Мэрион Зиммер Брэдли
Лесная обитель

Marion Zimmer Bradley

THE FOREST HOUSE

Copyright © Marion Zimmer Bradley, 1993

Внутренние черно-белые иллюстрации Ольги Исаевой

Внутренние цветные иллюстрации вейн. витч

Иллюстрация на обложке Винсенты

© С. Лихачева, перевод на русский язык, 2025

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Тщательно проработанный роман, достоверный в отношении тех неспокойных времен и сохранивший атмосферу мрачности.

Entertainment Weekly

* * *

Посвящается моей матери, Эвелин Конклин Зиммер,

которая с пониманием относится к тому,

что я посвятила работе над этой книгой

почти всю свою сознательную жизнь

Посвящается Диане Пэксон,

моей сестре и подруге,

которая прочно закрепила эту книгу во времени и в пространстве

и добавила Тацита к списку действующих лиц.

* * *

От автора

Те, кто знаком с оперой Беллини «Норма», опознают источник сюжета. Как дань уважения Беллини, гимны в пятой и двадцать второй главах заимствованы из либретто акта I, сцены i, а гимны в тридцатой главе – из акта II, сцены ii. Гимны к луне в семнадцатой и двадцать четвертой главах взяты из Carmina Gadelica [ «Гэльские песни» – лат.] – сборника традиционных хайлендских молитв, собранных в конце XIX века преподобным Александром Кармайклом.

Действующие лица

* = историческая личность

() = умер до начала событий, описываемых в книге

Римляне

Гай Мацеллий Север Силурик (фигурирует под именем Гай; бриттское имя – Гавен) – молодой офицер, рожден от матери-бриттки

Гай Мацеллий Север-старший (фигурирует под именем Мацеллий) – отец Гая, префект лагеря II Вспомогательного легиона в Деве, принадлежит к сословию эквитов

(Моруад – женщина из королевского рода силуров, мать Гая)

Манлий – врач в Деве

Капелл – ординарец Мацеллия

Филон – грек, раб Гая

Валерий – секретарь Мацеллия

Валерия (позже прозвана Сенарой) – племянница Валерия, наполовину бриттка

Марсий Юлий Лициний – прокуратор (заведующий финансами) Британии

Юлия Лициния – его дочь

Харида – гречанка, ее прислужница

Лидия – нянька ее детей

Лициний Коракс – двоюродный брат прокуратора, живет в Риме

Марцелл Клодий Маллей – сенатор, покровитель Гая

Луций Домиций Брут – командующий XX Победо- носным Валериевым легионом после перевода легиона в Деву

Отец Петрос – отшельник-христианин

Флавий и Макрон – двое легионеров, попытавшихся проникнуть в Лесную обитель

Лонг

* (Гай Юлий Цезарь, «Божественный Юлий» – начал завоевание Британии)

* (Светоний Паулин – наместник Британии на момент восстания Боадицеи)

* (Веспасиан – император в 69–79 гг. н. э.)

* (Квинт Петилий Цериал – наместник Британии в 71–74 гг. н. э.)

* (Секст Юлий Фронтин – наместник Британии в 74–77 гг. н. э.)

* Гней Юлий Агрикола, наместник Британии в 78–84 гг. н. э.

* Гай Корнелий Тацит – его зять и помощник, историк

* Саллюстий Лукулл – наместник Британии после Агриколы

* Тит Флавий Веспасиан – император Тит, правил в 79–81 гг. н. э.

* Тит Флавий Домициан – император Домициан, правил в 81–96 гг. н. э.

* Геренний Сенецион – сенатор

* Флавий Клемент – родственник императора Домициана

Бритты

Бендейгид – друид, живущий близ Вернеметона

Реис – дочь Арданоса, жена Бендейгида

Майри – их старшая дочь, жена Родри

Вран – маленький сын Майри

Эйлан – средняя дочь Бендейгида и Реис

Сенара – младшая дочь Бендейгида и Реис

Гавен – сын Эйлан от Гая

Кинрик – приемный сын Бендейгида

Арданос – архидруид Британии

Диэда – его младшая дочь

Клотин Альб (Карадак) – романизированный бритт

Гвенна – его дочь

Рыжий Риан – разбойник-ирландец

Хадрон – один из воинов Братства Воронов, отец Валерии (позже прозванной Сенарой)

* (Боудикка, «Кровавая королева» – правительница иценов, подняла восстание против римлян в 61 г. н. э.)

* (Каратак – предводитель мятежа)

* (Картимандуя – королева бригантов, выдала Каратака римлянам)

* Калгак – предводитель каледонских войск в битве у горы Гравпий

Жители Лесной обители

Лианнон – жрица-Прорицательница, Верховная жрица Вернеметона (Лесной обители)

Гув – ее телохранитель

(Гельве – Верховная жрица до Лианнон)

Кейлин – старшая жрица и помощница Лианнон

Латис – травница

Селимон – наставница, обучающая послушниц обрядам

Эйлид и Миэллин – подруги Эйлан

Танаис и Риан – вступили в Лесную обитель после того, как Эйлан стала Верховной жрицей

Аннис – глухая старуха, прислуживавшая Эйлан во время ее беременности

Лиа – кормилица Гавена, сына Эйлан

Божества

Танарос – бриттский бог-громовержец, отождествлялся с Юпитером

Увенчанный Рогами – архетип бога-покровителя животных и лесов; имеет множество местных ипостасей

Дон – мифическая прародительница богов и, в более широком смысле, бриттских племен

Катубодва – Владычица Воронов, богиня войны, сходна с Морриган

Арианрод – Владычица Серебряного Колеса, богиня-девственница, ассоциируется с магией, с морем и с луной

Церера – римская богиня зерна и земледелия

Венера – римская богиня любви

Марс – римский бог войны

Бона Деа – Благая богиня

Веста – богиня семейного очага и жертвенного огня в Риме; ее жрицы принимали обет целомудрия

Митра – персидский бог-герой; ему поклонялись воины

Юпитер – царь богов

Юнона – царица богов, его супруга, покровительница брака

Исида – египетская богиня; в Риме ей поклонялись как покровительнице морской торговли

Географические названия

Верхняя Британия – юг Англии

Мона – остров Англси

Сегонций – крепость неподалеку от Каэрнарвона

Вернеметон (священная роща) – Лесная обитель

Девичий холм – Девичья крепость, она же Мэйден-касл, Бикертон

Дева – Честер

Глев – Глостер

Вироконий Корновиорум – Роксетер

Вента Силурум – Каэрвент

Иска Силурум – Каэрлеон

Акве Сулис – Бат

Тор – Гластонбери

Летняя страна – Сомерсет

Иска Думнониорум – Эксетер

Линд – Линкольн

Лондиний – Лондон

Нижняя Британия – север Англии

Эбурак – Йорк

Лугувалий – Карлайл

Каледония – Шотландия

Залив Бодотрия – Ферт-оф-Форт

Залив Тавы – река Тей

Залив Салмаэс – Солуэй-Ферт

Тримонций – Ньюстед

Пинната Кастра – Инчтутиль

Гора Гравпий – точное местоположение не установлено; возможно, неподалеку от Инвернесса

Гиберния – Ирландия

Темайр – Тара

Друим Клиад – Килдэр

Нижняя Германия (римская провинция) – северо-западные области Германии

Колония Агриппина – Кельн

Рейн

Пролог

Стылый ветер трепал факелы, взвивая огненные хвосты. Ярый отсвет мерцал на темных водах пролива и на щитах легионеров, ожидающих на противоположном берегу. Жрица закашлялась – в горле першило от вонючего чада и морского тумана. Над водой эхом разносилась лающая солдатская латынь: предводитель римлян ораторствовал перед своими людьми. Друиды запели в ответ, призывая гнев небесный; оглушительно грянул гром.

Женские голоса слились в душераздирающий хор; от этих стенаний у жрицы мурашки побежали по коже – а может, от страха. Она мерно раскачивалась из стороны в сторону вместе с прочими жрицами и, воздев руки, призывала проклятия на головы захватчиков; темные плащи реяли по ветру, точно крылья воронов.

Завопили и римляне: первая шеренга уже кинулась в воду. Боевая арфа в руках друида звучала грозно и жутко; в горле саднило от крика – но враги неотвратимо надвигались.

Вот уже первый солдат в алом плаще ступил на берег Священного острова – и боги не поразили его. Поющие голоса дрогнули. В свете факела блеснула римская сталь; друид заслонил жрицу собою; меч обрушился вниз, и на темное одеяние женщины брызнула кровь.

Размеренный речитатив сбился с ритма. Теперь слышались только беспорядочные выкрики. Женщина бросилась под защиту деревьев. Позади нее римляне выкашивали друидов, точно серп – колосья. Все кончилось слишком быстро; алый ручей растекался от берега вглубь острова.

Жрица, спотыкаясь, бежала между стволами к священным кругам. Над Женской обителью в небе полыхнуло оранжевое зарево. Впереди темнели камни, но за ее спиной крики звучали все ближе. Как загнанный зверь, она припала к алтарному камню в центре круга. Теперь они точно убьют ее… Она воззвала к Богине и выпрямилась в ожидании смертельного удара.

Но не гибель от меча была уготована ей. Ее схватили; безжалостные руки крепко ее держали, срывая одежды. Она вырывалась – но тщетно. Ее швырнули на камень, и первый из насильников подмял ее под себя. Ждать спасения было неоткуда; она могла только, прибегнув к священным практикам, отозвать свой дух из тела до тех пор, пока все не закончится. Сознание уже покидало ее; из последних сил она воскликнула:

– Владычица Воронов, отомсти за меня! Отомсти!

«Отомсти…» Я проснулась от собственного крика и села, дико озираясь по сторонам. Как всегда, мне понадобилось несколько мгновений на то, чтобы осознать – это только сон, причем даже не мой собственный, ведь я была еще малым ребенком, когда римские легионеры перебили друидов и надругались над жрицами Священного острова; никому не нужная девочка по имени Кейлин в ту пору жила в безопасной Гибернии за морем. Но с тех пор, как мне впервые рассказали о случившемся вскорости после того, как жрица-Прорицательница привезла меня в эту землю, духи тех женщин не дают мне покоя.

Полог у входа всколыхнулся; внутрь заглянула одна из моих девушек-прислужниц.

– Госпожа, ты в порядке? Помочь тебе одеться? Пора встречать рассвет.

Я кивнула, чувствуя, как высыхает влажный от холодного пота лоб. Прислужница помогла мне облачиться в чистое платье и укрепила украшения Верховной жрицы на моей груди и на челе. Я последовала за ней наружу и к вершине совсем другого острова, зеленого Тора, что высился над слиянием болот и лугов: люди называют это место Летним морем. Снизу доносилось пение дев, присматривающих за Священным источником, а от долины за ним – колокольный звон, созывающий отшельников на молитву в маленькую, похожую на пчелиный улей церквушку рядом с белым терновником.

Они не первые, кто обрел прибежище на этом острове на краю света, за узким морем; я так думаю, что и не последние. Много лет минуло с тех пор, как погиб Священный остров, и хотя в моих снах древние голоса все еще требуют мести, нелегко давшаяся мне мудрость подсказывает, что смешение крови породе только на пользу – до тех пор, пока не утрачено исконное знание.

Однако я по сей день не вижу ничего хорошего ни в римлянах, ни в их обычаях. Вот почему даже ради Эйлан, которая была мне дороже родной дочери, я так и не научилась доверять ни одному римлянину – и Гаю тоже, которого она так любила.

Но здесь нас не тревожит топот подбитых железом сандалий легионеров по мощеным дорогам: я соткала завесу тумана и тайны, отгородившись от сурового и нетерпимого римского мира.

Пожалуй, сегодня я расскажу девам историю о том, как мы сюда пришли, ведь между уничтожением Женской обители на острове Мона и возвращением жриц на Остров Яблок женщины друидов жили в Вернеметоне, Лесной обители, и нельзя допустить, чтобы история эта позабылась.

Именно там я познала Таинства Богини и в свой черед научила им Эйлан, дочь Реис, которая стала величайшей Верховной жрицей и, как скажут иные, величайшей предательницей своего народа. Но через Эйлан кровь Дракона и Орла смешались с кровью Мудрых, и в час величайшей нужды этот род всегда придет на помощь Британии.

На ярмарках болтают, будто Эйлан – жертва римлян, но я-то знаю лучше. В свое время Лесная обитель сохраняла Таинства, а боги вовсе не требуют, чтобы все мы были победителями, и даже мудрости от всех нас не требуют – требуют лишь, чтобы мы служили истине, нам вверенной, до тех пор, пока не передадим ее дальше.

Мои жрицы с песней сходятся ко мне. Я воздеваю руки и, как только сквозь туманы пробивается первый луч солнца, благословляю землю.

Глава 1

Сквозь кроны деревьев струились лучи золотого света: закатное солнце опустилось ниже гряды облаков, обводя каждый омытый ливнем лист золотистой каймой. По тропе между деревьев спешили две девушки: волосы их сияли тем же бледным огнем. С утра прошел дождь. В густом дремучем лесу – а южные области Британии по большей части все еще были покрыты непроходимыми чащами, – царила волглая тишина, нижние ветви стряхивали на тропу каплю за каплей, точно благословение.

Эйлан всей грудью вдыхала влажный воздух, напоенный живыми запахами леса и сладостный, как благовония после дымной духоты отцовского дома. Ей рассказывали, что в Лесной обители воздух очищают с помощью священных трав. Девушка непроизвольно выпрямилась и перехватила повыше корзину с подношениями, стараясь ступать подобно тамошним жрицам и изо всех сил подражая их выверенной грации. На краткое мгновение ей удалось поймать нужный ритм – незнакомый и при этом совершенно естественный, как будто ее этому уже учили в далеком прошлом.

Только после того, как у нее начались лунные крови, ей дозволили приносить дары к Священному источнику. Как месячные циклы делают ее женщиной, объясняла мать, так и воды источника даруют плодородие земле. Но обряды Лесной обители служат духу земли – и в полнолуние в мир нисходит сама Богиня. Накануне вечером в небе сияла полная луна; и Эйлан, исполненная смутного ожидания, которое не смогла бы описать в словах, долго стояла, запрокинув голову и не сводя с луны глаз, – покуда мать не кликнула девушку в дом.

«Может статься, на празднестве Белтайн жрица-Прорицательница призовет меня к служению Богине…» Закрыв глаза, Эйлан попыталась представить себя в синих одеждах жрицы: сзади тянется шлейф, а покрывало осеняет ее черты тайной.

– Эйлан, да что с тобой? – Голос Диэды резко вернул ее в настоящее; девушка споткнулась о корень и едва не выронила корзину. – Плетешься как хромая корова! Если мы не поторопимся, то вернемся домой только затемно!

Эйлан, придя в себя, покраснела до корней волос и поспешила за подругой. Но впереди уже послышалось тихое журчание источника. А в следующий миг тропа резко пошла вниз, и девушка следом за Диэдой спустилась к расщелине, где между двумя валунами сочилась вода и струйкой сбегала в озерцо. Когда-то давным-давно люди установили по его берегам стоячие камни; за многие годы вода стерла с них спирали резного орнамента. Но куст лещины, потомок многих деревьев, росших здесь до него, был молод и свеж – люди, загадывая желания, повязывали ленточки на его ветви.

Девушки расстелили на траве чистое полотно и выложили на него подношения – лепешки тонкой выпечки, флягу с хмельным медом и несколько серебряных монет. В конце концов, это ведь было совсем маленькое озерцо, прибежище одной из меньших богинь здешнего леса, а не одно из священных озер, куда целые воинства жертвовали добытые в бою сокровища. Однако в роду Эйлан на протяжении многих лет женщины каждый месяц после своих лунных дней несли сюда дары, чтобы возродить связь с Богиней.

Поеживаясь на прохладном ветерке, девушки стянули с себя платья и склонились над озерцом.

– О Священный источник, ты – лоно Богини. Воды твои – колыбель жизни, пусть же и я принесу в мир новую жизнь. – Эйлан зачерпнула горстью воды и плеснула себе на живот и между бедер.

– О Священный источник, воды твои – млеко Богини. Ты питаешь мир, дай же и мне вскормить и напитать тех, кто мне дорог. – Ледяная вода омыла ей грудь: в сосках ощущалось легкое покалывание.

– О Священный источник, ты – дух Богини. Воды твои вечно текут из глубин, дай же и мне силу возродить мир… – Девушка задрожала всем телом: вода окатила ее чело.

Эйлан не отрывала глаз от сумрачной поверхности: растревоженная зыбь успокаивалась, и бледно мерцающее отражение постепенно обретало четкость. Но тут лицо, глядевшее на нее из озера, вдруг изменилось. Теперь это была женщина постарше, с еще более бледной кожей; в темных кудрях тут и там вспыхивали рыжие пряди, точно искры огня – а вот глаза остались те же.

– Эйлан!

От окрика Диэды Эйлан сморгнула; из воды на нее снова смотрело ее собственное лицо. Ее спутница дрожала от холода – и внезапно Эйлан тоже почувствовала, что замерзла. Девушки торопливо оделись. Диэда взялась за корзину с лепешками; ее глубокий, грудной, музыкальный голос воспарил ввысь в песне:

Владычица священных вод,
Днесь воздаю тебе почет,
Моля о жизни и любви:
Богиня, дар благослови.

А в Лесной обители эту песнь, верно, поет целый хор жриц, подумала про себя Эйлан. Ее собственный голосок, негромкий и чуть срывающийся, сливался с голосом Диэды на диво созвучно:

Храни чащобы и поля,
Пусть будет к нам щедра земля;
Пусть будут здравы скот и люд,
Пусть дух и плоть в ладу живут!

Эйлан вылила из фляги в воду хмельной мед, а Диэда раскрошила лепешки и побросала кусочки в озеро. Течение, закрутившись водоворотом, подхватило дары и унесло их прочь, и на миг Эйлан почудилось, будто источник зажурчал громче. Девушки склонились над водой и кинули туда монеты, одну за одной.

Рябь улеглась – на темной глади, словно в зеркале, отразились лица девушек, такие схожие между собою. Эйлан замерла, опасаясь снова увидеть незнакомку. В глазах у нее потемнело: теперь она видела только одно лицо – и глаза сияли в воде точно звезды в темной пучине неба.

«Госпожа, ты – дух озера? Чего ты от меня хочешь?» – спрашивала Эйлан в сердце своем. И в ответ словно бы послышалось:

«Моя жизнь струится во всех водах так же, как течет по твоим жилам. Я – Река Времени и Море Пространства. Много жизней подряд ты принадлежала мне. Адсарта, дочерь моя, когда же ты исполнишь данные Мне обеты?»

Эйлан померещилось, будто глаза Госпожи ярко вспыхнули и озарили ей душу, или, может, это был солнечный свет: придя в себя, Эйлан растерянно заморгала – сквозь кроны били слепящие лучи.

– Эйлан! – произнесла Диэда: судя по тону, она обращалась к подруге уже не в первый раз. – Да что с тобой сегодня?

– Диэда! – воскликнула Эйлан. – Ты разве Ее не видела? Не видела в воде отражение Великой Богини?

Диэда покачала головой.

– Мало нам стервозных святош из Вернеметона, которые вечно долдонят про видения, – теперь и ты туда же!

– Да как ты можешь так говорить? Ты же дочь архидруида – в Лесной обители ты могла бы выучиться на барда!

Диэда нахмурилась.

– Женщина-бард? Арданос никогда такого не допустит, да и я не хочу просидеть всю жизнь взаперти в этом женском курятнике! Я бы лучше ушла в Вóроны вместе с твоим молочным братом Кинриком и сражалась бы с римлянами!

– Тссс! – Эйлан испуганно заозиралась, словно у деревьев были уши. – Ты будто не знаешь, что не след говорить об этом вслух, даже здесь, в лесу? Кроме того, ты не сражаться хочешь бок о бок с Кинриком, а лежать с ним бок о бок – видела я, как ты на него смотришь! – Эйлан лукаво усмехнулась.

Теперь жарко вспыхнула Диэда.

– Тебе-то откуда знать о таких вещах? – воскликнула она. – Ну да твое время не за горами, как начнешь сходить с ума по мужчине, то-то я посмеюсь в свой черед! – И она принялась сворачивать полотно.

– А вот и не начну, – запротестовала Эйлан. – Я хочу служить Богине! – На миг в глазах у нее потемнело, источник зажурчал громче – словно Владычица услышала ее слова. Диэда раздраженно сунула подруге в руки корзинку.

– Пошли-ка домой. – Она уже зашагала было обратно по тропе, но Эйлан замешкалась: ей вдруг померещилось что-то помимо плеска воды.

– Погоди! Ты слышишь? Вон в той стороне, где старая ловчая яма на кабана…

Диэда остановилась, повернула голову – и тот же звук раздался снова, на сей раз слабее, как если бы стенал от боли какой-то зверь.

– Надо пойти посмотреть, – заявила она наконец. – Ну, припозднимся немного, что с того? Если в яму провалился кабан, придется позвать мужчин, пусть избавят беднягу от мучений.

На дне ловчей ямы лежал юноша, почти мальчик: его бил озноб, рана кровоточила, а надежда на спасение таяла вместе с угасающим светом дня.

В яме было сыро и грязно и разило звериным пометом: в прошлом в яму попадались и кабаны, и медведи. На дне ямы и по стенам торчали острые колья: один такой кол вонзился юноше в плечо – по его прикидкам, рана была не опасна и пока даже не слишком-то и болела – предплечье онемело от удара при падении. Пустячная рана, что и говорить, – но, по-видимому, она-то его и убьет.

Нет, смерти он не боялся: Гаю Мацеллию Северу Силурику[1] исполнилось девятнадцать лет; он как римский офицер присягал на верность императору Титу. Он сражался в своей первой битве еще до того, как на щеках его пробился густой пушок. Но умереть только потому, что он случайно провалился в ловчую яму, точно глупый заяц, – вот что обидно! Сам виноват, с горечью думал Гай. Если бы он только послушался Клотина Альба, он бы сейчас сидел у пылающего очага, потягивал пиво Южной страны да любезничал с хозяйской дочкой Гвенной, которая, отказавшись от целомудренной скромности захолустных бриттов, переняла фамильярную вольность жительниц Лондиния и других римских городов – с той же легкостью, с какой отец ее перешел на латынь и обзавелся тогой.

И однако ж Гая отправили в это путешествие только благодаря тому, что он владеет бриттскими диалектами, вспомнил юноша, хмуро кривя губы. Север-старший, его отец, был префектом лагеря II Вспомогательного легиона в Деве; он некогда женился на темноволосой дочери вождя силуров – в самом начале завоевательной кампании, когда Рим еще надеялся перетянуть племена на свою сторону, заключая с ними союзы. Гай заговорил на силурском диалекте раньше, чем научился лепетать первые детские словечки на латыни.

Конечно, в иные времена офицер имперского легиона, расквартированного в крепости Девы, счел бы ниже своего достоинства излагать свои требования на языке покоренной страны. Даже сейчас Флавий Руф, трибун второй когорты, деликатничать с местными не стал бы. Но Мацеллий Север-старший, префект лагеря, подчинялся непосредственно Агриколе, наместнику Британии, и его обязанностью было поддерживать мир и добрососедские отношения между населением провинции и легионом, который эти земли занял, охранял и управлял ими.

Тяжкое бремя налогов и повинностей жители Британии сносили достаточно мирно – они все еще зализывали раны, ведь не далее как одно поколение назад Боадицея, Кровавая королева, подняла восстание – и легионы жестоко покарали бунтовщиков. А вот поставлять рекрутов и рабочую силу для нужд Рима местные соглашались не столь безропотно: здесь, на окраинах Империи, все еще тлело недовольство, умело подогреваемое несколькими мелкими вождями и смутьянами. В этот-то рассадник смуты Флавий Руф и послал отряд легионеров – проследить за отправкой людей на имперские свинцовые рудники в холмах.

Имперская политика не допускала, чтобы молодой офицер был приписан к легиону, в котором его отец занимает высокий пост префекта. Так что пока Гай числился военным трибуном[2] в легионе «Валерия Виктрис» – Победоносном Валериевом легионе в Глеве. Даже будучи наполовину бриттом, он, как сын римского солдата, с детства привык к суровой дисциплине.

Мацеллий-старший не добивался никаких льгот и поблажек для своего единственного сына – до поры до времени. Но в одной из приграничных стычек Гая легко ранило в ногу; его немного лихорадило, так что юношу отправили домой, в Деву, с разрешением оставаться там до полного выздоровления, после чего ему предстояло снова вернуться на службу. Рана зажила быстро, и Гай совсем извелся от безделья в отцовском доме; поездка с отрядом, ответственным за отправку рабочей силы на рудники, на тот момент показалась прекрасной возможностью поразвеяться.

Путешествие прошло довольно-таки бессобытийно: после того, как угрюмых рабочих увели, Гай, у которого оставались еще две недели отпуска, принял приглашение Клотина Альба, подкрепленное нескромными взглядами его дочки, погостить у него несколько дней и поохотиться в окрестных чащах. Здесь Клотин не знал себе равных, и – Гай ничуть не заблуждался на его счет! – был куда как рад принимать у себя сына высокопоставленного римского чиновника. Гай пожал плечами, с удовольствием съездил на охоту – она и впрямь удалась на славу! – и с неменьшим удовольствием наговорил Клотиновой дочке немало сладких небылиц. Не далее как вчера в этих самых лесах он убил оленя, доказав, что управляется с легким копьем не менее ловко, чем бритты со своим оружием, но вот теперь…

Лежа в грязи на дне ямы, Гай отчаянно проклинал и трусливого раба, который предложил показать ему короткий путь от виллы Клотина до римской дороги, уводившей, по словам негодника, прямиком к городу Деве; и свою собственную глупость – не он ли разрешил этому олуху править колесницей? – и зайца – или что уж там за зверек выскочил на дорогу прямо перед ним и перепугал лошадей; и дурня, не сумевшего сдержать плохо обученную упряжку; и тот злополучный миг, когда лошади понесли, сам он от неожиданности потерял равновесие, вылетел на обочину и сильно ударился головой.

От такого удара он, видать, еще и рассудка лишился, иначе сообразил бы остаться на месте; даже такой непроходимый болван, как его возница, рано или поздно справился бы с упряжкой и вернулся за господином. Так что больше всего Гай проклинал собственное безрассудство – он попытался сам отыскать дорогу через лес и сошел с тропы. И, видимо, забрел куда-то очень далеко.

После падения с колесницы в голове у него мешалось, но юноша с тошнотворной ясностью помнил, как внезапно оступился, как провалился настил и заскользили куда-то вниз листья и ветки: он рухнул в яму, и кол вонзился ему в плечо с такой силой, что Гай на какое-то время лишился чувств. Когда он пришел в себя настолько, чтобы оценить серьезность своего положения, полдень давно миновал. Второй кол разодрал ему икру, и вскрылась старая рана. Повреждение было не из опасных, но Гай так сильно ушиб лодыжку, что она распухла до размеров бедра; кость сломана, не иначе. Если бы не раны, юноша, проворный, как кошка, выбрался бы из ямы в мгновение ока; но сейчас он был слишком слаб – и перед глазами все плыло.

Гай знал, что если не истечет кровью до темноты, его непременно учуют дикие звери, и тогда ему конец. Не к месту вспомнились россказни старой няньки про тварей пострашнее, которые приходят на запах крови.

Промозглый холод пробирал до костей; зовя на помощь, юноша давно сорвал голос. Что ж, если ему суждено умереть, по крайней мере он умрет с достоинством, как подобает римлянину. Гай обмотал краем пропитанного кровью плаща лицо, и тут сердце его неистово забилось. Юноша с трудом приподнялся: он услышал голоса.

Из последних сил Гай позвал на помощь, но с губ сорвался не то визг, не то вой. Устыдившись этого крика, так непохожего на человеческий, молодой офицер попытался добавить несколько внятных, осмысленных слов, но горло перехватило. Он вцепился в один из кольев, однако смог лишь, подтянувшись, привстать на одно колено и привалиться к земляной стене.

Последний луч солнца ударил ему в глаза. Гай заморгал – и тут над ним возникла девичья головка в ореоле света.

– Великая Матерь! – звонко вскрикнула девушка. – Как, во имя всех богов, ты умудрился сюда провалиться? Ты разве не видел предостерегающих знаков – они же на всех деревьях начертаны!

Гай словно онемел. Девушка обращалась к нему на характерном диалекте, не вполне ему знакомом. Ну конечно, здесь же владения ордовиков! Юноша задумался, пытаясь перевести про себя эти слова на силурский говор своей матери.

Но не успел он ответить, как прозвучал другой женский голос, грудной и глубокий:

– Вот олух безмозглый, бросить бы его тут как приманку для волков!

Рядом с первой девушкой появилась вторая, похожая на нее как две капли воды. Гай подумал было, что у него двоится в глазах.

– Ну-ка, хватайся за мою руку, думаю, вдвоем мы тебя вытащим, – смилостивилась незнакомка. – Эйлан, помоги! – Она протянула Гаю тонкую, белую кисть; юноша попытался ухватиться за нее здоровой рукой, но сомкнуть пальцы не смог. – Что с тобой? Ты ранен? – спросила девушка уже помягче.

Не успел Гай ответить, как в яму заглянула первая девушка – ее Гай не мог толком рассмотреть, видел лишь, что она совсем юна.

– Ох, вижу – Диэда, он весь в крови! Сбегай приведи Кинрика, пусть он беднягу вытащит.

От накатившего облегчения Гай едва не лишился чувств. Постанывая, он бессильно сполз по стенке вниз – на каждое движение раны отзывались острой болью.

– Не вздумай потерять сознание, – донесся сверху звонкий голос. – Пусть мои слова привязывают тебя к жизни словно крепкая веревка, слышишь?

– Слышу, – прошептал он. – Поговори со мною.

Раны ныли невыносимо – может быть, просто потому, что Гай позволил себе чувствовать боль, зная: помощь уже на подходе. Голос девушки звучал над его головой, но слов юноша уже не понимал. Они журчали как говор ручья, отвлекая от страданий и мýки. Сгустился мрак; Гай подумал было, что у него темнеет в глазах, но тут же понял, что это просто село солнце: среди деревьев замерцали факелы.

Лицо девушки исчезло, и послышался ее оклик:

– Отец, тут в старую кабанью ловушку человек провалился!

– Ну так мы его сейчас вытащим, – ответствовал низкий, глубокий голос. – Хммм… – Гай почувствовал наверху какое-то движение. – Похоже, тут понадобятся носилки. Кинрик, спускайся погляди.

В следующее мгновение на дно ямы соскользнул молодой парень. Он оглядел Гая и весело осведомился:

– Ну и о чем ты только думал? Голова-то на плечах есть или нет? Этой яме уже лет тридцать будет, все здешние про нее знают!

Собрав остатки гордости, Гай собирался уже сказать, что если юнец его вызволит, то может рассчитывать на щедрую награду, – но тут же порадовался, что придержал язык. По мере того, как глаза его постепенно привыкали к свету факелов, римлянин рассмотрел своего дюжего спасителя: молодой великан оказался примерно его ровесником, лет восемнадцати или чуть старше. Светлые кудри бритта рассыпались по плечам, а жизнерадостное безбородое лицо дышало таким благодушием, словно он каждый день только тем и занимался, что вытаскивал из ловчей ямы полумертвых чужаков. На юнце была клетчатая туника и хорошие штаны из крашеной кожи; его вышитый шерстяной плащ скрепляла золотая булавка, украшенная красной эмалью – стилизованным изображением ворона. Такие одежды говорили о принадлежности к знатному дому – да только не одному из тех, что привечал завоевателей и перенимал обычаи Рима.

– Я нездешний, я не знаю ваших меток, – просто отвечал Гай на языке бриттских племен.

– Ладно, не бери в голову, давай-ка сперва тебя вытащим, а там и потолкуем, как тебя угораздило сюда свалиться. – Молодой бритт обхватил Гая рукою за пояс, поддерживая легко, как ребенка. – Мы эту ловушку выкопали на кабанов, медведей и римлян, – безмятежно заявил он. – Не повезло ж тебе в нее угодить! – Он запрокинул голову. – Кинь свою накидку, Диэда; так оно будет проще, чем носилки мастерить. Его-то плащ весь задубел от крови.

Поймав накидку Диэды, светлокудрый великан закрутил узлом один конец вокруг пояса Гая, другим концом обвязался сам, поставил ногу на самый нижний из кольев и предупредил:

– Если будет больно, кричи; я так медведей вытаскиваю – но уже дохлыми, так что они, понятное дело, не жалуются.

Гай, стиснув зубы, уцепился за своего спасителя: когда распухшая лодыжка задела за торчащий корень, от боли он едва не лишился чувств. Кто-то нагнулся сверху, схватил его за руки – и, наконец, молодой римлянин перевалился через край ямы и полежал так с минуту, тяжело дыша, прежде чем нашел в себе силы открыть глаза.

Над ним склонялся мужчина постарше. Он осторожно откинул грязный, запачканный кровью плащ Гая и присвистнул.

– Видать, кто-то из богов благоволит тебе, незнакомец; несколькими дюймами ниже – и кол пробил бы тебе легкие. Кинрик, девочки, посмотрите сюда, – продолжал он. – Там, где плечо все еще кровоточит, кровь темная и сочится медленно – значит, возвращается в сердце; а вот если бы вытекала из сердца, была бы ярко-красная и била бы фонтаном; тогда раненый, верно, испустил бы дух еще до того, как мы его нашли.

Светловолосый паренек и две девушки по очереди рассмотрели рану. Молодой римлянин лежал молча. Страшное подозрение перерастало в уверенность. Он уже отказался от мысли назваться и предложить этим людям солидное вознаграждение за то, чтобы его отвезли в дом Клотина Альба. Теперь Гай понимал, что спасла его лишь старая бриттская туника, которую он надел утром в дорогу. По небрежному замечанию, уместному в устах многоученого целителя, юноша догадался: перед ним друид. А в следующий миг пострадавшего приподняли с земли, в глазах у него потемнело, и мир исчез.

Очнулся Гай у очага; сверху вниз на него глядело девичье личико. В первое мгновение черты ее словно бы расплывались в огненном ореоле. Девушка была совсем юная и очень хороша собой. Широко расставленные, осененные светлыми ресницами глаза – удивительного оттенка: не то орехово-карие, не то серые. На подбородке – ямочки, но губы поджаты так серьезно, что кажутся старше самой девушки; волосы такие же бледно-золотистые, почти бесцветные, как и ресницы – пламя роняет на них рыжий отблеск. Она провела рукой по лицу раненого, и юноша ощутил прохладное прикосновение: незнакомка только что обмывала его водой.

Гай долго и неотрывно смотрел на девушку, пока ее черты не запечатлелись в его памяти навечно. Тут кто-то сказал:

– Довольно, Эйлан, сдается мне, он очнулся.

И девушка отошла.

Эйлан… Да, где-то он уже слышал это имя. Может, во сне? Какая она красавица!

Гай с трудом приподнялся. Он лежал на лавке в стенной нише. Юноша заозирался, пытаясь понять, куда он попал. Рядом с кроватью стояли Кинрик – тот самый светлокудрый богатырь, что вытащил его из ямы, и пожилой друид, имени которого римлянин пока не знал. Дом был выстроен в старинном кельтском стиле: деревянный каркас венчала круглая куполообразная крыша, оструганные бревна лучами расходились от высокого гребня к приземистым стенам. В таком доме Гай не бывал с тех пор, как мать еще малышом возила его в гости к родне.

На полу плотным слоем лежал тростник; стена, сплетенная из ореховых прутьев, была обмазана и оштукатурена побеленной глиной; такие же плетеные ширмы служили перегородками между кроватями в нишах. Дверью служил откидной кожаный полог. Под здешним кровом Гай вдруг почувствовал себя малым ребенком – как если бы все годы сурового римского воспитания исчезли в никуда.

Гай медленно обвел взглядом дом – и вновь посмотрел на девушку. Она была в платье из красно-бурого льна; в руках она держала медную чашу; она была высока, но младше, чем ему показалось поначалу; под складками платья угадывалась по-детски угловатая фигура. Позади нее в центре комнаты пылал очаг; в светлых волосах играли блики огня.

В свете очага был хорошо виден и мужчина постарше – друид. Гай чуть повернул голову, рассматривая его сквозь ресницы. Друиды славились среди бриттов своей ученостью, но юноше всю жизнь внушали, что все они – одержимые изуверы. Оказаться в доме друида – все равно что проснуться в волчьем логове; и Гай не скрывал от самого себя, как ему страшно.

По крайней мере, услышав, как старик преспокойно рассуждает о циркуляции крови – от отцовского лекаря-грека Гай знал, что это учение доступно лишь жрецам-целителям наивысшего ранга, – у юноши хватило ума не сболтнуть о том, что он – римлянин.

А эти люди даже не думали скрывать, кто они. «Мы эту ловушку выкопали на кабанов, медведей и римлян», – походя сообщил дюжий юнец. Уже одно это должно было сразу подсказать Гаю, как далеко он от маленького защищенного мирка римского владычества. А ведь до расквартированного в Деве легиона всего-то день езды!

Но если он, Гай, угодил в руки врагов, то, по крайней мере, обращаются с ним хорошо. На девушке – добротно сшитое платье; а в ладонях ее – медная чаша тонкой работы; не иначе, как с одного из южных рынков.

В подвесных светильниках, плавая в жиру, горели фитили из сердцевины ситника; постель, на которой устроили раненого, была застлана льняным полотном, соломенный матрас благоухал душистыми травами. После сырой и промозглой ямы в доме было восхитительно тепло. Пожилой друид, руководивший спасением Гая, подошел и присел рядом, и юноша впервые смог как следует рассмотреть своего благодетеля.

Этот крепкий, широкоплечий здоровяк обладал недюжинной силой: такой с легкостью опрокинул бы наземь быка. Грубые черты лица словно бы вытесаны из камня; светло-серые глаза смотрят холодно. Волосы щедро тронула седина; Гай прикинул про себя, что хозяин – ровесник его отца: ему, верно, около пятидесяти.

– Ты чудом избежал смерти, юноша, – обронил друид. Гаю показалось, что тот привычен поучать и отчитывать. – Следующий раз гляди в оба. Сейчас я осмотрю твое плечо. Эйлан, – он поманил к себе девушку и шепотом дал ей какие-то указания. Девушка ушла.

– Кому я обязан жизнью, почтеннейший? – спросил Гай. Прежде он и представить себе не мог, что вынужден будет выказать уважение друиду! Гай, как и все прочие римские юноши, вырос на страшных россказнях Цезаря о человеческих жертвоприношениях и на истории войн, которые велись того ради, чтобы искоренить друидический культ в Британии и в Галлии. Но не всех друидов удалось уничтожить. Римские эдикты более-менее успешно ограничивали их власть, однако неприятностей от этих жрецов было не меньше, чем от христиан. Разница заключалась лишь в том, что христиане сеяли недовольство в городах и отказывались поклоняться императору, а друиды могли поднять на кровопролитную войну даже покоренные племена.

Однако ж было в этом человеке нечто, внушающее уважение.

– Меня зовут Бендейгид, – отвечал друид, но сам ни о чем расспрашивать Гая не стал. Молодой римлянин вспомнил, что слышал от родичей матери, будто для кельтов гость священен – по крайней мере, так принято за пределами римских владений. Злейшего врага здесь приютят и накормят – а потом он волен уйти, ничего о себе не рассказав, и никто не задаст ему ни единого вопроса. Гай облегченно выдохнул: в ближайшее время ему ничего не угрожает. В этом доме безопаснее – и мудрее – просить помощи как гостю, нежели требовать ее по праву завоевателя.

Юная Эйлан снова вернулась к нише с небольшим дубовым ларцом, окованным железом, и рогом для питья.

– Отец, это то, что тебе нужно? – робко проговорила она.

Друид коротко кивнул, взял ларец и жестом велел ей передать рог Гаю. Юноша протянул руку – и, к собственному удивлению, осознал, что не в силах удержать рог в ослабевших пальцах.

– Пей, – проговорил друид. Судя по его манере, хозяин привык отдавать приказы – и ждал безоговорочного повиновения. Спустя минуту он добавил: – Тебе это понадобится – к тому времени, как мы с тобой покончим. – Говорил он вполне дружелюбно, но Гай похолодел от страха.

Бендейгид поманил дочь, и она вернулась к изголовью раненого.

Эйлан улыбнулась, пригубила питье, как велит закон гостеприимства, и поднесла рог к губам юноши. Гай попытался приподняться, но мышцы ему не повиновались. Сочувственно вскрикнув, Эйлан подсунула руку ему под голову и чуть приподняла ее на изгибе локтя, чтобы страдалец смог напиться.

Молодой римлянин сделал глоток: это был хмельной мед, к которому подмешали горьковатые, явно целебные пряности.

– Ты едва не ушел в Землю Юности, чужестранец, но ты не умрешь, – прошептала девушка. – Я видела тебя во сне, но ты был старше – и рядом с тобою стоял маленький мальчик.

Гай поднял глаза – на него уже накатывала блаженная сонливость, и слова девушки его нимало не встревожили. При том, что Эйлан была так юна, лежать у нее на груди было все равно что снова оказаться в материнских объятиях. Сейчас, изнывая от боли, Гай с мучительной отчетливостью вспомнил мать – и на глаза его навернулись слезы. Он смутно сознавал, как друид разрезал на нем тунику и как они с молодым Кинриком промыли его раны каким-то настоем: сразу защипало – но не сильнее, чем зелье старика Манлия, которым тот прежде лечил Гаю пострадавшую ногу. Затем рану умастили чем-то липким и жгучим и туго перебинтовали льняными лоскутами. Юноша без особого интереса глядел, как ощупывают его распухшую лодыжку.

– Тут ничего страшного – даже не сломана, – обронил кто-то.

Но Гай разом стряхнул с себя сонную одурь, едва Кинрик сказал:

– Держись, парень! Кол был грязный, но, если рану прижечь, думаю, руку мы тебе спасем.

– Эйлан, ступай отсюда, – коротко скомандовал старик, – юным девушкам такое видеть не пристало.

– Я его подержу, Эйлан; а ты иди, – поддержал Кинрик.

– Я останусь, отец. Может, я смогу помочь. – Она накрыла ладонью кисть Гая, и старик проворчал:

– Как знаешь, только не вздумай визжать или падать в обморок.

В следующую минуту Гай почувствовал, как чьи-то сильные руки – наверное, Кинрика? – крепко притиснули его к матрасу. Пальцы Эйлан по-прежнему переплетались с его пальцами, но вот они чуть дрогнули; молодой римлянин отвернулся, зажмурился и сжал зубы, сдерживая позорный крик. Резко запахло раскаленным железом – и все его тело словно взорвалось страшной болью.

Губы его искривились в немом вопле, но наружу вырвался только сдавленный хрип. Грубая хватка разжалась, теперь Гай чувствовал только нежные руки девушки. Он с трудом разлепил глаза: друид глядел на юношу сверху вниз, в седеющей бороде затаилась хмурая улыбка. Бледный как смерть Кинрик все еще склонялся над раненым; Гай видел похожее выражение на лицах зеленых юнцов, впервые побывавших в бою.

– Что ж, парень, одно могу сказать: ты не трус, – сдавленно проговорил Кинрик.

– Спасибочки, – не к месту ответствовал Гай. И потерял сознание.

Глава 2

Когда Гай снова пришел в себя, светильники уже догорели: по-видимому, он очень долго провалялся без чувств. Тускло мерцали угли в очаге; в этом неверном свете юноша смутно различил рядом с собою силуэт юной Эйлан: она дремала сидя. Гай чувствовал себя совсем разбитым, предплечье пульсировало болью, хотелось пить. Где-то рядом слышались женские голоса. Плечо было туго перетянуто льняными повязками – Гаю казалось, он запеленут как новорожденный младенец. Рану умастили какой-то густой маслянистой мазью, от полотна пахло жиром и бальзамом.

Девушка молча сидела у постели на трехногой табуретке, бледная и хрупкая, как молодая березка. Мягкие и тонкие волосы, гладко зачесанные за уши, чуть вились, упрямо отказываясь лежать ровно. На шее у нее поблескивала золоченая цепочка с каким-то амулетом. Гай знал: бриттские девушки созревают поздно; ей, вероятно, лет пятнадцать. Еще не женщина, но со всей очевидностью уже не ребенок.

Раздался грохот, словно кто-то выронил ведро, и послышался вопль:

– Тогда иди сама их и дои, если угодно!

– А с коровницей что не так? – резко возразил женский голос постарше.

– Да она все вопит и стенает словно банши[3], никак не утешится – римские душегубы забрали ее мужа на рудники вместе с прочими, а она осталась с тремя малыми детьми, – отвечал первый голос, – а теперь за ними ушел и мой Родри.

– Проклятье Танароса на головы всех этих римлян… – Гай узнал голос Кинрика, но женщина постарше оборвала его на полуслове.

– А ну тише. Майри, накрывай на стол, нечего тут стоять и кричать на парней. Я схожу поговорю с бедняжкой – скажу, пусть принесет малышей сюда, в дом, но нынче вечером коров подоить все равно надо, даже если римляне уведут всех мужчин Британии до единого.

– Доброе у тебя сердце, приемная матушка, – промолвил Кинрик, и голоса снова поутихли до невнятного гула. Девушка глянула на Гая – и поднялась с табуретки.

– Ой, да ты проснулся! – воскликнула она. – Есть хочешь?

– Я бы слопал коня вместе с колесницей и, клацая зубами, гнался бы за возницей до самой Венты, – очень серьезно ответствовал Гай. Девушка недоуменно поглядела на него, затем глаза ее расширились, и она хихикнула.

– Пойду проверю, не найдется ли на кухне коня с колесницей, – поддразнила она. И тут свет позади нее сделался ярче: в дверном проеме появилась женщина. В комнату, к вящему изумлению Гая, хлынуло солнце.

– Как, уже день? – потрясенно выпалил он. Женщина рассмеялась и, полуобернувшись, отдернула полог из конской шкуры, одним привычным движением закрепив его на крючке и загасив мерцающий огонек светильника.

– Эйлан не позволяла тебя тревожить даже того ради, чтобы накормить, – объяснила женщина. – Она твердила, что покой тебе нужнее еды. Думается, она была права, но сейчас ты, верно, умираешь от голода. Прошу прощения за то, что сама не приветила тебя под нашим кровом: меня позвали к больной на один из наших хуторов. Надеюсь, Эйлан хорошо о тебе заботится.

– О да, – подтвердил Гай. Он сморгнул; что-то в манерах хозяйки мучительно напомнило ему мать.

Женщина глядела на него сверху вниз. Эта бриттка была настоящей красавицей – и так походила на Эйлан, что об их родстве можно было догадаться еще до того, как девушка сказала: «Мама…» – и, засмущавшись, умолкла. У матери, как и у дочери, волосы были светлые, а глаза – темные, серо-карие. Она, по-видимому, занималась стряпней вместе со служанками – тунику из тонкой шерсти припорошила мука, но из-под туники выглядывала белая, вышитая по краю сорочка – более тонкого льна Гай во всей Британии не видывал. Башмаки были из добротной крашеной кожи; платье скрепляла роскошная золотая фибула в виде спирали.

– Надеюсь, тебе лучше, – приветливо произнесла она.

Гай приподнялся на здоровой руке.

– Гораздо лучше, госпожа, и я бесконечно признателен тебе и твоему дому.

Хозяйка небрежно отмахнулась: мол, пустяки.

– Ты из Девы?

– Я гостил под Девой, – отвечал он. Легкий латинский акцент тем легче будет объяснить, если хозяйка решит, что он приехал из римского города.

– Раз ты пришел в себя, я пришлю Кинрика помочь тебе умыться и одеться.

– Ополоснуться было бы славно, – проговорил Гай, натянув на себя одеяло: он вдруг осознал, что из одежды на нем нет ничего, кроме повязок.

Женщина проследила направление его взгляда.

– Кинрик подыщет тебе какую-никакую одежку: его платье тебе, верно, будет великовато, но на первое время сгодится. Если хочешь полежать и отдохнуть – пожалуйста; но если силы есть, выходи к нам, мы будем только рады.

Гай на минуту задумался. Все мышцы тела ныли, как будто его отдубасили дубинками; но молодому римлянину было любопытно познакомиться с этой семьей; кроме того, хозяева ни в коем случае не должны заподозрить, будто гость пренебрегает их обществом. Юноша привык считать, что бритты, не являющиеся союзниками Рима, в большинстве своем дикари, но в этом доме не было ничего грубого и дикого.

– Я охотно выйду к вам, – промолвил он и провел ладонью по лицу, ужаснувшись неопрятной щетине. – Но мне бы хотелось умыться – и, пожалуй, побриться.

– Что до бритья, не утруждайся – во всяком случае, не ради нас, – возразила хозяйка, – а вот умыться Кинрик тебе поможет. Эйлан, сбегай отыщи брата, скажи, что нужна его помощь.

Девушка выскользнула за порог. Хозяйка собралась было последовать за нею, но обернулась – теперь, когда спальную нишу заливал солнечный свет, ей удалось рассмотреть гостя получше. Взгляд ее смягчился: прежде она улыбалась просто учтиво, а теперь в глазах ее появилась подлинная теплота. Когда-то, давным-давно, так глядела на Гая мать.

– Да ты же еще совсем мальчик, – произнесла она.

В первый момент Гай почувствовал себя уязвленным – не он ли вот уже три года выполняет работу взрослого мужчины? – но не успел он придумать какой-нибудь учтивый ответ, как раздался насмешливый юный голос:

– Если это мальчик, приемная матушка, тогда, выходит, я – младенчик в свивальнике! Ну что, неуклюжий ты увалень, по медвежьим ямам соскучился? Тут вокруг их еще много!

В комнату вошел Кинрик. И снова Гай поразился его гигантскому росту: лет парню немного, но из этакого великана можно выкроить двоих таких, как Гай!

– Ну что ж, вижу, старикан, увозящий на тот свет дурней да пьянчуг, тебя в свою телегу вряд ли подберет, – расхохотался молодой бритт. – Давай-ка сюда ногу: посмотрим, сможешь ли ты стоять на своих двоих. – Кинрик ощупал могучими ручищами раненую лодыжку – на удивление осторожно и бережно, а закончив, снова рассмеялся.

– Всем бы нам такие ноги, как у тебя! Тут по большей части просто ушиб; ты о кол, небось, ударился? Так я и думал. Другой сломал бы кость в трех местах и до конца жизни хромал бы; а ты, везунчик, легко отделался! Вот плечо – дело другое. Придется тебе погостить у нас еще дней семь: отправиться в путь раньше ты никак не сможешь.

Гай с трудом приподнялся и сел прямо.

– Но я не могу не ехать! – возразил он. – Через четыре дня я должен быть в Деве. – У него же отпуск кончается…

– Я тебе так скажу: если ты через четыре дня окажешься в Деве, как раз успеешь на собственные похороны, – заявил Кинрик. – Даже мне это понятно как день. Да, кстати. – Юнец встал в торжественную позу и нараспев произнес: – Бендейгид шлет привет гостю своего дома и желает ему скорейшего выздоровления; он очень сожалеет, что неотложные дела вынуждают его задержаться в иных краях до завтрашнего утра, но по возвращении он будет рад с тобой увидеться. – И добавил, уже от себя: – У меня, между прочим, не хватит духа объявить ему в лицо, что ты презрел его гостеприимство.

– Твой отец безмерно добр, – отозвался Гай.

Что ж, раз так, почему бы и не отдохнуть? Он ведь ничего изменить не в силах. Не может же он упомянуть о Клотине. Что произойдет дальше, целиком зависит от дурня-возничего: если он возвратился и, как положено, доложил, что сын префекта был сброшен с колесницы и, возможно, погиб, то чащу уже прочесывают в поисках тела. С другой стороны, если этот полоумный соврал или, пользуясь случаем, сбежал в какую-нибудь деревню за пределами римского владычества – а таких полным-полно даже в окрестностях Девы, – тогда остается только гадать. Возможно, Гая не хватятся до тех пор, пока Мацеллий Север не начнет расспрашивать о сыне.

Кинрик, склонившись над сундуком в изножье кровати, вытащил рубаху и с комичным ужасом воззрился на нее.

– Твои лохмотья только ворон пугать сгодятся, – заявил он. – Я попрошу девушек их вычистить и подлатать, если получится; в такую погоду им все равно заняться нечем. Но в этаком длиннющем балахоне ты сам, чего доброго, за девчонку сойдешь. – Кинрик швырнул рубаху обратно в сундук. – Схожу одолжу чего-нибудь тебе по росту.

Кинрик ушел, а Гай порылся в жалком рванье, сложенном рядом с кроватью – все, что осталось от его одежды, – и нащупал кошель: его срезали вместе с кожаным поясом, пока раненый был без сознания. Похоже, ничего не тронуто. Несколько оловянных квадратиков – эти жетоны все еще были в ходу наряду с монетами за пределами римских городов; пряжка, складной нож, пара маленьких колечек и еще несколько безделушек, которые ему не хотелось надевать на охоту, – ах да, вот оно, самое главное! Молодой римлянин глянул на пергамент с печатью префекта: ну и что с него толку-то? Здесь ему охранная грамота не пригодится, более того, скорее подвергнет его опасности. А вот в дороге, вероятно, понадобится – когда он наконец отсюда уедет.

Гай поспешно засунул пергамент обратно в кошель. А заметили ли эти люди перстень с печаткой? Юноша попытался стянуть его с пальца, чтобы тоже убрать в кошелек, но тут в комнату вернулся Кинрик с целым ворохом одежды, небрежно накинутым на руку. Гаю стало стыдно: со стороны могло показаться, будто он пересчитывает свое добро, проверяя, не украли ли чего.

– Кажется, печать расшаталась при падении. – И Гай покачал зеленый камень туда-сюда. – Я побоялся, она выпадет, если не снять кольца.

– Римская работа, – заявил Кинрик, приглядевшись. – Что тут написано?

На печати были вырезаны только инициалы владельца и герб легиона, однако молодой римлянин ужасно гордился кольцом. Мацеллий заказал его у резчика в Лондинии для сына, когда тот получил командную должность в легионе. Но Гай сказал только:

– Не знаю; это подарок.

– Рисунок римский, – угрюмо нахмурился Кинрик. – Ну да отсюда до самой Каледонии римского хлама везде полно. – И презрительно бросил: – Пес его знает, откуда твоя безделушка!

Что-то в манере Кинрика подсказало Гаю, что сейчас он подвергается еще более страшной опасности, нежели даже в ловчей яме. Сам друид, Бендейгид, никогда не нарушит законов гостеприимства: молодой римлянин знал это по рассказам матери и няни. Но как знать, на что способен в запальчивости этот бриттский юнец?

Повинуясь внезапному порыву, Гай достал из кошеля одно из колец поменьше.

– Я обязан жизнью тебе и твоему отцу, – проговорил юноша. – Примешь ли ты от меня этот дар? Стоит он недорого, зато станет напоминать тебе о добром деле.

Светлокудрый великан взял подарок у него из рук; маленькое колечко налезло ему только на мизинец.

– Кинрик, сын друида Бендейгида, благодарит тебя, чужеземец, – промолвил он. – Не знаю, какое имя добавить мне к словам благодарности.

Намек был настолько прозрачен, насколько позволяли хорошие манеры, и Гай выказал бы себя невежей, пропустив его мимо ушей. Он уже собирался назвать имя дяди по матери, но молва о вожде силуров, который отдал сестру в жены римлянину, вполне могла дойти даже до этого глухого уголка Британии. Слегка погрешить против правды было всяко лучше, чем грубо попрать законы вежливости.

– Мать звала меня Гавеном, – наконец сказал юноша. Здесь, по крайней мере, он не солгал, ведь римское имя Гай в языке матери было чужим. – Я родился в Венте Силуруме на юге, мой род здесь вряд ли известен.

Кинрик ненадолго задумался, крутя кольцо на мизинце. И вдруг в глазах его вспыхнуло понимание. Пристально глядя в лицо Гая, он проговорил:

– Летают ли вороны в полночный час?

Сам вопрос поразил Гая не меньше, нежели странное поведение Кинрика. На миг юноша заподозрил, что молодой бритт тронулся рассудком; затем небрежно ответствовал:

– Боюсь, в лесной науке ты разбираешься лучше меня; мне ни одного видеть не доводилось.

Римлянин покосился на руки Кинрика и особым образом сплетенные пальцы – и догадался, в чем дело. Вероятно, это условный знак какого-нибудь тайного общества – их ведь в Британии великое множество, по большей части религиозных, как, например, культы Митры и Назорея. Неужели эти люди христиане? Нет, у христиан символ – рыба или что-то подобное, но никак не ворон.

Но Гая тайные общества совершенно не интересовали – что он и показывал всем своим видом. Юный бритт слегка изменился в лице, поспешно бросил:

– Вижу, я ошибся, – и отвернулся. – Вот, держи; думается, тебе подойдет. Я одолжился у сестрицы Майри, это одежда ее мужа. Пойдем, я доведу тебя до бани и добуду тебе отцовскую бритву, если хочешь побриться, – хотя, сдается мне, ты уже достаточно взрослый, чтоб отрастить бороду. Осторожнее – не наступай всей тяжестью на эту ногу, а не то упадешь.

Вымывшись, побрившись и с помощью Кинрика облачившись в чистую тунику и широкие штаны, какие носили бритты, Гай почувствовал, что в силах дохромать куда нужно. Предплечье горело и пульсировало болью, нога ныла в нескольких местах, но могло быть и хуже, а если лежать в постели, не вставая, мышцы еще не скоро разработаются. Юноша благодарно оперся на руку Кинрика, и дюжий юнец заботливо и осторожно провел его через двор к длинному пиршественному чертогу.

В центре высился стол из обтесанных досок, по обе его стороны тянулись массивные лавки. Внутри было тепло: в обоих концах чертога горело по очагу. Вокруг огня уже толпились мужчины и женщины; в разношерстную компанию затесалось даже несколько детей. Суровые бородачи в грубых домотканых рубахах переговаривались друг с другом на таком грубом диалекте, что Гай не понимал ни слова.

Наставник некогда объяснял Гаю, что латинское слово familia – фамилия, то есть семья – первоначально означало всех, живущих под одним кровом: хозяина и детей, свободных людей и рабов. Но в нынешние времена в римских домах прислуга размещалась отдельно от господ. Гай брезгливо поморщился, и Кинрик, простодушно подумав, что гостю плохо, поспешил отвести юношу к отведенному ему месту во главе стола и усадить на подушки.

Здесь, в некотором отдалении от разнородного общества в нижнем конце стола, в широком кресле восседала сама хозяйка дома. Место рядом, застланное медвежьей шкурой, со всей очевидностью предназначалось для хозяина. Тут же, на широких лавках и скамьях с высокой спинкой, расселись несколько юношей и девушек, чьи более нарядные одежды и изысканные манеры свидетельствовали: это хозяйские дети или воспитанники, или, может статься, приближенные слуги. Хозяйка приветливо кивнула Кинрику с гостем, не прерывая беседы со стариком, сидевшим у самого очага. Старик был высок и худ – этакий древний призрак, с щегольски завитыми и подстриженными седыми волосами и такой же ухоженной седой бородой. Зеленые глаза лукаво посверкивали; длинная белоснежная туника была вся покрыта богатой вышивкой. Рядом с ним стояла маленькая арфа с металлическими струнами, отделанная и изукрашенная золотом.

Бард! Ну так и неудивительно – в доме друида-то! Не хватает только предсказателя, чтобы здесь были представлены все три категории друидов, описанные некогда Цезарем. Но гадатель, чего доброго, распознал бы в госте римлянина, несмотря на все его усилия сойти за местного… Престарелый бард удостоил Гая долгим взглядом, от которого по спине у юноши пробежали мурашки, и снова отвернулся к хозяйке.

Кинрик тихо шепнул:

– Мою матушку Реис ты уже знаешь; а это бард Арданос, я зову его дедом, потому что он отец моей приемной матери; я сирота.

Гай потерял дар речи: об Арданосе он слыхал в штабе легиона. Говорили, что Арданос обладает великим могуществом; что он, верно, глава над всеми друидами, которые еще оставались на Британских островах. На первый взгляд Арданос ничем не отличался от любого другого музыканта с арфой, но каждый его жест завораживал, приковывал к себе взгляд. Не в первый раз Гай задумался про себя, а удастся ли ему уйти отсюда подобру-поздорову.

Юноша рухнул на скамью у очага и порадовался про себя, что никому вроде бы и дела до него нет. Хотя снаружи все еще ярко светило солнце, его пробрала дрожь – погреться у огня было очень кстати. Как давно не приходилось ему вспоминать обычаев материнской родни! Гай от души надеялся, что не выдаст себя какой-нибудь оплошностью.

– С моей сестренкой Эйлан ты тоже знаком; а рядом с ней – сестра моей матери Диэда, – продолжал светлокудрый бритт. Эйлан сидела подле Реис; а рядом с Эйлан – еще одна девушка в зеленом льняном платье; откинувшись к спинке скамьи, она прислушивалась к словам старика-барда. Гай изумленно охнул, изрядно насмешив Кинрика. В первое мгновение гостю показалось, что соседка похожа на Эйлан как две капли воды – как один дубовый листок на другой; но, присмотревшись, он заметил, что девушка, которую Кинрик назвал Диэдой, чуть старше, глаза у нее синие, а у Эйлан почти серые. Гаю смутно помнилось, что сверху, от края ямы, на него глядели два лица, но тогда он решил, что бредит.

– На самом деле их двое; они похожи друг на друга больше, чем близнецы, верно?

Кинрик был прав, но Гай внезапно преисполнился уверенности, что всегда и везде безошибочно узнает Эйлан – как узнал сейчас. Всю свою жизнь он будет одним из тех немногих, кто способен различить этих двух женщин – словно по наитию. В голове возник обрывок воспоминания, неразрывно связанный с огнем и болью, – Эйлан видела его, Гая, во сне!

Исподволь сравнивая девушек между собою, молодой римлянин подмечал множество мелких отличий: Диэда чуть выше, волосы ее зачесаны гладко и ровно, а у Эйлан выбиваются из-под повязки маленьким ореолом кудряшек. Лицо Диэды гладкое, бледное, с безупречными чертами, мрачновато-серьезное; а Эйлан розовеет нежным румянцем, словно в лице ее задержался солнечный свет.

Теперь девушки уже не казались ему такими похожими, а уж голоса их так и вовсе звучали по-разному. Диэда небрежно обронила какую-то любезность; голос ее был глубоким и певучим – совсем не таким, как у застенчивой, смешливой Эйлан.

– Стало быть, ты – тот самый недотепа из кабаньей ямы? – серьезно осведомилась Диэда. – По рассказам Кинрика я ожидала увидеть олуха не от мира сего, а ты, вижу, не такой уж и дикарь.

Гость ответил ни к чему не обязывающим кивком. Холодная, невозмутимая сдержанность странно не вязалась с образом девушки столь юной. К Эйлан Гай с самого начала почувствовал симпатию, а эта его, похоже, невзлюбила – хотя с чего бы?

Кинрик кивнул и обернулся к молодой женщине, что прошла мимо с кувшином молока.

– Майри, нашего гостя зовут Гавен. Или ты так увлеклась дойкой, что даже и слова привета ему не скажешь? – Женщина учтиво наклонила голову, но ответить не ответила. Она отвернулась; только теперь Гай заметил, что она вовсе не толстушка – она на сносях. Глаза ее покраснели от слез.

– Вот и вся наша семья – да, и еще моя маленькая сестричка Сенара, – промолвил Кинрик. Девчушка шести-семи лет, со светлыми, как у Эйлан, волосами застенчиво выглянула из-за юбки Майри, и, расхрабрившись, сообщила:

– Эйлан сегодня не пришла ко мне спать; мама говорит, она всю ночь с тобой просидела!

– Горжусь оказанной мне честью, – рассмеялся Гай. – Однако ж мало успеха имею я в глазах женщин, если самой хорошенькой до меня дела нет! А тебе-то почему, малышка, не хотелось за мной поухаживать?

Круглолицая, розовощекая девчушка напомнила Гаю его родную сестру: та умерла три года назад, ненадолго пережив мать. Гай здоровой рукой притянул девочку к себе; она тут же вскарабкалась на скамью рядом с ним и удобно устроилась под боком. Позже, когда старшие, Майри и Диэда, принесли еду, малышка потребовала, чтобы им с гостем досталась одна тарелка на двоих, и Гай, рассмеявшись, смирился с детским капризом.

Кинрик и Диэда вполголоса беседовали промеж себя. Гай попытался приступить к трапезе, но с перевязанной рукой это оказалось непросто. Эйлан заметила, как трудно ему приходится, подошла и села с другой стороны. Сняв с пояса маленький острый ножик, она незаметно разрезала все то, что лежало на тарелке, на мелкие кусочки, с которыми раненый вполне мог управиться, и потихоньку, так, чтобы никто кроме них троих не услышал, велела ребенку не докучать гостю. И, вновь засмущавшись, молча отошла к очагу. Гаю отрадно было наблюдать за девушкой.

Одна из служанок принесла к Майри годовалого ребенка, и молодая женщина без тени смущения расстегнула платье и принялась кормить сына грудью, одновременно болтая с Кинриком. Вот она с простодушным любопытством оглянулась на Гая и обронила:

– Теперь понимаю, зачем тебе понадобилось одалживать у меня мужнину запасную тунику и штаны. Родри-то ушел… – Молодая женщина прикусила язык и нахмурилась. – Думается, он не возражал бы ссудить свое добро гостю, хотя, чего доброго, еще скажет мне пару теплых слов, если узнает, что я отдала кому-то его сухую одежу, пока он там мерзнет в лесу. Гавен, скажи-ка: а что, все силуры такие же коротышки, как ты, – ни дать ни взять маленький народец, или, может, однажды ночью в постель к твоей бабушке забрался какой-нибудь римлянин?

Даже если бы Гай и придумал, что сказать, слова его потонули бы в общем громовом хохоте. Юноше вспомнилось, что у бриттов в обычае грубые шутки – воспитанный римлянин посчитал бы их дурным тоном. Правда и то, что силуры по меркам бриттов и впрямь малорослы, и притом смуглы, с тонкими чертами лица, в отличие от статных светлокожих белгов, – таковы были Кинрик, Эйлан, Диэда и Реис. Своего дядю, вождя силуров, Гай видел всего-то несколько раз, но тот запомнился ему как человек могучий и властный, невзирая на невысокий рост, – он был скор на ярость и смех, а предплечья его покрывали татуировки в виде драконов.

Гай, наконец, нашелся с ответом. В обществе римлян он не дерзнул бы произнести вслух ничего подобного, но здесь к такого рода подначкам, похоже, относятся иначе.

– Не знаю насчет бабушки и римлянина, госпожа Майри, но одежда твоего мужа мне как раз впору – и ты, я вижу, против такой замены нимало не возражаешь!

Кинрик, запрокинув голову, басовито расхохотался, а вслед за ним и все остальные. Даже невозмутимая Реис улыбнулась краем губ, но тут же снова посерьезнела, словно знала что-то такое, о чем не подозревала Майри. В приветливом радушии хозяйки вдруг почудилось некоторая принужденность. Она обернулась к Арданосу.

– Отец, не настало ли время для музыки?

Арданос взялся за арфу – и пристально поглядел на Гая. Юноша внезапно преисполнился уверенности, что старый друид отлично знает, кто он таков и откуда. Но с какой бы стати? Гай уродился темноволосым, в отца, но ведь и у силуров, равно как и у некоторых других западных и южных племен, волосы темные и вьющиеся. Гай готов был поклясться, что старикана в жизни не видел. Воображение разыгралось, не иначе… Скорее всего, этот пронзительный взгляд, в котором якобы читается узнавание, говорит просто-напросто о близорукости.

Старик-друид ударил по струнам раз, и другой, и отложил арфу в сторону.

– Не в настроении я сегодня, – промолвил он, обращаясь к одной из светловолосых девушек. – Диэда, дитя мое, может, ты для нас споешь?

На щеках у Эйлан заиграли ямочки.

– Я всегда рада тебе услужить, дедушка, но мое пение тебя вряд ли порадует!

Арданос досадливо рассмеялся.

– Ну вот, опять промахнулся! Эйлан, так это ты? Клянусь, вы с Диэдой нарочно меня морочите! Да вас не различишь, пока вы рта не открыли!

– А мне кажется, они не так уж и похожи, – мягко возразила Реис. – Конечно, одна мне дочь, а другая – сестра, но, по-моему, они совсем разные. Может, тебя зрение подводит?

– Да я никогда не знаю, кто из них кто – до тех пор, пока одна из них не запоет, – запротестовал друид. – Вот тогда их уже ни за что не спутаешь!

– Ну что ты так скривился, дедушка, словно яблоко-дичок надкусил? Я же не училась на барда! – укорила Эйлан. Все умолкли, и Диэда запела – безо всякого аккомпанемента:

Пташка загадку поведала мне:
Рыбы как птицы парят в глубине,
Птицы как рыбы плывут в вышине…

Пока все слушали песню, Реис поманила к себе Майри и тихо спросила:

– Кого еще забрали римляне, кроме мужа коровницы?

– Я ни про кого больше не слышала, матушка, но Родри сразу кинулся за ними вдогонку, я и расспросить его не успела, – покачала головой Майри. – Он сказал, что остальных позабирали по большей части на севере.

– Эта жирная свинья Карадак! Или мне следует сказать Клотин, как зовут его римляне! – взорвался Кинрик. – Если бы старый Клоп поддержал нас, римляне никогда не посмели бы прислать свои легионы в здешние края… но пока все переходят на сторону либо римлян, либо каледонцев…

– Молчи! – резко одернула его Диэда, прервав песню. – А не то, чего доброго, сам на север отправишься…

– Тише, дети, это дела семейные, вряд ли они интересны нашему гостю, – мягко укорила Реис. Но Гай отлично понимал, что она имеет в виду совсем другое: «Небезопасно вести такие речи, когда в доме чужой».

– В здешних краях сейчас спокойнее, чем когда-либо, – невозмутимо промолвил Арданос. – Римляне полагают, что они нас приручили, что с нас можно невозбранно налоги драть, а мы и не пикнем. Но их отборные войска ушли воевать с новантами – и порядка тут стало меньше.

– Без такого порядка мы бы отлично обошлись, – резко бросил Кинрик, но Арданос кинул на него предостерегающий взгляд, и юноша умолк.

Гай чуть подался вперед, оказавшись в круге света от очага. Он подозревал, что уж ему-то точно лучше помолчать, но любопытство взяло верх.

– Я только что из Девы, – медленно проговорил он. – Там ходят слухи, что император, возможно, отзовет Агриколу из Альбы[4], несмотря на все его победы. Поговаривают, что невыгодно тратить силы и средства на то, чтобы и дальше удерживать эту бесплодную землю.

– Что-то не верится мне в этакую удачу! – презрительно рассмеялась Диэда. – Может, римляне и отрыгивают то, что съели, чтобы освободить место в животе для новых блюд, но ни один римлянин до сих пор еще не уступил ни дюйма завоеванной земли!

Гай открыл было рот, чтобы возразить, но передумал.

– А что, Агрикола и впрямь так грозен? Он правда способен покорить всю Британию до северного моря? – спросила Реис.

Арданос поморщился.

– Слухи из Девы, возможно, содержат в себе зерно правды: сомневаюсь, что даже римские налоговые откупщики способны выжать хоть какую-то прибыль из тамошних волков и дикарей!

Диэда внезапно окинула Гая недобрым взглядом.

– Ты живешь среди римлян, – промолвила она, – может, ты нам расскажешь, зачем они уводят наших людей и что их ждет?

– Сенаторы провинции платят налог людьми. Полагаю, рабочих отправят на свинцовые рудники в Мендипских холмах, – неохотно отвечал Гай. – Что там с ними станется, я не знаю.

Но Гай знал. Им предстоит жить впроголодь; чтобы сломить их дух, в ход пойдет плетка; самых упрямых оскопят. Те, кто переживет долгий переход, обречены работать на рудниках до конца жизни. В глазах Диэды блеснуло торжество: она, конечно же, догадалась, что гостю известно больше, чем он готов рассказать. Юноша поморщился: Майри заплакала. До сих пор Гаю еще не доводилось сталкиваться с теми, с кого взимали налог рабочей силой; он и не думал, что однажды столкнется с этими людьми лицом к лицу.

– Неужели ничего нельзя сделать? – воскликнула молодая женщина.

– Только не в этом году, – вздохнул старик.

– Да тут уж ничем не поможешь, – примирительно сказал Гай. – Но вы же не станете отрицать, что рудники обогащают всю Британию…

– Проживем мы как-нибудь без такого богатства! – негодующе бросил Кинрик. – Римская верхушка богатеет, а те, кого Рим под себя подмял, страждут в рабстве.

– Но богатеют ведь не только римляне… – начал было Гай.

– Ты имеешь в виду предателей вроде Клотина?

Реис подалась вперед, словно чтобы положить конец опасному разговору, но Кинрик униматься не собирался.

– Ты живешь среди римлян, – гневно заявил юный бритт, – а ты знаешь, как Клотин Добела-Отмытый[5] составил себе состояние? Он показал легионерам дорогу на Мону! Или ты слишком римлянин, чтобы помнить: некогда там было святилище – Остров Женщин, – наверное, самое священное место во всей Британии до прихода Паулина?

– Я знаю только, что там было святилище, – сдержанно промолвил Гай. По спине его снова пробежал тревожный холодок. В глазах римлян разорение Моны было лишь незначительным эпизодом на фоне кровопролитного восстания иценов, но Гай понимал: не стоит обсуждать Мону в доме друида, тем более что Агрикола искоренил последние остатки тамошнего сопротивления не далее как в прошлом году.

– Тут у нашего очага сидит бард, который может спеть о женщинах Моны так, что у тебя сердце разобьется! – промолвил Кинрик.

– Не сегодня, мальчик, – тут же откликнулся друид. Его поддержала хозяйка дома.

– Только не за моим столом; эта история не из тех, которую пристало рассказывать, пока гости ужинают, – с нажимом произнесла она.

Итак, предложение Кинрика ни у кого восторга не вызвало, отметил про себя Гай, – а может, тема эта слишком политически окрашенная для безобидного застольного разговора. Но он разделял чувства барда: прямо сейчас ему совсем не хотелось слушать о зверствах римлян.

Кинрик угрюмо нахмурился – а затем вполголоса сказал Гаю:

– Я тебе потом расскажу. Моя приемная матушка, пожалуй, права; такие истории за ужином не рассказывают, и уж тем более не при детях.

– Лучше поговорим-ка о приготовлениях к празднику Белтайн, – предложила Реис, и, словно по сигналу, Майри и девушки поднялись от стола. Кинрик предложил Гаю руку и помог ему дойти до постели. Молодой римлянин думать не думал, что так устал; все мышцы ныли, и хотя он твердо решил не засыпать до тех пор, пока хорошенько не обдумает всего услышанного, очень скоро он почувствовал, что задремывает.

В течение последующих нескольких дней Гай не вставал с постели: раненое плечо распухло и сильно болело. Но Эйлан, самоотверженно за ним ухаживавшая, уверяла, что такое неудобство – сущий пустяк в сравнении с болезнью, которая непременно приключилась бы от грязного кола.

Дважды или трижды в день Эйлан – похоже, она сама себя назначила его сиделкой, – приносила больному поесть и кормила его, ведь сам он едва мог удержать ложку, не говоря уже о том, чтобы нарезать мясо. Только эти моменты и скрашивали юноше день. С тех пор, как умерла его мать, Гай не сходился так близко ни с одной женщиной и до сих пор даже не осознавал, как сильно ему недоставало подобной близости. Потому ли, что Эйлан принадлежала к народу его матери, или в силу ее женской природы, или, может статься, благодаря некоему еще более глубокому духовному родству, но только Гай и в самом деле чувствовал себя с дочерью Бендейгида легко и непринужденно. В течение бесконечно долгих часов между ее появлениями юноше было больше не о чем думать, и с каждым днем он все нетерпеливее ждал ее прихода.

Однажды утром Кинрик и Реис заявили, что больному пошло бы на пользу ненадолго встать и прогуляться на солнышке. Мучительно прихрамывая, Гай вышел во двор. Там его обнаружила малышка Сенара и принялась взахлеб рассказывать, что они с Эйлан идут в луга – нарвать цветов и сплести венки для завтрашнего празднества Белтайн.

В обычных обстоятельствах мысль о том, чтобы сходить пособирать цветы вместе с двумя девочками, не показалась бы Гаю такой уж привлекательной; но, провалявшись несколько дней в постели, он бы охотно отправился даже в хлев полюбоваться, как Майри – или коровница, если на то пошло – доит скотину. На самом деле получилась скорее увеселительная прогулка: к ней присоединились и Кинрик с Диэдой. Младшие девушки поддразнивали Кинрика, как если бы он и впрямь приходился им родным братом, и отдали ему нести свои накидки и корзинку с полдником.

Сенара напросилась в провожатые к Гаю: юноша поневоле опирался на нее сильнее, нежели ему того хотелось, и убеждал себя, что просто потакает ребенку. Кинрик вился вокруг Диэды совсем не по-братски; эти двое о чем-то тихонько беседовали между собой. Гай гадал про себя, помолвлены ли они; обычаев этого племени он не знал, чтобы судить наверняка, но понимал, что молодым людям мешать не стоит.

Содержимое корзинки разложили на траве: свежевыпеченный хлеб, ломти холодного жареного мяса и сморщенные, коричневые яблоки, – всё, что осталось от зимних запасов, объяснили девушки.

– Я пойду пособираю ягоды! – Сенара вскочила на ноги и оглянулась по сторонам. Эйлан рассмеялась.

– Глупышка, сейчас весна! Наш гость не козел, чтобы жевать цветы!

А Гаю было все равно, что положить в рот; он совсем выбился из сил.

В запасах нашлась фляга со свежевыжатым фруктовым соком и еще одна, со свежесваренным деревенским пивом. Младшие девушки пиво пить не стали: оно-де кислое; но Гая напиток очень освежил. А еще в корзинке обнаружились сладкие лепешки, испеченные Диэдой. Диэда с Кинриком пили из одного рога, а Гая оставили на попечение Эйлан и Сенары.

Когда все наелись до отвала, Сенара наполнила чашу прозрачной водой из родника в дальнем конце луга и поднесла Эйлан – посмотреть, не увидит ли она в воде лицо своего возлюбленного.

– Да это всего-навсего старое суеверие, – запротестовала Эйлан, – кроме того, никакого возлюбленного у меня нет.

– А у меня возлюбленная есть, – воскликнул Кинрик, схватил чашу и уставился в нее. – Покажет ли мне вода тебя, Диэда? – Девушка подошла и заглянула ему через плечо.

– Это все чепуха, – заявила она. Гай про себя решил, что Диэда выглядит куда милее, когда краснеет.

– Эйлан, а ты в воду смотрела? – Сенара настойчиво дергала сестру за рукав.

– Мне кажется, таким способом принуждать Богиню к ответу – это кощунство! – отозвалась Эйлан. – Что скажет Лианнон?

– А кому-то из нас есть до этого дело? – Диэда улыбнулась странной недоброй улыбкой. – Мы все знаем, что Лианнон говорит только то, что ей велят жрецы.

– Твоему отцу дело есть, – рассудительно заявил Кинрик.

– Верно, ему дело есть, – кивнула Диэда. – Так что, наверное, и тебе тоже.

– Диэда, ну, расскажи, что ты видела в воде! – заверещала Сенара.

– Меня, – встрял Кинрик. – Во всяком случае, я на это надеюсь.

– Тогда ты взаправду станешь нам братом, – просияла Сенара.

– А для чего же, по-твоему, я хочу на ней жениться? – усмехнулся молодой бритт. – Но нам сперва надо поговорить с твоим отцом.

– Думаешь, он станет возражать? – Диэда внезапно встревожилась, и Гай осознал, что дочь архидруида, по-видимому, еще меньше вольна собою распоряжаться, нежели сын префекта. – Если бы он сговорил меня с кем-то, он наверняка мне об этом уже сказал бы!..

– Эйлан, а ты за кого пойдешь? – полюбопытствовала Сенара. Гай подался вперед, внезапно весь обратившись в слух.

– Я об этом еще не думала, – покраснела Эйлан. – Иногда мне кажется, что я слышу голос Великой Богини – может статься, я вступлю в Лесную обитель и стану одной из дев-Прорицательниц.

– Лучше ты, чем я, – отозвалась Диэда. – Охотно уступлю тебе такую честь.

– Фу! – Сенара помотала головой. – Ты что, вправду хочешь прожить всю жизнь одна?

– Мир много потерял бы, – вмешался Гай. – Неужто нет на свете мужчины, которого ты пожелала бы взять в мужья?

Эйлан подняла на него глаза и, помолчав немного, медленно произнесла:

– Нет, нету – среди тех, за кого меня согласились бы отдать родители. А жизнь в Лесной обители вовсе не безрадостна. Священные жрицы постигают древнюю мудрость и искусство целительства.

Стало быть, она хочет стать жрицей-целительницей, подумал про себя Гай. Воистину, это большая потеря – какую красоту мир утратит вместе с ней! Прежде Гай представлял себе бриттских девушек совсем иначе: он полагал, они все такие, как дочка Клотина. Отец Гая иногда вспоминал о том, что еще в детстве обручил его с дочерью своего старого друга, занимающего высокую должность в Лондинии, но свою нареченную Гай никогда в жизни не видел.

А сейчас Гаю пришло в голову, что ему, возможно, полезнее было бы жениться на такой девушке, как Эйлан. В конце концов, его собственная мать – тоже из бриттского племени. Он так долго и неотрывно смотрел на Эйлан, что та неуютно заерзала.

– У меня что, лицо испачкано? – спросила она. – Ой, пора бы уже начать плести венки к празднику! – Юная бриттка вскочила на ноги и зашагала по лугу, щедро усыпанному синими, лиловыми и желтыми цветами. – Нет, только не колокольчики, – подсказала она Сенаре, увязавшейся следом. – Они слишком быстро вянут.

– Тогда покажи мне, какие рвать, – потребовала девочка. – Мне нравятся вот эти лиловые орхидеи – в прошлом году у жриц в венках такие были, я сама видела.

– Боюсь, у них стебли слишком жесткие, их не очень-то согнешь, но я попробую, – промолвила Эйлан, забирая цветы у Сенары. – Ох, нет, не получается; у дев из свиты Лианнон наверняка есть свои секреты, но я их не знаю, – вздохнула Эйлан. – Давай-ка попробуем примулы.

– Да их тут как сорняков, – закапризничала Сенара. Эйлан нахмурилась.

– А что происходит на празднике? – спросил Гай, чтобы отвлечь девушку.

– Между двух костров прогоняют скотину, а Лианнон призывает Великую Богиню, дабы она прорицала перед народом, – объяснила Эйлан с охапкой цветов в руках.

– Влюбленные сходятся у костров, – добавил Кинрик, не сводя глаз с Диэды. – А помолвленные пары во всеуслышание объявляют о своих обетах. Сенара, попробуй-ка вот эти!

– Да я же как раз из них плести и пыталась, но у них стебли слишком жесткие, – пожаловалась Эйлан. – Диэда, а вот из этих цветов венок получится?

Старшая из девушек опустилась на колени перед кустом боярышника, усыпанного белыми звездочками. Услышав вопрос, она обернулась и ненароком уколола палец о шип. Подошел Кинрик и поцеловал ранку. Диэда закраснелась и быстро спросила:

– Кинрик, сплести тебе венок?

– Как знаешь. – Где-то в кронах деревьев закаркал ворон, и юный бритт изменился в лице. – Да что я такое говорю? Мне теперь не до венков будет.

Гай видел: девушка уже открыла было рот, чтобы спросить Кинрика о причине, но тут же передумала. Это потому, что рядом чужой? Диэда отбросила цветы и принялась собирать деревянные тарелки, с которых все ели. Эйлан с Сенарой уже доплели свои венки.

– Если мы забудем на лугу хоть одну тарелку, Реис ужасно рассердится, – напомнила Диэда. – А вы, девочки, доедайте-ка лепешки.

Сенара взяла лепешку, разломила ее надвое и протянула половинку Гаю.

– Теперь, когда мы преломили лепешку, ты – гость моего очага, – заявила она. – Почти брат.

– Не глупи, Сенара, – одернула ее Эйлан. – Гавен, не позволяй ей себя донимать.

– Да пусть ее, она мне ничуть не мешает, – откликнулся Гай. Он снова вспомнил о своей умершей сестренке и задумался, как бы складывалась его жизнь, если бы девочка не ушла вслед за матерью. Он с трудом поднялся на ноги, споткнулся, подоспела Эйлан и подхватила его под руку, передав венки Диэде.

– Боюсь, Гавен, мы тебя совсем утомили, – промолвила она. – Обопрись на меня. Осторожно, не ударься больной рукой, – предостерегла девушка, отводя его подальше от дерева.

– Эйлан, да ты у нас и впрямь жрица-целительница, – усмехнулся Кинрик. – Гавен, опирайся на меня, если хочешь. Но Эйлан, понятное дело, куда симпатичнее, так что я, пожалуй, поддержу Диэду. – Просияв, он подхватил Диэду под руку, и все зашагали по тропе в обратный путь. – Думаю, Гавен, тебе лучше сразу лечь в постель и не вставать к ужину. Эйлан принесет тебе поесть. Я над этим твоим плечом знатно поработал, еще не хватало, чтобы ты теперь все мои труды свел на нет.

Глава 3

Жилище жрицы-Прорицательницы – квадратное, точно склеп, строение, окруженное крытым портиком, – находилось чуть в стороне от всех прочих построек в стенах Вернеметона. И хотя поселение внутри ограды люди называли Лесной обителью, на самом-то деле это был целый городок.

Дома жались друг к другу и соединялись крытыми переходами, а между ними раскинулись сады и дворы; все в целом напоминало лабиринт. Только жилище Верховной жрицы стояло особняком, а ее образ жизни отличала строгая, аскетичная простота, соблюсти которую куда труднее, нежели самый сложный обряд.

Как только прибыл архидруид Арданос, жрица-прислужница – высокая темноволосая женщина по имени Кейлин – тотчас же провела его в покои своей госпожи. Одета она была почти так же, как Верховная жрица, – в платье из темно-синего льна, но витые браслеты на руках Лианнон и торквес[6] на ее шее были из чистого золота, а у прислужницы – серебряные.

– Ступай, дитя, – отпустила ее Лианнон.

Арданос дождался, чтобы за прислужницей опустился полосатый дверной полог, и улыбнулся.

– Она уже не дитя, Лианнон. С тех пор, как ты пришла с нею в Лесную обитель, минуло много зим.

– Верно, я потеряла счет годам, – промолвила Лианнон.

А ведь она и сейчас на диво красива, бесстрастно отметил про себя друид Арданос. Он знал Лианнон уже много лет и, вероятно, среди ее ровесников – тех, что еще живы, – он – единственный, к кому она относится почти как к другу. Когда он был помоложе, это стоило ему многих бессонных ночей; теперь он состарился и почти не вспоминал, как Лианнон некогда тревожила его покой.

Всех жриц Лесной обители в Вернеметоне, Священной роще, избирали столько же за их красоту, сколько и за другие достоинства. Арданос не уставал этому удивляться. Когда какой-нибудь бог хочет, чтобы ему прислуживали прекрасные женщины – особенно если это какой-нибудь никчемный римский божок – оно понятно; но с какой стати богиня требует себе в прислужницы красавиц? Это противоречило всему, что Арданос знал о женщинах.

Друид смолчал – но не потому, что опасался дюжего здоровяка Гува: тот застыл с дубинкой у порога и немедленно вышиб бы мозги любому мужчине – даже архидруиду, – если бы тот посмел обидеть Жрицу или хотя бы на словах выказал ей неуважение. Конечно же, ничего подобного Арданос не замышлял; присутствие Гува было просто-напросто залогом безопасности Лианнон и давало ей свободу принимать гостей – ведь всем прочим этого не дозволялось.

Арданос отлично знал, что для архидруида выглядит недостаточно внушительно; кроме того, он и не возродившийся мерлин Британии. Но он утешался мыслью о том, что и Лианнон уже не выглядит живым воплощением и пророчицей Священной Богини Мудрости и Вдохновения. Она изящна и нежна, и лицо ее дышит одухотворенностью благодаря суровому образу жизни, но в остальном она просто стареющая женщина, пусть даже волосы у нее такие светлые, что седина в них незаметна – хотя наверняка есть. Ее темно-синее жреческое облачение спадало жесткими, некрасивыми складками. Некогда прямая спина немного сутулится – усталость дает о себе знать. При виде столь явственных признаков ее увядания Арданос еще отчетливее ощущал бремя своих собственных лет.

В последние годы Лианнон, отдавая дань годам, начала покрывать голову платком, подобно большинству замужних матрон и женщин постарше, и распускала волосы только при совершении обрядов. Однако ж, размышлял Арданос, на протяжении двадцати лет – а ведь почти столько он ее и знает! – лицо и облик этой женщины являются средоточием их веры, и ее устами боги изрекают свою волю – ну, если не дословно, то, по крайней мере, в истолковании жрецов-Прорицателей.

Пожалуй, в лице стареющей женщины и впрямь ощущается нечто божественное – божественность окутывает ее словно незримый аромат. Вероятно, это потому, что бессчетные толпы столько лет видели в ней Богиню: не просто символ своей веры, нет – эти люди привыкли все воспринимать по-детски буквально; им она представала самой Богиней во плоти – великой Девственной Матерью Племен, Владычицей Земли.

Лианнон вскинула голову.

– Арданос, ты на меня так долго пялишься, что можно было бы успеть корову подоить! Ты пришел сюда что-то сказать мне или о чем-то спросить? Ну же, выкладывай! Самое страшное, что я могу сделать, – это ответить отказом. А когда это я говорила тебе «нет»?

И это речет божество, подумал про себя Арданос, радуясь возможности облечься в плащ цинизма: благоговейный настрой был ему тягостен.

– Прости меня, Священная Госпожа, – мягко проговорил друид. – Мысли мои блуждали далеко.

К немалому удивлению жрицы, гость снова встал, беспокойно прошелся взад-вперед и коротко бросил:

– Лианнон, мне тревожно; в Деве ходят слухи – и слухи эти повторил не кто иной как сын префекта, – что Рим, возможно, отзовет свои легионы. Я уже в третий раз об этом слышу; конечно, всегда найдутся горячие головы, которые готовы орать: «Долой Рим», но…

– И слишком многие из тех, кто разносит эти слухи и орет во всю глотку, ожидают – или, по крайней мере, надеются, – что мы воспрянем и станем орать заодно с ними. Я молве не верю, – без околичностей заявила Лианнон. – Но если такое и впрямь случится, мы отлично проживем и без легионов. Разве не об этом молимся мы с тех самых пор, как закованного в цепи Каратака водили по улицам Рима?

– А ты представляешь, какой хаос это вызовет? – спросил Арданос. – Та же самая клика, что орет: «Долой Рим»… – Старику так понравилось собственное выражение, что он повторил его еще раз.

– …конечно же, не понимает, что случится, если их желание исполнится, – докончила за него Лианнон.

«Она знает меня как облупленного; даже теперь мы понимаем друг друга с полуслова», – подумал Арданос. Но доводить эту мысль до конца ему не хотелось.

– Согласен, такая клика была и есть – с тех самых пор, как Цезарь вторгся в Британию и стяжал славу, необходимую ему, чтобы править Римом! И теперь эти бунтари ждут, что мы, жрецы Священной рощи, станем вопить заодно с ними, – и не поймут, если мы промолчим, – промолвил Арданос. – Прямо сейчас я беспокоюсь, как бы это все не вылилось в бесчинства на Белтайн.

– Нет, за Белтайн я бы не волновалась, – отозвалась Лианнон. – Люди приходят на праздник ради игр, и костров, и пиршества, и всего такого прочего. Вот Самайн – дело другое…

– Ты забываешь про «налог людьми» – недавние поборы подлили масла в огонь, – промолвил Арданос. – Римляне забрали тридцать человек у Бендейгида, всех рабов, которых он освободил, отправляясь в изгнание, когда его объявили вне закона, – и в придачу одного из его домочадцев. Изгнанник, тоже мне! – Друид невесело рассмеялся. – Да Бендейгид сам не знает, как ему повезло; его всего-то навсего выслали за двадцать миль[7] от Девы! И это он еще не знает в точности, скольких людей угнали, а как только выяснит – мало не покажется… что ж, он меня уже как только не честил, и предателем, и еще похуже; пусть бранится – брань на вороту не виснет!

У меня есть разрешение провести Белтайн – я сам съездил к Мацеллию Северу и испросил у него дозволения устроить мирный праздник в честь Цереры – как это делалось последние семь или восемь лет, а поскольку префект меня знает и мне доверяет, римляне не стали посылать сюда легионеров – на всякий случай проследить, чтобы не начались беспорядки и чтобы народ – ну, скажем так, не вздумал поклониться вместо Цереры – Марсу.

Верховная жрица вздохнула. Арданос знал: она вспоминает кровавые дни огня и меча, когда Боудикка приносила человеческие жертвы Богине в благодарность за победу. В ту пору они с Лианнон были так молоды – и ни минуты не сомневались, что сумеют вернуть былую славу, нужно только немного храбрости да острый меч!

– Если возникнет смута, да что там, если хоть какой-нибудь шум поднимется, ты не хуже меня знаешь, что нас всех под корень вырежут. Но откуда ж мне было знать, что легионеры только что прошли через здешние земли и увели три десятка наших славных ребят гнить в вонючих Мендипских рудниках?

Но он же архидруид, ему должно быть известно все на свете – он обязан предугадывать все замыслы римлян. Ему полагается быть готовым к любому произволу со стороны захватчиков.

– Если я в последний момент отменю церемонии, это, чего доброго, вызовет волнения даже там, где до поры все было спокойно. Мне попробовать? А что, уже были какие-то вспышки недовольства? В ответ на то, что рабочих угнали на рудники?

– Не уверен, – покачал головой Арданос. – Но, похоже, кто-то попытался сделать так, чтобы сын префекта… исчез.

– Сын префекта? – Лианнон изогнула тонкую бровь, словно недоумевая, кому и какое до него дело. – В знак протеста – или чтобы создать неприятности местным? Бендейгид скорее перебил бы солдат, явившихся за рабочими, разве нет?

– Он нашел мальчишку в ловчей яме и спас его от верной смерти, и теперь юнец гостит в его доме.

Мгновение Лианнон глядела на него во все глаза – а затем расхохоталась.

– И твой зять Бендейгид не знает, кто его гость?

– Парнишка очень похож на свою мать, а она была из племени силуров; его приняли за одного из наших, а у него хватило ума себя не выдать. Но прежде, чем он сможет продолжать путь, ему нужно поправиться. Если с мальчиком что-то случится – а он, насколько мне известно, ни в чем особенном не замечен, ни в плохом, ни в хорошем, – ты не хуже меня знаешь, что во всем обвинят нас. Нас и так в чем только не обвиняют – вплоть до разграбления Трои! В том, что легионы по-прежнему здесь, а не вернулись в Галлию, где им самое место, тоже виноваты мы. Да еще все эти россказни о чудовищных зверствах – старые байки времен Божественного Юлия, да упокоится он в мире, – добавил Арданос, свирепо усмехнувшись. Жрица ничуть не сомневалась, что собеседник имеет в виду нечто прямо противоположное.

– И все-таки пахнет бунтом, – продолжал Арданос. – В стенах Лесной обители ты этого не чувствуешь; да и я мало что вижу – я живу среди римлян слишком давно. Но мое дело следить, куда ветер дует. Подмечать знаки и предвестия. Например, куда вороны летят в полночь. Я говорю о тайном обществе, поклоняющемся Владычице Битв.

Жрица рассмеялась.

– Ох, Арданос! Эти полоумные старцы, которые приносят жертвы Катубодве, ворожат и гадают по птичьим потрохам – да они глупее легионеров с их священными курятниками! Как можно воспринимать их всерьез?

– Так было до недавнего времени, – кивнул Арданос. Он отметил про себя, что внезапно очень радуется возможности рассказать Лианнон что-то, чего она не знает. В былые дни жрицы участвовали в советах наравне с друидами, но после разорения Моны друидам, чтобы выжить, пришлось научиться скрытности. Случалось даже, что архидруиду приходилось действовать самому, на свой страх и риск. Порою Арданос задумывался, а не слишком ли далеко они зашли – наверное, жрицы исполняли бы волю Совета куда успешнее, если бы при принятии решений их мнение тоже учитывалось. Тогда он не чувствовал бы себя таким одиноким, оказавшись лицом к лицу с неразрешимой проблемой.

– Именно так все и было еще года три назад. И тут внезапно вместо дряхлых жрецов и гадателей, откуда ни возьмись, у нас тут орава юнцов, все – не старше двадцати одного года и в большинстве своем рождены на Священном острове, – и все они считают себя новым воплощением Священного отряда…

– А, эти дети! Памятуя о том, как они появились на свет, меня это не удивляет. – Лианнон наморщила гладкий лоб: она начинала понимать.

– Вот именно, – кивнул Арданос. – Кинрик, воспитанник Бендейгида, один из них, а мой зять, тот еще фанатик, конечно же, не преминул поделиться с мальчишкой своими политическими взглядами.

Лианнон побледнела.

– И как же так вышло, позволь узнать?

– Я не думал, что это важно; все случилось еще до того, как моя дочь Реис стала женой Бендейгида, а я тогда его почти не знал. К тому времени, как я понял, сколько неприятностей могут причинить эти двое, было уже слишком поздно. Кинрику не терпится продолжить дело приемного отца. Они вдвоем с Бендейгидом сумели отыскать почти всех остальных мальчишек – и вот вам, пожалуйста, Братство Воронов, тайное общество с громким именем, готовое действовать…

– Если с тобой или со мной что-либо случится… – Друид, поморщившись, покачал головой. – Они попытаются отомстить Риму за позор своих матерей, и кто их удержит? Отсюда и до самых озер в народе уже вовсю судачат о том, что эти парни-де – новое воплощение великих героев прошлого.

– Очень может быть, что так оно и есть, – обронила Лианнон.

– Хуже того, они и выглядят как самые настоящие герои, – хмыкнул Арданос.

– А я ведь тогда советовала утопить всех, а не только девчонок, если помнишь, – промолвила Лианнон: к ней постепенно возвращалось самообладание. – Звучит жестоко, зато сейчас нам бы ничего не угрожало. Но кое-кто считал по-другому: одни оказались больно жалостливыми, а другие, как Бендейгид, хотели, чтобы мальчики выросли и отомстили за жриц. Так что все эти дети живы, и избавляться от них поздно – это надо было двадцать лет назад сделать. И теперь я уже не могу запретить им мстить.

Конечно нет, подумал про себя Арданос. Ни в коем случае нельзя даже намекать на то, что Лианнон говорит за себя или повторяет слова жрецов: она всегда вещает от имени Великой Богини. Не стоит ей напоминать, что речи Лианнон по сути никогда не расходятся с решениями Совета Друидов или что Богиня – если она вообще существует, цинично сказал себе Арданос, – давным-давно перестала вмешиваться в дела людские и ей дела нет до того, что станется с ее почитателями или с кем угодно еще, кроме разве Верховной жрицы – да и то вряд ли.

– Я ничего такого не имел в виду, – осторожно подбирая слова, промолвил архидруид. – Я просто пытаюсь объяснить… да сядь уже, пожалуйста! Твой телохранитель и без того недобро на меня косится… я просто сказал, что если Богиня отвечает на твои молитвы о мире, Она точно так же слышит и пропускает мимо ушей молитвы большинства наших соплеменников об открытом восстании или о войне. Долго ли еще Она будет слушать тебя, а не их? Или, говоря прямо… – «Ну, не так уж и прямо», – поправился про себя он. – Прости мне эти слова, но ты с годами не молодеешь – настанет день, когда ты покинешь святилище, и что тогда?

«Если бы я только мог сказать ей правду… – Страсть, которую Арданос почитал забытой, захлестнула его с новой силой; в горле стеснилось. – Мы с Лианнон слабеем с годами, а Рим по-прежнему силен. Кто научит молодых, как сохранить наши древние обычаи до тех пор, пока Рим в свою очередь не состарится и наша земля не будет снова принадлежать нам и только нам?»

Лианнон послушно опустилась в кресло и прикрыла глаза руками.

– Ты полагаешь, я об этом не задумывалась?

– Я знаю, что задумывалась, – отозвался архидруид. – И знаю, к чему ты пришла. В один прекрасный день в Вернеметоне однажды может появиться служительница, которая, скажем так, откликнется на призывы толпы к войне, а молитвы Верховной жрицы останутся без ответа. Вот тогда война и впрямь неизбежна. И ты понимаешь, что с нами станется.

– Я могу служить Богине, только пока я жива, – горько произнесла Лианнон. – Даже ты не вправе требовать от меня большего.

– Пока ты жива, – эхом откликнулся старый друид. – Вот об этом нам и нужно поговорить.

Лианнон провела рукой по глазам.

– Разве не ты сама выбираешь себе преемницу? – спросил Арданос уже мягче.

– В каком-то смысле. – Жрица глубоко вздохнула. – Говорят, я почувствую, когда настанет мой смертный час, – и тогда передам кому-то свою силу и мудрость. Но ты-то знаешь, от кого зависит выбор на самом деле. Гельве выбрала не меня. Она меня любила, да, но не я – ее избранница. Как звали ту девушку, уже не имеет значения; ей было всего девятнадцать, и она была безумна. Выбор Гельве пал на нее; это ей Гельве даровала прощальный поцелуй – и однако ж, когда назначали преемницу, об этой девушке и речи не шло, и ей не позволили пройти испытание в руках богов. Почему нет? Ты, несомненно, знаешь лучше, чем я. Окончательное решение – за жрецами. Все, что я скажу насчет своей преемницы, не имеет ровным счетом никакого значения – разве что я предусмотрительно назову ту, что их устроит.

– Однако ж можно устроить и так, что твой выбор совпадет с их решением, – промолвил Арданос.

– То есть с твоим решением, – поправила жрица.

– Если угодно. – Друид вздохнул. Она слишком догадлива и видит его насквозь, но он не вправе обижаться – во всяком случае, теперь.

– Я однажды попробовала – я отстояла Кейлин, – устало промолвила Лианнон, – ты сам знаешь, что из этого вышло.

– И что же?

Лианнон посмотрела на него как-то странно.

– Тебе стоит больше интересоваться тем, что происходит в Лесной обители. Подозреваю, ты не сможешь ей безоговорочно доверять: у Кейлин есть одно чрезвычайно неудобное свойство – она привыкла думать головой, причем, как правило, в самый неподходящий момент.

– Но ведь она – старшая жрица. Мы оба понимаем: если ты умрешь завтра, то избрана будет Кейлин – разве что… – многозначительно проговорил Арданос, – разве что она не переживет испытания. – Лианнон побледнела, а друид как ни в чем не бывало докончил: – Тебе лучше знать, угодна ли она богам.

На сей раз жрица промолчала.

– Но ты, например, могла бы обучить еще кого-то, о ком не все знают. И если Совет… даже не заподозрит, что все подстроено заранее… – вкрадчиво добавил Арданнос.

– Если девушка умна и подходит по всем статьям, то не вижу ни кощунства, ни преступления в том, чтобы подготовить ее и представить на суд богов… и в том, чтобы она прошла испытание в руках богов, – задумчиво протянула стареющая Верховная жрица.

Арданос молчал; он понимал, что перегибать палку не стоит, и умел вовремя остановиться. Снаружи в кронах шуршал ветер, но в тишине комнаты слышалось только их дыхание.

– И кого я, по-твоему, должна выбрать? – спросила Лианнон.

В течение трех дней перед любым празднеством, на котором ей предстояло служить Гласом Богини, Верховная жрица жила в затворничестве – отдыхала, размышляла, молилась и совершала обряды очищения. Прислуживала ей только одна избранная помощница. Кейлин, которая почти неотлучно находилась при госпоже, всегда радовалась этой возможности отдохнуть в уединении от многолюдья Лесной обители; ведь везде, где бок о бок живет так много женщин, пусть и самых благочестивых, время от времени неизбежно вспыхивают ссоры и свары.

Но сейчас Кейлин непросто было отрешиться от воспоминаний о внешнем мире. Она зачерпнула ложкой овсянку – для сытности в кашу добавили орехов, ведь Верховной жрице запрещено вкушать мясо во время очищения, – наполнила резную деревянную чашку и подала ее Лианнон.

– Чего от тебя хотел Арданос, госпожа? – Кейлин сама слышала, как неприязненно звучит ее голос, но сдержаться не смогла. – Вот уж не ждала, что он заглянет к нам до праздника.

– Тебе не следует так говорить об архидруиде, дитя. – Лианнон нахмурилась и покачала головой. – Тяжкое бремя возложено на него.

– Твое бремя ничуть не легче, – дерзко возразила Кейлин. – А тут еще он вечно от тебя что-то требует!

Лианнон пожала плечами. И Кейлин в который раз подумала, как эти плечи хрупки – как непросто им выдержать груз стольких надежд и страхов!

– Он делает все, что в его силах, – промолвила Верховная жрица, словно не слыша. – Он тревожится о том, что случится, когда меня не станет.

Кейлин испуганно вскинула глаза. Считалось, что жрица, особенно из высших, способна почувствовать, что час ее пробил.

– Тебе было знамение? Или, может, ему?

Лианнон досадливо покачала головой.

– Он говорил в общем смысле, но кто-то должен подумать о таких вещах заранее. Все мы смертны, и та, что придет мне на смену, должна поскорее начать обучение.

Мгновение Кейлин смотрела на нее. А затем рассмеялась.

– Я так понимаю, что никто из нас, тех, кто уже прошел обучение, в преемницы не годится – особенно я? Не трудись отвечать, – добавила она. – Ты станешь защищать его, и по правде сказать, мне все равно. Все то, что ты выстрадала на моих глазах за столько лет, титула Верховной жрицы не стоит – цена слишком высока. «Тем более, что и почет – пустой звук, если Лианнон не считает нужным использовать свою власть», – добавила Кейлин про себя.

Лианнон неуютно поежилась, и Кейлин поняла, что едва не ступила на запретную почву. С тех самых пор, как у нее начались лунные крови, а это случилось больше двадцати лет назад, Кейлин для Верховной жрицы ближе дочери. Молодая женщина знала, как много значат для Лианнон иллюзии, помогающие смягчить жестокую реальность.

Другая не преминула бы спросить Кейлин, чего же она в таком случае хочет. Криво усмехнувшись, Кейлин убрала со стола недоеденную овсянку. Воистину, ответа она и сама не знала. Но сердце подсказывало старшей жрице, что служение Великой Богине – это нечто большее, чем все эти чисто формальные ритуалы, дразнящие несбыточной надеждой на подлинное могущество.

В тайном учении друидов рассказывалось о незапамятных временах, когда в Британию явились жрецы с погибшего острова, что навсегда канул на морское дно. Жрецы эти владели магией; они породнились с правителями живущего там народа, а после – с завоевателями, которые волна за волной приходили на тамошнюю землю: так в веках сберегались исконная кровь и исконное знание. Но те, кто был наиболее сведущ в древней мудрости, погибли на острове Мона, а вместе с ними и вся их ученость.

Порою Кейлин казалось, что в Лесной обители сохранились лишь жалкие остатки былого величия. Прочие женщины в большинстве своем довольствовались своей пустячной магией, но Кейлин иногда одолевала странная уверенность, будто магия – это нечто гораздо большее. Помощница сказала Лианнон правду: она не хотела быть жрицей-Прорицательницей. Но тогда чего же она хочет?

– Пора на утреннюю молитву.

Голос Лианнон вывел Кейлин из задумчивости. Пожилая жрица встала, опершись руками о стол.

«Не приведи Богиня, чтобы мы отступили от церемонии хоть в мелочи!» – в сердцах подумала Кейлин, помогая Верховной жрице выйти в сад и подводя ее к грубому каменному алтарю. Кейлин зажгла светильник, установленный на камне сверху, рассыпала перед алтарем цветы – и почувствовала, что в душу ее отчасти возвращается мир.

– Се, грядешь Ты с зарею, цветами разубранная, – тихо проговорила Лианнон, воздевая руки в приветственном жесте.

– Свет Твой сияет в живительном солнце и в священном огне, – откликнулась Кейлин.

– На востоке воспряла Ты, дабы принесть в мир новую жизнь. – Голос Верховной жрицы звучал все моложе и звонче, и Кейлин знала, что если приглядится, то увидит, как с лица Лианнон исчезают морщины – и во взгляде отражается краса Богини-Девы.

Но к тому времени та же самая сила уже переполнила ее собственное сердце.

– Где ступает Твоя нога, расцветают цветы; земля зеленеет там, где проходишь Ты…

И, как уже случалось много раз до того, размеренный речитатив обряда уносил Кейлин в царство гармонии и мира – туда, где единовластно правит Госпожа и Владычица.

Наутро праздника Белтайн Эйлан проснулась еще до рассвета в доме женщин, где спала вместе с сестрами. Кровать Эйлан – деревянный каркас, обтянутый сыромятной кожей и сверху покрытый шкурами и одеялами из тонкой шерсти, – была встроена в стену и упиралась в низкую, покатую соломенную крышу – так, что девушка с легкостью дотянулась бы рукою до потолка. Стены были обмазаны глиной; за многие годы Эйлан расколупала в штукатурке щелочку, сквозь которую могла выглянуть наружу. Над миром только-только забрезжила весенняя заря.

Девушка со вздохом откинулась назад, пытаясь вспомнить, что такое ей снилось. Что-то про праздник… а затем картина поменялась. Там был орел, а она была лебедем, а потом орел, кажется, тоже превратился в лебедя и они вдвоем улетели прочь.

Малышка Сенара еще дремала; ее обычно укладывали к стене, ведь она еще так мала, что, чего доброго, свалится с кровати. Ее острые коленки впивались Эйлан в бок. В противоположном конце комнаты спала Майри с ребенком: она временно переселилась обратно к сестрам, пока не выяснится, что сталось с Родри. Диэда пристроилась на краю постели, ее светлые волосы рассыпались по лицу, сорочка распахнулась: Эйлан заметила на шее девушки цепочку с кольцом – подарком Кинрика.

Реис и Бендейгид еще не знали, что эти двое дали друг другу слово. Эйлан немного тревожилась: такая скрытность была ей не по душе. Но влюбленные собирались объявить о своей помолвке уже сегодня, на празднике, и попросить родичей начать непростые переговоры о приданом и о домашнем обустройстве молодой четы. В конце концов, у Кинрика никого из кровной родни не осталось – это всяко облегчает дело.

Единственной мебелью в комнате, помимо кроватей, была скамья, придвинутая к самой стене, и дубовый сундук – там девушки хранили свои запасные сорочки и праздничные наряды. Сундук принадлежал Реис еще до ее замужества, и она не уставала повторять, что он достанется в приданое Диэде. Эйлан ничуть не завидовала: старый плотник Ваб уже мастерил для нее сундук ничуть не менее красивый. В свой срок сделают такой и для Сенары. Девушка своими глазами видела, как до блеска отполировали дубовые доски и проморили нагели, чтобы крепеж не бросался в глаза.

Младенец сонно захныкал – и заорал во весь голос. Майри, вздохнув, села; пушистые кудри ореолом обрамляли ее лицо. Она встала перепеленать ребенка, затем вернулась и уложила его поперек кровати. Малыш довольно загукал, и мать ласково похлопала его ладонью.

Эйлан сунула ноги в деревянные башмаки.

– Я слышу, мама уже во дворе. Надо бы и нам вставать. – Девушка натянула платье. Диэда открыла глаза.

– Я сейчас оденусь, я быстро.

Майри рассмеялась.

– Я помогу Реис – вот только ребенка покормлю. А вы с Эйлан оставайтесь здесь, прихорашивайтесь к празднику. Ежели вам приглянулся кто-то из юношей, надо сразить его наповал! – Она тепло улыбнулась своей юной родственнице. Дома у Диэды было двое младших братьев, и ей там особо не потакали; так что всякий раз, как девушка гостила у сестры, все наперебой старались ее чем-нибудь да побаловать.

Майри с малышом на руках вышла за порог. Диэда сонно улыбнулась.

– А праздник уже сегодня, да? Я думала, только завтра…

– Во всяком случае, уже сегодня вы с Кинриком наконец-то обменяетесь обетами! – поддразнила Эйлан.

– Как думаешь, Бендейгид возражать не станет? – забеспокоилась Диэда. – Он все-таки приемный отец Кинрика.

– О, если твой отец даст свое согласие, что там думает мой, уже неважно, – прозорливо заметила Эйлан. – А если бы он не хотел, чтобы вы были вместе, он, верно, давным-давно об этом сказал бы. Кроме того, нынче ночью мне снился праздник и вы с Кинриком.

– Ой, правда? Расскажи! – Диэда села на постели, кутаясь в одеяло: в комнате все еще веяло прохладой.

– Да я почти ничего не помню. Но твой отец был счастлив. Ты вправду так хочешь замуж за моего братца?

– Очень хочу. – Диэда улыбнулась краем губ, и Эйлан поняла, что больше ничего от нее не добьется.

– Ладно, я порасспрошу Кинрика – глядишь, он окажется поразговорчивее тебя! – рассмеялась Эйлан.

– Это вряд ли, – отрезала Диэда. – Он болтать не любит. Ты ведь не мечтаешь сама за него пойти, нет?

Эйлан решительно замотала головой.

– Он же мне брат!

Если она когда-нибудь и выйдет замуж, то уж точно не за этого бестолкового верзилу, который в детстве подбрасывал ей в постель лягушек и дергал ее за волосы!

– Он ведь на самом-то деле вам не родной, – напомнила Диэда.

– Он – мой молочный брат, а это все равно что родной, – поправила ее Эйлан. – Если бы отец хотел, чтобы мы поженились, он бы не взял его на воспитание. – Девушка потянулась за резным роговым гребнем и принялась расплетать блестящие пряди волос.

Диэда со вздохом откинулась на подушку.

– Наверное, Лианнон на празднество тоже придет… – обронила она спустя какое-то время.

– Конечно, придет. Ведь до Лесной обители рукой подать, она стоит близ источника у подножия крепости на холме. А что?

– Да сама не знаю. Теперь, когда я собираюсь замуж, меня просто в дрожь бросает при мысли о том, чтобы прожить жизнь так, как живут жрицы, – объяснила Диэда.

– Так тебя никто и не просит, – отозвалась Эйлан.

– Напрямую – нет, – призналась Диэда. – Но отец как-то раз спросил меня, не думала ли я о том, чтобы посвятить себя служению богам.

– Прямо вот так и спросил? – Глаза Эйлан расширились.

– Я сказала «нет», – продолжала Диэда, – но после того меня много недель кошмары мучили: мне снилось, что мы поссорились и отец заточил меня в дупле дерева. А я так люблю Кинрика. Кроме того, я бы просто не смогла всю жизнь прожить в Лесной обители – я вообще не хочу сидеть взаперти, где бы то ни было! А ты согласилась бы?

– Не знаю… – протянула Эйлан. – Наверное, если бы мне предложили, я бы сказала «да»… – Ей вновь представилось, как на празднестве торжественной процессией шествуют жрицы в темно-синих одеяниях, такие безмятежные и благостные. Их чтят словно королев. Не лучше ли служить Великой Богине, чем быть на побегушках у какого-нибудь мужчины? Кроме того, жриц обучают всем тайным знаниям.

– И однако ж, видела я, как ты смотришь на молодого чужака, спасенного Кинриком, – поддразнила Диэда. – Сдается мне, из тебя жрица получится еще хуже, чем из меня.

– Может, ты и права. – Эйлан отвернулась, скрывая предательский румянец. Она просто переживает за Гавена – потому что так долго его выхаживала, вот и все. – Я об этом как-то не задумывалась. Но теперь мне вспоминается, что Лианнон тоже была в моем сне, – отрешенно произнесла она.

Глава 4

На праздник отправились вместе, всей семьей. Стояло погожее майское утро, ночью прошел дождь, и воздух дышал свежестью; ветер унес на восток последние облака, небо очистилось. В такие минуты кажется, что все краски мира сотворены заново, чтобы восславить новый день.

Гай все еще хромал, но Кинрик снял повязку с его лодыжки и заявил, что тому полезно будет размять больную ногу. Юноша ступал осторожно, всей грудью вдыхая утреннюю прохладу, – после того, как он пролежал так долго в четырех стенах, каждый глоток пьянил и кружил голову. Две недели назад раненому казалось, что он никогда уже не выйдет на солнце. Сейчас ему достаточно было сознавать, что он жив, следить, как лучистые блики играют на зеленых листьях и весенних цветах, и любоваться на яркие наряды своих спутников.

Эйлан надела поверх нижней светло-зеленой туники длинное свободное платье цвета молодой листвы, затканное золотистыми и коричневыми квадратами. Волосы юной бриттки рассыпались по плечам сияющим плащом, затмевая блеск ее золотых браслетов и брошей. Гаю казалось, что во всем этом лучезарном, мерцающем мире нет ничего прекраснее этой девушки.

Все оживленно болтали о предстоящих игрищах и церемониях, но молодой римлянин почти не вслушивался. Ему несколько раз доводилось бывать на подобных торжествах, когда он еще ребенком гостил в народе своей матери, – и Гай полагал, что сегодня ничего нового не увидит. Еще издали он заслышал радостный гул, ведь к главным кельтским праздникам обычно приурочивались ярмарки. Увеселения как таковые уже начались несколькими днями раньше и продолжатся еще какое-то время, но сегодня – самый важный день, канун Белтайна. В сумерках появится жрица-Прорицательница.

В лесах тут и там выросли шатры и сплетенные из веток шалаши, ведь на праздник люди сходились издалека, проделав многодневный путь. Здесь собрались по большей части корновии, но Гай заметил племенные татуировки добуннов и ордовиков, и даже нескольких декеанглиев из-под Девы. Проведя две недели под кровом Бендейгида, юноша с легкостью изъяснялся на бриттском языке своего детства, а Дева и военный лагерь превратились в смутное, далекое воспоминание.

У подножия старой крепости теснились прилавки: здесь продавали гончарные изделия – посуду и всякую мелочь. Выставлялись как поделки местных ремесленников, так и товары гораздо лучшего качества – какими не стыдно торговать и в самом Риме. Возможно, это и были изделия римской работы – торговля между Британией и Римом процветала, и греческие и галльские купцы разъезжали по всему свету. Тут же в ларьках продавались яблоки и сладости; рядом расположился конский базар и ярмарка найма, где, как рассказывал Кинрик, можно было нанять кого угодно, от свинопаса до кормилицы.

Но когда Гай дошел до плоской вершины холма, который, подобно острову, вздымался над океаном лесов, глаза юноши изумленно расширились. На расчищенной площадке внутри огромного земляного укрепления раскинулся рынок: валов было не разглядеть за рядами прилавков и людскими толпами. Но в дальнем конце главного прохода возвышался громадный могильник с каменным входом. Переходя дорогу, Кинрик оглянулся на курган и воздал ему должное почтительным жестом.

– Так это ваш храм? – спросил Гай.

Кинрик окинул спутника пытливым взглядом, но сказал только:

– Здесь погребен великий вождь наших предков. Имя его помнят разве только старые барды, а если о нем и была сложена песнь, то я ее позабыл или никогда и не знал.

Другой, более длинный проход вел к строению, похожему на небольшую квадратную башенку в окружении крытого соломой портика. Гай с любопытством пригляделся к башне.

– Это святилище, где хранятся реликвии, – шепнула Эйлан.

– Похоже на храм, – вполголоса промолвил Гай. Девушка недоуменно уставилась на него.

– Ты разве не знаешь, что богам поклоняются только под открытым небом – и ни в коем случае не в доме, сработанном руками человека? – Помолчав, Эйлан добавила: – На некоторых западных островах, где деревья не растут, обряды свершаются в рощах из камня. Здесь, на юге, есть великие и древние каменные круги, но мой отец рассказывает, что тайны их были ведомы одним лишь старым друидам, которые погибли от меча римлян.

Тут внимание девушки привлекли браслеты из греческого стекла, и Эйлан, умолкнув, отошла к ларьку. Гай вздохнул. Лучше не задавать лишних вопросов, напомнил себе он, а то как бы себя не выдать! Есть неписаные истины, которые полагается знать даже силурам.

В соседнем ларьке торговали метлами и тряпками для мытья полов. А рядом прелестные девушки продавали венки (в венках ходили почти все), цветы и множество всего такого, что Гай видел в первый раз и даже опознать не мог. Молодые люди бродили между рядами, походя рассматривая товары. Кинрик хотел нанять свинопаса, но все они запрашивали слишком дорого.

– Треклятые римляне забрали на рудники столько наших мужчин, что нам теперь приходится нанимать работников ходить за скотиной и возделывать пашню, – объяснил он. – Но ведь столько народу согнали с насиженных мест, что порой удается найти кого-то, кто готов работать за кров и стол. Наверное, будь я земледельцем, я бы охотно согласился. Но мне в грязи копаться не по нутру – храни меня боги от подобной участи!

В полдень Реис собрала домочадцев под раскидистым дубом у подножия холма, и все подкрепились холодным мясом и хлебом. К старой крепости сходилось множество путей и троп. Отсюда хорошо просматривалась широкая, ухоженная дорога, обсаженная величественными дубами. Дорога уводила на запад – туда, где на фоне густой зелени Священной рощи смутно белели дворовые постройки и соломенные крыши Лесной обители.

Кинрик с Гаем отправились взглянуть на лошадей, Реис отошла потолковать с приятельницей. Девушки как раз увязывали остатки еды, когда Эйлан, похолодев, шепнула:

– Смотри, вон Лианнон.

По Священной дороге между длинных рядов деревьев шествовала Верховная жрица в сопровождении нескольких прислужниц. Ее стройная, изящная фигура мерцала в бликах солнечного света, что просачивался сквозь ветви; она двигалась плавной, скользящей походкой, словно не касаясь земли, как то и подобает жрицам, так что, приближаясь, казалась существом не из мира людей. Лианнон остановилась, словно чтобы пожелать девушкам повеселиться от души, и задержала на них взгляд.

– Вы – из рода Бендейгида, – промолвила она. И устремила глаза на Диэду. – Сколько тебе лет, дитя мое?

– Пятнадцать, – прошептала девушка.

– Ты замужем? – вопросила Лианнон. Сердце Эйлан неистово забилось в груди. Именно такой она и видела Верховную жрицу во сне.

– Нет, – смиренно произнесла Диэда. Она неотрывно смотрела на Верховную жрицу, словно завороженная ее безмятежным взглядом.

– И не помолвлена?

– Нет… еще нет, хотя я думала… – голос ее прервался.

«Да скажи ты ей! – твердила про себя Эйлан. – Ты обручена с Кинриком! Ты должна признаться ей, прямо сейчас!» Губы Диэды беззвучно шевелились, но она застыла в оцепенении, как зайчонок, на которого упала тень сокола.

Лианнон расстегнула застежку тяжелого синего плаща, что спадал с ее плеч.

– Тогда Великая Богиня заявляет на тебя свои права; отныне и впредь ты станешь служить Той, которой служу я, и никому другому… – Жрица резко взмахнула полой плаща, и ткань взметнулась в воздух темным крылом; налетевший ветер всколыхнул ветви – и на мгновение ярко вспыхнул свет.

Эйлан сморгнула. Это же просто солнечные лучи, так? – но ей почудилось, что плащ, распахнувшись, на миг явил взглядам светозарную, сияющую фигуру. Девушка зажмурилась, но в воображении своем она по-прежнему видела лик Богини с нежной улыбкой матери и яростными глазами хищной птицы, и ей казалось, что взор этот приковал к месту ее, Эйлан, а вовсе не Диэду. Но Лианнон говорила не с нею – Лианнон вообще ее не замечала.

– Отныне и впредь ты будешь жить с нами в Лесной обители, дитя мое. Приходи к нам туда – скажем, завтра; спешить нужды нет. – Голос Лианнон доносился словно бы издалека. – Да будет так.

Эйлан снова открыла глаза: пала тень – плащ лег на хрупкие плечи Диэды.

Спутницы Лианнон подхватили нараспев:

– Ее возлюбила Великая Богиня; выбор Богини сделан. Да будет так.

Лианнон сняла плащ с плеч девушки; прислужницы помогли ей снова застегнуть его на груди. И Верховная жрица проследовала к месту праздничных торжеств.

Эйлан неотрывно глядела ей вслед.

– Избранница Богини… ты станешь одной из жриц… Да что с тобой? – Девушка опомнилась – и заметила наконец, что Диэда смертельно бледна и судорожно сцепила руки.

Диэда покачала головой. Ее била дрожь.

– Почему у меня словно язык отнялся? Почему я не сумела ей возразить? Я не могу вступить в Лесную обитель – я помолвлена с Кинриком!

– Нет же, ты не помолвлена – вы еще не обменялись обетами, во всяком случае, прилюдно, – возразила Эйлан, все еще потрясенная увиденным. – То, что вы втайне от всех наобещали друг другу, ни к чему не обязывает; ничего непоправимого пока что не произошло. Я думаю, жрицей быть куда лучше, чем выйти замуж за моего братца…

– Ты думаешь… – яростно выкрикнула Диэда. – Да, иногда тебе неплохо бы подумать – новый опыт пойдет тебе только на пользу, скажу я… – Она умолкла на полуслове, захлебнувшись отчаянием. – Эйлан, какой ты еще ребенок!

Эйлан глядела на нее во все глаза. Она начинала понимать, что подруга вовсе не разделяет ее восторга.

– Диэда, ты хочешь сказать, что не желаешь быть жрицей?

– Какая жалость, что выбор пал не на тебя, – беспомощно проговорила Диэда. – А давай скажем, что на тебя! Может, Лианнон нас перепутала, как вечно путает отец? Может, она на самом деле тебя и имела в виду?

– Но это же святотатство – если Богиня указала на тебя! – запротестовала Эйлан.

– Что я скажу Кинрику? Что тут вообще можно сказать? – Не владея более собою, Диэда истерически расхохоталась.

– Диэда… – Одной рукой Эйлан обняла подругу за плечи. – Может быть, ты поговоришь с отцом? Скажи ему, что не хочешь для себя подобной участи! Я бы на твоем месте была просто счастлива, но если тебе даже думать об этом невыносимо…

Задыхаясь от горя, Диэда убито промолвила:

– Я не посмею. Отец никогда меня не поймет – он не станет перечить Верховной жрице. Тут все не так просто… Отец так близок с Лианнон – как будто они любовники… – еле слышным шепотом докончила она.

До глубины души возмущенная Эйлан вскинула глаза на родственницу.

– Как ты можешь такое говорить? Она же жрица!

– Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, что они делают что-то предосудительное, просто отец так давно ее знает… Иногда мне кажется, что она для него важнее всех на свете – и уж всяко важнее, чем мы, девочки!

– Поостерегись говорить такие вещи, – оборвала ее Эйлан. Лицо ее пылало. – Кто-нибудь того гляди услышит и воспримет твои слова так же, как я.

– Да что мне до того? – горестно откликнулась Диэда. – Я хочу умереть!

Эйлан не знала, чем утешить подругу. Она просто молчала, крепко стискивая руку девушки. У нее просто в голове не укладывалось, как можно отказываться от такой чести! А как будет счастлива Реис, узнав, что ее младшая сестренка – избранница Великой Богини!

Да и Бендейгид порадуется; он всегда любил женину сестру словно родную дочь. О том, как сама она разочарована, Эйлан пыталась не думать.

Гай с Кинриком пробирались сквозь праздничную толпу, время от времени задерживались обсудить стати какой-нибудь низкорослой лошадки и шли дальше. Но вот Кинрик спросил:

– Друг, так ты вправду ничего не знаешь о том, что случилось на острове Мона? Я думал… если ты живешь неподалеку от Девы…

– Мне об этом никогда не рассказывали, – кивнул Гай. – Не забывай, я же из страны силуров, а она далеко на юге. – «И памятуя, что моя мать вышла замуж за римского офицера, не нашлось такого храбреца, чтобы меня просветить», – мысленно добавил юноша. – Эта история широко известна, да? – спросил он вслух. – Ты говорил, друид Арданос может поведать о тогдашних событиях в песне.

– Так слушай, как все было, и не удивляйся более, что у меня для римлян доброго слова не найдется, – свирепо проговорил Кинрик. – Давным-давно – до прихода римлян – была священная обитель женщин: от нее теперь не осталось ничего, кроме оскверненной заводи. Но вот явились легионеры – и сделали то, что делают везде и всегда: вырубили рощу, разграбили сокровища, перебили друидов, которые пытались сопротивляться, и изнасиловали всех женщин до одной – от старейшей жрицы до младшей послушницы. Некоторые годились им в бабушки, а другие были совсем девчонками, лет девяти-десяти, но римляне разве разбирают?

Гай задохнулся от изумления. Этих кошмаров ему не рассказывали. Римляне упоминали только про друидов с их горящими факелами и про ведьм в темных одеждах, изрыгающих проклятия. А еще говорили, что легионеры боялись переправляться через бурлящие воды залива Менай; только после того, как офицер хорошенько пристыдил их, римляне бросились в атаку. Остров Мона был последним оплотом жрецов-друидов. До того, как Гай познакомился с Бендейгидом и Арданосом, он полагал, что с друидами покончено. Уничтожить Мону требовала военная необходимость. Но хороший командир должен держать своих людей в узде, негодующе думал Гай. Или солдаты так распоясались, потому что женщины внушали им страх?

– А что сталось с женщинами? Хороший вопрос, – промолвил Кинрик. Вообще-то Гай ни о чем его не спрашивал. Но юноша понимал, что Кинрик рассказывает свою историю так, как его научили, и рано или поздно поведает и об этом.

– Большинство женщин забеременели от римлян, – продолжал Кинрик. – Когда дети появились на свет, всех девочек утопили в Священной заводи, оскверненной римлянами, а мальчиков отдали на воспитание в семьи друидов. Когда они возмужали, им рассказали об их происхождении и научили владеть оружием. В один прекрасный день им предстоит отомстить за матерей и за своих богов; и, поверь мне, они страшно отомстят! Отомстят – клянусь Владычицей Воронов, которая меня слышит! – неистово выкрикнул юный бритт. Он умолк; Гай опасливо ждал продолжения. Кинрик как-то упомянул о тайном движении под названием Братство Воронов. Выходит, он – один из них?

Спустя мгновение Кинрик заговорил снова:

– Вот тогда-то женщин-друидов со всего острова собрали здесь, в Лесной обители, дабы оберегать и защищать.

Гай слушал, гадая про себя, зачем ему рассказали эту историю – чего доброго, не без причины. Но ведь Кинрик не знает, что он римлянин, – и хорошо, что не знает! В тот момент молодой офицер и сам готов был отречься от своего происхождения – хотя прежде несказанно им гордился.

С наступлением сумерек юноши в белых одеждах с золотыми торквесами на шее принялись складывать ветки и сучья в две огромные груды на расчищенной площадке перед могильным курганом. Кинрик шепотом пояснил своему спутнику, что в каждом из костров непременно должна быть древесина девяти священных деревьев. Гай понятия не имел, что это за деревья, но, побоявшись в этом признаться, просто кивнул. Между кострами положили дубовую доску, а на ней стоймя установили деревянный брусок – словно ось. Девятеро друидов, внушительные старцы в белоснежных одеждах, начали по очереди вращать брусок под ритмичный рокот барабанов. Небо темнело, люди стягивались к кострам и завороженно наблюдали за происходящим. Над толпой постепенно воцарялась тишина.

И вот, едва солнце опустилось за деревья, блеснула алая искра. Заметил ее не только Гай. Над толпой поднялся гул, и в ту же минуту один из друидов бросил горсть какого-то порошка в основание бруска – и над дубовой доской с ревом взметнулось пламя.

– Костры не погаснут до рассвета, а народ будет танцевать вокруг них, – объяснил Кинрик. – Нескольких парней назначат нести стражу у древа Белтайна. – Он указал на высокий шест, установленный в противоположном конце плоской вершины холма. – А влюбленные пары будут бродить по лесу до зари и собирать зеленые ветви – или, во всяком случае, они так скажут, – юнец многозначительно усмехнулся, – а наутро вернутся, уберут шест зеленью и станут плясать вокруг него весь день напролет.

Живой огонь уже поднесли к грудам веток и сучьев, и дрова весело затрещали. Быстро темнело; в лицо Гаю дохнуло жаром, и он отступил чуть назад.

Танцоры встали в хоровод и закружились вокруг костра. Кто-то поднес к губам Гая флягу с вином. Веселье становилось все более буйным; все щедро черпали из бочек с элем и хмельным медом. Гаю доводилось видеть такие празднества прежде: он знал, чего ждать. Он отметил, что детей помладше увели по домам; в толпе больше не было видно юных жриц Лесной обители в синих платьях, головных повязках и под покрывалами.

Гай с Кинриком вместе бродили среди хохочущей толпы, пока наконец у самых костров не столкнулись с Эйлан и Диэдой.

– Ах, вот вы где! – воскликнул Кинрик, кидаясь к ним. – Диэда, пошли потанцуем!

От лица Диэды отхлынули все краски. Она вцепилась в руку Эйлан.

– Ты разве еще не слышал? – живо отозвалась Эйлан.

– О чем ты, сестра? – нахмурился Кинрик.

– Ее призвали в Лесную обитель – сама Лианнон избрала ее, не далее как сегодня днем!

Кинрик потянулся было к Диэде – и медленно опустил руки.

– Итак, Богиня изрекла свою волю?

– И ты ничуть не возражаешь? – К Диэде снова вернулась вся ее решимость. – Ты же знаешь, я не смогу выйти за тебя замуж, если приму обет.

– А ты знаешь, какими обетами связан я, – угрюмо отозвался Кинрик. – Я разрывался надвое, не понимая, на что решиться. Я люблю тебя, но я не смогу обременить себя женой и детьми еще многие годы – а может быть, и никогда. Возможно, боги все решили за нас.

Кинрик прерывисто вздохнул, и на сей раз, когда он протянул к девушке руки, она порывисто прильнула к нему. Высокая, статная Диэда в кольце его могучих объятий казалась хрупкой и уязвимой.

– Послушай, родная, еще не все потеряно, – тихо приговаривал Кинрик, отводя ее в сторону. – Три года можешь ты подарить Богине – тебе ведь не обязательно давать пожизненный обет. На северных островах есть школа воинов, я должен ехать туда. Но ты – не воительница; даже если мы обручимся прилюдно, туда ты со мною поехать не сможешь. Может, оно и к лучшему, что ты какое-то время будешь служить Великой Богине в святилище – там для тебя безопаснее. А если начнется война…

Диэда тихо всхлипнула и прижалась к его плечу. Широкие ладони Кинрика легли ей на запястья.

– Три года нас будут связывать иные обеты, но сегодняшняя ночь принадлежит нам, – прошептал он невнятно, уткнувшись в волосы Диэды. – Эйлан, останься здесь с Гавеном.

– Мама велела нам с Диэдой держаться вместе – сегодня же Белтайн… – нерешительно напомнила Эйлан.

Диэда вскинула голову, во взгляде ее сверкнуло безумие.

– Да имей же хоть каплю сострадания! Реис не смеет твоему отцу и слова поперек молвить, а мой отец… – Она сглотнула. – Если бы они знали, они бы нам даже сегодня и то не дали бы побыть вдвоем!

Глаза Эйлан расширились. Она грустно и серьезно посмотрела на подругу – и кивнула.

– Мне не следовало оставлять Эйлан наедине с чужаком, да? – прошептала Диэда, уходя с Кинриком в сумерки. – В конце концов, он живет среди римлян и, чего доброго, перенял их отношение к женщинам.

– Он гость нашего дома; и даже будь он сыном самого прокуратора…

– Он не может быть сыном прокуратора, – прыснула Диэда. – Отец рассказывал, что у прокуратора только одна-единственная дочь.

– …Даже будь он сыном прокуратора, он, конечно же, с уважением отнесется к дочери хозяина дома. А Эйлан еще совсем дитя, – отвечал Кинрик.

– Мы с ней родились в один год, – напомнила Диэда. – Ты считаешь ее ребенком только потому, что она тебе сестра.

– А чего ты ждала? – раздраженно осведомился Кинрик. – Что я стану объясняться тебе в любви на глазах у этих двоих?

– По-моему, между нами все уже сказано… Или тебе есть что добавить?.. – Диэда умолкла на полуслове: сильные руки легли ей на плечи, и Кинрик припал к ее губам.

Диэда на миг приникла к нему – и тут же смущенно высвободилась.

– Это делу не поможет. А если нас увидят…

Кинрик безрадостно рассмеялся.

– Ты ведь еще не приносила никаких обетов, так? А я всегда могу сказать, что целовал Эйлан. – Он подхватил девушку под локти, заставив подняться на цыпочки, и снова потянулся к ее губам. А в следующий миг все ее сопротивление растаяло: Диэда всем телом прильнула к нему, а Кинрик самозабвенно осыпал ее поцелуями.

– Как разумно и здраво рассуждал я минуту назад! Но я ошибался. Я им тебя не отдам! – хрипло проговорил он, оторвавшись, наконец, от девушки.

– О чем ты?

– Я не допущу, чтобы тебя заперли в четырех стенах вместе со всеми этими святошами.

– А что я могу поделать? – Теперь настала ее очередь проявить здравомыслие. – Кинрик, ты воспитан в семье друида, ты знаешь закон не хуже меня. Лианнон сделала свой выбор. На кого указала длань Великой Богини…

– Ты права, я знаю, и все-таки… – Он грубо притянул девушку к себе, но голос его был полон нежности.

– Сегодня Белтайн. Если мы возляжем вместе нынче ночью, твоя семья будет только рада позволить нам пожениться.

Губы ее изогнулись в не по-девичьи горькой усмешке.

– То есть ты не прочь учтиво объяснить моему отцу, как так вышло? А заодно и своему?

– Бендейгид мне не отец, – возразил Кинрик.

– Знаю, – кивнула она. – Не то чтобы это что-то меняло. Однако ж отец он тебе или нет, я – дочь Арданоса, и он придушит меня своими руками, а тебя отстегает кнутом из телячьей кожи. Дело сделано, хочу я того или нет. Отныне я – служительница Священной рощи и связана обетом целомудрия, а ты – сын друида, по крайней мере, тебя так воспитывали; и в любом случае ты – сын жрицы, – быстро добавила она. – Кинрик, ты сам так сказал. По прошествии трех лет я попрошу освободить меня от обетов. И тогда…

– И тогда, – пылко пообещал молодой бритт, – я увезу тебя на другой конец света, если понадобится.

– Не ты ли сказал, что не вправе обременять себя женой и детьми, – запротестовала она – просто ради того, чтобы услышать:

– Мало ли что я сказал; мне нужна ты!

Помолчав, юноша предложил:

– Посиди со мной рядом; давай полюбуемся на костры! Может, это наш последний Белтайн. Или последний на ближайшие три года – что почти то же самое, – удрученно вздохнул он.

Архидруид Британии стоял в воротах Лесной обители, следя, как в небе гаснут последние отблески света. С вершины холма доносился многоголосый шум – на таком расстоянии он звучал музыкой, точно гомон перелетных птиц над озером, а где-то на заднем плане гулко рокотали барабаны. Скоро зажгутся костры Белтайна.

Минуты шли, но Арданосу отчего-то не хотелось трогаться с места. Утром он побывал в Деве и выслушал римского префекта. А вечером ему предстоит внимать жалобам людей, страждущих под властью римлян. Всех их ублаготворить невозможно. Лучшее, на что он может надеяться, – это поддерживать хрупкое равновесие до тех пор, пока… а чего он, собственно, ждет? Чтобы затянулись старые раны?

«Ты к тому времени уже помрешь, старик! – сказал он себе. – И Лианнон тоже». Друид вздохнул. На темнеющем небе вспыхнула первая звезда.

– Госпожа готова, – раздался за его спиной тихий, нежный голос. Арданос обернулся: одна из дев – кажется, ее звали Миэллин, – придерживала для него дверной полог.

Покой Верховной жрицы освещали висячие бронзовые светильники. В их мерцающем свете друид видел: Лианнон уже бессильно поникла в кресле. Рядом стояла Кейлин, не спуская с госпожи глаз. Молодая жрица с вызовом взглянула в лицо гостю; затем шагнула в сторону.

– Она вкусила отвар священных трав, – бесстрастно сообщила Кейлин.

Друид кивнул. Неприязненное отношение Кейлин не было для него секретом, но пока молодая жрица внешне держалась почтительно, Арданосу было все равно, что она там про него думает. Достаточно того, что она безоговорочно предана Лианнон.

Все еще хмурясь, Кейлин оставила их одних. Верховная жрица уже вступила под сень Богини, – а в такое время даже телохранитель в ее покои не допускается.

– Лианнон, – тихо позвал Арданос. По хрупкому, изможденному телу жрицы пробежала легкая дрожь. – Ты меня слышишь?

Повисло долгое молчание.

– Я всегда тебя слышу, – выговорила наконец Верховная жрица.

– Ты ведь знаешь, дорогая моя, я не стал бы взывать к тебе лишний раз, но другого выхода нет, – промолвил архидруид, обращаясь скорее к себе самому. – Как я только что узнал, у нас серьезные неприятности. Зять Бендейгида Родри бросился вдогонку за рабочими, которых римляне набрали из клана друида, и напал на конвой. Завязалась драка, и Родри был схвачен.

Мацеллий сумел скрыть имя пленника, но спасти его не сможет. Этого дурня взяли с оружием в руках, и выступил он против Рима. Если об этом узнают, вспыхнет восстание. Ты должна призвать к миру, моя дорогая. – Голос друида звучал тихо и проникновенно. – Да воцарится в земле мир – такова воля Великой Богини. Рим сгинет, но не сейчас, и не война погубит его. Люди должны помогать друг другу и запастись терпением – скажи им, Владычица. Пусть молят богов о мире.

Лианнон начала размеренно раскачиваться взад-вперед. Арданос знал: его слова проникают в те самые глубины подсознания, откуда жрица и черпает слова пророчеств. Что бы там ни считала про себя Кейлин, на самом деле Арданос никогда не сомневался: когда Верховная жрица впадает в транс, вот как сейчас, ее устами действительно вещает некая сила. Но друиды отлично знали, что способность духа являть свои откровения через человека напрямую зависит от того, что заложено в разуме, который служит духу вместилищем, и от того, насколько этот разум развит и совершенен. Невежественная простушка, какой бы чуткой восприимчивостью она ни обладала, сможет изъясняться только словами простыми и безыскусными. Вот почему, помимо всего прочего, жриц так тщательно отбирали и обучали.

Кто-то, возможно, обвинил бы Арданоса в мошенничестве, но сам архидруид считал, что он, хорошо понимая нужды страны, просто добавляет свои познания к прочим средствам, имеющимся в распоряжении Верховной жрицы. Да, он делает все возможное, чтобы запечатлеть некие сведения в памяти Прорицательницы, но Великая Богиня, если это и в самом деле вещает Она, разумеется, свободна выбирать, что сказать людям.

– Мир и терпение, – медленно повторил Арданос. – Рим падет, когда того пожелают боги, но падет он не от нашей руки.

Глава 5

Диэда с Кинриком скрылись в толпе. Гай смотрел им вслед, борясь с желанием позвать их обратно. Эйлан, внезапно засмущавшись, не поднимала глаз. А юноша не знал, как с ней заговорить. После того, как Кинрик рассказал ему о жрицах Моны, самоуверенности у молодого офицера заметно поубавилось – он больше не ощущал себя властелином мира, как оно и подобает римлянину. Благодарение богам, что Кинрик не подозревает о том, кто таков его гость на самом деле! Юношу не оставляло неуютное ощущение, что старик Арданос обо всем догадался, но если и так, друид его не выдал – что само по себе внушало тревогу.

Гай перебрал в уме несколько безопасных тем для беседы и наконец сказал:

– А расскажи мне побольше о том, как в вашем племени справляют этот праздник! У силуров обычаи немного иные, и я боюсь допустить какой-нибудь промах. – Юноша решил про себя, что придумал отличное оправдание своему невежеству, ведь за всю свою жизнь он побывал на местном празднике Белтайн только однажды, еще шестилетним мальцом!

Девушка зарделась.

– В самом деле? – Вот теперь она смутилась не на шутку. – Это очень древний праздник. Наверное, когда-то у всех племен обряды были одни и те же. Арданос говорит, наши предки принесли этот обычай с собой, когда приплыли на острова. А кому и знать, как не Арданосу!

– И верно, – усмехнулся Гай. – Твой дедушка так стар – он не иначе как приплыл на том самом первом корабле из Галлии? – Девушка прыснула от смеха, и Гай облегченно выдохнул – оба разом почувствовали себя не так скованно.

– Ты видел, как зажигали священное пламя, – промолвила Эйлан. – Сегодня ночью, когда Верховная жрица явится благословить костры, мы все станем приветствовать ее как Великую Богиню. Не знаю, как уж там обстояли дела в южных племенах, но на севере в старину женщины пользовались большей свободой, нежели сегодня. Это сейчас у нас есть Верховная жрица – и есть друиды. А до прихода римлян некоторыми племенами правили королевы. Картимандуя повелевала бригантами, а ицены шли за Боудиккой.

Гай похолодел. Среди римлян именем Боудикки, Кровавой королевы, до сих пор пугали детей. В Лондинии по сей день можно было видеть следы пожара на месте сгоревшей базилики. Рабочие, закладывая фундамент – ведь город стремительно рос, – порою находили кости тех, кто пытался бежать от кровожадных иценских орд. А Эйлан, ничего не замечая, продолжала:

– Только на время войны королева ставила во главе армии военного вождя: это мог быть ее брат или супруг, но в любом случае он не обладал большой властью в народе. Королева правила от своего собственного имени, и, что ни говори, женщины лучше разбираются в делах правления, ведь каждой женщине приходится вести дом и хозяйство! Согласись, главенствовать над племенем пристало скорее женщине, нежели мужчине, который только и способен выполнять приказы военного вождя!

– Над племенем – возможно, – согласился Гай. – Но нелепо и думать о том, чтобы поставить женщину командовать легионом – или править великой империей под стать цезарям.

– Не вижу, почему бы и нет, – промолвила Эйлан. – Уж верно, женщина, привыкшая разумно распоряжаться в большой семье, сумеет править империей не хуже всякого мужчины. Разве среди римлян не было могущественных королев?

Гай поморщился, вспоминая своего наставника-грека, который заставлял его зубрить историю.

– Я слыхал, во времена императоров Клавдиев была одна злобная старуха по имени Ливия, мать обожествленного Тиберия, – осторожно подбирая слова, проговорил юноша. – Она отравила всю свою родню. Может, поэтому римляне и не в восторге от женщин-правительниц.

Молодые люди уже обогнули костры и дошли до дальнего конца праздничной площадки и до подножия могильного кургана с его покатыми склонами.

– Гавен, так, по-твоему, все женщины – зло? – спросила Эйлан.

– В тебе зла точно нет, – заверил юноша, встречая ее ясный взгляд. Глаза Эйлан напоминали озера с кристально – чистой водой – утонуть бы в них навсегда! Эти глаза – светлый источник истины. При мысли о том, что он вынужден будет и дальше обманывать девушку, Гай содрогнулся от отвращения к самому себе. Звучит нелепо, да, – но молодой римлянин был готов доверить этой юной бриттке свою жизнь – то есть открыть ей, кто он на самом деле такой.

Позади возникла какая-то суматоха. Крики и пение зазвучали ближе. Гай обернулся – молодежь тащила чучела из ивовых прутьев и соломы. Иные фигуры походили на людей, иные – на чудищ из ночного кошмара. На одной Гай заметил очень узнаваемое подобие легионерского шлема.

Волосы у римлянина встали дыбом. Он только что объяснял Эйлан, что не помнит белтайнских обрядов, но теперь – рокот ли барабанов тому виной, или мерцающие отблески, или дурманный аромат пряных трав, брошенных в огонь, – Гай внезапно понял со всей отчетливостью, что видел нечто подобное прежде. Юноша зажмурился: перед его внутренним взором возникли татуировки в виде драконов, обвивших могучие руки; послышался чей-то молодой смех. На мгновение рокот барабанов оглушил Гая; видение потонуло в крови – и в скорби, так давно подавляемой, что даже слова для нее не подберешь.

Юноша крепче вцепился в руку Эйлан.

– Дурачок! – рассмеялась Эйлан, заметив выражение его лица. – Это же просто куклы! Летнего короля или кого-то другого вместо него даже в древние времена приносили в жертву только раз в семь лет, чтобы возродить землю.

– Ты – дочь друида, – промолвил Гай, опускаясь на траву. – Тебе лучше знать.

– Я не владею знанием, которому учат в Лесной обители, но это сказание я слышала. Говорят, будто с Избранником обращались как с королем в течение целого года. Семье его воздавали почет. Все его желания исполнялись, его потчевали самыми вкусными яствами и винами, ему приводили прекраснейших девушек. Зачать дитя от бога почиталось за честь; даже служительницы святилища не были для него запретны, хотя любого другого, кто возлег со жрицей, покарали бы смертью. А по прошествии года… – Девушка замялась. – Его отдавали огню.

Эйлан сидела совсем близко. Гай вдыхал свежий, напоенный луговыми цветами аромат ее волос.

– Я слыхал, в Риме появился новый культ: его служители, приверженцы Назарянина, верят, что их пророк – сын бога и умер, чтобы искупить людские грехи, – промолвил Гай. Сам он предпочитал Митру, бога солдат.

– Приверженцы Назарянина есть не только в Риме, – подтвердила девушка. – Отец рассказывал, некоторые из них бежали в Британию от преследований императора. Друиды позволили им построить церковь на Острове Яблок далеко на юге Летней страны. Но здесь у нас отдает свою кровь земле только супруг Богини – или кто-то, кто его заменяет.

С громкими воплями молодежь принялась кидать чучела в костер: языки пламени под восторженные возгласы рвались к небу. Мимо пробежала еще одна шумная орава, Эйлан неуютно вздрогнула, и Гай покровительственно приобнял ее за плечи.

– Это они сжигают злых духов: очень скоро между двумя кострами прогонят скот, чтобы уберечь его от всех опасностей на летних пастбищах среди холмов. Огонь обладает великой властью… – Девушка внезапно покраснела – но не от жара пламени.

– А что еще происходит вокруг костров? – мягко спросил Гай. Он весь дрожал: ему стоило немалых усилий сдержаться и не притянуть девушку к себе. Даже сквозь платье он ощущал нежную мягкость ее стройного, гибкого тела. Впервые увидев Эйлан, молодой римлянин посчитал ее совсем ребенком, но теперь он понимал: рядом с ним – женщина, при всей ее хрупкости; и сознавал, как сильно его влечет к ней.

– Ну… – смущенно начала девушка, неотрывно глядя в пламя, – в эту ночь, пока пылают костры Великой Богини, влюбленные, обменявшись обетами, рука об руку прыгают через огонь, дабы почтить Богиню и попросить ее о детях. А потом вместе уходят в лес. Возможно, в древние времена не знали, откуда берутся дети; но Арданос рассказывает, что люди подметили: дети рождаются после совершения обрядов в честь Владычицы – поэтому люди по сей день соблюдают древний обычай.

– Понимаю, – мягко отозвался Гай. Пульс его участился.

– Конечно, ничего подобного дочери вождей и друидов не делают, – быстро добавила Эйлан.

– Конечно, нет, – тихо откликнулся Гай. Собственное тело подсказывало ему, что сын префекта отлично бы справился с ритуалом, но он надеялся скрыть это обстоятельство от Эйлан. Она – дочь хозяина дома, она для него неприкосновенна, словно родная сестра. – И однако ж, как чудесно было бы… – юноша глубоко вздохнул, – если бы мы с тобой могли вот так вместе почтить Богиню.

В темноте Гай не столько увидел, сколько почувствовал, как запылали ее щеки. Девушка замерла в его объятиях.

– Я никогда не думала… – еле слышно прошептала Эйлан и умолкла. Теперь затрепетала и она – но не отстранилась.

– Вот так хотел бы я выказать свою любовь к тебе, – еще тише промолвил он, словно опасаясь спугнуть лесную птаху, что опустилась на его руку. С каким целомудренным простодушием рассказала она ему про обряды Белтайна! Дочка Клотина недвусмысленно давала понять, что рада ответить на его заигрывания, но Гаю была неприятна ее распущенность. А вот теперь ему казалось, что он ни к одной девушке не испытывал таких чувств, как сейчас к Эйлан, которая так доверчиво прильнула к нему. Она сидела совсем близко: юноша ощущал тепло ее тела и с каждым вдохом впивал цветочный аромат ее светлых волос.

Вопли стихли; теперь вокруг слышались негромкие ночные шорохи: мелкие зверушки шуршали в траве там, где за могильным курганом начинался склон холма; потрескивали и гудели костры, где-то крикнула птица. Но Гай, растревоженный рассказом Эйлан, различал в весенней ночи и другие звуки. Позади них, на склоне, влюбленные предавались страсти.

Гай коснулся щеки Эйлан – словно лепестка цветка. Ласково развернул девушку лицом к себе. В ее огромных глазах плескалось изумление, губы чуть разомкнулись. Поцелуй застал ее врасплох: Эйлан вздрогнула от неожиданности, но не отпрянула. Уста ее были сладки, так сладки, что юноша привлек ее к себе и поцеловал снова – мгновение она сопротивлялась, а потом губы приоткрылись ему навстречу как распускающийся бутон.

Неизъяснимое наслаждение опьяняло юношу. Голова у него шла кругом, в висках стучало. Он не сразу понял, что случилось – и тут девушка с силой оттолкнула его.

– Мы не должны! – прошептала она. – Мой отец убьет нас обоих!

Гай заставил себя разжать руки. Посягнуть на дочь хозяина дома – не худшее ли святотатство? Эйлан должна быть для него так же священна, как родная сестра. Священна… молодой римлянин внезапно понял, что чувство его к этой девушке и впрямь чисто и свято. Гай с удивлением осознал, что, выпустив девушку, тут же погрузил пальцы в траву. Он выпрямился и отряхнул ладони.

– Ты права. – Гай сам себе удивлялся: как ровно звучит его голос! В чувствах его по-прежнему царил хаос, но на сердце было тепло – в груди нарастала и крепла уверенность. То, что произошло сейчас, было предрешено – с того самого мгновения, когда он впервые увидел ее лицо в ореоле солнечного света над краем ловчей ямы. – Мы оба покроем себя позором, а ведь в моих чувствах к тебе нет ничего бесчестного. Я люблю тебя, Эйлан, как мужчина любит женщину, которую хотел бы взять в жены.

– Но как, почему? – прошептала она, глядя на огонь. – Ты чужой здесь. Ты впервые увидел меня только две недели назад. Или я тебе тоже снилась?

– Я здесь еще более чужой, чем ты думаешь, – мрачно объявил Гай. – Но я докажу тебе свою любовь. – Он помолчал немного, собираясь с духом. – Вручаю свою жизнь в твои руки. Я – римлянин, Эйлан. – Девушка испуганно отпрянула, и он поспешно добавил: – Я не то чтобы солгал. Гавен – имя, которым звала меня мать; но мое настоящее имя – Гай Мацеллий Север Силурик, и я не стыжусь своего происхождения. Моя мать – дочь вождя силуров, а отец – префект лагеря II Вспомогательного легиона. Если после того, что ты узнала, я стал тебе ненавистен, позови стражу, и пусть они убьют меня.

Девушка вспыхнула – и побледнела как полотно.

– Я никогда тебя не предам.

Гай не сводил с нее глаз. «А вот мать меня предала…» Внезапно юноша осознал, как нелепа подобная мысль: конечно же его мать вовсе не хотела умирать, не хотела бросить сына! Но только сейчас, снова окунувшись в ее теплый, многоцветный мир, юноша понимал, каким мучительным потрясением оказался для него резкий переход от материнских объятий к суровой дисциплине армейского лагеря. Не поэтому ли он не сумел открыть душу ни одной девушке-римлянке – так, как разоткровенничался сейчас с Эйлан?

– Завтра я возвращаюсь к своим, но клянусь тебе, если я уеду отсюда живым и невредимым и если ты не против, я честь по чести попрошу у Бендейгида твоей руки!

Сердце рвалось у юноши из груди, но никакие другие слова на ум не приходили.

– Я не против, Гавен… Гай, – наконец произнесла Эйлан. Голос ее звучал еле слышно, но девушка глядела ему в лицо, не опуская глаз. – Однако не думаю, что отец согласится отдать меня римлянину, тем более легионеру. И даже если отца и удастся уломать, то воспротивится мой дед; а Кинрик… Кинрик убил бы тебя, если бы знал правду! – выпалила она.

– Да, наверное, договориться будет непросто, – промолвил Гай. В юноше взыграла гордость, хотя те же самые мысли приходили в голову и ему. – Но так ли это невозможно? С тех пор, как мы пришли на этот остров, многие наши офицеры женились на бриттках из хороших семей, дабы скрепить союз между нашими народами. Я, в конце концов, сам наполовину бритт.

– Пожалуй, – с сомнением протянула она, – но в нашей семье такого не случалось!

– Мой род по обеим линиям ничем не ниже вашего!

Эйлан посмотрела на него как-то странно, и Гай понял, что в нем говорит гордость римлянина. Но девушку его слова вроде бы не оттолкнули, хотя и не убедили, а урезонить ее сурового отца окажется еще труднее.

– Я в жизни не встречала никого, кто понравился бы мне так, как ты – и за такое короткое время, – беспомощно промолвила Эйлан. – Я сама себя не понимаю, – призналась она, – но почему-то мне кажется, будто я знаю тебя от сотворения мира.

– Может, так оно и есть, – проговорил Гай почти шепотом. В тот момент он чувствовал себя таким же чистым и непорочным, как и юная девушка в его объятиях.

– Некоторые греческие философы считают, что душа возвращается в мир опять и опять, чтобы до конца исполнить свое предназначение, и снова узнает тех, кого любила и ненавидела в прошлых жизнях. Возможно, сама судьба свела нас вместе в продолжение нашей прошлой жизни, моя Эйлан. – Произнося эти слова, юноша дивился сам себе. Как может он, Гай Мацеллий Север, говорить такое женщине? Но Эйлан, оправдывался он, не просто какая-то женщина: он никогда и ни с кем не был настолько близок. Впервые в жизни его чувства к девушке наполнились мистическим смыслом, которому и объяснения-то не подберешь.

– Друиды тоже так учат, – тихо откликнулась Эйлан. – Величайшие из наших жрецов прожили на земле множество жизней – воплощаясь в оленя, и лосося, и кабана, чтобы понять все живое. Герои, чья жизнь оборвалась в самом расцвете, тоже зачастую возрождаются снова. Но что до тебя и меня… – Девушка свела брови, и Гай с трудом выдержал взгляд ее ясных глаз. – Однажды я видела в озере свое отражение, но с иным лицом, непохожим на мое нынешнее, – и все-таки это была я. Думается, тогда я была жрицей. Сейчас я смотрю на тебя – и не вижу ни римлянина, ни бритта. Сердце подсказывает мне, что ты когда-то обладал великим могуществом в своем народе – под стать королю.

Гай вспыхнул. От таких разговоров ему всегда делалось неловко.

– Сейчас я не король, а ты не жрица, – грубовато возразил он. – Я люблю тебя в этой жизни, Эйлан, ты нужна мне! – Юноша завладел ее рукой. – Я хочу видеть тебя рядом, когда просыпаюсь утром, и засыпать, держа тебя в объятиях. У меня такое чувство, что мне всю жизнь чего-то недоставало, а ты меня исцелила! Ты разве не понимаешь? – Гаю казалось невероятным, что завтра он отправится обратно в легион и, чего доброго, никогда больше ее не увидит.

Какое-то время Эйлан неотрывно глядела в огонь, а затем обернулась к нему.

– Ты снился мне еще до того, как мы повстречались, – тихо проговорила она. – В моем роду много ясновидцев, и сны мои часто сбываются. Но вот о чем я не говорила никому. Ты уже вошел в мое сердце. Не знаю, что за сила влечет нас друг к другу, но думается мне, я любила тебя когда-то в прежней жизни.

Юноша склонился и поцеловал ее ладонь; она прерывисто вздохнула.

– Я люблю тебя, Гай. Мы с тобою связаны незримыми узами. Но сможем ли мы быть вместе, я не вижу…

«Если сейчас я овладею ею, им придется нас поженить!» – подумал Гай. Он уже хотел привлечь девушку к себе, как вдруг между ними и кругом света скользнула какая-то тень. На площадке вокруг костров собирался народ. Взглянув на звезды, юноша понял, что близится полночь: луна стояла высоко. Как быстро пролетели часы! Эйлан с тихим возгласом поднялась на ноги.

– Что такое? – спросил Гай. – Что происходит? – Издалека доносились разнузданные крики и хохот, но здесь, у костров, люди словно бы присмирели во власти радостного ожидания. От волнующего предвкушения по коже побежали мурашки. Молодой римлянин шагнул к девушке и встал рядом.

– Тссс! – шепнула Эйлан. – Грядет Великая Богиня…

Где-то за пределами круга света зазвучали переливы флейт. Эйлан застыла недвижно. Во внезапной тишине отчетливо слышалось потрескивание огня. Костры уже догорели до углей, и теперь площадку освещало ровное зарево, в прохладном лунном свете померкшее до бледно-золотого свечения. Гай смотрел во все глаза, завороженный невиданным зрелищем.

За пределами круга света замерцал тусклый блик. Приближались друиды в белых одеждах: старцы с развевающимися бородами, в венках из дубовых листьев, с золотыми торквесами на шее. Они обошли костры посолонь и замерли в ожидании. Выстроились они на равном расстоянии друг от друга, точно часовые по периметру военного лагеря, но движения их были лишены выверенной четкости, усвоенной Гаем в армии. Друиды просто пришли туда, где им должно быть, – как звезды в небе.

Послышался серебряный перезвон колокольцев; напряжение нарастало. Гай заморгал: невозможно было рассмотреть хоть что-нибудь, и однако ж в темноте что-то двигалось – некая бесформенная тень. Внезапно юноша осознал, что видит женские силуэты в ниспадающих одеяниях оттенка полночной синевы. Плавной, скользящей поступью женщины вступили в круг друидов и образовали внутри него еще одно кольцо. Тихонько позвякивали серебряные украшения; под покрывалами смутно белели лица.

Внезапно Гай понял: это – жрицы Лесной обители, священнослужительницы, уцелевшие при разграблении острова Мона. При виде такого множества друидов у молодого римлянина встали дыбом волосы, а глядя на призрачные фигуры в синих одеждах, он испытал неодолимый ужас – и словно бы услышал неотвратимую поступь рока. Неужели судьба его как-то связана со жрицами Лесной обители? При этой мысли кровь застыла у него в жилах – и он судорожно стиснул руку Эйлан.

Последние три жрицы двинулись к высокому трехногому табурету, установленному между костров. Та, что шествовала впереди, стройная и хрупкая, словно бы чуть сутулилась под тяжестью одежд. Две другие шли справа и слева от нее: одна – высокая и статная, вторая – коренастая и крепкая. Обе были темноволосы; на обеих поблескивали серебряные украшения. Обе были без покрывала; у каждой над переносицей темнел синий полумесяц – нанесенная вайдой[8] татуировка. Гаю подумалось, что рослая жрица в бою оказалась бы достойным противником, а в глазах второй женщины словно бы читается недовольство.

Жрицы остановились; последовал какой-то ритуал с золотой чашей – молодой римлянин не понял, что происходит. Затем прислужницы усадили Верховную жрицу на трехногий табурет и понесли ее на вершину кургана. Переливчатый звон колокольцев звучал все громче и громче – и вдруг разом стих.

– Дети Дон, для чего вы здесь? – вопросила статная жрица, называя собравшихся именем мифической праматери племен.

– Мы взыскуем благословения Богини, – откликнулся один из друидов.

– Так призовите Ее!

Две женщины кинули на угли по горсти каких-то трав. Ноздри Гая затрепетали: заклубился сладковатый дым – и поплыл над площадкой, заволакивая ее мерцающим маревом. Молодой римлянин был привычен к благовониям, но сейчас им владело странное ощущение, будто что-то давит на него извне. Он бы предположил, что погода меняется, – но небеса были ясны.

Повсюду вокруг зашептались бессчетные голоса: в приглушенном гуле слышались слова заклинаний и молитв. Негромко запели друиды, и юноше показалось, будто земля под его ногами вибрирует в ответ. Гай снова почувствовал страх. Он оглянулся на Эйлан: девушка не сводила восторженного, благоговейного взгляда с трех фигур на возвышении между кострами.

Жрица под покрывалом тихо застонала и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

«Она все равно что Сивилла или Дельфийская пифия, про которых мне рассказывал наставник», – подумал про себя Гай. Юноша даже предположить не мог, что однажды ему доведется увидеть подобное своими глазами. Невнятное многоголосие набирало силу; внезапно женщина под покрывалом замерла неподвижно – а две другие отступили назад. Гай затаил дыхание: жрица словно сделалась выше ростом. Она выпрямилась, оглянулась по сторонам, словно чего-то высматривая. А затем тихонько рассмеялась и откинула покрывало.

Гай слыхал, что Верховная жрица Вернеметона стара, но эта женщина сияла ослепительной красотой, и каждый жест ее был исполнен страстной, неуемной силы, не подвластной годам. Присущий римлянам скептицизм развеялся; в юноше заговорила кровь матери. «Выходит, это правда… легенды не лгут… это сама Богиня…»

– Я – плодоносная земля, колыбель ваша, я – лоно вод, – произнесла она: тихий отзвук ее голоса раздавался словно бы у самого уха юноши. – Я – серебряная луна, я – море звезд. Я – ночь, от которой рожден первый свет. Я – матерь богов; я – непорочная дева; я – всепожирающая змеиная утроба. Вы видите меня? Я вам желанна? Вы признаете меня?

– Мы видим тебя… – зашелестело в ответ. – Мы видим тебя и преклоняемся пред тобою…

– Так возрадуйтесь: пусть жизнь продолжается! Пойте, танцуйте, пируйте, предавайтесь любви – мое благословение почиет на вас; скот даст приплод, и созреет зерно.

– Госпожа! – прозвенел внезапно женский голос. – Моего мужа забрали на рудники, мои дети голодают. Что мне делать?

– Моего сына тоже увели! – выкрикнул какой-то мужчина, и многоголосый хор подхватил: – Когда же ты избавишь нас от римлян? Когда взовьется стрела войны? – Поднялся возмущенный ропот. Гай всей кожей ощущал нарастающую напряженность. Достаточно Эйлан произнести одно только слово, и его разорвут на куски. Он оглянулся на девушку: в глазах ее блестели слезы.

– Разве мои дети, слыша плач сестры своей, не поспешат ей на помощь? – Богиня резко обернулась: взметнулись и опали темные одежды. – Позаботьтесь друг о друге! В сокровенных свитках небес я прочла имя Рима, а напротив него начертано: «Смерть!» Воистину, Риму суждено пасть, но не вам решать его участь. Так я рекла, внемлите моему слову! Помните о круговороте жизни. Однажды вы обретете все, что утратили; все, что у вас отняли, вернется к вам. Се, я призываю силу небес, дабы возродить землю!

Она воздела руки, и Гаю показалось, что луна разгорается ярче, одевая фигуру слепящим заревом. Жрицы, обступив Богиню, запели:

На вековой священный лес
Пролей сребристые лучи;
Яви средь облачных завес
Свой лик, сияющий в ночи!

Гай поежился. Он и не знал, что женские голоса могут быть так прекрасны. На краткий миг весь мир завороженно умолк. Затем Верховная жрица взмахнула руками, две жрицы-помощницы бросились к ней, и в ту же минуту к небесам с ревом рванулось пламя костров. На угли что-то бросили? Гай не успел разглядеть – мысли у него мешались. Толпа разразилась неистовыми криками.

– Пляшите! – Богиня возвысила голос. – Ликуйте и радуйтесь, разделите мое упоение, опьяняйтесь моим восторгом! – На мгновение она выгнулась дугой, широко раскинув руки, словно пыталась обнять весь мир. А затем бессильно обмякла – рослая жрица подхватила ее и поддержала.

Но того, что произошло дальше, Гай уже не видел. Его толкнули; юноша крепче стиснул руку Эйлан; кто-то незнакомый схватил его за вторую руку. Загрохотали барабаны; и внезапно все пришли в движение, круг стронулся с места – и вот уже в целом мире не осталось ничего, кроме барабанного боя. Рокочущая музыка подхватила его, закружила и понесла вперед; в какой-то момент он заметил в хороводе Кинрика с Диэдой – точно напротив. Гаю показалось, что лицо девушки мокро от слез.

Казалось, танец длился целую вечность – но наконец закончился и он. Кинрик с Диэдой отыскали своих спутников в толпе. Но теперь, когда исступление восторга схлынуло, эти двое, будучи во власти собственного горя, даже не задумались, о чем таком беседовали друг с другом Гай и Эйлан в канун Белтайна. Под кров Бендейгида молодежь вернулась очень поздно, и никто из домочадцев, по всей видимости, не заподозрил, что две молодые пары провели ночь отдельно друг от друга. Гая это только радовало: ведь куда надежнее просить руки Эйлан из Девы, опираясь на поддержку влиятельного отца. А пока Гай всецело во власти друида, еще не хватало, чтобы старик решил, будто гость опозорил его дитя!

Однако ж, если бы только Гая признали и одобрили в качестве жениха, ему бы наверняка позволили повидаться с Эйлан перед отъездом. Но хозяйка дома затеяла большую уборку, и все женщины трудились, не разгибая спины. Реис заверила гостя, что передаст дочери его тщательно продуманные, осторожные слова прощания. Это обещание да мелькнувший отблеск золотистых волос Эйлан – вот и все, чем вынужден был утешаться Гай по дороге к Деве и к миру римлян.

Глава 6

Мацеллий Север Старший, префект лагеря II Вспомогательного легиона, расквартированного в Деве, был уже немолод, но и не стар: высокий и представительный, он умел скрывать яростный гнев под внешним спокойствием. Его мягкая обходительность была обманчивой. При всем своем могучем росте он никогда не выходил из себя, не буйствовал и не повышал голоса; он скорее сошел бы за ученого книжника. Иные из тех, кто плохо его знал, считали его никчемным рохлей – и глубоко заблуждались.

Эта мнимая мягкость была чрезвычайно ценным качеством в человеке, занимающем такую должность, как префект лагеря, или Prefectus Castrorum на звучной латыни. В придачу к тому, что он отвечал за лагерь как таковой, он еще и служил своего рода связующим звеном между легионом и местным населением; он подчинялся не командующему легионом, но лишь наместнику Британии и судебному легату, Legatus Juridicus (эту должность учредили совсем недавно). А поскольку наместник отбыл с войском в Каледонию, а резиденция судебного легата находилась в Лондинии, здесь, на задворках империи, слово префекта было законом во всем, что касалось гражданской жизни. К счастью, он хорошо сработался с командующим легионом – когда-то давно Мацеллий Север воевал под его началом в нескольких военных кампаниях, а тот всячески поощрял его в стремлении накопить денег и вступить в сословие эквитов, то есть всадников – средний класс, на который главным образом и опиралось римское правительство.

Мацеллий Север занимался снабжением и расквартированием в том, что касалось всего легиона, а также выступал как офицер-посредник в отношениях между армией и местными жителями – как бриттами, так и римлянами. Собственно говоря, он представлял также интересы гражданского населения. Реквизируя продовольствие для нужд легиона, он должен был следить за тем, чтобы у людей, поставляющих съестные припасы и рабочую силу, не отнимали все подчистую, ведь иначе мог вспыхнуть бунт. Так что в мирное время землями ордовиков в окрестностях Девы управлял скорее Мацеллий Север, нежели командующий легионом.

Через его небольшой, тесный рабочий кабинет, обставленный с аскетичной простотой – ничего лишнего! – всякий день каким-то непостижимым образом проходил целый поток посетителей, как гражданских, так и военных, с бесконечными списками жалоб, просьб и требований. Порою Мацеллий, при всем своем немалом росте, чувствовал, что его буквально втиснули в угол.

С утренним наплывом просителей Мацеллий уже почти разобрался. Устроившись на складном стуле, он хмуро косился на пергаментный свиток, который держал на коленях, и делал вид, будто терпеливо слушает дебелого, женоподобного горожанина в тоге римского гражданина – а тот, ни на секунду не умолкая, тараторил вот уже почти двенадцать минут. Мацеллий мог бы в любой момент оборвать его болтовню, но на самом-то деле он слышал едва ли одно слово из двадцати: он изучал список поставок. Невежливо было бы выставить просителя за дверь, чтобы заняться списком; пусть себе разглагольствует, читать-то не мешает! В любом случае Мацеллий уже услышал достаточно, чтобы понять: что Луций Варулл талдычит одно и то же, уснащая свою речь все новыми риторическими повторами.

– Ты же не хочешь, чтобы я обратился к легату, Мацеллий, – нудел проситель капризным фальцетом. Мацеллий свернул свиток, отложил его в сторону и решил, что с него довольно.

– Обращайся, если угодно, – мягко предложил он, – но очень сомневаюсь, что он уделит тебе столько же времени, сколько я, если вообще примет. – Мацеллий хорошо знал командующего легионом. – Не забывай, времена сейчас неспокойные. Все мы вынуждены чем-то жертвовать…

Проситель возмущенно оттопырил пухлую нижнюю губу.

– Да-да, конечно, разумеется, – заверил он, изящно помавая рукой. – Дорогой мой, я это все понимаю как никто в целом свете, но как мне прикажете налаживать работу на фермах и в саду, если в округе мужчин вообще не осталось – всех позабирали на рудники? Разве не следует в первую очередь заботиться о благополучии и спокойствии римских граждан? Да мне пришлось поставить своих ландшафтных архитекторов полоть грядки с репой! А видел бы ты, во что превратились мои цветники! – страдальчески закончил он.

– Право слово, налог людьми придумал не я и не я решаю, где и как этот налог взимается, – небрежно бросил Мацеллий, проклиная про себя тень того императора, который вздумал давать римское гражданство таким идиотам. – Мне очень жаль, Луций, – подвел он итог (и, разумеется, солгал – он ни о чем не сожалел), – но сейчас я ничем не могу тебе помочь.

– Но, дорогой мой, ты просто обязан…

– Послушай, ты даром тратишь время, – коротко отрезал Мацеллий. – Ступай к легату, если угодно; очень сомневаюсь, что он будет хотя бы вполовину так же терпелив, как я. Выпиши рабов из Галлии или плати наемным работникам больше. «Или, – добавил он про себя, – возьмись-ка за лопату сам, глядишь, жирок порастрясешь». А теперь прошу извинить, я очень занят. – Он покосился на пергамент и многозначительно кашлянул.

Варулл запротестовал было, но Север уже обернулся к секретарю, тощему унылому юнцу. – Валерий, кто там следующий?

После того, как Варулл, ворча, удалился, секретарь впустил гуртовщика, который продал свой скот легиону. Тот, комкая в руках берет, на ломаной площадной латыни стал умолять сиятельного господина о прощении за то, что его побеспокоил, но ведь дороги кишмя кишат разбойниками…

Мацеллий бегло заговорил с просителем на его родном силурском диалекте.

– Говори, не бойся. Что случилось?

Селянин принялся многословно изливать душу: как выяснилось, его наняли перегнать купленное у него же стадо к побережью, а ведь повсюду грабители и воры, а скотина-то уже принадлежит легиону, а он – человек бедный, и чем же ему рассчитываться-то, если лихие люди его ограбят?..

Мацеллий поднял руку, обрывая поток слов.

– Ясно, тебе требуется охрана, – не без сочувствия произнес он. – Я дам тебе записку к одному из центурионов. Валерий, займись. – Он кивнул секретарю. – Подготовь для него письмо к Павлу Аппию, пусть обеспечит сопровождение армейскому мясу. Нет-нет, не извиняйся, это моя работа.

Когда за гуртовщиком закрылась дверь, Мацеллий раздраженно бросил:

– О чем только думает Павел? Почему, ради всего святого, нужно было обращаться ко мне? С таким пустяком любой декурион[9] мог бы разобраться! – Мацеллий вдохнул поглубже, пытаясь успокоиться, и взял себя в руки. – Ладно, зови следующего.

Следующим оказался бритт по имени Таскио: он пришел договариваться насчет продажи ржи. Мацеллий нахмурился.

– Я его не приму; последняя его партия оказалась с гнильцой. Но эта рожь нам нужна; зерна всегда не хватает. Вот что. Предложи этому сквалыге вдвое меньше того, что он запрашивает, но, прежде чем подпишешь приказ на оплату для казначея, позови с кухни пять-шесть поваров, пусть проверят мешки. Если зерно гнилое или заплесневелое, сожги его; от гнилой ржи у людей изжога приключается. Если все хорошо, заплати оговоренную половину; а коли прохвост вздумает скандалить, пригрози, что прикажешь высечь его за то, что поставил армии заведомо негодный товар. Секстилл мне жаловался, что в прошлый раз этим его треклятым зерном пять человек отравились. Если не уймется, отправь его к Аппию, а я подам жалобу в курию друидов; вот они с этим жуликом церемониться точно не станут. Да, кстати, если и новая партия окажется гнильем, внеси негодяя в черный список и скажи, чтобы больше сюда носа не казал. Все ясно?

Валерий, чье унылое лицо вытянулось еще больше, кивнул. Тощий – одна кожа да кости! – исполнительный секретарь тем не менее превосходно справлялся с делами такого рода. Он повернулся уходить. Уже в дверях раздался его хриплый бас, до странности не вяжущийся с тщедушным обликом:

– Приветствую, юный Север! Ну наконец-то!

В ответ послышался хорошо знакомый голос:

– Salve[10], Валерий. Эй, поосторожнее, рука еще не зажила. Отец у себя?

Мацеллий вскочил так стремительно, что опрокинул стул.

– Гай! Славный мой мальчик, я уж начал было беспокоиться! – Он обошел стол и на мгновение прижал сына к груди. – Что тебя так задержало?

– Я вернулся, как только смог, – извинился Гай.

Юноша поморщился от боли в крепких отцовских объятиях, и Мацеллий поспешно разомкнул руки.

– Что случилось? Ты ранен?

– Ничего страшного, уже почти все зажило. Отец, ты занят?

Мацеллий окинул взглядом скромный кабинет.

– Валерий отлично справится и без меня. – Он неодобрительно покосился на пропыленную одежду сына и не без строгости отметил: – Так ли надо расхаживать по лагерю, одетым как какой-нибудь вольноотпущенник или дикарь из местных?

Гай на миг поджал губы – словно бы его больно задели слова «дикарь из местных».

– В дороге так безопаснее, – сухо отозвался он, даже не удосужившись извиниться.

– Хм! – Мацеллий не мог не согласиться с сыном. – Но неужели нельзя было хотя бы вымыться и переодеться в приличное платье, прежде чем являться ко мне на глаза?

– Я подумал, ты волнуешься, отец, – промолвил Гай, – я ведь на пару дней опоздал из отпуска. А теперь, с твоего позволения, я и впрямь пойду помоюсь и переоденусь. Всю последнюю неделю я довольствовался рекой вместо бани.

– Не торопись, – проворчал Мацеллий. – Я пойду с тобой. – Он молча стиснул ладонью предплечье юноши. Всякий раз, как Гай куда-нибудь уезжал, его отец мучился нелепыми страхами: а вдруг мальчик не вернется! Он сам в толк не мог взять почему; ведь Гай всегда был таким самостоятельным. Вот и сейчас при виде перевязанной руки сына Мацеллий испугался не на шутку.

– Ну, рассказывай, что случилось. Что еще за рана?

– Я свалился в ловчую яму, поставленную на кабана, – объяснил Гай. – Напоролся плечом на один из кольев. – Отец его побледнел, и Гай успокаивающе добавил: – Да все уже почти зажило; плечо побаливает, только если стукнуться обо что-нибудь. Месяца через полтора я снова смогу взять в руки меч.

– Но как?..

– Как я выкарабкался? – Юноша скривился. – Меня нашли и выходили бритты.

В лице Мацеллия отразилось все то, что он не мог выразить вслух.

– Надеюсь, ты их щедро вознаградил.

Но Гай, конечно же, понимал, сколько беспокойства кроется за бесстрастными словами.

– Напротив, отец, благородный хозяин оказал мне гостеприимство под своим кровом, а я принял его гостеприимство, как подобает благородному гостю.

– Ясно. – Мацеллий не стал расспрашивать сына подробнее. Гай, в жилах которого текла кровь бриттов, всегда был очень чувствителен на этот счет.

Армейские бани располагались снаружи, сразу за укреплениями. Пока банщики раздевали, скребли и намывали Гая, Мацеллий присел на низкий стул. Отправив своего личного раба домой за свежей одеждой, Мацеллий откинулся к спинке, гадая, что такое у мальчика на уме. Гай неуловимо изменился – и вряд ли только из-за раны. На мгновение Мацеллий пожалел, что не остался в рабочем кабинете, где, разобравшись с очередным вопросом, можно тотчас же выкинуть его из головы.

Наконец Гай вышел из бани: чистый и свежий, в своей короткой шерстяной тунике он выглядел совсем по-мальчишески. Влажные вьющиеся волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Послали за рабом-цирюльником, и пока тот подстригал непокорные кудри совсем коротко, как принято в армии, и соскабливал первый пушок со щек и подбородка, Гай поведал о своих приключениях. А ведь мальчик явно что-то недоговаривает, отметил про себя Мацеллий. С какой стати Клотин Альб не доложил о происшествии? Префект лагеря мысленно возблагодарил судьбу, оградившую его сына от неприятностей, которые повлекло бы за собой любое серьезное нарушение.

– Нужно показать твое плечо армейскому лекарю, – только и сказал Мацеллий, когда рассказ подошел к концу.

– Да все с ним в порядке, – раздраженно отмахнулся Гай.

Но Мацеллий продолжал настаивать, и спустя какое-то время явился старик Манлий, размотал аккуратно наложенные Кинриком повязки и принялся осматривать и ощупывать плечо, нажимая и надавливая здесь и там. Гай побелел как полотно, на лбу у него выступили капельки пота. Только тогда лекарь торжественно объявил, что рана и впрямь почти зажила, как если бы он сам пользовал ее с самого начала.

– Я тебе так сразу и сказал, – пробормотал юноша, стараясь не встречаться с отцом глазами.

«Вот и отлично, – подумал Мацеллий, – мальчик понимает, что спорить со мной не следует».

Гай обессиленно откинулся назад, уронив здоровую руку – ему так и не удалось заколоть фибулу на тунике. Мацеллий, привстав, склонился над сыном и помог ему справиться с непослушной застежкой. Юноша широко усмехнулся и сжал отцовскую ладонь в своей.

– Да говорю же, я здоров как бык, старый ты стоик, – грубовато проговорил он. А Мацеллий снова задумался: мальчуган хорош собой, знать бы, что он там набедокурил? Что ж, молодость имеет право порезвиться малость… Правда, Гаю лучше об этом не говорить…  Мацеллий откашлялся, радуясь про себя, что в это время дня в банях никого, кроме них, нет.

– Ну, так чем ты оправдаешь опоздание из отпуска, сын?

Гай кивком указал на раненое плечо.

– Понимаю; конечно, с такой раной отправляться в дорогу было никак нельзя; я поговорю с Секстиллом. Но следующий раз, рассчитывая время, делай поправку на непредвиденные задержки. Ты не сынок патриция, который может позволить себе лодырничать. Твой дед фермерствовал под Тарентом, а мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я достиг своего нынешнего положения. Гай, а что, если тебе не возвращаться в Глев?

– То есть меня отдадут под суд за то, что я на пару дней опоздал из отпуска из-за раны? – Вид у юноши был настолько расстроенный, что Мацеллий поспешил его успокоить.

– Нет-нет, я не это имел в виду. Я хотел сказать, не хочешь ли ты перейти в мой штат? Мне нужен помощник; я переговорил с наместником, когда он заезжал в Деву по пути на север, и он согласился в порядке исключения разрешить тебе служить под моим началом. У меня тут сложились обширные деловые связи: пора мне тебя познакомить с этими людьми. Провинция растет, Гай. Умный энергичный человек далеко пойдет. Если я сумел подняться до сословия всадников, а от него только одна ступенька до нобилитета, кто знает, сколь многого достигнешь ты?

Во взгляде Гая промелькнула тревога. «В чем дело, ему больно?» – недоумевал Мацеллий. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем юноша ответил:

– Я никогда не понимал, отец, почему ты остался здесь, в Британии. А не удалось бы тебе возвыситься быстрее, если бы ты поехал служить куда-то еще? Империя-то велика.

– На Британии свет клином не сошелся, но она мне по душе, – проговорил Мацеллий. Лицо его посерьезнело. – Мне однажды предложили должность судебного легата в Римской Испании. Надо было мне соглашаться, хотя бы ради тебя.

– Но почему в Римской Испании, отец? Почему не в Британии? – Едва вопрос сорвался с его уст, Гай понял, что допустил ошибку. Лицо Мацеллия окаменело.

– Император Клавдий был так занят преобразованиями в Риме, начиная с сената и чеканки монет и заканчивая государственной религией, что до военных реформ у него руки так и не дошли, – объяснил Мацеллий, – а императоры, которые правили после него, по-видимому, полагали, что он, как всеми признанный покоритель Британии, знал, что делает.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь, отец.

– Я однажды побывал в Риме, – рассказывал Мацеллий. – На тот Рим, который я с детства привык почитать, сегодня больше похож Лондиний, нежели Рим как таковой. В империи страшный беспорядок, Гай, и это не должно тебя удивлять. – Он нахмурился, а затем с внезапным раздражением обернулся к стоящему рядом рабу и потребовал:

– Принеси нам что-нибудь подкрепиться, не стой тут, открыв рот!

Когда отец с сыном остались одни, Мацеллий снова обратился к юноше.

– То, что я сейчас скажу, недвусмысленно определяется как измена; так что, когда я закончу, тотчас же забудь все услышанное, идет? Но я – офицер легиона, и на мне лежит определенная ответственность. Если какие-то преобразования однажды и случатся, то начнутся они в провинциях вроде Британии. Тит… опасный это разговор!.. Тит действует из самых лучших побуждений, но он, похоже, радеет не столько об империи, сколько о собственной популярности. Домициан, его брат, по крайней мере, человек дела, но я слыхал, честолюбия ему отпущено больше, чем терпения. Если он унаследует пурпур и станет императором, тогда сенат и римский народ утратят даже те жалкие остатки власти, которыми располагают до сих пор.

Мне бы хотелось, чтобы мой род возвысился добрым старым способом – благодаря безупречной службе и весомым достижениям из поколения в поколение, – неспешно рассуждал Мацеллий. – Ты спросил меня, почему я остался в Британии. Еще десяти лет не прошло с тех пор, как Юлий Классик попытался создать галльскую империю. Веспасиан разбил его наголову – и после того постановил, что вспомогательные войска должны служить вдали от тех мест, откуда солдаты родом, а комплектовать легионы следует из жителей разных областей империи. Вот почему мне было так трудно добыть для тебя разрешение служить в Британии, и вот почему нам было бы разумнее попытать счастья в Римской Испании или еще где-нибудь. Больше всего на свете Рим страшится, что покоренные народы взбунтуются снова…

– Но ты воспитал меня в почтении к древним добродетелям Рима. Чего ты хочешь, отец, – раз уж мы говорим откровенно! – и чего ты страшишься?

Мацеллий вглядывался в гладко выбритое юношеское лицо, высматривая черты, которые бы свидетельствовали о грубой, мужественной силе, присущей его собственному отцу. Пожалуй, некоторое сходство угадывается в резко очерченном подбородке, а вот нос – кельтский, короткий и чуть вздернутый, как у матери. Неудивительно, что, увидев сегодня сына в дверях, Мацеллий подумал: ну, вылитый бритт! «Он слаб или просто еще слишком юн? – гадал отец про себя. И еще: – На чьей он все-таки стороне?»

– Я страшусь хаоса, – очень серьезно сказал он. – Страшусь, что мир перевернется вверх дном. Что опять повторятся времена четырех императоров или Кровавой королевы. Ты этого не помнишь, но в год, когда ты родился, нам всем казалось, что настал конец света.

– Ты полагаешь, что восстание римлян и мятеж бриттов одинаково опасны? – заинтересовался Гай.

– Ты читал Валерия Максима[11]? – внезапно спросил отец. – Если нет, почитай на досуге; в здешней библиотеке легиона должен быть экземпляр-другой. Скандальная книга; не следовало ему такое писать. Он едва не лишился головы во времена Нерона, и я ничуть не удивлен. Он взялся за перо во дни обожествленного Тиберия, но ему и про последующих императоров было что сказать – некоторые, мол, столь же небезупречны, как… эгм, если я скажу как боги, это никакая не измена – во всяком случае, сегодня. Суть в том, что даже плохой император лучше гражданской войны.

– Но ты только что говорил, что преобразования, скорее всего, начнутся в провинциях…

Мацеллий поморщился. Во всяком случае, память у мальчика хорошая.

– Преобразования, а не мятеж… Если помнишь, я еще сказал, что в наши дни Лондиний таков, каким когда-то был Рим. Древние римские добродетели, возможно, сохранятся в провинциях, вдали от испорченности и разврата императорского двора. Местные племена во многом похожи на тех простых поселян, среди которых я родился и вырос. Дайте им лучшее от римской культуры, и, возможно, Британия однажды станет такой, каким должен был стать Рим.

– Поэтому ты и женился на моей матери? – спросил Гай в наступившей тишине.

Мацеллий посмотрел на сына – и сморгнул: перед его внутренним взором снова возникло девичье лицо – с тонкими чертами, в обрамлении сумеречно-темных волос; он снова слышал, как она поет, расчесывая роговым гребнем свои густые кудри, искрящиеся алыми бликами в свете очага. «Моруад… Моруад… почему ты меня покинула?»

– Наверное, это одна из причин, – наконец ответил он. – А возможно, я этим оправдывался. Мы в ту пору надеялись, что наши два народа сольются воедино. Но это было до Классика… и до Боудикки. Может статься, это еще случится, но не скоро, и тебе, чтобы выжить, потребуется быть куда большим римлянином, нежели истинные римляне.

– Что такого ты слышал? – нахмурился Гай.

– Император Тит болен. Мне это не нравится. Он еще молод. Он может умереть в собственной постели, но кто придет после него? Домициану я не доверяю. Вот тебе мой совет, сын: постарайся жить так, чтобы не привлекать внимание государя. Ты честолюбив?

– Храни меня боги, – отмахнулся Гай.

Но в глазах его сверкнула гордость, и от внимания Мацеллия это не укрылось. Что ж, для юноши честолюбие – не самое плохое качество, если направить его в нужное русло. Он коротко рассмеялся.

– Как бы то ни было, пора нам предпринять следующий шаг к тому, чтобы возвысить наш род. Нет-нет, ничего такого, что огорчило бы императора… тебе ведь уже девятнадцать, так? Пора бы тебе жениться.

– Через несколько недель мне исполнится двадцать, отец, – подозрительно сощурился Гай. – А что, у тебя есть кто-то на примете?

– Тебе, конечно же, известно, что у Клотина – да-да, у старины Клопа  есть дочь… – начал было Мацеллий и тут же умолк: сын его не сдержал смеха.

– Храни меня боги! Пока я там гостил, мне приходилось чуть ли не пинком выдворять ее из своей постели.

– Клотин, даром что бритт, скоро станет одним из первых лиц в Британии. Если тебе по сердцу его дочь, я бы возражать не стал, – но если она такая бесстыдница, то о ней и речи идти не может. Пусть мой отец был плебеем, но он мог назвать по именам всех своих предков. Честь семьи требует, чтобы сыновья, носящие твое имя, родились от тебя, а не от невесть кого.

Мацеллий поднял глаза: в дверях появился раб, неся на подносе вино и сухое печенье. Мацеллий наполнил кубки, один протянул Гаю и сам сделал большой глоток, прежде чем продолжить.

– Тогда вот тебе идея получше. Ты этого, конечно, не помнишь, но еще в детстве ты был условно помолвлен с дочерью одного моего старого друга, Лициния. С тех пор он стал прокуратором.

– Отец, ты уже говорил с ним? – быстро перебил Гай. – Надеюсь, вы еще ничего не решили?

Мацеллий пристально воззрился на сына.

– А что такое? Тебе приглянулась какая-то девчонка? Так дела не делаются, знаешь ли. Браки заключаются того ради, чтобы возвыситься в обществе и умножить состояние. Ты меня слушайся, сын; а романтические бредни долго не живут.

По лицу Гая разливался густой румянец. Юноша нарочито медленно пригубил еще вина.

– Да, есть одна девушка, но она мне не просто приглянулась. Я просил ее стать моей женой, – ровным голосом проговорил он.

– Что? Кто она такая? – рявкнул Мацеллий, глядя на сына во все глаза.

– Дочь Бендейгида.

Мацеллий с грохотом опустил кубок на стол.

– Невозможно. Бендейгид объявлен вне закона и, если я не ошибаюсь, он – друид. Да, он из хорошей семьи, так что я ни слова не скажу против девушки, раз она его дочь, но тем хуже. Такие браки…

– Ты сам заключил такой брак! – перебил Гай.

– И едва не погубил свою карьеру! Эта девица, возможно, такая же красавица, как твоя мать, и обладает всеми ее достоинствами, но одного неравного брака для семьи более чем достаточно, – воскликнул Мацеллий.

«Моруад, прости меня, – кричало его сердце. – Я любил тебя, но я должен спасти нашего мальчика».

– В тогдашние времена все было иначе, – продолжил он более сдержанно. – Со времен восстания Боудикки попытка породниться с любым бриттским семейством, за исключением самых благонадежных, обернется катастрофой. А тебе нужно быть вдвойне осторожным именно потому, что ты – сын своей матери. Ты думаешь, я верой-правдой прослужил тридцать лет в легионе для того, чтобы ты теперь пустил все мои труды на ветер? – Мацеллий плеснул себе еще вина и жадно осушил кубок.

– С хорошими связями ты чего угодно добьешься, а дочь прокуратора – ценный трофей. Их семья в родстве с Юлиями[12] – шутка ли! Если тебя потянуло на романтические приключения, вокруг полным-полно рабынь и вольноотпущенниц; а от бриттских девушек лучше держись подальше. – Мацеллий ожег сына негодующим взглядом.

– Эйлан – это совсем другое: я люблю ее!

– Твоя Эйлан – дочь друида! – повторил Мацеллий. – Некогда Бендейгида обвиняли в том, что он подстрекал ауксилии[13] к бунту. Доказать ничего не смогли, так что его просто изгнали; этому смутьяну еще очень повезло, что его не повесили и не распяли. В любом случае незачем тебе связываться с такой семьей. Или девчонка беременна?

– Эйлан чиста и непорочна, как весталка, – сухо отозвался Гай.

– Хм, я бы не был так уверен; бритты на такие вещи смотрят иначе – не так, как мы, – заметил префект. Взгляд юноши потемнел, и Мацеллий поспешил добавить: – Не смотри на меня так – в тебе я не сомневаюсь. Но если девушка добродетельна, тем более тебе вредно на нее заглядываться. Прими как данность, мальчик мой, она не для тебя.

– Это решать ее отцу, а не тебе! – запальчиво возразил Гай.

Мацеллий хмыкнул.

– Попомни мои слова, ее отец посмотрит на такой союз примерно так же, как и я, – как на катастрофу для нас обоих. Забудь ее и обрати свои помыслы к какой-нибудь достойной молодой римлянке. Мое положение достаточно высоко, чтобы женить тебя на ком угодно по твоему выбору.

– При условии, что ее зовут Юлия Лициния[14], – с горечью парировал Гай. – А что, если дочь Лициния не пойдет за того, в чьих жилах течет бриттская кровь?

Мацеллий пожал плечами.

– Я завтра же напишу Лицинию. Если эта молодая римлянка воспитана в надлежащем духе, она, конечно же, смотрит на замужество как на свой долг перед семьей и государством. Но тебя я женю всенепременно – прежде, чем ты осрамишь нас всех.

Гай упрямо покачал головой.

– Посмотрим. Если Бендейгид согласится отдать мне дочь, я женюсь на Эйлан. Я поручился ей своей честью.

– Нет, исключено, – отрезал Мацеллий. – Больше скажу: насколько я знаю Бендейгида, он воспримет твое сватовство примерно так же, как я. «Проклятье, – подумал Мацеллий, – беда в том, что сын слишком похож на меня. Неужто он полагает, что я пойду у него на поводу?» Мальчуган, небось, считает, что отец неспособен его понять – юнцы всегда уверены, что только они одни и знают, что такое настоящая любовь, – но, по правде сказать, Мацеллий понимал сына даже слишком хорошо. Он пылко любил Моруад, при одном взгляде на жену в крови у него бушевал пожар, но Моруад, узница за каменными стенами, не была счастлива. Римлянки насмехались над нею, а свои же соплеменники осыпали проклятьями. Он не допустит, чтобы сын его жил, мучаясь сознанием, что он принес любимой женщине только горе.

Мацеллий выгодно вложил деньги, накопленные за годы военных кампаний: он был достаточно богат, чтобы наслаждаться довольством и покоем по выходе в отставку. Но вот сыну этих средств уже не хватит: Гай должен сам сделать карьеру. Он предаст память Моруад, если позволит ее сыну испортить себе будущее.

– Отец, – продолжал Гай таким тоном, какого отец никогда от него прежде не слышал, – я люблю Эйлан; и я женюсь только на ней и ни на ком другом. А если ее отец не отдаст ее мне, на Риме свет клином не сошелся, знаешь ли.

Мацеллий пепелил сына негодующим взглядом.

– Ты не имел права брать на себя такое обязательство. Брак заключают в интересах семьи; если я пошлю просить для тебя ее руки, я поступлю вопреки собственному здравому смыслу.

– Но ты сделаешь это для меня? – настаивал Гай. И Мацеллий против воли смягчился.

– Заставь дурака богу молиться, он и лоб разобьет. Я могу послать гонца к Бендейгиду. Но когда он тебе откажет, чтоб я больше ни слова об этом не слышал. Я сразу же напишу Лицинию – и ты женишься еще до конца года.

«А ведь когда-то отцы были вольны в жизни и смерти даже взрослых сыновей – как не пожалеть о таких временах!» – подумал про себя Мацеллий. Этот закон по-прежнему записан в книгах – да что толку-то? За последние несколько сотен лет ни один отец не воспользовался официально своим правом, и Мацеллий, понятное дело, первым не станет – он слишком хорошо себя знал. Ну да ему и не придется. Пусть удар нанесет отец Эйлан – он справится куда лучше.

Глава 7

После отъезда Гая яркое солнце Белтайна спряталось в тучах; небеса плакали день и ночь, словно лето вообще раздумало приходить. Эйлан бродила по дому словно привидение. Дни шли; от Гая вестей не было. Отправляясь в Лесную обитель, Диэда пожурила девушку: мол, зря она не отдалась Гаю. Может, тогда Гай не позабыл бы о ней? Или, напротив, сразу выбросил бы ее из головы?

В конце концов, великие праздники колеса года существуют в некоем собственном времени. Та ночь, когда они с Гаем сидели рядом и любовались кострами, – она как сон о потустороннем мире. В такое время открываются двери между мирами и все кажется возможным – даже брак между дочерью друида и римским офицером. Но теперь, среди привычной обстановки и звуков отчего дома, девушка засомневалась в себе, в своей любви и больше всего в Гавене – или Гае… наверное, теперь ей следует называть его так.

А хуже всего – никто словно бы не замечал ее горя. Майри решила вернуться в собственный дом и ждать там возвращения мужа, а Реис хлопотала по хозяйству от зари дотемна – с приходом лета работы заметно поприбавилось. Эйлан могла бы довериться Диэде, но та уже ушла в Лесную обитель, где, должно быть, изо всех сил пытается справиться с собственной сердечной болью и сожалениями. Небеса плакали, сердце Эйлан плакало вместе с ними, и всем было все равно.

Наконец настал день, когда девушку позвали к отцу. Бендейгид сидел у остывшего очага в пиршественном зале – хотя хмурое небо и заволокли тучи, погода стояла теплая и нужды разводить огонь не было. В лице друида читалось негодование – и одновременно веселое изумление, что отчасти смягчало его обычную суровость.

– Эйлан, – мягко проговорил он, – я подумал, что тебе следует об этом знать: у меня просили твоей руки.

«Гай! – сразу подумала она. – Как я смела в нем усомниться?»

– Но, разумеется, на это предложение я согласием ответить не могу. Много ли ты знаешь о юноше, который называл себя Гавеном?

– Что ты имеешь в виду? – Отец наверняка слышал, как неистово бьется ее сердце.

– Он назвал тебе свое настоящее имя? Сказал, что его отец – Мацеллий Север, префект лагеря в Деве?

Теперь за внешней мягкостью Бендейгида угадывался гнев. Пытаясь сдержать дрожь, девушка кивнула.

– Что ж, по крайней мере, он тебя не обманывал. – Отец вздохнул. – Но выбрось его из головы, дочка. Ты еще не достигла брачного возраста…

Эйлан протестующе вскинула голову. И как это ей не приходило на ум, что скорее ее собственный отец воспротивится такому браку, нежели Гай откажется от своей любви!

– Я подожду, – прошептала девушка, не смея поглядеть отцу в глаза.

– Я не привык тиранить своих детей, Эйлан, – продолжал между тем Бендейгид. – По правде сказать, я всегда обращался с вами слишком мягко. Если бы ты меня боялась, ты бы со мной так не говорила. Но этот брак невозможен, дочка, – нет, подожди, – приказал он. – Я еще не закончил.

– А что тут можно добавить? – воскликнула Эйлан, поморщившись от боли: железные пальцы отца сомкнулись на ее запястье. – Ты ведь отказал ему, так?

– Я хочу, чтобы ты поняла, почему я ему отказал. – Голос Бендейгида смягчился. – Я ничего не имею против мальчика: будь он одним из наших, я бы охотно отдал тебя ему в жены. Но масло с водой не соединить, равно как и свинец с серебром, и римлянина с бритткой.

– Он только наполовину римлянин, – запротестовала девушка. – Его мать была из племени силуров. Пока он гостил здесь, все принимали его за бритта.

Ее отец покачал головой.

– Тем хуже. Он – ублюдок, рожденный в браке, законность которого я не признаю, – и в жилах его течет кровь предателей, ведь силуры были предателями еще до того, как из-за моря пришли римляне: они угоняли наш скот и браконьерствовали в наших охотничьих угодьях. Это не просто сумасбродство, это чистой воды безумие – выдать тебя замуж за сына наших исконных врагов. Я даже поговорил об этом с Арданосом, и хотя он уверяет, что такой брак стал бы залогом мира, как будто ты – дочь одной из наших королев, а он – сын цезаря, я-то знаю, что тому не бывать.

Глаза девушки расширились при мысли о том, что за нее вступился сам архидруид – вот уж от кого она ничего подобного не ждала! А Бендейгид между тем продолжал:

– Судя по тону его письма, Мацеллию Северу все это нравится ничуть не больше, чем мне. От такого брака ничего хорошего ждать не приходится: вы оба будете разрываться надвое между преданностью своим и чужим. Если Гай готов ради тебя отречься от Рима – мне такой родич не нужен. Но если он останется верен империи, тогда от тебя отрекутся твои же соплеменники, а я не хочу для тебя такой участи.

– Ради него я вынесу все что угодно, – прошептала Эйлан, не поднимая глаз.

– Да-да, в безумии своем ты согласна на все, – неумолимо произнес отец. – Юность всегда готова бросить вызов целому свету. Но наша кровь – не кровь предателей, Эйлан. За каждое мгновение, что ты проведешь в его объятиях, предавая свою родню, ты расплатишься невыносимой болью: вóроны втайне исклюют твое сердце. – Голос его смягчился. – Более того, не ты одна, но все твои близкие вынуждены будут рвать одну связь за другой.

Эйлан, ты вот что должна понять: я не держу зла на Гавена, он был гостем в моем доме, и я погрешил бы против истины, заявив, что юноша меня обманул, – ведь никто не спросил его о настоящем имени. Если я и питаю к нему недобрые чувства, так только за то, что он тайком настроил тебя против твоей родни.

– Он вел себя благородно и порядочно и со мною, и с тобой, – еле слышно отвечала Эйлан.

– Я разве спорю? – откликнулся Бендейгид. – Но тот, кто задал вопрос, должен смириться с ответом. У меня честь по чести попросили твоей руки; я ответил честь по чести и прямодушно. И хватит об этом.

– Человек менее благородный поступил бы со мною так, что ты был бы только рад от меня избавиться, – сдавленным голосом произнесла девушка.

Лицо друида потемнело от гнева. Впервые на своей памяти девушка всерьез испугалась отца. Бендейгид рванул дочь к себе и ударил ее по губам – хотя и не сильно.

– Довольно, – рявкнул он. – Я сказал, довольно! Если бы я чаще бил тебя в детстве, сейчас мне не пришлось бы отвечать ударом на такую бесстыдную речь.

Бендейгид разжал руки, и Эйлан рухнула на скамью. Еще десять дней назад, если бы отец заговорил с ней так грубо, она бы разрыдалась; сейчас ей казалось, что она никогда больше не прольет ни слезинки.

– Ты не станешь женою римлянина, пока я жив; да и после тоже, насколько это от меня зависит, – твердо заявил он. – А если ты скажешь, что не соблюла себя и теперь либо вынуждена идти замуж за этого сына предателей-полуримлян, либо притащишь мне в подоле ублюдка, который станет звать меня дедом, никто в целой Британии меня не осудит, если я утоплю тебя своими руками. И нечего так смущенно краснеть, дочка, минуту назад ты о скромности и не вспоминала!

Эйлан предпочла бы посмотреть в лицо отцу, стоя на ногах, но колени у нее подгибались и подняться она не смогла.

– Ты в самом деле считаешь меня такой бесстыдницей?

– Не я первый произнес срамные слова, – парировал ее отец. Но голос его тут же смягчился. – Ох, дитя, дитя, я говорил в гневе, – признал он. – Ты – хорошая девушка, ты – истинная моя дочь; прости меня, родная. И забудем уже этот разговор. Завтра ты отправишься на север, к сестре: Майри вот-вот родит, нужно, чтобы при ней был кто-то из женщин, а мать поехать не может: у нее в эту пору дел невпроворот. Похоже на то, что мужа Майри схватили римляне, когда он отправился вдогонку за отрядом, забравшим наших людей на рудники. Так что, даже если бы все сложилось иначе, не те нынче времена, чтобы предлагать мне римлянина в зятья.

Эйлан молча кивнула. Бендейгид обнял ее за плечи и ласково произнес:

– Я мудрее тебя и старше тебя, Эйлан. Молодежь ничего, кроме себя самих, не замечает. По-твоему, я не видел, как ты убиваешься? Я-то думал, ты скучаешь по Диэде; и разгневан я на этого ублюдка-полуримлянина главным образом за то, что он причинил тебе столько боли.

Девушка снова кивнула, неподвижно застыв в его объятиях: ей казалось, она где-то бесконечно далеко, на другом конце света. Бендейгид предостерегал, что, если она выйдет за Гая, ворон исклюет ей сердце, и девушка решила было, что это – просто поэтический образ. Но теперь она поняла, что отец сказал чистую правду: сердце пронзала острая боль, как если бы в него и впрямь впился вороний клюв.

Почувствовав ее упрямое отчуждение, отец раздраженно бросил:

– Твоя мать права: ты и в самом деле засиделась в девушках. Зимой я подыщу тебе мужа – одного из наших.

Эйлан рванулась из его объятий, глаза ее засверкали гневом.

– Я вынуждена тебе подчиниться, – с горечью заявила она, – но если мне не дозволено стать женой того, кого я люблю, то я вообще не выйду замуж.

– Как угодно, – отрезал Бендейгид. – Я тебя принуждать не стану. Но Сенару я сговорю еще до того, как она завяжет девичий пояс. Хватит с меня одной непокорной дочери!

Дождь не стихал вот уже много дней, реки и ручьи разлились и затопили поля, дороги и тропы. Близилось время, когда Майри должна была разрешиться от бремени, а о том, какая судьба постигла ее мужа, по-прежнему оставалось только гадать. Майри уже поняла, что зря не задержалась до родов под отчим кровом, но в ее положении пускаться в обратный путь было опасно, тем более в такую погоду. Так что на сестринский хутор отправилась Эйлан в сопровождении двух отцовских прислужников.

И хотя Эйлан все еще плакала ночами, думая о Гае, она была рада, что приехала. Здесь в ней нуждались: ее сестре хотелось выговориться, а маленький племянник капризничал и не понимал, что происходит: мать перестала кормить его грудью, а отец куда-то подевался. Майри сделалась слишком тяжела и неуклюжа, чтобы с ним возиться, но у Эйлан хватало терпения часами кормить малыша из роговой ложечки, а когда она с ним играла, мальчугану порою случалось и рассмеяться, как раньше.

Дождь все лил да лил, и Эйлан уже начинала опасаться, не придется ли ей самой принимать у сестры роды. Но Майри заранее договорилась, чтобы к ней прислали одну из жриц.

– Все женщины Лесной обители этому обучены, сестра, – объясняла Майри, потирая вечно ноющую спину. – Так что не переживай. – Эйлан жила у сестры четвертый день и уже чувствовала себя как дома. Вечерело; сгущались сумерки.

– Вот было бы славно, если бы к нам отправили Диэду!

– Она же вступила в Лесную обитель не так давно, а в течение первого года ей не дозволяется выходить за ограду. Мне обещали прислать одну из прислужниц Лианнон, женщину по имени Кейлин – она родом из Гибернии. – Майри говорила так сухо, что Эйлан подумалось, будто сестра эту жрицу недолюбливает. Но девушка предпочла не задавать лишних вопросов.

Три дня спустя явилась и сама Кейлин: высокая, статная женщина, до самого носа закутанная в накидки и платки: видны были только глаза да густые темные волосы. На фоне иссиня-черных прядей и бровей кожа ее отсвечивала молочной белизной, а глаза были ярко-синими. Пока она разматывала накидки, потянуло сквозняком, над очагом заклубился дым, и жрица закашлялась. Эйлан поспешно налила в кружку эля и молча подала ее гостье.

– Благодарю, дитя, но этого мне не дозволено; я бы выпила воды… – негромко проговорила жрица.

– Ой, конечно, – пробормотала Эйлан, покраснев до ушей, и поспешила наполнить чашку из бочки у двери. – Или я могу к колодцу сбегать…

– Нет-нет, не нужно, вода из бочки отлично подойдет, – заверила жрица, принимая чашку из ее рук и осушая одним глотком. – Благодарю тебя. А кто же тут собирается рожать? Ты-то сама еще совсем ребенок.

– Рожает моя сестра Майри, – пробормотала девушка. – Я – Эйлан, средняя дочь Бендейгида. Есть еще Сенара, ей всего девять.

– А меня зовут Кейлин.

– Я видела тебя на празднике Белтайн, но не знала твоего имени. Я еще подумала, что помощница Лианнон должна быть… – Девушка смущенно умолкла.

– Старше? Солиднее? – докончила за нее Кейлин. – Я состою при Лианнон с тех самых пор, как она привезла меня с западного побережья Эриу. Мне было лет четырнадцать, когда мы приехали в Лесную обитель, а я там уже шестнадцать лет.

– А ты знаешь мою родственницу Диэду?

– Конечно, знаю, но она живет вместе с послушницами; нас в обители очень много, но все мы – разного сана и звания. Теперь, увидев тебя, я поняла… но об этом потом. Сперва я поговорю с твоей сестрой.

Эйлан отвела ее к Майри – на последних днях беременности каждое движение давалось женщине с трудом, – и отошла, давая им возможность побеседовать наедине. Она едва слышала тихий шепот Кейлин: жрица подробно расспрашивала роженицу, и ее спокойный, напевный голос звучал на диво утешительно.

Девушка заметила, что напряженное лицо Майри словно бы разгладилось, и впервые поняла, что сестра просто панически боялась того, что вот-вот случится. Она даже не вздрогнула, когда длинные, чуткие пальцы Кейлин ощупали ее живот. Но вот осмотр закончился, и Майри с облегченным вздохом откинулась назад.

– Думается мне, ребеночек родится не сегодня, а возможно, что и не завтра. Отдыхай, девонька, скоро тебе понадобятся все твои силы, – успокаивающе проговорила Кейлин.

Устроив Майри поудобнее, Кейлин отошла к очагу, туда, где дожидалась Эйлан.

– Это правда, что ее муж пропал? – вполголоса спросила она.

– Мы боимся, его схватили римляне, – ответила Эйлан. – Отец предупреждал, чтобы я ненароком не проговорилась о наших опасениях при Майри.

На мгновение Кейлин устремила взор куда-то внутрь себя.

– Не говори ей о нем – увы, ей не суждено больше увидеть мужа.

Эйлан в ужасе воззрилась на нее.

– Ты что-то слышала?

– Я вижу знамения, и они предвещают недоброе.

– Бедная Майри, бедная моя голубка. Как ей сказать?

– Пока молчи, – посоветовала Кейлин. – Я сама ей скажу после родов, когда молодой матери захочется жить ради ребенка.

Эйлан вздрогнула – она всей душой любила сестру, а жрица рассуждала о смерти точно так же, как и о жизни, – бесстрастно и без сожаления. Но, наверное, жрицы воспринимают жизнь и смерть совсем иначе, нежели она, Эйлан.

– Надеюсь, у нее есть родичи-мужчины, которые смогут позаботиться о наследстве ее детей, – продолжала Кейлин.

– У моего отца нет сыновей, – промолвила Эйлан. – Но Кинрик, если понадобится, возьмет на себя обязанности брата – Майри без помощи не останется.

– А он разве не сын Бендейгида?

– Он приемный сын; мы выросли вместе; Кинрик всегда очень тепло относился к Майри. Сейчас он уехал на север.

– Слыхала я об этом вашем Кинрике, – промолвила Кейлин, и Эйлан задумалась про себя: а сколь многое известно жрице? – Воистину, твоей сестре понадобится поддержка родни.

Той ночью с запада снова налетела гроза; Эйлан, проснувшись ночью, слышала, как она буйствует снаружи, точно дикий зверь. Когда настало утро, ураган все еще трепал и лохматил кроны деревьев. Но, хотя с крыши сорвало несколько пучков соломы, круглый домик только постанывал да содрогался под очередным порывом ветра, притом что более жесткий каркас этих шквалов не выдержал бы. Дождь по-прежнему лил как из ведра, но Кейлин, глядя на сплошную стену воды, довольно улыбалась.

– Ходят слухи о разбойниках с побережья, – объяснила она недоумевающей Эйлан. – Если дороги размоет, далеко в глубь острова они не доберутся.

– Разбойники? – испуганно откликнулась Майри. Но Кейлин повторять рассказ не стала: сказала только, что вслух упоминать о зле лишний раз не стоит, а не то как раз накликаешь. С наступлением вечера ветер понемногу улегся, но ливень стихать и не думал: повсюду плескалась вода, ручьи и колодцы переполнились. К счастью, в дровах недостатка не было – в сарае рядом с домом высилась полная поленница. Так что очень скоро в очаге весело загудел огонь, а Кейлин развернула небольшую арфу, которую носила при себе точно спеленутое дитя. Эйлан еще не доводилось видеть, чтобы женщина играла на арфе; в детстве ей здорово попадало, стоило ей только дотронуться до дедушкиного инструмента.

– Да, среди нас есть женщины-барды, это правда, – промолвила Кейлин, – хотя я-то играю только для собственного удовольствия. Думаю, Диэда тоже станет бардом.

– Я не удивлена, – промолвила Эйлан не без грусти. – Она чудесно поет.

– Ты завидуешь, дитя? Но ведь помимо музыки есть и другие дарования. – Жрица, задумчиво сдвинув брови, поглядела на Эйлан и словно бы пришла к какому-то решению.

– А ты знаешь, что ее выбрали по ошибке – вместо тебя?

Эйлан изумленно вскинула глаза, вспоминая, как в детстве часто играла в жрицу… Перед ее внутренним взором воскресло видение, что явилось ей, когда плащ Лианнон лег на плечи другой девушки.

– Ты разве никогда об этом не думала, маленькая?

Эйлан не ответила. Да, она так долго об этом мечтала, но потом она встретила Гая. Как она может быть избрана жрицей, если способна на такую сильную любовь к мужчине?

– Что ж, решать что-то прямо сейчас нет нужды, – улыбнулась Кейлин. – Поговорим об этом в следующий раз.

Эйлан неотрывно глядела на жрицу. Внезапно девушка словно бы обрела второе зрение: ясно, как наяву, Эйлан видела, как они вдвоем с Кейлин воздевают руки к небу, чествуя луну. Да, это, несомненно, они, никакой ошибки быть не может; вот только волосы у Кейлин не темные, но рыжие, и они с нею схожи как родные сестры, а ее собственное лицо – то самое, что она видела однажды в лесном озере. «Сестры… и больше, чем сестры. Женщины, и больше, чем женщины…» Эти слова донеслись до нее откуда-то из глубин памяти.

Но ведь она впервые заговорила с Кейлин только вчера! Однако – точно так же, как это было с Гаем, – потрясенной девушке внезапно померещилось, будто она знает эту жрицу от сотворения мира.

Кейлин села за арфу. Она играла уже долго, как вдруг Майри резко встала и вскрикнула, испуганно глядя вниз, на подол – по платью ее расползалось темное пятно. Остальные две удивленно подняли глаза.

– Уже воды отходят, да? – понимающе спросила жрица. – Что ж, милая, дети являются в мир, когда сами решат, что пора, с нашим удобством не считаясь. Давай-ка мы тебя уложим… Эйлан, ступай найди пастуха, пусть притащит еще дров. А потом разведи огонь, наполни котел и вскипяти воду. Майри понадобится горячее питье еще до того, как все закончится, да и нам с тобой тоже.

Занявшись делом, девушка немного подуспокоилась. Именно на это, по всей видимости, и рассчитывала Кейлин.

– Тебе лучше? – спросила она, когда Эйлан вернулась. – Я всегда считала, что не стоит позволять женщине, которая сама еще не рожала, присутствовать при родах; это только пугает. Но если ты и впрямь вступишь в Лесную обитель, рано или поздно тебе придется учиться всему необходимому.

Эйлан нервно сглотнула и кивнула, твердо вознамерившись оправдать доверие старшей жрицы. В течение первого часа или даже двух Майри дремала между схватками и лишь по несколько раз в час, встрепенувшись, вскрикивала от боли, словно бы даже не просыпаясь. Эйлан, сидя на скамье у очага, ненадолго забылась сном. Стояла глубокая ночь, гроза поутихла – теперь слышался лишь тихий, неумолчный перестук дождя. Но вот Кейлин склонилась над девушкой.

– Просыпайся, ты мне вот-вот понадобишься; подбрось дров в огонь и завари для Майри настой из листьев и ягод. Не знаю, как долго это продлится; мне нужна твоя помощь.

Как только настой был готов, Кейлин склонилась над Майри и поднесла чашку к ее губам. Роженица беспокойно металась на постели.

– Вот, глотни, это придаст тебе сил.

Майри пригубила питье и помотала головой; ее побагровевшее лицо исказилось от боли.

– Уже скоро, милая, – ободрила ее Кейлин. – Только не пытайся сесть.

Майри, хватая ртом воздух, обмякла после очередных схваток.

– Эйлан, оботри ей лицо влажной тряпицей, пока я тут все подготовлю, – быстро прошептала жрица. Она отошла к очагу и снова заговорила с Майри. – Ты только глянь, какой свивальничек я запасла для твоей малышки: совсем скоро ты возьмешь дочку на руки, уже недолго осталось! Или ты думаешь, у тебя родится еще один славный сынишка?

– Мне все равно, – простонала Майри, тяжело дыша. – Я просто хочу… чтобы все побыстрее закончилось… Охххх… долго еще?

– Конечно, недолго. Еще немного, Майри, и ты прижмешь ребеночка к груди… вот так, умница, еще чуть-чуть поднатужься. Схватки пошли одна за другой; тяжело, понимаю, но тем скорее твой малыш появится на свет…

Эйлан цепенела от страха. Майри было не узнать. Лицо ее покраснело и распухло, она кричала в голос, словно бы сама того не сознавая. Затем вдруг задохнулась, выгнулась дугой и уперлась пятками в изножье кровати.

– Не могу… ох, не могу, – прохрипела она. А Кейлин все подбадривала и утешала роженицу ласковой, утешительной воркотней. Эйлан казалось, роды длятся уже целую вечность, хотя на самом-то деле утро только-только забрезжило.

Но вот Кейлин заговорила совсем иным голосом:

– Ну вот, кажется, пора… Эйлан, пусть она ухватится за твои руки – нет, не так! – за запястья. А теперь, Майри, тужься изо всех сил. Я знаю, ты устала, дитя, но все вот-вот закончится. Дыши – да, дыши резче, не сопротивляйся. Тише, тише, вот и все – посмотри-ка! – Майри обессиленно рухнула на постель; жрица выпрямилась, держа в руках невообразимо крохотный, красный комочек. Малютка барахталась в ее ладонях и тонко попискивала. – Посмотри, Майри, какая у тебя чудесная доченька!

И Кейлин положила младенца ей на живот. Пунцовое лицо Майри озарилось блаженной улыбкой.

– Хвала Владычице, – выдохнула жрица, глядя на них сверху вниз. – Уж и не упомню, сколько раз я такое видела – и всегда это настоящее чудо! – Тихое мяуканье сменилось пронзительным, требовательным воплем, и Майри рассмеялась.

– Ох, Кейлин, какая же она красавица!..

Жрица быстро и умело перевязала пуповину и обтерла младенца. Когда у Майри начал отходить послед, Кейлин передала ребенка девушке.

Казалось немыслимым, что такая хрупкая кроха – дитя человеческое: пальчики и ножки – тонюсенькие, как паучьи лапки, на головке – темный пушок. Измученная Майри забылась сном, а Кейлин повесила на шею малышки маленький металлический амулет и принялась ловко ее пеленать.

– Вот теперь эльфы ее не украдут, а мы ведь с нее глаз не спускали с тех пор, как она родилась, так что точно знаем: она не подменыш, – заявила Кейлин. – Но даже Добрый народец вряд ли высунется наружу в такой дождь. Так что видишь, даже от такого потопа есть польза.

Кейлин выпрямила натруженную спину – и осознала, что впервые за много дней сквозь низко нависшие плотные облака проглянуло водянисто-бледное красноватое солнце.

Длинненькое младенческое тельце казалось таким слабым и уязвимым. Пушистые волосенки обсохли и приобрели рыжеватый оттенок.

– Она такая крошечная… она выживет? – спросила Эйлан.

– Не вижу, почему нет, – отозвалась Кейлин. – Хвала богам, что мы не уехали отсюда прошлым вечером. Мне подумалось, что все-таки безопаснее было бы укрыться в Лесной обители; но тогда малышка родилась бы под деревом или в чистом поле, и мы, чего доброго, потеряли бы и мать, и дитя. Мои предвидения не всегда сбываются.

Жрица тяжело опустилась на скамью у очага.

– Ой, да уже белый день – не диво, что я так умаялась! Глядишь, скоро и мальчуган проснется, и мы покажем ему маленькую сестренку.

Эйлан все еще держала ребенка на руках. Кейлин подняла взгляд – и между двумя женщинами словно опустилась завеса – как будто из Иного мира дохнуло стылым туманом. Пелена заколыхалась, и Кейлин похолодела от неизбывного горя – внезапно она увидела Эйлан совсем иной: старше годами, в синем облачении Лесной обители, с синим полумесяцем на переносице – знаком посвященной жрицы. На руках она держала малое дитя, а в глазах ее плескалась такая неутешная скорбь, что у Кейлин разрывалось сердце.

Кейлин вздрогнула, до глубины души потрясенная этой безысходной тоской, и попыталась смахнуть слезы. Когда она снова подняла взгляд, девушка недоуменно смотрела на нее. Жрица непроизвольно шагнула вперед и выхватила у Эйлан дитя Майри; малышка тихонько мяукнула и снова заснула.

– Что случилось? – удивилась Эйлан. – Почему ты так на меня посмотрела?

– Просто сквозняк, – прошептала Кейлин. – Вдруг холодом повеяло, вот и все. – Но обе отлично видели, что пламя светильников даже не дрогнуло. «Мои предвидения не всегда сбываются, – напомнила она себе. – Не всегда…»

Жрица встряхнула головой.

– Будем надеяться, реки еще не вернулись в свои берега и по дорогам не пройти и не проехать, – промолвила она. Мысль о разбойниках ненадолго вытеснила из головы жуткое видение – к вящему облегчению жрицы.

– Как ты можешь так говорить, Кейлин? Ведь мой отец непременно захочет как можно скорее приехать полюбоваться на новорожденную внучку, и матушка тоже. Тем более если Майри и впрямь потеряла мужа…

Кейлин вздрогнула.

– Я так сказала? Ну, в любом случае погода от нас не зависит: я в жизни не слыхивала, чтоб кто-нибудь, хотя бы и сам архидруид, мог повелевать солнцем и дождем. Но я не могу избавиться от мысли, что на дорогах можно повстречать не только твоих близких. Пойдем-ка, – добавила она, – младенца нужно приложить к материнской груди. – И Кейлин с перепеленутой малышкой на руках отошла к кровати роженицы.

Глава 8

Над римским лагерем в Деве который день подряд лил нагоняющий тоску дождь. Солдаты сидели по казармам, играли в кости, чинили снаряжение или наведывались в винную лавку, чтобы скоротать вечер за выпивкой. Повсюду царила беспросветная сырость. В один из таких унылых дней Мацеллий Север послал за сыном.

– Ты хорошо знаешь местность к западу отсюда, – начал он. – Сможешь провести по дорогам отряд к селению Бендейгида Врана?

Гай ощутимо напрягся, не замечая, как с его плаща из промасленной кожи на плиточный пол стекают капли.

– Да, но, отец…

Мацеллий с легкостью прочел мысли сына.

– Я не предлагаю тебе шпионить за домом твоего спасителя, мальчик мой, но под Сегонцием видели разбойников из Гибернии. Если грабители проберутся вглубь страны, все тамошние бриттские поселения окажутся в опасности. Я ведь о бриттах и забочусь, хотя боюсь, они-то посмотрят на дело иначе. Но раз уж я должен выслать вооруженный отряд, чтобы выяснить, что происходит, не лучше ли, если его поведет друг, а не ненавистник кельтов и не какой-нибудь олух, который только что прибыл из Рима и всерьез считает, будто бритты до сих пор бегают по лесам, с ног до головы размалеванные синей краской?

Гай почувствовал, что краснеет. Он терпеть не мог эту отцовскую привычку разговаривать с ним, как с неразумным ребенком.

– Я в твоем распоряжении, отец, – и в распоряжении Рима, – сухо добавил он, мгновение помолчав. Вежливая формула в его устах прозвучала до крайности цинично: Гай почти ожидал, что отец ответит издевательской усмешкой. «Каким бессовестным лжецом я становлюсь! Ну да я, по крайней мере, понимаю, что лицемерю. Неужели к тому времени, как я доживу до отцовских лет, я так привыкну к личине благодушного превосходства, что поверю, будто это и есть мое истинное лицо?»

– Или ты опасаешься, что не сумеешь сдержаться, потому что Бендейгид отказал тебе в руке своей дочери? – продолжал отец. – А я ведь тебя предупреждал, что так будет.

Гай сжал кулаки и до боли закусил губу. Ему никогда еще не удавалось взять верх в спорах с отцом; юноша знал, что у него и сейчас нет ни шанса. Однако ж слова Мацеллия были что соль на свежую рану.

– Да, предупреждал и был прав, – процедил Гай сквозь стиснутые зубы. – А теперь подбери мне любую племенную телку, какую сочтешь нужным, – любую девицу с широкими бедрами и хорошей родословной, да хоть эту твою Юлию, – и я исполню свой долг.

– Ты – римлянин, и я надеюсь, ты будешь себя вести так, как римлянину подобает, – произнес Мацеллий уже мягче. – Ты поступил достойно – поступай так же и впредь. Да во имя Юноны, мальчик мой, девушка, которую ты любил, чего доброго, в опасности! Даже если ты не можешь на ней жениться, неужто ты не хочешь оградить ее от беды?

На это, разумеется, Гаю ответить было нечего, но юношу замутило от ужаса, который не имел ничего общего с физическим страхом. Он отдал честь и вышел.

«Наверное, я просто-напросто боюсь снова оказаться с ними со всеми лицом к лицу, – размышлял про себя Гай. Его небольшой конный отряд, выделенный из состава ауксилии, рысью вылетел из ворот крепости и, разбрызгивая грязь, промчался вниз по холму. – В каком-то смысле я и в самом деле предал их доверие, а они все были так добры ко мне». В предотъездной суматохе, отбирая и снаряжая солдат, юноша кое-как справлялся со своими чувствами, но теперь тошнотворные опасения нахлынули с новой силой.

С тех пор, как Гай уехал из дома Бендейгида, Кинрика он видел только однажды… Как-то раз на ярмарке в Деве юноша обернулся и узнал светловолосого молодого великана: тот выторговывал себе меч в кузнечной лавке. Кинрик так увлекся разговором с оружейником, что Гая не заметил, и, невзирая на все свое воспитание, Гай позорно сбежал. Ведь встреча эта произошла вскоре после того, как доставили ответ от Бендейгида. Если домочадцам друида известно о предложении Гая, юноша сгорел бы со стыда; а если никто ничего не знает, то Кинрик, увидев своего приятеля в форме римского трибуна, конечно же, решил бы, что их предали, – а что еще он мог подумать?

Гай гадал про себя, кто перевел послание Бендейгида на латынь. Юноша бросил в огонь вощеные дощечки, но каждое слово накрепко врезалось в его память. Короткое письмо не оставляло места сомнениям. Друид не считал возможным выдать дочь за Гая, потому что она еще слишком молода, а Гай – римлянин по происхождению.

Гай твердо решил выбросить всю эту историю из головы. В конце концов, он – римлянин, он привык подчинять своей воле разум и тело. Но это оказалось не так-то просто. В течение дня юноше удавалось обуздывать свои мысли, но прошлой ночью ему снова приснилось, будто они с Эйлан вместе плывут на белом корабле к западу. Но даже если на западе и впрямь есть какая-то земля, где можно укрыться от враждебного мира, Гай понятия не имел, как похитить девушку, даже если она сама того желает… да и захочет ли Эйлан с ним бежать? Он вовсе не собирался бросать вызов всем своим родичам, не говоря уже о семье Эйлан. Ничего из этого не выйдет, кроме горя для них обоих.

Чего доброго, Эйлан уже с кем-то помолвлена, невзирая на все уверения Бендейгида, что девушка якобы слишком молода. В конце концов, большинство римлянок в ее годы уже замужем. Что ж, отец волен, если хочет, обручить его с кем угодно! Дочь Лициния вроде бы тоже совсем юна, так что, может статься, ему не придется надевать хомут на шею прямо сейчас. Лучше вообще выбросить женщин из головы, думал про себя Гай. Видят боги, он честно пытался. Но снова и снова, при виде серых глаз и отблеска светлых волос – порою в какой-нибудь галльской рабыне, – перед внутренним взором Гая вновь оживал облик Эйлан, ясно, как наяву, и на глаза юноши наворачивались слезы.

Гаю очень хотелось расспросить Кинрика о том, как поживает его семья. Но когда римлянин собрался наконец с духом, молодой великан уже исчез. А учитывая обстоятельства, может, оно было и к лучшему.

Эйлан внезапно проснулась и заморгала, пытаясь вспомнить, где находится. Может, ребенок заплакал? Или ей что-то приснилось? Но Майри с младенцем мирно спали на кровати в стенной нише с другой стороны от очага. Эйлан пошевелилась, и ее маленький племянник Вран завозился во сне и теснее прижался к ней. Жрица Кейлин неподвижно лежала у самой стены. Эйлан, устроившаяся на краю постели, поближе к огню, спала плохо, урывками. Снилось ли ей хоть что-нибудь, она не помнила – знала только, что пробудилась и неотрывно глядит на алые искорки в очаге: дрова уже прогорели до углей.

– Я тоже слышала, – прозвучал в темноте негромкий голос Кейлин. – Снаружи кто-то есть.

– В такой час? – Девушка прислушалась, но вокруг царило безмолвие: лишь со свесов крыши падали капли да потрескивали головешки в очаге.

– Тише, – поспешно одернула ее жрица.

Кейлин выскользнула из постели и бесшумно проверила запор на двери. Щеколда была надежно задвинута до конца, но спустя мгновение Эйлан снова услышала разбудивший ее звук: кто-то надавил на дверь снаружи, и засов чуть прогнулся.

Эйлан поежилась. Девушка выросла на страшных рассказах о разбойниках, но она с рождения жила в большом доме Бендейгида, под защитой вооруженных воинов своего отца. Двое работников, помогающих в поле и по хозяйству, ночевали в соседнем круглом доме, а хутора всех прочих вассалов, присягавших Родри на верность, были разбросаны там и тут среди холмов.

– Вставай – только тихо! – и одевайся по-быстрому, – прошептала Кейлин. Дверь снова заходила ходуном. Эйлан, дрожа, послушалась.

– Отец всегда говорил, что если придут грабители, надо прятаться в лесу…

– Сейчас это нам не поможет: дождь льет ливмя, а Майри еще слаба после родов, – чуть слышно объяснила Кейлин. – Подожди.

Дверь затрещала – кто-то навалился на нее всей тяжестью. Проснулась Майри и забормотала что-то себе под нос. Но Кейлин, уже полностью одетая, закрыла ей рот ладонью.

– Молчи, если тебе дорога твоя жизнь и жизнь твоего ребенка, – шепнула она. Майри, охнув, затихла; малышка, по счастью, спала.

– Может, спрячемся в погребе? – прошептала Эйлан. Дверь опять затряслась. Те, кто был снаружи, явно вознамерились вломиться в дом силой.

– Ждите здесь и, что бы ни произошло, не вздумайте визжать, – вполголоса велела Кейлин и подошла к двери. Майри вскрикнула: Кейлин взялась за задвижку. – Тебе так хочется чинить эту дверь после того, как они ее выломают? Мне так нет! – свирепо заявила жрица.

Она рывком отодвинула засов – и дверь с грохотом распахнулась. С десяток мужчин ворвались внутрь, как будто их зашвырнул в дом ветер – и остановились как вкопанные, едва Кейлин выкрикнула одно-единственное, прозвучавшее приказом словом. Это были дюжие здоровяки, одетые в шкуры и лохматые плащи из грубой шерсти поверх рубах в еще более яркую клетку, нежели у бриттов; всклокоченные, нечесаные космы в беспорядке рассыпались по плечам. Рядом с ними Кейлин казалась хрупкой как ивовый прутик. Ее темные распущенные волосы ниспадали поверх неподпоясанного синего платья до самой талии; ветер, задувая в дверной проем, чуть шевелил длинные пряди. Сама жрица застыла недвижно как изваяние.

Майри, крепко прижимая к груди дитя, нырнула под одеяло. Один из незваных гостей рассмеялся и негромко что-то произнес. Эйлан содрогнулась. Ей отчаянно хотелось последовать примеру Майри, но девушка оцепенела от страха.

Звенящий голос Кейлин раздался снова – и жрица шагнула назад, к очагу. Взгляд ее словно бы завораживал незваных гостей: они приросли к месту, во все глаза глядя на жрицу. Кейлин опустилась на колени и погрузила руки в золу и угли. А затем внезапно встала и швырнула горсть угольев в чужаков. Опять прокричала что-то – разбойники, задохнувшись, отпрянули, и вдруг, повернувшись, кинулись прочь из дому, в спешке сшибая друг друга с ног и ругаясь на неслыханной смеси бриттского и еще какого-то незнакомого девушке языка.

Жрица с хохотом последовала за ними до порога – голос ее, высокий и пронзительный, как клич сокола с небес, летел чужакам вслед. Кейлин с шумом захлопнула дверь, отгородившись от ярости ветра. И снова воцарилась тишина.

Убедившись, что недруги в самом деле ушли, Кейлин обессиленно опустилась на скамью у очага. Эйлан, дрожа всем телом, подошла к ней.

– Кто это был?

– Разбойники… сдается мне, в этой банде были и северяне, и мои соотечественники, – промолвила Кейлин. – Так что мне вдвойне стыдно, ведь я сама родом с Эриу, а сюда меня привезла Лианнон. – Она встала и принялась вытирать лужицы дождевой воды, нанесенной ветром.

Эйлан поежилась.

– А что ты такое им сказала?

– Я им сказала, что я – бандруи, женщина-друид, и если они только посмеют тронуть меня или одну из моих сестер, я прокляну их огнем и водою; и я показала им, что действительно обладаю такой властью. – Кейлин вытянула руки. Эйлан своими глазами видела, как жрица зачерпнула горстью раскаленные уголья, но на ее тонких белых пальцах не осталось ни следа ожогов. Или все это девушке только приснилось?

Вспоминая, как Кейлин что-то прокричала вослед чужакам, Эйлан робко переспросила:

– Почему сестер?

– Согласно принесенным мною обетам, все женщины мне сестры. – Губы ее саркастически изогнулись. – А еще я сказала, что если они уйдут и оставят нас в покое, я дарую им благословение.

– И ты их благословила?

– Нет; эти люди все равно что дикие лесные волки или даже хуже, – вызывающе заявила Кейлин. – Благословить их? Да я скорее благословлю волка, который впился зубами мне в глотку!

Эйлан вновь задержала взгляд на пальцах жрицы.

– Как это у тебя получилось? Друиды умеют наводить морок – или ты на самом деле держала в горсти огонь? – Девушка уже задавалась вопросом, не обманули ли ее глаза.

– О, все было по-настоящему, не сомневайся! – Кейлин коротко рассмеялась. – На такое любая обученная жрица способна.

Эйлан уставилась на нее во все глаза.

– А я смогу?

– Если пройдешь обучение, то конечно! – нетерпеливо отозвалась Кейлин. – И если у тебя достанет силы воли и веры в себя. Но здесь и сейчас я тебя наставить не смогу. Может, позже, в Лесной обители, если ты в самом деле там поселишься.

Только теперь Эйлан с ужасающей ясностью осознала, какой опасности они избежали. Дрожа крупной дрожью, девушка рухнула на скамью рядом со жрицей.

– Они ведь… они бы нас… – Эйлан сглотнула. – Мы все обязаны тебе жизнью.

– О нет, не думаю, – отмахнулась Кейлин. – Роженица – невеликое искушение даже для таких, как они. От себя я бы их отпугнула; но вот ты – дело другое; ты бы стала жертвой насилия, и это еще не самое страшное. Они не убивают красивых девушек; но, скорее всего, тебя ждала бы участь жены-невольницы, назовем это так, на диких берегах Эриу. Если такая судьба тебе по душе, тогда прошу прощения, что вмешалась.

Эйлан содрогнулась при одном воспоминании о звероподобных разбойничьих лицах.

– О нет, только не это! А у тебя на родине все мужчины таковы?

– Не знаю. Я ведь уехала оттуда совсем маленькой. – Кейлин на мгновение умолкла, но тут же продолжила: – Я не помню ни отца, ни матери, помню только, что в нашей хижине было еще семеро детей, и все – младше меня. Однажды мы пошли на ярмарку, и там была Лианнон. Я в жизни не видывала никого красивее.

Видимо, Лианнон что-то такое почувствовала – как моя душа потянулась к ней, не иначе: она набросила на меня свой плащ, по древнейшему обряду призвав меня к служению богам. Спустя много лет я спросила Лианнон, почему из всех прочих девочек она выбрала меня. Она сказала, что все прочие девочки были опрятно одеты и родители не спускали с них глаз. А на меня никто и не глядел, – не без горечи добавила Кейлин. – Лишний рот в родительском доме – невелика ценность! Да и звали меня не Кейлин; моя мать – на самом деле я ее почти не помню – называла меня Лонду, Черный Дрозд.

– Выходит, имя Кейлин тебе дали при посвящении в жрицы?

– Нет, – жрица с улыбкой покачала головой. – Кейлин на нашем языке означает всего лишь «дитя мое, девочка моя». Так всегда обращалась ко мне Лианнон; так я мысленно сама себя называю – другое имя мне даже на ум не приходит.

–  Можно, я тоже буду тебя так звать?

–  Можно; хотя на самом-то деле у меня есть и другое имя: его дали мне жрицы. Я поклялась никогда не произносить его вслух, даже шепотом: я могу открыть его только другой жрице и никому больше.

–  Понимаю. – Эйлан неотрывно глядела на жрицу, и вдруг сморгнула: на мгновение имя эхом отозвалось в ее голове – так же громко, как если бы прозвучало вслух. «Изарма… когда ты была мне сестрой, тебя звали Изарма…»

Кейлин вздохнула.

– Что ж, до рассвета еще далеко. Смотри-ка, твоя сестрица опять заснула… Бедная девонька, роды так ее измучили. Тебе бы тоже надо поспать…

Эйлан встряхнула головой, гоня наваждение: перед глазами у нее все плыло.

– После того, что нам довелось пережить, я теперь глаз не сомкну, даже если очень постараюсь.

Кейлин окинула девушку взглядом – и вдруг рассмеялась.

– Сказать по правде, я тоже! Эти головорезы так меня перепугали, что я словно онемела. Я уж думала, я позабыла их диалект – я так давно его не слышала!

– Но ты вовсе не выглядела напуганной, – удивилась Эйлан. – Ты стояла перед ними, словно богиня. – И снова с губ жрицы сорвался горький смешок.

– Не всегда можно верить глазам своим, маленькая. Тебе еще предстоит усвоить, что люди не всегда таковы, какими кажутся, а уж безоглядно полагаться на слова их и вовсе не стоит.

Эйлан завороженно глядела на пламя – угли, разворошенные жрицей, снова вспыхнули и теперь вовсю потрескивали и искрили в очаге. Юноша по имени Гавен, к которому она прилепилась сердцем, оказался иллюзией, но даже если он – римлянин по имени Гай, то полюбила его девушка отнюдь не случайно – и неважно, как его на самом деле зовут. И он ей не лгал, нет. «Я бы узнала его в любом обличье, даже явись он ко мне прокаженным или дикарем», – думала про себя Эйлан. На краткий миг ей почудилось, будто за образом, внешним обличьем или именем таится нечто гораздо более глубокое и важное – но что же? Громко стрельнул уголек – и ощущение развеялось.

– Тогда научи меня отличать истинное от ложного, – промолвила Эйлан, чтобы заполнить паузу. – Расскажи, как девочка-оборвыш из нищей хижины стала жрицей, умеющей держать в ладонях огонь?

«Научи меня отличать истинное от ложного…» Жрица пристально глядела на девушку, а та, словно испугавшись собственной храбрости, опустила светлые ресницы, затеняя свои удивительные изменчивые глаза. Какие еще истины воскреснут, чтобы терзать и мучить ее, Кейлин, теперь, когда из уст этих кровожадных чудовищ она вдруг услышала слова родного языка? Она в два раза старше Эйлан – она могла бы быть ей матерью, если бы рано вышла замуж, и однако ж в тот миг жрица видела в юной девушке сестру и родственную душу.

– Значит, ты сразу отправилась в Лесную обитель вместе с Лианнон? – не отставала Эйлан.

– Вовсе нет; думается мне, Вернеметон тогда еще не был построен. – Кейлин взяла себя в руки и смогла наконец ответить девушке. – Лианнон приехала на Эриу учиться у бандруи, жриц святилища Бригиты в Друим Клиад. Когда она вернулась в Британию, мы сперва жили в круглой башне на побережье – далеко к северу отсюда. Помнится, вокруг башни выложили кольцо из белых камней, и мужчинам под страхом смерти запрещалось входить в этот круг – всем, кроме архидруида, не Арданоса, а того, что был до него. Лианнон всегда обращалась со мной как с приемной дочерью; как-то раз, когда ее обо мне спросили, она сказала, что подобрала брошенную девочку на берегу моря. Это почти правда; никого из родных я больше никогда не видела.

– А по матери ты не скучала?

Жрица ответила не сразу – ее захлестнул поток видений из прошлого.

– Я так понимаю, у тебя добрая, любящая матушка. А вот моя была совсем не такая. Нет, злобным нравом она не отличалась, но я не питала к ней особой любви, равно как и она ко мне. – Кейлин умолкла и опасливо поглядела на собеседницу. «Что в тебе за сила такая, девушка, если ты способна пробудить во мне эти воспоминания?» – Она вздохнула, пытаясь подобрать нужные слова.

– Для нее я была просто-напросто лишним ртом в семье. Однажды, много лет спустя, на ярмарке в Деве я повстречала старуху, очень похожую на мою мать. Конечно же, это была не она, но я даже не почувствовала сожаления, когда убедилась в своей ошибке. Вот тогда я поняла, что у меня нет родни, кроме Лианнон; а позже моей семьей стали жрицы Лесной обители.

Повисло долгое молчание. Эйлан пыталась представить, каково это – расти без родных и близких. Гостья видела, что за властной требовательностью Майри кроется неподдельная теплота, а Диэда, судя по ее рассказам, была для Эйлан все равно что сестра-близнец. И однако ж Кейлин внезапно осознала со всей отчетливостью: как сама она никогда не открывала сердца другим жрицам, так и Эйлан ни с кем из своих родных не могла поговорить вот так же свободно и без утайки.

«Рассказывая ей о себе, я словно разговариваю сама с собой, – удрученно думала Кейлин, – или скорее с той чистой, непорочной душой, какой я должна была быть – но не стала».

– Здесь, в темноте, у догорающего очага, мне припоминается раннее детство, – произнесла наконец жрица. Перед взором ее мерцал тусклый алый отблеск – и Кейлин словно проваливалась в шахту годов и дней: слова лились с ее уст сплошным потоком – она говорила и не могла остановиться, точно во власти неодолимых чар.

– Все, что я помню о той хижине, – там было темно и всегда дымно. У меня от чада першило в горле, так что я то и дело убегала на взморье и бродила там одна. Я и сейчас как наяву слышу крики чаек; чайки и над башней вились, так что когда, много лет и зим назад, я приехала сюда, в Лесную обитель, я поначалу даже засыпала с трудом – больше года не могла привыкнуть к тому, что не слышу шума моря. Я так любила океан! А вот когда я думаю о нашем… доме… – неохотно выговорила она, – мне представляются только дети, дети повсюду, куда ни глянь: мать вечно кормит грудью очередного младенца, все хнычут, визжат, орут, бегают нагишом, цепляются за материн подол, да и за мой тоже, если не удалось увернуться. Но меня даже побоями невозможно было удержать под крышей – заставить толочь ячмень или возиться с плаксивой малышней. Удивительно, как это я еще терплю младенцев, – вздохнула Кейлин. – На самом-то деле я ничего не имею против таких, как у Майри, – это желанные дети, и о них хорошо заботятся с самого рождения.

Наверное, отец у меня тоже был, но даже совсем маленькой я понимала, что он ничем не помогает матери – вот разве что его стараниями очередной младенец появляется. – Она помолчала. – Полагаю, Лианнон просто пожалела меня – этакого тощего заморыша.

Кейлин словно со стороны слышала свои собственные слова – и дивилась, что в них нет ни тени горечи, как если бы она давным-давно примирилась с прошлым.

– Так что я даже не знаю доподлинно, сколько мне лет. Где-то спустя год после того, как Лианнон меня увезла, в моем теле проявились первые признаки женской природы. Наверное, тогда мне было около двенадцати. – Жрица умолкла на полуслове: Эйлан не сводила с нее изумленного взгляда.

«Я – женщина, я – жрица, – внушала себе Кейлин, – я – чародейка, внушающая страх вооруженным воинам!» Но, завороженная пламенем, она погружалась в воспоминания все глубже и глубже – и теперь чувствовала себя перепуганным ребенком. Что здесь истинно, а что ложно? Или в мерцании огня только обман и ничего больше?

– Должно быть, пережитое потрясение отозвалось во мне сильнее, чем я думала, – сдавленным голосом произнесла она, – а может, это все поздний час и темнота… мы словно бы вышли за пределы времени. – Кейлин подняла глаза на девушку, принуждая себя сказать правду. – Или, может, причина в том, что я говорю с тобой…

Эйлан сглотнула и, призвав на помощь всю свою волю, выдержала взгляд собеседницы. «Правда… скажи мне правду…» – Кейлин услышала ее мысль как свою; она сама не знала, кому из них двоих эта правда нужнее…

– Я так и не призналась Лианнон, и Богиня не покарала меня… – Слова из Кейлин словно клещами вытягивали. – Но, наверное, спустя столько лет нужно, чтобы кто-то узнал правду…

Эйлан потянулась к ней, и жрица крепко стиснула руку девушки.

– Когда я увидела и услышала этих разбойников, я все вдруг вспомнила. Там, где я жила в детстве, был один человек… я иногда встречала его на берегу. Подозреваю, он жил там наособицу от всех прочих, как изгой, – верно, его прогнали из клана. Я бы этому не удивилась, – горько добавила Кейлин. – Поначалу я ему доверяла; он дарил мне разные мелкие пустячки, найденные на берегу, – красивые ракушки, яркие перышки… Глупа я была, что считала его безобидным, но откуда мне было знать? Разве мне хоть что-нибудь объясняли?

Она слепо глядела в огонь, но ни один луч света не проникал к ней в этот уголок памяти – ведь там, в хижине, было темно.

– Я ничего не заподозрила, я знать не знала, что ему от меня нужно, когда однажды он затащил меня к себе в хижину… – Кейлин содрогнулась, истерзанная страшным воспоминанием, для которого даже теперь не могла подобрать слов.

– Что ты сделала? – Голос Эйлан доносился откуда-то издалека, словно свет далекой звезды.

– А что я могла сделать? – хрипло проговорила Кейлин, отчаянно цепляясь за этот лучик света. – Я… я с плачем убежала… я плакала так, что думала, вся изойду на слезы, меня переполняли ужас и омерзение… не могу об этом говорить. Мне казалось, нет никого, кому бы я смогла рассказать о своей беде – никого, кто бы пожалел меня. – Она надолго умолкла. – Я по сей день помню запах той хижины – там разило водорослями, папоротником и гниющими отбросами; он повалил меня на грязный пол, я всхлипывала и стонала… я была слишком мала, чтобы понять, что ему нужно. Мне и теперь становится дурно от запахов моря и папоротника, – призналась она.

– И никто так и не узнал? Никто не вмешался? – возмутилась Эйлан. – Мне кажется, мой отец убил бы любого, кто посмел бы на меня посягнуть.

Наконец-то Кейлин выговорилась: теперь ей дышалось чуть легче. Часть внутренней боли выплеснулась вместе с долгим, прерывистым вздохом.

– Наше племя было совсем диким, это правда, но надругательство над женщиной не допускалось, и уж тем более над малым ребенком. Если бы я обвинила своего обидчика, его посадили бы в плетеную из ивняка клетку и поджарили бы на медленном огне. Он знал это, когда угрожал мне. Но я-то не знала. – Теперь Кейлин говорила до странности отрешенно, как если бы все произошло не с нею, а с кем-то другим.

– А год спустя появилась Лианнон. Ей и в голову не могло прийти, что девочка моих лет уже утратила чистоту, – но к тому времени, как я научилась доверять ей и убедилась в ее доброте, было уже слишком поздно; я боялась, что меня отошлют прочь. Так что, выходит, та божественная сила, которую ты якобы во мне увидела, – это все ложь, – безжалостно докончила Кейлин. – Если бы Лианнон знала правду, меня никогда не посвятили бы в жрицы – но я постаралась, чтобы она осталась в неведении. – Кейлин отвернулась. На миг – на бесконечно-долгий миг – повисла томительная тишина.

– Посмотри на меня…

Взгляд Кейлин, словно против ее воли, обратился на девушку. Лицо Эйлан поделилось как бы надвое: одна его половина сияла, словно лик Богини, другая скрывалась в тени.

– Я в тебя верю, – очень серьезно произнесла девушка.

Кейлин судорожно перевела дыхание: слезы застилали ей глаза, и образ Эйлан расплывался и утрачивал четкость.

– Я жива только потому, что верю: Великая Богиня тоже меня прощает, – призналась жрица. – Я прошла первое посвящение еще до того, как поняла всю чудовищность моего обмана. Но никаких дурных знамений не последовало. Когда меня нарекли жрицей, я ждала, что гром небесный поразит меня, но небеса молчали. Тогда я задумалась: а вдруг никаких богов просто не существует, а если они и есть, то дела людские их вовсе не занимают?

– А может быть, боги милосерднее людей, – проговорила Эйлан и на миг зажмурилась, словно бы поразившись собственной дерзости. Ей прежде и в голову не приходило подвергать сомнению мудрость мужчин, таких, как ее отец и дед. – А почему вы покинули башню у моря? – спросила девушка спустя какое-то время.

Кейлин вздрогнула, разом очнувшись от воспоминаний.

– Потому что было уничтожено святилище на острове Мона – ты ведь знаешь эту историю?

– Мой дедушка – а он бард – поет о гибели Моны. Но ведь это все случилось еще до твоего рождения…

– Ну, не то чтобы, – рассмеялась Кейлин. – Но я была еще ребенком. Если бы Лианнон тогда не уехала на остров Эриу, который вы называете Гибернией, она бы тоже погибла. В течение нескольких лет после трагедии выжившие друиды Британии были слишком заняты, залечивая собственные раны, и о жрицах не особо задумывались. Затем архидруид заключил с римлянами что-то вроде договора и обеспечил тем самым неприкосновенное убежище уцелевшим священным жрицам в пределах римских владений.

– С римлянами! – воскликнула Эйлан. – Но это ведь римляне убили жриц на острове Мона!

– Нет, они только надругались над ними, – горько поправила Кейлин. – Жрицы Моны выносили и родили ублюдков, зачатых от римской солдатни, а потом покончили с собою. А детей взяли на воспитание бриттские семьи вроде твоей – приверженцы древней религии.

– Кинрик! – вскричала Эйлан. Во взгляде ее зажглось понимание. – Вот почему он так озлоблен на римлян и готов бесконечно слушать о трагедии на Моне, хотя произошла она давным-давно. А стоило мне начать расспрашивать, на меня всегда цыкали: молчи, мол!

– В этом твоем Кинрике, яром ненавистнике римлян, ровно столько же римской крови, сколько и в том пареньке, за которого твой отец отказался тебя выдать, – со смехом отозвалась Кейлин. Эйлан, обняв себя руками, неотрывно глядела в огонь.

– Или ты мне не веришь? – переспросила жрица. – К сожалению, это все чистая правда. Ну, может статься, римляне чувствуют вину за то, что натворили, но твой дед такой же хитрый, изворотливый политикан, как и любой римский сенатор: он заключил сделку с Цериалом, который был наместником до Фронтина. Так или иначе, в Вернеметоне возвели Лесную обитель, и в ней укрылись женщины и жрицы со всей Британии. Лианнон наконец-то стала Верховной жрицей, и мне тоже нашлось место среди служительниц святилища, главным образом потому, что никто не знал, куда еще меня пристроить. Я состою при Лианнон с самого моего детства, но не я стану ее преемницей. Это мне дали понять со всей ясностью.

– Почему нет?

– Поначалу я думала, что такова воля Богини… из-за того, о чем я тебе рассказала. Но теперь мне кажется, дело в том, что жрецы понимают: я беспрекословно слушаться не стану. Я всей душой люблю Лианнон, но я слишком хорошо ее знаю: она податлива как воск. Думается, она посмела возражать Совету только один-единственный раз – когда настояла на том, чтобы оставить меня при себе. Но я вижу этих интриганов насквозь и говорю то, что думаю, хотя… – Кейлин невесело покачала головой, – хотя и не так, как сейчас с тобой!

Эйлан улыбнулась в ответ.

– Наверное, это правда – я даже представить себе не могу, чтобы в отцовском доме прозвучала хотя бы половина всего того, что я услышала нынче ночью!

– Они ни за что не позволят мне вещать голосом Богини – они же не будут знать, что я скажу! – Кейлин, неожиданно для нее самой, снова рассмеялась. – Им нужен кто-то более благонадежный. Одно время я думала, что преемницей станет Диэда; но я краем уха слыхала, что сказал Арданос, когда выбор пал на нее. Мне кажется, предполагалось, что это будешь ты.

– Ты уже говорила что-то в этом роде, но сдается мне, мой отец намерен выдать меня замуж.

– В самом деле? – Кейлин изогнула бровь. – Что ж, возможно, я и ошибаюсь. Я знаю только, что твоей руки просил сын префекта лагеря в Деве.

– Отец так рассердился… – Эйлан покраснела до корней волос, вспоминая, что Бендейгид ей наговорил. – Он сказал, что подыщет мужа для Сенары как можно скорее, чтобы сплавить ее с рук прежде, чем она доставит ему столько хлопот. Я подумала, он и мне такую же участь готовит. Но он ни словом не упоминал о том, чтобы отослать меня в Вернеметон. Если я не могу быть с Гаем, наверное, мне все равно, что делать и чем заниматься, – убито прошептала она.

Кейлин задумчиво посмотрела на девушку.

– А у меня к браку сердце никогда не лежало; я ведь так давно связана обетами с Богиней. Наверное, из-за того, что случилось со мною в детстве, мне противна самая мысль о том, чтобы принадлежать мужчине. Полагаю, будь я несчастна в святилище, Лианнон нашла бы способ выдать меня замуж; она ведь желает, чтобы я была счастлива. Я очень ее люблю, – добавила жрица. – Она стала для меня больше, чем матерью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Римляне обыкновенно имели три имени: личное имя (praenomen), в данном случае Гай; родовое имя (nomen) – Мацеллий Север (так же зовут и отца Гая); прозвище (cognomen) – Силурик (мать Гая – из племени силуров). Иногда человек имел еще и второе личное прозвище (agnomen). – Здесь и далее – примечания переводчика.

Вернуться

2

Командная должность в составе легиона.

Вернуться

3

Банши – в ирландском и шотландском фольклоре женщина из потустороннего мира, издает пронзительные вопли, предвещая скорую кончину кого-то из членов семьи.

Вернуться

4

Альба – название Каледонии (Шотландии) на шотландском гэльском языке.

Вернуться

5

Римское имя Альб (Albus) означает «белый».

Вернуться

6

Торквес – шейное кольцо с несомкнутыми концами: кельтская разновидность культового ожерелья, чаще всего из скрученной золотой или бронзовой проволоки (отсюда название: от лат. torquere – «скручивать»).

Вернуться

7

Около 32 км.

Вернуться

8

Вайда – растение, из которого получали синюю краску.

Вернуться

9

Командир кавалерийского подразделения (декурии) в армии Древнего Рима.

Вернуться

10

Приветствую (лат.).

Вернуться

11

Валерий Максим (I век) – древнеримский писатель, автор собрания исторических анекдотов: его книга, опубликованная ок. 31 г. н. э., содержит в себе богатый фактический материал, почерпнутый из несохранившихся источников; пользовалась огромной популярностью в Средневековье.

Вернуться

12

Юлии – знатный патрицианский род в Древнем Риме.

Вернуться

13

Ауксилии – вспомогательные войска древнеримской армии, набиравшиеся из вассальных и союзных народов. После подавления батавского восстания, главной движущей силой в котором стали такие вспомогательные отряды, Веспасиан распорядился, чтобы ауксилии направлялись на службу вдали от родины.

Вернуться

14

Римские женщины не имели личных имен; их именем была женская форма родового имени. Поэтому, впервые услышав о дочери Лициния из рода Юлиев, Гай, и не спрашивая, знает, как зовут его невесту: Юлия Лициния, и никак иначе. Если в семье было две дочери, то к родовому имени прибавлялись слова «старшая» и «младшая». Если рождались еще дочери, то к родовому имени добавлялось порядковое числительное: Секунда (вторая), Терция (третья), Кварта и т. д.

Вернуться