Эта дама сказала, что терпеть не может ходить к дочери в гости, потому что собачья шерсть у них даже в подливке, и призналась, что ее дочь, успевшая всего за несколько лет родить одного за другим целый выводок детей, теперь смотрит на супружескую жизнь весьма мрачно, хотя еще совсем недавно прямо-таки горела желанием поскорее выйти замуж. Теперь же она пришла к выводу, что любовь – это всего лишь мимолетная вспышка чувств, приводящая к тому, что приходится без конца подтирать задницы детям и убирать лужи за щенками. Большинству женщин этот рассказ показался смешным, но Ада чуть не задохнулась от негодования.

Через некоторое время мужские и женские кружки перемешались, несколько человек, собравшись возле фортепиано, стали петь песни, некоторые молодые пары начали танцевать, и Аде тоже пришлось в свою очередь сменить кого-то у инструмента, однако думала она отнюдь не о музыке. Сыграв несколько вальсов, она встала, отошла от пианино и с умилением стала смотреть, как Эско, аккомпанируя себе свистом и лихо шаркая ногами, в одиночку исполнил некий вариант шаффл-степа. При этом глаза у него так и сверкали, а голова совершала такие резкие движения, словно ее дергали за веревочку.

В течение вечера, как с удивлением обнаружила Ада, она, совершенно забыв об осторожности, успела выпить далеко не один бокал шампанского, и в итоге ей стало душно и жарко, лицо казалось каким-то липким, шея взмокла под высокой стойкой воротника с рюшем, столь красиво смотревшимся на ее зеленом бархатном платье, а нос, как ей казалось, совершенно распух. Она даже подергала за него большим и указательным пальцами, желая проверить, что это с ним и дышит ли он. А потом даже вышла в прихожую, чтобы посмотреться в зеркало, и с изумлением убедилась, что выглядит совершенно нормально и с носом у нее все в порядке.

Салли Свонгер, тоже явно пребывая под воздействием излишнего количества выпитого шампанского, выглянула в прихожую, потянула Аду в укромный уголок и по секрету шепотом сообщила:

– Тут сейчас этот славный парнишка, Инман, заявился. И вот что я тебе скажу, хоть мне и следовало бы держать рот на замке: надо тебе за него замуж выходить. У вас такие хорошенькие темноглазые детишки получатся!

Аду ее слова возмутили и оскорбили, и она, залившись гневным румянцем, сбежала на кухню, чтобы хоть немного прийти в себя.

Однако там – и это привело ее мысли в еще больший беспорядок – она обнаружила Инмана, который в полном одиночестве сидел, почти вплотную придвинувшись к растопленной плите. Он прибыл поздно, и ехать ему пришлось верхом под моросящим зимним дождем, так что теперь он пытался хоть немного согреться и обсохнуть, прежде чем присоединиться к веселящейся публике. На нем был черный сюртук, и сидел он, элегантно положив ногу на ногу, а свою насквозь мокрую шляпу пристроил на распялке для сапог возле горячей плиты. Руки он то и дело протягивал к огню, и казалось, будто он что-то от себя отталкивает.

– О Господи! – вырвалось у Ады. – Вот вы, оказывается, где. Там дамы очень вами интересуются и рады будут узнать, что вы уже прибыли.

– Старые дамы? – спросил Инман.

– Ну, всякие. Ваше прибытие, например, было отмечено особым одобрением со стороны миссис Свонгер.

Она сама невольно вызвала в памяти слова Салли и сразу почувствовала, что вновь заливается румянцем. Но, тем не менее, все же дерзко прибавила:

– Как и многих других, впрочем!

– Вы хорошо себя чувствуете? – осведомился Инман, несколько смущенный ее странным выпадом.

– О да, отлично! Просто здесь немного душновато.

– Но вы так сильно покраснели…

Тыльной стороной ладони Ада коснулась своего влажного лица, тщетно пытаясь придумать, что бы такое ему ответить. Она снова измерила собственный нос с помощью двух пальцев, потом шагнула к кухонной двери и отворила ее, желая глотнуть свежего воздуха. Ночь пахла мокрой гниющей листвой и была так темна, что рассмотреть можно было лишь капли дождя, падавшие с козырька над крыльцом и оказавшиеся в полосе света из приоткрытой двери. Из гостиной донеслись первые простые ноты рождественского гимна «Добрый король Венцеслав», и Ада узнала скованную манеру игры Монро, сменившего кого-то за фортепиано. И вдруг где-то вдалеке, в темных горах, раздался пронзительный, исполненный одиночества вой серого волка.

– Какая безнадежность в этом призыве, – сказал Инман.

Ада все не закрывала дверь, ожидая, что раздастся ответный вой, но одинокому волку так никто и не ответил.

– Бедняга, – сказала она, закрыла дверь и повернулась к Инману.

И как только она это сделала, все вместе, – жар натопленной кухни, выпитое шампанское и выражение лица Инмана, в котором было куда больше нежности, чем во всех тех лицах, которые она до сих пор видела, – словно сговорившись, обрушилось на нее, вызывая дурноту и головокружение. Она сделала несколько неуверенных шажков, и когда Инман протянул руку, желая помочь ей удержаться на ногах, она вдруг судорожно ухватилась за нее. А потом под воздействием некого импульса, в происхождении которого она так впоследствии и не сумела разобраться, оказалась у него на коленях.

Он обнял ее, и она уютно пристроила голову куда-то ему под подбородок, а потом еще долго помнила, как ей сразу стало хорошо и удобно. Вставать и куда-то идти ей совсем не хотелось, однако она и не заметила, как сказала об этом вслух. Зато Инман все сразу заметил и был, похоже, очень этим доволен, хоть и не претендовал ни на что большее; всего лишь обнял ее за плечи и нежно придерживал, чтобы она не упала. А еще она навсегда запомнила, как хорошо от него пахло: влажной шерстью сюртука, лошадиным потом и свежим хлебом.

Ада просидела у Инмана на коленях, наверное, с полминуты, не больше. Потом вскочила и бросилась прочь, но, помнится, в дверях обернулась, держась рукой за косяк, и посмотрела на него, а он так и остался сидеть в прежней позе с озадаченной улыбкой на лице. И шляпа его теперь валялась на полу тульей вниз.

Она вернулась в гостиную, отодвинула от фортепиано Монро и довольно продолжительное время играла сама. Инман тоже вышел из кухни и стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, потягивая из узкого бокала шампанское и глядя на Аду. Потом все же отлепился от двери, подошел к Эско, по-прежнему сидевшему у огня, и заговорил с ним. Дальше вечер покатился своим чередом, и ни Ада, ни Инман ни одним словом не обмолвились о том, что произошло на кухне. Впрочем, они и разговаривали-то урывками и как-то так, словно обоим было неловко. Инман ушел довольно рано.

А вечеринка завершилась только под утро. Ада, глядя в окно гостиной, видела, как молодые люди двинулись по дороге, паля из револьверов в небо, и вспышки выстрелов ненадолго высвечивали их силуэты.

* * *

Ада еще некоторое время посидела, глядя вслед повозке с фортепиано, а когда та исчезла за поворотом дороги, зажгла фонарь и спустилась в подвал. Ей казалось, что у Монро вполне могла сохраниться пара ящиков шампанского, а ведь иной раз так приятно бывает откупорить бутылку. Но никакого вина Ада не обнаружила, зато нашла настоящее сокровище с точки зрения их бартерных планов – стофунтовый мешок зеленых кофе-бобов, который Монро когда-то давно там припрятал и, видно, совсем о нем позабыл. Толстый и уже слегка осевший мешок так и остался стоять в уголке.

Ада позвала Руби. На радостях они насыпали на сковороду полфунта зеленых бобов, поджарили, смололи и наконец-то сварили себе настоящий кофе – Ада впервые пила такой кофе за весь минувший год. Да и обе они давно настоящего кофе не пили и теперь никак не могли остановиться, пили чашку за чашкой и в итоге настолько взбодрились, что большую часть ночи бодрствовали, без умолку обсуждая планы на будущее, вспоминая прошлое, и в какой-то момент Ада почти целиком пересказала Руби увлекательный сюжет «Крошки Доррит»[17], одной из тех книг, которые она прочла летом. В течение нескольких последующих дней они обменивали кофе, отмеривая его кружками – большой в полфунта и маленькой в четверть пинты; себе они оставили только десять фунтов. В итоге, когда мешок опустел, им удалось получить в обмен целый копченый свиной бок, пять бушелей ирландской картошки и четыре – сладкой, банку пекарного порошка, восемь кур, несколько корзин с кабачками, бобами и окрой, два старых станка, прядильный и ткацкий, нуждавшихся лишь в небольшом ремонте, шесть бушелей кукурузы в початках и такое количество щепы, которого было вполне достаточно, чтобы перекрыть крышу над коптильней. Но самым ценным результатом этого бартера был пятифунтовый мешок соли, поскольку соль стала настоящей редкостью и была так дорога, что некоторые люди начали выкапывать в коптильнях земляные полы, а затем по многу раз варили эту землю и процеживали до тех пор, пока все не выпарят и не восстановят хотя бы небольшое количество той соли, что в минувшие годы попадала на земляной пол с соленых и копченых окороков.

В хозяйственных делах – и в бартерном обмене, и во многих других – Руби оказалась настоящим сокровищем и всегда была полна энергии. Вскоре она и для Ады установила определенный распорядок дня. Сама же Руби еще до рассвета спускалась из своей хижины во двор, кормила лошадь, доила корову, а потом начинала греметь горшками и сковородками на кухне. В плите моментально разгорался жаркий огонь, в горшке закипали желтые кукурузные початки, а на чугунной сковороде скворчала аппетитная яичница с беконом. Ада, разумеется, до рассвета вставать не привыкла – на самом деле она даже летом редко вставала раньше десяти, – но теперь выбора у нее не оставалось. Если она продолжала валяться в постели, являлась Руби и попросту вытряхивала ее из-под одеяла. Руби полагала своей обязанностью с утра делать так, чтобы все в хозяйстве начинало крутиться, не ожидая, пока кто-то соизволит включиться в работу, никому ничего не приказывая, но сама ничьим приказам не подчиняясь. Пару раз, правда, Ада совершила оплошность и, забывшись, велела Руби что-то сделать таким тоном, каким обычно приказывала служанкам. В ответ Руби лишь пристально на нее посмотрела и продолжила заниматься своим делом. И по ее взгляду Ада сразу поняла, что ей ничего не стоит в один миг собраться и исчезнуть, как исчезает утренний туман под жаркими лучами солнца.

Одним из основных требований, которые Руби предъявляла Аде, было ее непременное присутствие на кухне в момент приготовления завтрака; Руби хоть и не ожидала, что Ада сама начнет его готовить, но хотела, чтобы она училась тому, как это делается. Так что Ада непременно спускалась на кухню в своем изящном пеньюаре и устраивалась в теплом уголке у плиты, обхватив обеими руками чашку с горячим кофе. День за окном как раз начинал обретать форму, словно выныривая из серых размытых предрассветных сумерек. Даже когда погода обещала днем стать солнечной, с утра редко когда можно было разглядеть сквозь туман колышки ограды, которой был обнесен огород. В какой-то момент Руби задувала желтый огонек лампы, и на кухне воцарялся полумрак, зато свет снаружи становился ярче и постепенно заливал все вокруг. Аде это казалось настоящим чудом, ведь раньше ей почти никогда не доводилось по-настоящему встречать восход солнца.

Пока готовился и съедался завтрак, Руби говорила, не умолкая и четко обозначая план грядущего дня, что, как казалось Аде, совершенно не соответствовало мягкой расплывчатости форм за окном. Летний сезон явно близился к своему завершению, и Руби, похоже, чувствовала неуклонное приближение зимы столь же определенно, как медведь, который осенью ест всю ночь и половину дня, стремясь набрать достаточно жира, чтобы обеспечить себя на весь период зимней спячки. Все разговоры Руби были посвящены необходимости проявить терпение и волю для исполнения той работы, что необходима для создания той минимальной основы благополучия, которая даст им возможность пережить зиму. Аде эти монологи Руби казались состоящими в основном из глаголов, причем глаголов, обозначающих на редкость утомительные действия: пахать, сажать, рыхлить, косить, консервировать, кормить, убивать.

Когда Ада спросила, смогут ли они, по крайней мере, зимой отдохнуть, Руби сказала: «Ну, зимой у нас тоже дел будет полно: нужно починить изгородь, выстегать одеяла и вообще привести в порядок все сломанное и порванное, а таких вещей здесь немало».

Ада никогда не думала, что просто жить – это такой утомительный процесс. Как только с завтраком бывало покончено, они тут же включались в работу и весь день трудились. В те дни, когда не требовалось сделать одно большое дело, они делали множество мелких, но необходимых дел в доме и на ферме. Пока был жив Монро, жить, с точки зрения Ады, было занятием лишь чуть более трудоемким, чем рисование картинок на обратной стороне банковских отчетов, казавшихся ей чем-то абстрактным и чрезвычайно далеким. Теперь же, при Руби, все реальные факты и процессы, связанные с едой, одеждой и домом обрели неприятную конкретность и требовали незамедлительного внимания и точного исполнения, а также известного напряжения сил и воли.

В своей прошлой жизни Ада, естественно, практически не принимала участия в садовых работах. Монро всегда нанимал работников, которые и выращивали для них фрукты и овощи, и в представлении Ады все это сводилось к конкретному продукту – к еде, поданной на стол, – а не к тому труду, который был затрачен, чтобы все это на столе появилось. Но Руби полностью избавила ее от подобных представлений. Казалось, она с первого месяца их совместной жизни нацеливала Аду на то, сколь грубым является и процесс добывания еды, и сам процесс их существования в этом мире. Она старалась буквально ткнуть Аду носом в землю, чтобы та поняла, для чего земля предназначена. Она заставляла Аду работать, когда той совсем не хотелось этого делать; заставляла ее надевать грубую одежду и копаться в земле, пока ее ногти не стали такими же грубыми и твердыми, как когти зверя; заставляла забираться на крутую просмоленную крышу коптильни и укладывать там щепу, хотя у Ады так кружилась голова, что ей казалось, будто и зеленый треугольник Холодной горы летает кругами над ней и над линией горизонта. Руби сочла своей первой победой, когда Ада наконец-то сумела сбить из сливок масло. А второй победой она считала тот день, когда заметила, что Ада больше не сует в карман книгу для чтения, направляясь в поле рыхлить землю.

Руби поставила себе целью хотя бы часть неприятной работы переложить на Аду, а не делать все своими руками. Она, например, заставляла Аду не только держать сопротивлявшуюся курицу, прижимая ее к каменной колоде, но и самостоятельно отсекать ей голову острым тесаком. А когда обезглавленная, истекавшая кровью курица, шатаясь, как горький пьяница, начинала кружить по двору, Руби указывала на нее своим большим охотничьим ножом и говорила: «Вот она, твоя пища».

Власть Руби заключалась в том, что в глубине души Ада отлично понимала: кто-то другой, кого она, возможно, сумела бы нанять, в итоге все-таки устал бы от всего этого и ушел, бросив ее на произвол судьбы, а Руби никогда не даст ей пропасть.

Единственные мгновения отдыха выдавались после ужина, когда вся посуда перемыта и убрана и можно просто посидеть на крыльце. И тогда до наступления темноты Ада читала вслух, поскольку книги и их содержание стали для Руби настоящим открытием. Ада решила, что начинать ее образование нужно практически с нуля, с далекой древности, а потому, объяснив Руби, кто такие древние греки, начала читать ей отрывки из Гомера. За вечер они обычно прочитывали страниц пятнадцать-двадцать, но потом наступали сумерки, в голубоватом воздухе начинал сгущаться туман, и Ада закрывала книгу, требуя, чтобы теперь Руби рассказала какую-нибудь историю. В итоге за несколько недель Аде удалось собрать по кусочкам некоторое представление о жизни своей помощницы.

* * *

По словам Руби, она росла в такой бедности, что готовить приходилось на сухой сковороде, в лучшем случае смазанной шкуркой от мяса. И очень от этого устала. Матери она никогда не знала, а отец был знаменитым местным бездельником, регулярно нарушавшим закон. Звали его Стоброд Тьюз. Домом им служила крошечная хижина с земляным полом, не намного лучше крытого курятника. Она всегда создавала ощущение чего-то временного, и практически единственное, что отличало ее от цыганской кибитки, – это отсутствие колес и пола. Спала Руби на узкой скамье, больше похожей на обыкновенную полку, и с тех пор возненавидела жесткие матрасы, которые ей приходилось набивать сухим мхом. Поскольку потолка в хижине не было, над головой у нее виднелся геометрический узор, образованный щепой, которой крыша была крыта внахлестку. Не раз, проснувшись утром, Руби видела, что поверх всех ее одеял лежит слой снега толщиной в дюйм. Снег заносило ветром сквозь щели между планками щепы, и он был сухим, точно рассыпанная мука. В такие утра Руби считала крошечные размеры своей хижины великим преимуществом, потому что ее можно было быстро согреть даже таким жалким количеством топлива, как две сухие ветки; впрочем, и очаг в хижине, сконструированный Стобродом, был какой-то неправильный и так плохо тянул, что там вполне можно было бы и окорока коптить. Во всяком случае, если погода не была совсем уж отвратительной, Руби предпочитала готовить еду снаружи, за хижиной, под прикрытием кустов.

И все же, какой бы маленькой и жалкой ни была их хижина, это был дом, который требовалось поддерживать в нормальном состоянии, однако Стоброду подобные заботы были не по душе. Если бы не такое неудобство, как имевшаяся у него дочь, он, вполне возможно, удовольствовался бы и дуплом дерева, ведь, как говорила Руби, весьма удачно определял самого себя как некое животное, обладающее памятью.

Самостоятельно прокормиться – такова была главная цель и обязанность Руби чуть ли не с того момента, как она научилась ходить. Стоброд, во всяком случае, явно счел, что она уже достаточно подросла, чтобы самой о себе заботиться. Еще совсем младенцем Руби промышляла в лесу, пытаясь раздобыть себе пищу; кое-что ей удавалось поймать в реке, да и некоторые фермеры проявляли милосердие. Самым ярким воспоминанием ее детства было путешествие вверх по течению реки к Салли Свонгер, которая накормила ее удивительно вкусным супом из белых бобов, но, возвращаясь обратно, Руби зацепилась ночной рубашонкой – в течение нескольких лет эта рубашка служила ее единственной одеждой даже в дневное время – за колючки придорожного терна. Колючки были длинные, как петушиные шпоры, и девочка никак не могла освободиться. И как назло, никого из прохожих в тот день на дороге не было. Дул ветер, унося прочь клочья облаков, день меркнул, точно светильник, в котором кончалось масло. Потом наступила безлунная ночь, ибо близилось майское новолуние. А Руби было всего четыре года, и всю ту ночь она провела под открытым небом, пришпиленная к колючему терновому кусту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Безлистное растение-паразит с единственным цветком, формой напоминающим курительную трубку; растет на стволах и стеблях других растений. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Плато в Восточной Виргинии, где 1862 г. имело место крупное сражение.

Вернуться

3

Роберт Эдуард Ли (1807–1870) – главнокомандующий армией конфедерации южных штатов; был разбит при Геттисберге в 1863 г., а в 1865 г. капитулировал перед войсками федералов.

Джеймс Лонгстрит (1821–1904) и Джеймс Стюарт (1833–1864) – генералы армии конфедератов.

Вернуться

4

Джон Бартрам (1699–1777) – американский ботаник.

Вернуться

5

Генерал Джордж Томас (1816–1870) – участвовал в Гражданской войне на стороне федералов.

Вернуться

6

Swimmer (англ.) – пловец.

Вернуться

7

Уолдо – второе имя американского философа и поэта Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882), одного из основоположников течения «трансцендентализма».

Вернуться

8

Английский писатель Дэвид Лоуренс (1885–1930) – широко известен его роман «Любовник леди Чаттерли», 1928.

Вернуться

9

Роман, написанный в 1860 г. английской писательницей Джордж Элиот (Мэри Эванс), 1819–1880.

Вернуться

10

Натаниель Готорн (1804–1864) – американский писатель-романтик, причастный к движению трансценденталистов, мастер психологических и аллегорических повестей и рассказов.

Вернуться

11

Уильям Симс (1806–1870) – американский писатель, автор исторических романов о Войне за независимость, эпохе фронтира, войнах с индейцами; его произведения сочетают южный колорит и динамичность интриги.

Вернуться

12

У. Вордсворт «Сонет, написанный на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 г.», перевод В. Левика.

Вернуться

13

У. Вордсворт «Симплонский перевал», перевод А. Ибрагимова.

Вернуться

14

Законодательный орган в некоторых штатах Америки.

Вернуться

15

«Черными дроздами» работорговцы называли чернокожих рабов.

Вернуться

16

Американской Революцией называют войну между Великобританией и ее американскими колониями 1775–1783, в результате которой колонии обрели свою независимость.

Вернуться

17

Этот роман Ч. Диккенса вышел в 1857 г.

Вернуться