Госпожа Ева
Медсестра в платье с кринолином

Во-вторых, потолок не тот.– Ой, спина не болит… Только проснулась, а уже что-то не так. Во-первых, не болит. Ни поясница, ни колени, ни даже голова не болит. Это странно.

Я, Галина Сергеевна, 72 лет от роду, бывшая старшая медсестра районной поликлиники, собиралась вчера просто лечь вздремнуть после «Доктора Хауса» и внезапного приступа ностальгии. А проснулась… где-то.

Пахнет сыростью, лошадью и лавандой. Лежу под тяжёлым одеялом. Ощупываю одеяло, это же шерсть натуральная, безо всяких гипоаллергенных приблуд. В комнате тусклый свет, каменные стены и… окно с деревянными ставнями.

Медленно приподнимаюсь, и тут всё становится ещё страннее: в теле ватная слабость, словно после капельницы с димедролом, лёгкое головокружение. Не то от смены давления, не то от шока, а руки… тонкие, чужие, точно я сама себе пациент в отделении неврологии. Руки тонкие, кожа гладкая, грудь малюсенькая, если единичка будет а то хорошо. А где моя полная троечка? И самое тревожное когда я встаю, колени не хрустят. Вообще.

– Это сон, говорю себе вслух, и голос тоже… не мой. Молодой, звонкий, будто мне не семьдесят, а семнадцать.

Закрыла глаза и стала думать. Я прожила семьдесят два года в мире, где магии не было. Но было нечто другое: усталость, забота, и любовь к жизни, несмотря ни на что. Сначала я была медсестрой, потом старшей, потом заведующей отделением. Работала в районной больнице, потом в хосписе, потом снова в приёмном покое, где пахло антисептиками, кипячёными пеленками и крепким чаем из ординаторской.

Мое утро начиналось не с прогулки в розовом саду, а с того, что я поднимала из постели пожилого пациента, меняла простыни, разбирала истории болезней и протирала холодильник, потому что "никому, кроме меня, оно не надо". Я пережила девяностые, кормила кошку с работы, продавала пельмени на две смены в неделю, хоронила подругу, лечила брата от инсульта, одиночество – от чая с лимоном и сериалов.

Моя жизнь была полна забот, но не жалоб. Я никогда не была замужем. Да просто не сложилось, отвечала если спрашивали. А потом уже некогда было разбираться, кто тебе звонит после смены, а кто просто от скуки.

– Вот бы мне такое. Только без этих всех “ах, у меня короткая юбка в средневековье”. Дайте мне работу, дом, огород и кусочек покоя. У меня, была шаль от мамы, старый термос и руки, которые держали чью-то жизнь сотни раз.Читала фэнтези перед сном, в метро, между капельницей и вызовом врача. Любила истории про попаданок, ведьм и ведьмаков, вздыхала:

И когда я, в очередной раз заснула на старом диване, завернувшись в плед, с открытой книгой на груди, я не знала, что проснусь в другом мире.

С другим телом. С другим прошлым. Но с той же душой.

Я подхожу к зеркалу старому, мутному, в деревянной раме. Смотрю и вижу лицо юной девушки с большими глазами, рыжими косами и щёчками как у наливного яблочка.

– Вот те на, выдыхаю. А где мои седые волосы и очки?

– Миледи Аделаида! Вы встали?! Доктор сказал, что вы, может, не очнётесь после удара по голове! Слава Предвечному, вы в сознании!И тут в комнату врывается девчушка в чепчике:

Я сажусь на край кровати. Разглядываю девчушку в чепчике. На вид, ей лет двенадцать, глаза на пол-лица, щеки румяные, зрачки не расширены, лихорадки нет. Пульс, судя по всему, у неё нормальный, а вот у меня скорее учащённый. Видимо, побочное действие путешествия в параллельную реальность.

У себя. Потому что если я не сошла с ума – значит, я в теле этой самой Аделаиды, благородной барышни, судя по акценту девчонки и состоянию простыней.Аккуратно, по привычке, проверяю пульс.

Книжки-то я, конечно, читала. И про попаданок, и про магические академии, и про красавцев в мантиях. У влекалась этими сказочными сюжетами вечерами, особенно когда телевизор ломался. Но одно дело читать в кресле с шерстяным пледом, а совсем другое очнуться внутри сюжета, да ещё и в теле юной баронессы с подозрительным анамнезом и отсутствием санитарных норм вокруг.

Что ж. Похоже, моя пенсия откладывается.

– Так… Девочка, постой, поднимаю ладонь, как на обходе, когда пациентка пытается пересказать историю болезни со дня рождения. Помедленнее. Дышим. Без паники. Что случилось? Какой ещё удар по голове?

Девчушка, видимо, привыкла к строгому тону, потому что сразу замолкает и хлопает ресницами как моргающий птенец, только в чепчике.

– Так ведь… вы ж на лестнице упали, миледи! выдыхает она и делает жест в сторону моего, то есть, этой комнаты крыльца. Вчера днём! С палаты графа возвращались, поскользнулись, ударились об балясину… ну, и с тех пор без сознания. Все думали, что вы…

– Ага. Понятно, киваю, как будто диагноз подтверждён. Черепно-мозговая травма легкой или средней тяжести. Классика жанра.

Она ещё сильнее хлопает глазами, а я вглядываюсь в неё внимательнее. Кожа чистая, дыхание ровное, на лбу небольшой шрам старый, заживший. Выглядит здоровой, но слегка задерганной. И явно боится, что я начну кидаться вещами или что там принято от юных аристократок с сотрясением.

– А как тебя зовут, душа моя? Спрашиваю уже мягче, вспоминая, что пациенты лучше всего идут на контакт, если их не пугать.

– Т-телла, миледи.

– Прекрасно, Телла. Тогда ты мне сейчас всё аккуратно и по порядку расскажешь. Без «ох» и «ай», как на приёме. А я пока проверю, не вывихнула ли себе новую шею при переселении.

Телла кивает так старательно, что чепчик съезжает на бок. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не поправить – руки дрожат, голова всё ещё слегка кружится, но с моей прежней практикой я и в ночную смену с температурой бегала.

– Значит, с палаты графа, говоришь?.. – протягиваю, словно это мне что-то должно сказать. Хотя пока у меня в голове только вопросы: кто я, кто граф, и, простите, где ближайший умывальник.

– Да, миледи. Вы навещали господина Эрвена он снова схватился за грудь после ужина… ну, того самого, с тушёной дикой куропаткой. А вы всегда к нему ходите, когда сердце шалит. Вы ж у нас добрая, хоть и… тут она осекается.

– Хоть и что? поднимаю бровь в духе преподавателя на экзамене.

– Ну… Телла мнётся. Строгая. А ещё вы книги про «внутренности» читаете и травнику местному рот затыкаете, когда он начинает про лягушек.

О, так значит, моя предшественница тоже была с характером. Удобно. Можно списывать на привычку. Или наследственность.

– Понятно, говорю я, вставая. Ноги не подкашиваются уже прогресс. А потом?

– А потом вы шли по лестнице, споткнулись, ударились об балясину – и упали. Головой. Сразу и без слов. Госпожа-мачеха велела не поднимать шум, а доктор вызывал дух Эймара, чтобы он посмотрел, вернётесь ли вы из тумана… или уже туда.

– Мда, хмыкаю. Скорая помощь в виде духа. Не завидую тутошним санитарным нормам.

Телла смотрит, как будто я только что заговорила на драконьем. Наверное, для неё это я – тот самый "шум".

– Так вот, Телла, говорю, поправляя платье, в котором, между нами, корсет натянут так, что даже вдохнуть страшно. Я, конечно, вернулась. Но с… лёгкой корректировкой состава.

Она хлопает ресницами.

– То есть?

– Это, девочка моя, долгая история. Начнём с малого: принеси, пожалуйста, воды. И если есть хлеба. Я, видимо, давно не ела, а организм у меня теперь юный и, судя по ощущениям, весьма голодный.

Телла кивает, как заправская сестричка из процедурного, и убегает с таким выражением, будто я не только выжила, но и, возможно, воскресла с миссией.

Жизнь начинается сначала. Без пенсии, но зато с кринолином.Я сажусь обратно. В голове шумит, в животе урчит, в воздухе пахнет лавандой и пылью.

Сижу на кровати и смотрю в стену. Красивая, каменная, с трещинками как на даче в погребе. Только тут гобелен, на котором какой-то рыцарь протыкает кого-то с хвостом. Ну, мило. Аппетитно.

Жду ужин. Судя по ощущениям, есть хочется сильно. Новое тело требует калорий. И, судя по звукам за дверью, тут где-то кормят. Но я не спешу.

Потому что, во-первых, фиг его знает, что тут едят. Может, жабьи лапки. Может, духов. А во-вторых – порядки.

Кто его знает, как тут относятся к девушкам, которые внезапно начинают задавать неудобные вопросы, знают, что такое белок и глюкоза, и не хотят лечиться пиявками? В моём отделении таких быстро отправляли в психоневрологию. Тут могут и в башню с привидениями.

Так что пока стратегия проста:

Веду себя прилично.

Поменьше говорю.

Всё слушаю.

И, если что, я потеряла память. Ага, классика. В книжках это работает.

– Простите, миледи, раздаётся за дверью голос Теллы, можно входить? Вас приглашают к вечернему столу.

О, началось. Мой первый официальный ужин в новом мире.

Она входит, несёт платье ещё пышнее. Смотрю на него и думаю: Если я выживу в этом корсете – мне уже не страшны ни интриги, ни магия, ни даже зелья на козлиной желчи.

Телла, душа моя, говорю с мягкой интонацией, которой обычно успокаивала буйных бабушек в процедурном. Поможешь мне причесаться? А то я, кажется, пока не в самой лучшей форме.

– Конечно, миледи! вспыхивает румянцем и тут же начинает шуршать по комнате, доставая щётку, ленту и какой-то подозрительно сверкающий гребень, будто откуда-то из сундука прабабки ведьмы.

Пока она колдует над причёской, я закрываю глаза и прикидываю:Телла аккуратно расчёсывает мои волосы. Рыжие, густые, до талии. Не волосы – мечта трихолога.

Я всё ещё не знаю, как пройти до столовой.

Признаваться в этом глупо. Вдруг подумают, что и правда повредилась.

Значит, план такой: иду с Теллой под руку, даже не надо делать вид, что слаба. Пусть Телла и ведёт.

Когда причёска а точнее, две косы, уложенные в кольцо и перевязанные лентой, готова, я встаю. Сила вернулась не полностью, но на ноги держусь уверенно. Пора включать театральную школу имени Палаты №6.

– Телла, говорю, слегка опираясь на спинку кровати. Будь доброй, подай мне руку. Всё ещё немного кружится… Наверное, последствия падения.

Она тут же кивается, подставляет локоток, и мы выходим из комнаты. Я чинно опираюсь на неё, чуть медленно, с видом благородной особы, пережившей трагическую, но вдохновляющую медицинскую драму.

– А… начинаю небрежно, как бы мимоходом, столовая… всё там же?

– Да, миледи, конечно! радостно подтверждает Телла. В малом зале, как всегда, для домашних. Госпожа велела подать туда. Большой – только по праздникам. И когда приезжает Его Светлость.

Ага. Вот и полезная информация. Делаем вид, что так и знала. Киваю с достоинством, как будто у меня в голове архитектурный план замка, а не пустота с отголосками сериала "Тайны следствия".

Выхожу в коридор. Голову держу прямо, осанку выпрямила. Пусть думают, что я просто слегка ударилась. А про попаданку – потом разберёмся. Вдруг тут это, наоборот, привилегия. Или… смертный приговор.

Вхожу в столовую, опираясь на руку Теллы, как положено даме с хрупким здоровьем и прошлым, полным драматических падений.

Зал – не сказать чтобы огромный, но впечатляющий. Каменные стены, гобелены, деревянные балки под потолком, люстра с десятками свечей – как будто внутри средневековой реконструкции, только без экскурсовода и табличек «не трогать руками».

Сделав шаг, я рефлекторно выпрямляюсь. Медсестринская осанка включается автоматически: плечи ровно, подбородок чуть вверх, взгляд – скользящий, наблюдающий.

Сначала – по клинической шкале:Оцениваю обстановку.

Вон та дама у камина – явно мачеха. Осанка, прищур, брови в форме полумесяца и губы, сложенные в «всё не так». Походка у неё уверенная, значит, суставы в норме. Психоэмоциональный фон – тревожно-контролирующий.

Рядом с ней – юноша лет двадцати. Костюм дорогой, лицо скучающее. Постукивает пальцем по кубку. Типичный представитель аристократии с хроническим недосыпом и гипертрофированным самомнением. Возможно, кузен. Или претендент. Или просто завтрак мачехи на завтра.

В дальнем углу – пожилой господин с налётом драматизма. Подперев щеку, он меланхолично водит ложкой по тарелке с супом.

И наконец – незнакомец в тёмном плаще, полулицо в тени, глаза внимательные, руки длинные, как у хирурга. Или колдуна. Или, что более вероятно, колдуна-хирурга. Смотрит, не моргая. Мне сразу хочется спросить: "А вы стерилизуете свои амулеты перед операцией?"

Я делаю шаг внутрь, немного поправляю юбку и киваю, как будто я тут хозяйка, а не внезапно вселившаяся душа пенсионерки.

– Миледи Аделаида! раздаётся голос мачехи с сахарным налётом. Какое облегчение видеть вас на ногах. Мы все так волновались…

Но я улыбаюсь. Улыбка у меня добрая, отренированная и профессиональная. Такая, какую я дарила родственникам пациентов, когда они спрашивали, почему капельница «пузырится».Волновались? Сомневаюсь. Скорее, ждали, перестанет ли занимать жилплощадь и титул.

Пока что.– Благодарю, госпожа, отвечаю, мягко. Кажется, всё обошлось.

Мачеха, как и положено женщине с привилегиями и стратегическим мышлением, сидит в кресле у камина, будто родилась там и уже лет двадцать не встаёт без крайней необходимости. В возрасте неопределённом – от тридцати до сорока с хвостиком, в зависимости от освещения и косметической магии.

На ней платье цвета вываренного граната, с таким вырезом, что даже мне, бывшей медсестре с дежурствами в родильном, слегка неловко. Зато осанка – как у анатомического фантома с внутренним каркасом из железа и амбиций.

Глаза – серые, как град над участковым терапевтом. Взгляд – оценивающий, при этом вежливый, как у заведующей, которой вы задолжали отчёт за квартал.Лицо красивое, если вам нравится стиль "аристократия с повесткой". Скулы острые, нос прямой, губы тонкие и очень натренированные в усмешках «я вам верю, но это не точно».

На шее – ожерелье из черного жемчуга. Дорогого. Универсального. Подходит и для торжественного приёма, и для, скажем, лёгкой травли падчерицы.

Она встаёт при моём появлении не торопясь, словно это жест великодушия, а не приличие.

– Аделаида, дитя моё, произносит она с мягкой печалью, в голосе которой поразительным образом сочетаются сочувствие, ирония и намёк на «не делай глупостей, пока тебя ещё жалеют». – Ты, должно быть, всё ещё слаба после несчастья. Но ты так держишься… просто героиня.

Ха. Узнаю комплимент с прицелом.

Я киваю, изображая благодарность. Пускай думает, что я такая же, как раньше. Хотя, если верить Телле, прежняя Аделаида и так особо не отличалась покладистостью.

А значит, с мачехой фронт у нас уже есть. Осталось только выяснить, какого рода боевые действия здесь в моде: тонкие яды, семейные советы или тихие исчезновения в башнях без лестницы.

– Ах, Аделаида, начинает мачеха, когда я только-только сажусь за стол и успеваю наколоть кусочек… чего-то, подозрительно похожего на запечённую куропатку с душистыми травами и шансом на ботулизм. Мы все так переживали за тебя. И, разумеется, молились. Ты ведь знаешь, как я к тебе привязана…

– Конечно, госпожа, отвечаю, жуя с ангельской невозмутимостью. Эта привязанность почти ощутима в воздухе.

Ни одним мускулом. У таких женщин мимика на случай по-настоящему счастливого события, вроде смерти врага или удачного брака падчерицы.– Как мило, что ты не потеряла чувство юмора, улыбается она, но глаза у неё не улыбаются.

Ты ведь понимаешь, в каком положении сейчас наш дом… После болезни господина Эрвена и… твоего несчастного падения.– А потому, – продолжает она с видом хирургини, готовой сделать надрез, я позаботилась о тебе.

Положение? Я-то, конечно, понимаю: одно неловкое движение и уже невеста. Это не поликлиника, тут не вывернешься справкой.

У него… как бы сказать… весьма серьёзные намерения.– Я поручила кузену Леандру присмотреть за тобой в ближайшие дни.

Телла, стоящая у стены, издаёт звук, напоминающий вдох с хрипа. Я молча поднимаю бровь.

– Леандр, слащаво зовёт мачеха, подойди, дитя моё.

К «дитю» лет двадцать шесть. Ростом выше среднего, волосы тёмные, лицо породистое, но с той выраженной скукой, которую можно увидеть только у людей, которых с детства учили, что они – подарок судьбы, причём судьбе.

Он подходит, берёт мою руку слишком формально и склоняет голову:

– Аделаида. Рад видеть вас в добром здравии. Ну, насколько это возможно после столь… впечатляющего падения.

Улыбается. Зубы белые. Челюсть напряжённая. Пахнет розмарином и самодовольством.

– Я был очень обеспокоен, продолжает он, и пришёл сразу, как только услышал, что вы снова в сознании. Считаю, мы могли бы быть полезны друг другу. Наши семьи, как вы знаете, давно…

– Взаимодействуют, подсказывает мачеха сладко.

– Именно, кивает Леандр. Я же, к слову, увлекаюсь наукой. Изучаю алхимию, анатомию, устройство мира. У нас с вами, я уверен, найдётся множество общих тем.

Я киваю в ответ, медленно, будто проверяю, не плывёт ли картинка.

С костяными рунами, или просто на глаз?– Ну конечно, Леандр. Особенно если вы расскажете, как у вас тут вместо рентгена определяют переломы.

Мачеха – нет.Он зависает.

Но ты подумай, дорогая. Леандр – завидная партия. И ужин с ним, согласись, лучше, чем сидеть в одиночестве, теребя свои… медицинские книги.– Ах, как же я обожаю вашу остроумную прямоту, Аделаида. Прямо в мать, светлая ей память.

Я улыбаюсь. Как перед тем, как ввести пациенту первую дозу обезболивающего.

– Несомненно, госпожа. Но… давайте понаблюдаем. Знаете, как мы говорим в медицине: диагноз не ставят, пока не изучили все симптомы.

Высокий, сухощавый, со скулами, за которые можно порезаться, и манерами, будто он не ест, а вдыхает пищу по капле, чтобы не нарушить линию подбородка.Леандр – как музейный экспонат из раздела «Аристократия: глянец и генетика».

На перстне герб. На лице – выражение вечного превосходства и лёгкого разочарования в окружающих.Волосы чёрные, тщательно зачёсаны, один локон нарочно выбивается – чтобы создать иллюзию живости. Плащ бархатный, рукава с вышивкой, золотая цепь поверх тонкая, но демонстративная.

– Я давно хотел поговорить с вами, Аделаида, продолжает он, будто между нами уже состоялся первый танец, поцелуй и одобрение семейного совета. Меня всегда восхищала ваша… необычность.

Ну да. Особенно теперь, когда душа внутри – с медицинской пенсией и больным терпением.

– Благодарю, отвечаю сладко. Необычность это, знаете ли, побочный эффект сотрясения.

Всё ещё смотрит, как будто я особенно редкий зверёк, который неожиданно заговорил по-латыни.Он не ловит иронии.

– Я бы хотел показать вам свои заметки. По анатомии. Особенности разреза печени у синих варанов. И ещё – мои опыты с составами для сохранения тканей…

Ну конечно. Первый ужин – и уже формалин с экскурсиями по препарированной рептилии. Романтика живёт!

Я уже готовлюсь сказать что-нибудь резкое, но тут вдруг:

Он стоит прямо, шаг его нетороплив, но точен – как у человека, привыкшего командовать, но не нуждающегося в демонстрации власти.– Миледи Аделаида, раздаётся глубокий, ровный голос от двери. Тот самый незнакомец в тёмном плаще выходит из тени.

Волосы тёмные, собраны на затылке лентой. На поясе – книга, мешочек с чем-то явно подозрительным и амулет в форме круга с двумя пересекающимися линиями.Глаза у него серо-зелёные, спокойные, но внимательные, как у врача при первом осмотре. Возраст – сложно сказать. То ли 30, то ли 200.

Он кланяется неглубоко, но достаточно, чтобы соблюсти этикет. И говорит:

Он желает видеть только миледи Аделаиду.– Простите, что прерываю… алхимическую поэзию. Но граф Эрвен просил передать: у него снова боли.

– Только её? с изумлённым протестом спрашивает мачеха.

– Он сказал: "ту, что лечила меня не словами, а руками." Думаю, он имеет в виду вас, миледи.

Я медленно ставлю вилку на край тарелки.

Может, в другой раз поговорим о варанах, Леандр.– Ну что ж. Пациенты прежде всего. Прошу простить.

– Конечно, отвечает тот, с лицом, будто проглотил кислое зелье.

Я встаю, опираюсь на стул с видом мученицы, и иду за незнакомцем.

Он слегка поворачивается ко мне и негромко говорит, уже в дверях:

– Надеюсь, вы не возражаете. Я решил, что вам может срочно понадобиться… предлог.

Я чуть улыбаюсь.

– Доктор? Или колдун?

– Чуть-чуть того и другого, отвечает он с оттенком иронии. Меня зовут Роальд.

Ага. Спаситель. И, кажется, гораздо опаснее, чем Леандр с его лягушками.

Неврология сказала бы, что это стресс, я скажу новая опора.Коридор прохладный, каменные стены хранят запах времени влажная штукатурка, пыль, свечной воск и отголоски давно высказанных интриг. Я иду рядом с Роальдом, чуть позади, чтобы не торопиться вид у меня всё ещё «немного слаба после падения», и пусть это работает на меня. Каждый шаг по гладкому полу отдаётся в теле странной упругостью – не в коленях, а где-то глубже.

Пока мы идём, я украдкой осматриваю замок. Даже в полумраке он производит впечатление: высокие окна с цветными стёклами, резные деревянные панели, гобелены с сюжетами, которые вполне могли бы украсить старинные учебники по символике – тут тебе и дракон с книгой, и дама с чашей, и король с вытянутой рукой, будто ловит что-то, чего не видно.

Пусть себе смотрит. У меня, между прочим, состояние после падения и этический иммунитет.Слева проходит галерея с нишами – в каждой статуя: какие-то герои, маги, или, возможно, умершие родственники. Один смотрит таким строгим взглядом, что я непроизвольно поджимаю губы.

И тут, пока мы поворачиваем в очередной коридор, я думаю:

А кто вообще был в обеденном зале?

Роальд стоял в тени. Телла – у стены. Но вот кто ещё?Да, мачеха. Да, Леандр с лицом рассерженной графики. Да, граф с лицом уставшего пациента.

Как узнать, кто из них – просто присутствующий, а кто может быть важной фигурой?

На работе я отличала по походке, запаху и длине истории болезни. Тут – пока нет карточек.

Аппетит – лучший индикатор невиновности.Что ж, нужно действовать по старинке: – смотреть на манеры, – слушать, как говорят, – запоминать, кто кого перебивает и кто не кланяется, – и классика кто за столом ел, а кто только делал вид.

Может, позже расспрошу Теллу. Или найду местного слугу те всегда знают больше, чем предполагается. А может, Роальд уже всё понял. Он молчит, но изредка бросает на меня короткие взгляды – оценивающие. Не как у женихов, а как у врачей на первом обходе.

Стены меняются появляются ковры, тёплые тона, запах сушёной мяты. Это, похоже, жилые покои графа.– Мы почти пришли, говорит он негромко, и я киваю.

– Перед тем как войти, добавляет Роальд, уже у двери, советую быть собой. Даже если вы… не совсем та, кем были прежде.

Мои пальцы сжимаются на ткани платья.Он смотрит прямо в глаза.

Так. Кажется, кто-то действительно что-то знает. Или догадывается.

Я расправляю плечи, выдыхаю и отвечаю:

– Ну, это уж как получится. Иногда, чтобы быть собой, надо сначала понять, кто ты теперь.

Он кивает и открывает дверь.

Здесь – полки с книгами, кресло с потрёпанной обивкой, чашка с травами на столике и, главное – человек, не играющий роль, а просто… уставший.Покой графа оказался неожиданно тёплым. Не от камина – от атмосферы. Не чувствовалось той ледяной показной торжественности, что витала за ужином.

Он поднял глаза и… улыбнулся.Граф Эрвен сидел в глубоком кресле, укрытый тонким пледом. Волосы с проседью, но глаза ясные. Взгляд цепкий, как у хорошего терапевта: один раз посмотрел – и понял, врёшь ты или просто стесняешься.

– Аделаида, дитя моё.

Я замерла. Это было… неожиданно. По-настоящему.

Он протянул руку, и я, почти по инерции, подошла. Присела на край кресла, будто рядом с пациентом, не решаясь пока назвать себя дочерью хотя память Аделаиды, где-то глубоко, уже поднималась, как осадок в старом вине.

Рассматривала отца Аделаиды. Не могу назвать его моим отцом. Граф Эрвен человек, который умеет молчать так, что тишина начинает звучать громче слов. В кресле у камина он выглядел не сломленным – а просто уставшим быть тем, кого все считают сильным. Высокий, хотя годы и болезнь немного согнули его спину. Волосы цвета пепла, гладко зачёсаны назад. Лицо узкое, скулы резкие, взгляд пронзающий, как будто умеет видеть и через кожу, и через ложь. Он производит впечатление мудреца, который слишком рано стал воином, а потом слишком поздно понял, сколько стоит мир. Руки – тонкие, но сильные, с выразительными суставами. Такие держат меч – а потом перо. Такие не трясутся от страха, но могут сжаться в кулак, когда речь идёт о дочери.

Не отцовское в привычном понимании, не нянюшкину ласку, а тихую, твёрдую решимость: «Я не знаю, как тебя защитить, но сделаю всё, что смогу. Даже если ты мне теперь почти незнакома.»Когда он на меня смотрел, я чувствовала что-то…

В нём было что-то врачебное, знакомое эта усталость людей, которые лечат чужие проблемы и глушат свои настойками из долга и чести.

У него был голос не приказывающего, а слушающего, и от этого – власть чувствовалась только сильнее. Не насилием, а ответственностью.Говорил он мало, но каждое слово звучало, как итог долгого размышления.

Такой отец не «обнимашки и компот». Он из тех, кто будет стоять на твоей стороне – не потому что ты права, а потому что ты – его дочь. И всё.

Но ты всегда была моей дочерью. Ты – Лейна во всём. В голосе, в осанке. Даже в упрямстве. Особенно – в упрямстве.– Прости, что не смог быть с тобой всё это время. Ты росла с матерью, а потом с Клариссой…

Я промолчала. Потому что в голове шумело. Не от боли – от человеческой реакции. От тепла в его словах. Не показного, не политического, а какого-то… стыдливо-отцовского.

Словно… взрослая стала. Настоящая.– Я видел, как ты держалась за ужином. Ты очень изменилась.

– Спасибо, говорю я мягко. – Я… многое переосмыслила.

– Верю. И, раз уж мы вдвоём, скажу прямо.

Он отставил чашку, посмотрел мне в глаза.

– Кларисса. Она непростая женщина. Умна, но не любит тех, кого не может контролировать. Ей тжело пришлось после того как овдовела. И Леандр мальчик тщеславный. Он сын её от первого брака.

Ага. Вот откуда в нём столько амбиций и ни капли сердца.

– Они… не простят тебе, если ты будешь слишком сильной. Или слишком свободной.

– А если буду что тогда?

Он усмехнулся. Грустно.

– Тогда они попытаются сделать тебя удобной. Женить, отправить в монастырь, лишить титула… способов много. Но я не позволю.

В его лице проступила власть не как у тех, кто громко орёт, а как у тех, кто знает цену каждому приказу.Он выпрямился, насколько мог.

Он не из высшего круга. Но честный, умён. И не боится сильных женщин.– Ты моя дочь. И я хочу защитить тебя. Поэтому… я выбрал тебе жениха. Не ради сделки. Ради безопасности.

Я вдыхаю. Глубоко.

– Кто он?

– Магистр Роальд.

Смотрю в чашку графа, будто там вдруг появится рецепт, как жить с этим сюжетом.Вот так. Тот самый.

– Он знает?

– Я с ним говорил. Он согласен… если согласишься ты.

И вот тут впервые – в этом новом теле, новом мире и новой роли – я чувствую, как сердце замирает не от страха, а от выбора.

Потому что… впервые за долгое время – кто-то действительно спрашивает, чего я хочу.

Магистр Роальд, – повторяю я, медленно, как диагноз, в который пока не очень верю. – Выбрал?

И – счастлива.– Предложил. Но выбор – за тобой, – повторяет граф с неожиданной мягкостью. – Я не отдам тебя в ловушку, Аделаида. Я хочу, чтобы ты была защищена.

В этом мире, где я проснулась в чужом теле, в кринолине, с мачехой-хищницей, женихом-анатомом и магом-спасителем?Счастлива.

Ну, спасибо, конечно. Но дайте-ка я сначала разберусь, кто здесь кто, и, главное, кто я вообще.

Я встаю. Медленно, с достоинством, как будто не сбежала бы сейчас в первый же угол с книгами.

Могу я попросить… оставить меня в библиотеке? Наедине?– Благодарю, отец, – говорю, и странное ощущение прокатывается внутри при этом слове. – Я… мне нужно немного времени. Подумать. Осмыслить.

Он удивлён – но кивает.

– Конечно. Там тишина. И книги, кажется, тебе сейчас нужнее, чем чьи-либо советы.

Я кланяюсь, как умею, и выхожу.

Некоторые магически светятся. Некоторые – выглядят так, будто шепчутся между собой.Библиотека в этом замке – как храм. Тихая, полутёмная, пахнущая старой бумагой, пылью, сухими травами и, возможно, – надеждой. Свечи мерцают. Книги – повсюду. От пола до потолка, в кожаных и тканевых переплётах.

– отлично, вот оно! Практическое пособие. Год издания – 962 от Пробуждения.Я провожу пальцами по корешкам: «История Дома Альдеринов», «Закон крови и титула», «Права и обязательства дворянки, не достигшей совершеннолетия»,

Сажусь за стол, раздвигаю книги и глубоко вдыхаю.

Что ж… поздравляю. Тебя давно бы уже признали недееспособной в родном диспансере, а здесь – потенциальная партия для мага.Так, Галина Сергеевна. Ты в теле леди Аделаиды Альдерин, младшей дочери графа Эрвена. Твоя мать умерла. Мачеха – хищница с амбициями. Пасынок – потенциальный зять по её мечтам. Ты – формально живая, но недавно лежала без сознания.

«Самозащита и привилегия рода».Я перелистываю страницы, быстро просматривая заголовки: «О правах наследования при отсутствии старшего брата», «Брачные договоры с представителями магических Орденов»,

Ага. Вот это мне и нужно.

А на что ты здесь имеешь право. И кто попробует его оспорить.Пока они обсуждают мою судьбу – я её учу. Страницу за страницей. Потому что если ты попала в другой мир – первое, что ты должна выяснить: не как отсюда выбраться.

Книга за книгой, свиток за свитком – и вот я уже не просто «попаданка в кринолине», а полевой исследователь параллельной реальности с ограниченным временем на адаптацию.Свеча трещала на столе, оставляя золотистое пятно света на старых страницах.

Что я узнала?

Да, здесь есть титулы, графы, бароны и приёмы. Но настоящую власть делят дворянство и Орден магов, а уж кто из них на кого влияет – зависит от региона, политики и количества артефактов в семейной сокровищнице.Во-первых, этот мир называется Эттария, и он – не просто волшебный. Он, как выяснилось, глубоко феодально-магиократический.

Стерильности нет. Шприцев нет. Зато есть банки с пиявками и тёплая вера в целебные фазы луны.Во-вторых – магия. Здесь она не декорация, а структурированная система, оформленная в лицензии, патенты и обязательные экзамены. Магов проверяют. Младших – регистрируют. Старших – приглашают в советы. Лечебной магией владеют немногие, и по факту все полагаются на знахарей и травников, а в городах – на алхимиков. Медицинская система, мягко говоря, оставляет желать лучшего.

Ясно. Без вариантов не останусь. Но придётся быть осторожной: слишком умная барышня тут воспринимается как погодная аномалия.В-третьих – женщины. Здесь они могут быть образованными, даже владелицами имений. Но всё зависит от происхождения и ситуации в семье. Если ты – младшая дочь и без приданого, у тебя три дороги: удачный брак, монастырь или… быть кому-то полезной.

Семья на грани раздора, имущество под угрозой, и Аделаида – последняя ниточка между "тогда" и "сейчас".В-четвёртых – дом Альдеринов, к которому я, то есть, Аделаида, принадлежу. Когда-то влиятельный род, ныне – ослабленный, но гордый. Мать Аделаиды умерла рано, отец – граф Эрвен – с тех пор как будто ушёл в тень, пока в доме не появилась мачеха Кларисса, вдова с сыном Леандром.

Да уж. Спасибо, вселенная. Отличный момент, чтобы переселиться.

В большинстве случаев пугают местных. В некоторых становятся прорицателями. А если не повезёт – их записывают в одержимые.В-пятых и, пожалуй, главное: в нескольких заметках, которые я нашла в разделе «Мифы и отклонения», упоминаются люди с «нестабильной сущностью». Их называют "перекинутыми". Они… как будто здесь, но не совсем отсюда.

Прекрасно. Значит, пока я не найду подходящую легенду – действую по плану «Потеря памяти».

Я откидываюсь на спинку кресла, складывая пальцы в замок. Голова гудит от информации, но что-то внутри, наоборот, проясняется.

Жениха мне уже нашли, враги наблюдают, прошлое – молчит, а будущее – только-только начинает дышать.Я – леди Аделаида Альдерин. Дочь графа. Наследница чего-то большего, чем я пока понимаю.

И главное – думать. Быстро, чётко и с холодной головой.И если я собираюсь здесь выжить – а может, и остаться – мне придётся быть осторожной. Мягкой – но только снаружи. Улыбчивой – но не слепой.

2

Пальцы скользят по строчкам, глаза бегают быстрее, чем успевает осознать разум но это именно та радость, что невозможно подделать: я понимаю язык. Письменность – изящная, с завитками и старинными орфографическими выкрутасами, но всё читаемо. Где-то – легко, где-то – как медицинская карта, написанная дерущимся врачом, но смысл ускользает нечасто.

Спасибо за это, местное подсознание. Или тело. Или кто тут отвечает за автоматическую калибровку мозга под реальность.

Собой новой. Вернее – адекватной версией себя, не выкинутой в тело без мануала, а вооружённой хоть какой-то теорией.Я даже улыбаюсь. Редко, но искренне. Сидя между книг с названиями вроде «Об устройстве орденской магии и налогах», «Роль женщины в управлении имением при слабом лорде» и «Сборник административных проклятий, 4 том» я чувствую, что снова становлюсь собой.

Складываю одну из книг в стопку и тянусь к следующей – и тут…

Скрип.

Дверь. Медленно. Без стука.

Я напрягаюсь, инстинктивно выпрямляюсь, как на обходе, когда заходят проверяющие.

Роальд.В проёме появляется фигура. Тень. Высокий. Спокойный. Без плаща – в тёмной рубашке, расстёгнутой на одну пуговицу больше, чем нужно.

Конечно. Кто ж ещё будет так бесшумно открывать дверь, словно входит не в библиотеку, а в операционную, где нельзя тревожить астральное тело пациента.

– Не хотел пугать, говорит он спокойно. Голос у него всегда тихий, но плотный. Он не растворяется в воздухе он проникает. Просто… решил проверить, не устали ли вы. Или не сбежали ли. Что, пожалуй, одно и то же.

– Проверяете меня, магистр? я закрываю книгу, не вставая. Или сопровождаете?

А проверяю по долгу здравого смысла. Девушка, упавшая с лестницы, а затем проворачивающая ужин с мачехой, кузеном и графом так, будто всю жизнь вела светские дуэли – вызывает интерес.– Сопровождаю. По долгу заботы.

Я вздыхаю. Медленно. Слегка утомлённо. Но с достоинством.

– Простите, я плохо себя чувствую. И просто решила – вы не поверите – почитать. Занятие простое, земное. Знаете, бывает полезно, когда не помнишь, кто ты.

Не угрожающе. Просто как человек, который не боится границ, потому что умеет их видеть.Пауза. Он входит чуть ближе.

– Вы помните больше, чем хотите показать, говорит он. А может быть, просто… не та, кем были.

– Вы очень наблюдательны.

– Работа такая. Магистр, целитель, хроникёр. И, возможно, по совместительству – будущий жених.

Ах, вот оно как. Без обиняков.

Я поднимаю глаза.

– Это пугает вас?

Он усмехается уголком губ.

Вы остались читать свод законов.– Нет. Пугает, что вы не испугались. Обычно на этой стадии девушки падают в обморок. Или начинают шептать про духов. Вы же…

– Так я и есть дух, отвечаю. Только дисциплинированный.

Он приподнимает бровь.

– Тогда, дух, прошу вас. Вы заслужили прогулку. А то свечной дым вреден для лёгких, даже привнесённых.

Я встаю. Медленно. Ровно. Не потому, что слушаюсь а потому что интересно, что будет дальше.

Он стоял у полки, медленно перебирая корешки книг, будто искал не столько названия, сколько нужные слова.

Не как я представлял… и гораздо интереснее.– Здесь удивительно, – наконец сказал он, не оборачиваясь. – Эта библиотека. Дом. Ты.

Я села за стол, положив ладони на раскрытую книгу. Она уже ничего не говорила мне – все мысли были где-то между строк и взглядами.

– Значит, ты всё-таки согласен, что я – не отсюда?

Ты не просто Аделаида. Ты – возможность, о которой молчат хроники.– Я не могу это доказать, – мягко сказал он. – Но чувствую. Не сердцем, не разумом – магией.

Он подошёл ближе, сел напротив. В его голосе не было напряжения. Только ясность.

Я уезжаю. По делам. Сначала в столицу, потом – в северные земли. Это займёт… около года.– И поэтому я не хочу торопить тебя.

Я подняла взгляд.

– Год?

Ты не обязана быть моей женой. Даже если все уже решили за нас.– Да. Много, но и мало, если подумать. За это время ты сможешь… освоиться. Понять, чего хочешь. Хочешь ли вообще чего-то от меня.

Редкость в этом мире.Я помолчала. Внутри – не паника. А благодарность. За то, что он – не ловушка, а пространство.

– А ты уверен, что не обидишься, если я… решу не быть леди под руку?

Он улыбнулся, наклонившись ближе.

– А ты уверена, что не обидишься, если решишь быть ею?

Молния прошла по спине – не от слов, от интонации. Там не было ни насмешки, ни жалости. Только уважение. И лёгкий вызов.

И ты скажешь, кто ты. И со мной, или без меня – ты всё равно будешь хозяйкой своей судьбы.– Я оставлю тебе письма, продолжил он. Где буду, чем занят. И, если захочешь можешь отвечать. Или молчать. А через год я вернусь.

Он поднялся, кивнул и вышел.

это не прощание. Это – начало.Я осталась одна в тишине библиотеки. С книгами. С домом. С собой. И вдруг ощутила:

Сад оказался вовсе не садом – а настоящим зелёным лабиринтом, скрытым между крыльями замка. Вечерний свет ложился на дорожки мраморным отблеском. Воздух пах мятой, сырой травой и чем-то еле уловимым то ли ладаном, то ли ночной магией.

– Здесь редко кто гуляет, говорит Роальд, ведя меня по тропинке между стрижеными кустами. Слишком темно, слишком тихо.

Он идёт рядом, но не слишком близко. Между нами расстояние ровно такое, чтобы я чувствовала его присутствие кожей, но не могла назвать это прикосновением.

– Почему вы действительно согласились? спрашиваю. Жениться, если уж называть вещи своими именами.

И… потому что вы нарушаете узор.– Потому что чувствую, что ваша судьба будет пересекаться с моей, хотите вы того или нет.

– Узор?

Вынимает из-за пояса тонкий серебряный диск с выгравированными кругами и символами. Поворачивает его так, что он ловит свет луны и вдруг гравировка мягко светится, словно откликнулась на что-то вокруг.Он останавливается.

Сейчас он показывает, что рядом – нечто чужеродное. Не опасное, но… вне системы.– Амулет следит за колебаниями эфирного поля. Маги используют его, чтобы находить порталы, нарушения ткани реальности… и аномалии.

Свет на гравировке меняется: круги пульсируют, словно дышат. Один внутренний вдруг вспыхивает золотисто-розовым.Он поворачивает диск в мою сторону.

Я делаю шаг назад.

– То есть, это… я?

Именно поэтому рядом с вами я чувствую… странную ясность.– А вы думали, это кустарник? мягко усмехается он. Да, миледи. Ваша аура… чужая. Она не разрушает магию, но влияет на неё. Поглощает избыточную энергию. Стирает "магический шум".

– Как… выжатый лимон?

Он смеётся. Настояще негромко, но искренне.

– Нет. Скорее как после укола антидота когда яд уходит, а разум возвращается.

Мы идём дальше. Листья шелестят под ногами. Где-то в кустах стрекочет ночное существо.

– Так кто же я, по-вашему? спрашиваю, не глядя на него.

– Думаю, вы – не она. Та, кто была Аделаидой раньше.

Медленная. Вечерняя. Весомая.Пауза.

И если вы хотите жить этой жизнью вам придётся стать больше, чем просто чужой душой в кринолине.– Но вы стали ею.

Я смотрю в небо. Звёзды здесь – крупнее. Как будто этот мир тоже смотрит на меня в ответ.

И, кажется, ждёт, что я скажу ему: "да".

Мы остановились у фонтана – старая мраморная чаша, обвитая плющом, в которой вода тихо плескалась, отражая луну как жидкое серебро. Воздух стал чуть прохладнее, и я обернулась к нему:

Что значит – "ясность"?– Вы сказали, что чувствуете меня по-другому.

Он долго молчит. Потом кладёт ладонь на край фонтана, словно ищет в холоде опору.

И не совсем человеческое восприятие.– То, что я чувствую, – не совсем магия.

Я напряглась.

Он взглянул на меня. Прямо. Без тени притворства.

И у меня… сильнее связь с энергией мира. Я чувствую, когда ткань реальности шевелится.– У меня… драконья кровь. Очень старая. Разведённая за поколениями, почти исчезнувшая. Но осталась. Я не могу обращаться, как легендарные первородные. У меня нет крыльев, чешуи, дыхания огня. Но… я слышу вещи. Чувствую ложь как резонанс, вижу сны, которые потом сбываются у других.

Я ощущаю – для него это не пафос. Это обнажение.Он замолчал, и в этой паузе были годы – годы одиночества, в которых он молчал об этом.

– И это… плохо? – спрашиваю я тихо.

Ни в одном мире.– Это странно, – отвечает он честно. – Маги меня боятся. Люди – уважают, но не приближаются. Моя кровь делает меня… не совсем своим.

И, может быть, в этой "чужести" есть какая-то новая точка опоры.Мы смотрим друг на друга. И вдруг я понимаю: я тоже – не своя. Но я здесь. И он – здесь.

– А вы… чувствуете, что я – не из этого мира? спрашиваю с замиранием сердца.

Он кивает.

– …сложного пациента? подсказываю с улыбкой.– Не умом. Не логикой. А кожей. С того самого момента, как вы посмотрели на меня не как на мага, а как на…

Он улыбается в ответ.

А я – не хочу вас отпускать.– Именно. Вы не боитесь меня.

Как первая искра в сухом воздухе перед грозой.Пауза между нами – глубокая, как сама ночь. Не романтическая – пока. Но насыщенная чем-то живым, настоящим.

Я немного приподнимаю подол платья, чтобы не запутаться в узких тропинках, и вдруг останавливаюсь.

О вашем мире. О народах. О том, куда я попала.– Раз уж вы заметили, что моя душа… не отсюда, – говорю я тихо, но прямо, – тогда расскажите мне.

Роальд останавливается рядом. Несколько секунд смотрит в темноту, будто собирает ответ не из слов – а из звуков, запахов и ощущений.

– Хорошо, кивает он. Но предупреждаю: правда здесь сложнее, чем в учебниках.

Мы идём дальше. Фонтан остаётся позади, впереди плетёные арки из винограда и ночных цветов.

Он… вырос. Из ветвей времени, из памяти самой земли. И в этом мире живут не только люди. Есть и другие.– Мир называется Эттария, говорит он негромко. Его не рисовали боги, как в легендах, и не создали маги.

– Какие? спрашиваю.

Он начинает загибать пальцы как будто не просто перечисляет, а вспоминает каждого по имени.

Но именно они чаще всего – правят. Или притворяются, что правят.– Люди самые многочисленные. Их королевства, герцогства, ордена. Разрозненные, гордые, упорные. Тысячи традиций, ни одного общего закона.

– Убедительно.

Их осталось мало. Но один их взгляд может сжечь ложь, как кислота сжигает ткань.– Эльваны не путать с эльфами из сказок. Это раса, чувствительная к потокам мира. Они живут дольше, чем люди, но платят за это ценой: не могут лгать. Не потому что благородны – потому что магия их карает.

– Напряжённое соседство, замечаю я.

– О да. Особенно на приёмах. Дальше – дреорны. Их называют земными. Полулюди, полудревесные. Они умеют слышать голос почвы, могут заставить камень шевелиться, траву цвести и мхи светиться в темноте. Редко покидают свои рощи. Но если приходят – значит, беда рядом.

– А маги? спрашиваю. Это раса?

Но… есть те, в чьей крови магия живёт сама по себе. Такие, как я.– Нет. Магия это способность, а не кровь.

Он замолкает. Я слышу, как где-то скрипит ветка, как будто сад тоже слушает.

И что если долго смотреть в их глаза можно увидеть свой конец. Или своё начало.– Бывают ещё теневые, продолжает он. Их мало. Они не раса скорее, остатки чужого мира. Иногда появляются. Иногда исчезают. Говорят, что в них живёт другая реальность.

Я вздрагиваю.

Он смотрит на меня спокойно.

Вы уверены, что вы – не одна из них? Не из тех, кто пришёл не по воле, но по замыслу?– А теперь скажите, Аделаида…

Я не отвечаю сразу. Где-то в груди щемит. То ли от страха, то ли от того, что кто-то наконец задал тот самый вопрос.

Я выпрямляюсь и смотрю ему прямо в глаза.

Но я хочу это выяснить. Не по слухам, не по титулу – а по правде.– Я не знаю, кто я в вашем мире, Роальд.

Он улыбается. Медленно. Почти… уважительно.

И запомните: здесь тот, кто ищет – уже опаснее, чем тот, кто верит.– Тогда начнём с начала.

Мы молчали на обратном пути. Сад засыпал, шептал травами и стеблями, как будто сам укрывался под звёздным покрывалом.

Да ещё и честный, зараза. Чуть ли не первый мужчина в жизни, который видит во мне не «слабое место», а силу, которую стоит изучать, а не приручать.Я шла рядом с Роальдом и думала: Жених. Маг. С драконом в роду и амулетом в кармане.

Но чем дольше я шла, тем чётче понимала: мне этого мало.

Да, брак – это, наверное, удобно. Это статус. Защита. Спокойствие графа. И даже ощущение, что ты кому-то нужна.

В кринолине, со шрамами на душе и медицинским складом ума.Но я не хочу быть нужной как приложение к титулу. Я хочу быть самодостаточной. Опорной. Чтобы, если случится шторм я не держалась за мужа, а могла встать сама.

– Спасибо за прогулку, говорю, когда мы подходим к дверям в библиотеку.

Он кивает, чуть прищурившись:

– Вы устали?

– Нет. Я просто… думаю.

– О чём?

Я поднимаю взгляд. Внутри не сомнение. Внутри – план.

А потому что я решила идти рядом. А не держаться за локоть.– О том, что вы человек интересный. Очень. Но если я выйду замуж то не потому что меня надо защищать.

Он смотрит на меня серьёзно. Долго. А потом кивает. Медленно. С уважением.

Вы – уже часть этого.– Это… правильный подход, произносит он. И редкий. Я могу ждать. Но, Аделаида… Вы не просто душа из другого мира.

Я вхожу в библиотеку и закрываю за собой дверь.

Прислоняюсь к ней спиной, и впервые с того дня, как проснулась в этом теле, чувствую:

И теперь мне надо не выжить. А вырасти.Я не просто попала сюда. Я – пришла.

Словно где-то в глубине начался медленный процесс слияния: души и оболочки, воли и мира.На следующее утро я проснулась раньше, чем хотелось. Свет мягко лился через узкое окно, где-то каркала ворона (или это были местные петухи – не успела классифицировать), и тело уже не ощущалось чужим.

Я встала, умылась из кувшина – без душа, но с достоинством – и позвала Теллу.

Она вбежала, как всегда, будто за ней гнались привидения с половником.

– Миледи! Как вы себя чувствуете? Желаете каши с фруктами? Или, может, отвар шиповника с корицей?

Пора напомнить всем, что леди Аделаида – не бледная тень.– Телла, – перебиваю её мягко. – Я хочу пройтись по замку. Познакомиться с людьми. Слуги, стража, кухонные, библиотекарь… Я не хочу быть той, кто ходит только на ужины и падает с лестниц.

Она хлопает глазами, будто я только что объявила о строительстве госпиталя в подвале.

– П-прямо сейчас, миледи?

Ты будешь моей проводницей. Ты ведь всё здесь знаешь, правда?– Прямо сейчас.

Телла сияет. Как будто её повысили до камердинера Императора.

– Только?– Конечно, миледи! Всё покажу. Только…

– Если вас вдруг спросят, зачем… может, вы скажете, что… граф велел?

Я улыбаюсь. Медленно.

А теперь – вперёд. С кухни начнём. Я хочу знать, кто готовит еду, которая по вкусу напоминает анатомический бульон.– Телла, если меня спросят, я скажу, что я – хозяйка своей жизни.

Запах поджаренной муки, подгоревшей крупы и слегка припрелых тряпок врывался в нос с напором – как будто его целенаправленно выпускали, чтобы прогнать непрошеных гостей.Кухня располагалась в южном крыле, ближе к заднему двору, и уже на подходе к ней становилось ясно: там живёт огонь, жир и шум.

О, боги санитарии.Я вошла, и…

Передо мной раскинулся хаос в кастрюлях. Громоздкие горшки кипели на печах, из которых валил пар. Крупные столы были покрыты мукой, хлебными крошками и какими-то подозрительными обрезками теста. Один из столов – явно для рубки мяса – демонстрировал коллекцию ножей, кровавых следов и, возможно, трофей с прошлой недели.

Крупная, с руками, как у кузнеца, щёками, напоминающими надутые пирожки, и голосом, от которого дрожали крышки на котлах.У печи стояла главная фигура этого кулинарного паноптикума – повариха.

И кто, чёрт тебя дери, уронил нож в суп?!– Жульен! Где моё сливочное?! Ты опять всё вылакал с кашей?!

Она повернулась – и увидела меня.

Мука зависла в воздухе. Поварята – юные, вечно потные, краснолицые – застопорились с половниками наполовину поднятыми.Пауза.

Один мальчишка был босиком. Второй – в сапогах, которые стоило бы сдать в археологический музей.Я осмотрела их – грязная одежда, заляпанные фартуки, засученные рукава, у одного на щеке размазан лук (возможно, ещё вчерашний).

Спокойно. Почти как на обходе инфекционного отделения.– Доброе утро, – сказала я.

Повариха вытерла руки о фартук, чем только усугубила его внешний вид, и кивнула.

– Миледи Аделаида… честь для нас.

Быть может, за «прошлой» мной числились визиты с претензиями. Или, наоборот, с интересом.И это было искренне. Не привычное поддакивание, а что-то вроде уважения – или опаски.

– Я решила навестить вас. Посмотреть, кто кормит наш дом. И узнать, откуда в каше был привкус мыла.

Поварята дружно закашлялись. Один чуть не уронил таз с морковью.

– Мыло?! Да чтоб мне… Да я ж сама мешала!

Телла, запиши: экспериментальное направление в гастрономии.– Значит, мыло авторское. Интересно.

Телла шмыгнула носом, но кивнула с выражением «миледи, не увлекайтесь, мы тут не выживем».

Я прошлась между столами. Остановилась у кастрюли, осторожно вдохнула.

– Это что?

– А запах?– Пшено с подливкой!

– В пшено?– Это… возможно, лаванда упала.

Повариха замерла. Потом быстро сказала:

– Новая идея! Может, станет фирменным блюдом!

Я кивнула, серьёзно.

– Конечно. Если цель отпугнуть всю нечисть с юга, сработает прекрасно.

Поварята снова закашлялись, но уже от смеха.

Я обернулась к поварихе:

И чтобы в следующий раз на ужине не гадать, умру я от куропатки или переживу до пирога.– Я не ругать пришла. Я пришла знать. Кто здесь. Как вы работаете. Что нужно, чтобы было лучше.

Повариха посмотрела на меня долго. Потом вытерла лоб и сказала:

Мы подскажем, если что.– Вам бы не в гости ходить, миледи. Вам бы порядки наводить.

– Подсказывайте. Я здесь – надолго.

– А теперь, – говорю я, громко и чётко, – внимание всем.

Кухня, как по команде, замирает. Даже шум кастрюль стал тише – как будто медь поняла, что сейчас будет ревизия с характером.

И переодеваемся в чистые фартуки, а не в те, что с войны остались.– С этого дня, – продолжаю я, – мы моем руки до, а не после того, как уронили их в тесто.

Поварята переглядываются. Один юнец уже успел потянуть рукав – прятать пятно от соуса. У другого носовой платок зачем-то привязан к голове – не уверен, в качестве оберега или фильтра от запаха каши.

Повариха открывает рот.

– Миледи… но у нас как бы… аврал. Вот сегодня – запеканка, пироги, заготовка для госпожи Клариссы, и…

Иначе завтра она будет жаловаться не на вкус, а на судороги.– Вот именно, – прерываю я. – Госпожа Кларисса – не причина для антисанитарии, а повод всё привести в порядок.

Я подхожу к бочке с водой.

И я – проверю.– У вас здесь вода. У вас есть мыло – пусть и пахнет как травяной шампунь для коз. Теперь каждый – моет руки. Прямо сейчас.

Процесс идёт.Повариха, к её чести, не спорит. Сжимает губы, кивает – и первой идёт к бочке. Поварята за ней, ворча, толкаясь, но уже с огоньком.

– И переодеться, – добавляю. – Телла, сходи в прачечную. Скажи, это распоряжение от леди Аделаиды. Пусть принесут чистые фартуки и сменные рубахи. Размеров не знаю, но пусть начнут с самых несчастных.

Телла кивает и уносится, как курьер с миссией по спасению замка.

Пока все заняты руками и тряпками, я, как и планировала, встаю у стола, делая вид, что рассматриваю корзину с луком, а на деле – слушаю.

– Да-да! Я тоже слышала. И граф теперь чаще в своих покоях. Как будто Кларисса сама по себе уже хозяйничает…– …говорю тебе, мачеха теперь каждый вечер запирается с этим купцом, с которым еще прошлой осенью про вина договаривалась.

– Нет, на рыжего этого, из стражи. Он, говорят, с леди Аделаидой в юности дружен был. А теперь – шепчется, будто что-то знает…– А вчера Леандр на кого-то орал в конюшне. – Опять на того оруженосца?

А я, выходит, по чьим-то меркам – уже лишний элемент.Я сохраняю лицо. Как будто ни слова не поняла. Значит, Кларисса – не просто нарцисс с колье, а женщина с планом. А Леандр нервничает.

Повариха подходит ко мне, потирая мокрые ладони.

А вы… что вы с этим делать будете?– Ну что, миледи. Все помылись. Даже Жульен, хоть и фыркал.

А дальше – кто знает? Может, заведу санитарный журнал. Или сменю направление кухни на безвредное.– Начну с мелочей, улыбаюсь. Чистые руки. Тёплая пища. Информация.

– Была бы вы не леди – я б вас в ученицы взяла. Уж больно характер правильный.Она хмыкает.

Я улыбаюсь. Потому что да. Характер у меня теперь – непригоден для простого подчинения.

Телла вернулась задом наперёд, что, видимо, означало тревогу по шкале служанки.

Она сказала, цитирую, «побеседовать в тёплой, почти семейной обстановке».– Миледи, вас приглашают в малый салон. Госпожа Кларисса лично просит.

Вот и началось.Я вздохнула.

И да: в нём было слишком много тепла, чтобы быть искренним.Малый салон был абсолютно не малым. Зато салоном, судя по обилию подушек, цветочных композиций и запаху изысканных духов – вполне.

Ну конечно. Приглашение с угощением – это как визит с двойным дном.Кларисса сидела в кресле, как королева на троне: в светло-серебряном платье, с бокалом в одной руке и веером в другой, хотя жара в зале не наблюдалась. Рядом стоял столик с фруктами, сыром и… второй бокал, явно для меня.

– Аделаида, милая, – растянула она, будто кошка, облизнувшая молочную пенку. – Какая радость видеть тебя на ногах. Ты с каждым днём выглядишь всё… осмысленнее.

– Благодарю, госпожа, – говорю я, сев аккуратно и не прикасаясь к бокалу. – Думаю, голова понемногу проясняется.

Почти как настоящая хозяйка.– Ах, это хорошо, – кивок, хруст виноградины. – Знаешь, я всегда переживала за твою… хрупкость. А тут вдруг слышу: ты распоряжаешься в кухне, ходишь по замку, устраиваешь… ревизии.

– Почти, подтверждаю. Но ведь кто-то должен интересоваться порядком, пока другие заняты… винной картой?

А потом вновь зашелестел, будто это был не выпад, а случайность.Веер замер.

Но, знаешь, прямота – это черта, которая… сложно уживается с политикой.– Ах, Аделаида, – говорит она, слегка склонив голову, – ты всегда была такой прямой. Это трогательно.

– А я пока не в политике. Я в кринолине. И у отца за спиной.

Кларисса откидывается назад, прикрывая улыбку веером.

Завещания, титулы, наследственные права…– Вот о нём я и хотела поговорить. Граф… утомлён. Ослаб. Он, конечно, очень дорожит тобой. Но в последнее время часто стал забывать важные вещи.

Она наблюдает.Я молчу.

– Вы хотите мне опекуна?– Потому я подумала, что тебе нужен… наставник. Кто-то, кто поможет тебе остаться при деле, не перегружаясь.

И как мужчина.– Ха, милочка. Это же временно. До твоего брака. А может, и не понадобится вовсе, если ты вовремя примешь предложение Леандра. Он действительно заботится о тебе. Как брат.

Та, которая держит руку, когда все орут.Внутри меня поднимается спокойная злость. Ледяная. Хирургическая. Та, с которой я делала перевязки под фонариком в аварийной.

Оно ему ближе, чем я.– Благодарю за заботу, госпожа. Но мой ум – цел. Память – при мне. А Леандру лучше заботиться о собственном отражении в зеркале.

Улыбка остаётся. Но в глазах появляется холод.Кларисса прищуривается.

Ты ведь не против, если я помогу отцу немного… сориентироваться в вопросах наследия?– Как жаль. Тогда, боюсь, придётся готовить другие варианты.

– А я, боюсь, придётся напомнить, что у графа есть дочь. И она не против читать юридические трактаты в оригинале.

Мы встаём почти одновременно.

– Приятная беседа, произносит Кларисса, укладывая веер. Почти как визит в сад.

– Ага. С клумбами ядовитых растений и шипами под ковром.

– До следующего чаепития, милочка.

– Обязательно.

Если я собираюсь стоять на своих ногах – то пусть под ними будет не тонкий ковёр интриг, а камень реальности.Я шла по коридору в сторону покоев отца быстро, почти зло стуча каблуками. Нет, не в гневе – в намерении. Кларисса играла свою партию. Играла красиво. Но мне нужны не догадки и слухи, а факты.

Я постучалась – коротко, но вежливо.

– Входи, Аделаида, – раздался голос отца, слегка хрипловатый, но уверенный.

Выглядел уставшим. Настоящим.Он сидел за столом, заваленным бумагами. Очки сдвинуты на нос, рука поддерживает висок, на столе дымится травяной чай.

Я подошла и остановилась рядом.

Про дом. Про наследство. Про меня.– Отец. Мне нужно знать правду.

Он поднял на меня глаза. И, к моей неожиданности, не попытался уйти от ответа.

– Садись, – сказал он. – Сейчас не время для сказок.

Сердце – как в реанимации перед прямым вопросом: "Пациент дышит?"Я села. Руки сложила на коленях. Лицо – ровное.

Теперь её слово весит почти как моё.– Мы… на грани. Род Альдеринов – древний, да. Но мы держались на остатках имений, ренте с виноградников и старых союзах. А последние пять лет – болезни, неурожаи, политические взрывы. Кларисса внесла золото от первого мужа, это нас спасло на время. Но в обмен на влияние.

Он вздохнул, посмотрел в окно, будто там был выход.

Но… оно всё ещё твоё.– Ты – моя законная дочь. Но всё, что я могу дать тебе сейчас… это старое поместье у озера Лавель. Раньше оно было частью основного наследия, теперь – развалины. Дом обветшал, земли зарастают.

– То есть, – уточняю я спокойно, – моё приданое – это руины с видом на воду?

Или… оставить всё, как есть. И дать тебе шанс самой решить.– Почти так. Если хочешь – могу попытаться договориться с купцами, найти тебе партию.

Он даёт мне выбор.Пауза. Он не оправдывается. Не умаляет. Не уговаривает.

И я вдруг чувствую, что этот момент – самый честный.

– А я могу… поехать туда? спрашиваю. В это поместье?

– Конечно. Хочешь я отправлю с тобой людей. Лошадей. Можешь начать всё с нуля. Если, конечно, не боишься крестьян, паутины и ветра в каминной трубе.

Я улыбаюсь. Впервые за день по-настоящему.

Если у меня ничего нет, кроме этого значит, я начну именно с этого.– Боюсь. Но не настолько, чтобы не попробовать.

Он кивает.

– В тебе есть то, чего я боялся увидеть. Сила. Та, что не продаётся и не закладывается под проценты.

Смотрю на бумаги, герб, старые свитки. Всё это пыль, если не превратить в действие.Я встаю.

Не как потерянная дочь, а как настоящая хозяйка.– Тогда дайте мне разрешение. И я поеду в своё наследство.

И он – даёт.

Коридор был знакомый – я шла по нему уже не раз: мимо гобеленов, уставших от чужих тайн, мимо окон, за которыми начинался свежий, яркий день.

Я удержалась за стену – рефлекс, как после дежурства в скользкой реанимации – и медленно опустила взгляд вниз.Я уже почти дошла до поворота к своим покоям, когда почувствовала, как что-то "не так". Мгновение – и правая нога резко пошла вниз, а тело дёрнулось вперёд, будто я оступилась на ровном месте.

Каблук. Он… подломился. Не просто отклеился, не отломился по старости. Подпилен.

Срез был тонкий, свежий, неестественно ровный. Ни времени, ни износа – работа чья-то. Преднамеренная.Я присела, поджав губы, и осторожно подобрала сломанный кусок.

Я провела пальцем по срезу. Металл от шпильки оставил слабую стружку. Кто-то поработал аккуратно, но не до конца. Не хотели убить – хотели предупредить. Или унизить. Или проверить.

Может, чтобы я упала опять. И больше не встала. А может – чтобы все увидели, как "бедная Аделаида снова падает".

Голову – выше.Я выпрямилась. Платье подправила.

Или мачеха пожмёт плечами, мол, «Ах, какая неудача, бедная девочка снова ударилась…»Никому не скажу. Никому не докажу. А если начну рыться – меня выставят паникёршей. Или… истеричкой.

Значит, пора уезжать. Немедленно.Нет.

А взять то, что нужно – и исчезнуть из-под их глаз. Пока ещё могу делать шаг без охраны. Пока ещё могу выбирать.Не просить благословения. Не собирать сундуки неделями.

Я уже не была раненой.Я встала на босую ногу, сняв вторую туфельку, и, прихрамывая, пошла дальше. Но внутри…

Я была на старте.

Я вернулась в покои, держа туфельку в руке, будто это была улика из тихого преступления.

Телла уже ждала у двери – как всегда, с лицом «готова принести поднос, весточку или душу врага».

– Миледи, вы как будто прихрамываете… – Она кинулась ко мне. – Вы снова упали?

Скажем так, не хочу оставаться здесь дольше, чем нужно.– Нет, – ответила я, садясь. – Но каблук сломался. Причём аккуратно, не по старости. Я…

Она побледнела.

– Вы хотите… уехать?

Ты поможешь мне собрать вещи. Без шума. Без вопросов.– Да. В своё поместье. Завтра утром.

Телла кивнула быстро, слишком быстро. Руки сжала, взгляд метался.

Слишком напряжена. Либо испугалась, либо что-то знает.

– Телла, а скажи… кто вообще имеет доступ к моей одежде? К обуви?Я решила пойти мягко.

Она замерла. Не сразу ответила – будто в голове перебирала версии.

Иногда ещё девочка из прачечной – Тафа. Но она младенькая, шустрая, глупостей не делает.– Ну… я. Я всегда всё убираю, расправляю, чищу. Потом… одна из старших горничных, Лина. Она отвечает за бельё и за то, что стирать.

– А кто… из них может шутить остро? Или… выполнять чужие просьбы без вопросов?

Она прикусила губу.

– Лина. Она… такая. Её боятся даже старшие. А ещё… она дружна с госпожой Клариссой. Иногда её зовут «молчаливая рука».

Вот и зацепка.

Кому служишь ты?– Ясно, – кивнула я. – А ты, Телла?

Она встрепенулась, выпрямилась, как будто изнутри собралась в горсть.

Вы теперь действуете.– Я – вам. С тех пор, как вы… ну… изменились. Вы теперь не такая, как раньше. Но настоящая. Вы больше похожи на леди, чем тогда, когда только кричали и плакали.

Решать – мне.Я смотрела на неё долго. Служанка. Девчонка. Но… могла быть моим первым союзником. Или предателем.

Я медленно кивнула.

Возьми только нужное: платья, сапоги, простую одежду, пару книг и лекарства, если остались.– Хорошо. Тогда собирай вещи. Тихо.

– А украшения?

А значит – вернусь с чем-то большим, чем ожерелье.– Оставь. Пусть мачеха подумает, что я ушла налегке.

Она сглотнула и кивнула.

Я встала.

Смотрела, как она метнулась к сундуку, как торопливо складывает, прикрывая дрожь.

Она боится.

Но, может быть, боится не меня, а за меня.

3

Я зашла к нему за пару часов до рассвета. Без предупреждения, без парадности. В домашном халате, с нерасчесанными волосами и кружкой настоя из зверобоя на столе, граф Эрвен поднял на меня глаза. И сразу понял.

– Ты уезжаешь.

– Да.

– Сегодня?

– Сейчас. Пока все спят. Пока у меня ещё есть выбор уйти, а не быть выставленной под красивой легендой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.