Михаил Князев
Как рождаются пути

ЛОНА ДАЭР. ПРЕДИСЛОВИЕ

Как быстро меняются люди! Вот и мой друг, с которым мы когда-то разделяли труды Далетовы, оставил меня и уже не принимает в своих покоях.

Помнит ли он ещё о том, что я сделал для него из чистой приязни? Помнит ли он, что сам сделал для меня? Знать не могу. Пусть живём мы близко, четверть часа езды в повозке, а видеть друг друга больше не можем. Пусть разделяет нас всего лишь каменная стена да крепостной вал, письма мои через них не доходят.

О чём же ты думаешь, чем живёшь в этот час, друг? Одному Алефу известно, что в твоей душе. Пусть сейчас на улицах и в домах воспевают твоё имя, я помню, кем ты был.

Перед очами моего воображения – вихрастый мальчик, рыжий и веснушчатый северянин. С полудиким взглядом, сутулый, напряжённый. Он говорит, запинаясь, на ломанном вэнь. Под рукой у него примитивный бронзовый цзянь, каких сейчас на юге уже не делают.

Перед очами моего воображения – юноша с прямым взглядом и полуулыбкой на губах. Меч он сменил на книгу, речи его прекрасны и доходчивы. Как же я был восхищён твоим преображением, увидев тебя снова через столько лет!

Наши общие чаяния сбылись – кажется, совсем ещё недавно! Ты встал по ту сторону невообразимого греха – и исчез для нас, твоих соратников. Как тебе живётся во дворце, Си-инь Цзюнь? Счастлив ли ты в его золочёных стенах?

Эта хроника посвящена тебе. Не герою и Высшему Предстоятелю Алефову, как все тебя знают, а другу, которого довелось знать мне.

Писал я её по свидетельствам очевидцев твоей ранней, безвестной жизни. Отыскал в горах и самого Ло Си, который в ту пору был уже на закате своих лет. Столь многое утеряно за эти года! Пришлось собирать события по крупицам.

Я знаю, цензура зарубит на корню моё произведение – ведь оно изображает тебя слишком естественно, влажно, землисто, показывает тебя в минуты слабости – слабым, в минуты наивности – наивным. Такой твой образ противоречит тому, что они хотят видеть. Они желают, чтобы я изобразил тебя человеком совершенным, чуждым всякой слабости. Но я-то знаю тебя настоящим!

Книжицу эту я скрою от людских глаз – пускай её найдут через сотню лет, после моей смерти, когда люди пресытятся сказками и пожелают узнать правду. Пусть кто-то сочтёт далее сказанное скандальным; я знаю наверняка: из своих эмпирей ты улыбаешься моему труду.

Глава 0: Пропажа

Женщина в невзрачной коричневой юбке, с растрёпаными волосами, с серым лицом, вся дрожащая, бежала по деревенской улице, закрываясь рукавом от ветра. Еловые ветви, стоявщие над всем миром, низко гудели. Они залезали через частокол, гулко бились о деревянные крыши и бросали на землю тени со звериным оскалом, медвежьи когти и зубы боглов. Над Арилом, лесной общиной, смеркалось.

Вот женщина остановилась у калитки одного из домов, над которым восходил дым и пахло сладко, отворила и вошла во двор. Перед дверью дома замешкалась, смешалась, а затем, собравшись с духом, изо всех сил толкнула дверь.

В доме потрескивал камин. Алефрин Стоут, глава охотников, в одной набедренной повязке, в этом время ужинал мясом. Грузный, с нависшим лбом и большой седой бородой, с мелкими, глубоко посаженными глазами, он напоминал медведя. Жена его трудилась за пряжей за перегородкой.

Хозяин при виде незваной гостьи крякнул, прищурился. Ему трудно было различить её в потьмах.

– Нина-айне, не ты ли?

Стоут знал её, пусть и неблизко. Добрая, работящая, вдова, огородница. И чего ей нужно от него? Если бы к ней в сад залезли дети, она бы не только позволила им безнаказанно тащить свою морковь и репу, так и сама бы дала в довесок сельдерея и помидор. А залезло бы что похуже, он бы уже знал.

– Алефрин-тото, я знаю, что поздно уже, – начала Нина. Ей было явно неловко, что застала хозяина в таком виде. – Пропал мой Квинт. Вчера ушел на тренировку, как всегда, и не вернулся.

Стоут жестом пригласил гостью к столу.

– Ничего не знаю, – отвечал он, вытирая рот полотенцем. – На экзамен он не явился. Я решил: не иначе как сама пожалела и прячешь труса. Или, хочешь сказать, он сам от тебя прячется? Он ведь любит прятаться.

Нина подняла на него глаза, полные глубокой тревоги. Пусть она и храбрилась, но дрожала в этот час не от холода и не от ветра.

– Клянусь тебе, Алефрин-тото, я весь Арил оббегала. Он всегда приходит домой к вечеру, но со вчера нет и нет его!

– Не клянись, айне, не клянись. Я всем ребятам сказал брать свое оружие и готовиться к первой в их жизни настоящей охоте. После же я был в лесу, с другими мужчинами, следил, чтобы все у мальчишек прошло гладко. Домой, говоришь, не появлялся?

– Я не знаю уже, как и быть… Он хоть и не мой, но сердцу казалось – прямо как собственный сын. Я зашла проверить, может у вас он?

– Отчего же ему быть у меня? – Пожал плечами Стоут и нахмурился. – Он от меня бегает и нос воротит.

– А отчего воротит? – спросила Нина с опаской и слегка покривила рот. – Не иначе как ты его обижаешь?

– Ничего подобного. – ответил Стоут. – У парня слабая рука, неловок, это да. Дисциплина у него хромает. Но обижать? За кого ты меня, право, принимаешь?

– Да тебе бы полегче с ним. Его в детстве напугали, он тонкий стал, как тростинка, задумчивый. Тебе бы поласковее с ним.

Стоут развел руками.

– Уж нет меня ласковее. Он охотник или нет? В лесу-то не будет никакой бабьей ласки. Муштра нужна, нужнее всего! А если парень позволяет себе вольности, или трудится плохо – само собой, острастка нужна. Без этого мужчиной он не станет.

Он посмотрел поверх Нины, на клубок её черных волос, перевязанный бесцветным куском мешковины.

– Да все знают, какая у тебя острастка! Все-то ты кричишь, кричишь – весь Арил слышит, как ты школишь мальчишек. Иногда вот и я думаю: чего орать-то так зычно, нешто в лесу это поможет? – присоединилась жена Стоута.

– А тебе откуда знать, поможет, не поможет! – прикрикнул на нее Стоут.

– Что бы Квинт ни сделал, я к этому не причастен, это ясно? – обратился Стоут к Нине. – Найдётся парень. Соскучится прятаться и вылезет сам. Вот ты, Нина-айне, спрашивала кого-нибудь другого, не видели ли его?

– Пока что только тебя, тото.

– Иди-ка спать, айне, завтра, если он на тренировку не явится, будем судить, что делать.

– Мочи моей нет, Алефрин! А вдруг… вдруг в лес сбежал?

– Что-о?! В лес? Твой Квинт – дурак? Так, что ли, прикажешь это понимать, айне?

– Я не…

– Ох, ты теперь и мне тревоги задала. Пойдем, поспрашиваем у людей.

С такими словами Стоут поднялся из-за стола, оделся, опоясался, пролез в сапоги и вышел из дома. Нина, ссутулившись, держа сжатые в кулаки у расшитого передника, последовала за ним. Они пошли сначала к дому Нины, оттуда дальше по земляной улице, высматривая прохожих. Первым им встретился поджарый плотник, Ферн. Он нес на плече какие-то доски.

– Ферн-де, что несешь? – окликнул его Стоут.

– И тебе добрый вечер, Алефрин-де, – отвечал Ферн.

Он положил доски на землю, показал рукой на остов сарая с провалившейся крышей и замшелыми стенами и пояснил:

– Сносить будем, под огороды. Вот, расчищаю пока землю, немного ещё осталось. Там ящики какие-то у частокола друг на друга поставлены.

– Ты, де, не видел Квинта, который у Нины-айне живет?

– Рыжего такого, малорослого? – Ферн подмигнул. – Из твоих, да? Как же, не далее, как вчера. Он любит здесь сидеть – будто прячется. Вчера, как я подошел, посмотрел на меня вот такими глазами, встрепенулся и – порх из-за сарая.

– В каком часу это было?

– В часу змеи, ранёхонько; ты как раз собирал ребят на тренировку.

– Хорошо. А потом?

– А потом не видел.

Стоут с Ниной поблагодарили Ферна, Нина кланялась. Ферн снова поднял на плечо доски.

– Добрый вечер вам, де, айне – найдете вы своего Квинта. У нас маленькая деревня, тут никого потерять нельзя.

С тем Стоут и Нина подошли к воротам частокола. Крепкие, выточенные из огромного дерева створки могли сдержать любой натиск. В башне у ворот сидел стражник. Рядом с ним виднелась плечо охотничьего лука и колчана со стрелами. Рядом с луком стоял деревянный молоток, которым стражник бил по колоколу, когда оглашал часы.

Этот колокол был придумкой Стоута – он заранее заказал его у кузнецов и вез через лес, когда арилиты оставили свои дома. Когда строили частокол, он, со своим старым мечом в руках, сторожил строителей, женщин и детей.

Когда-то он был безземельным рыцарем, который порвал со своим народом и ушёл с Арилитами, полюбив девушку из их племени. Теперь же он сделался охотником и действительным князем Арила после смерти старого: того требовали обстоятельства. Меч он сменил на топор, рожон и большой нож, но выправки и силы не утратил; благодаря ему арилиты часто едят мясо. Мясо это долго варят, а если спросить, откуда оно, над тобой будут шутить. Стоут был в Ариле первым человеком; впрочем, со стражей у него были не самые простые отношения.

– Сон! Ты слышишь меня? – крикнул он стражнику.

– Чего? – откликнулся тот.

– Ворота сегодня не отпирались?

– Никак нет!

– Верно, верно! Сегодня охоты не планировалось. Ты Квинта видел?

– Рыжего? Ходил он перед воротами. Ходил, а чего ходил, не знаю.

– В каком часу это было?

– Я что, помню? Солнце только вставало.

– Не иначе думал о побеге! – прошептала Нина.

– Чего ты все о побеге да о побеге? – раздраженно бросил Стоут. – Неужто он тебе говорил, что сбежит?

– Было…

Стоут помрачнел.

– Чего ему понадобилось в лесу? Умереть захотел?

– Он часто говорил, что не выживет там.

– И правильно. Никому нельзя в одиночку ходить в лес. Если он не дурак, конечно. Я вот всегда говорил – окажешься один – попадешь в могилу. Неужто он не помнит, что случилось с его отцом?

– Помнит. Иногда вечером сидит без движения, и говорит: у меня перед глазами проносится, как богл моего отца раздирает.

– И все же сбежал?

– Клянусь, сбежал…

– Дурак он или самоубийца! Или мне решил что доказать? Проклятье!

Он тронул Нину за плечи.

– Значит так, айне, медлить не будем. Сию минуту будем искать, и завтра будем искать. Ох, попадись мне он только, задам…

Пробормотав так, Стоут крикнул стражнику Сону звонить в набат и созывать взрослых охотников. Вскоре перед воротами образовалась группа мужчин, одетых в кожаные куртки, при поясах с карманами и ножнами. В руках у них были факелы; они шумно говорили, кто недовольно, кто взволнованно; имя Квинт повторялось постоянно. Все вспоминали что-то о пропавшем.

– Он, когда ест похлебку, ложку в левой руке держит. Смешно так.

– А мой сын говорит, он хороший парень, сердце у него на месте, и, мол, если начнет говорить, рассказывает интересно. А как доходит до того, чтобы бороться, стоит ему проиграть, расстраивается, кричит, что поддался.

– Он в детстве страсть как любил сказки и легенды. Вот только опосля от вопросов спасу не было.

– Он ужас, какой смурной бывает.

– Стеснительный, заика, боится всего. Какой из него охотник? Ему бы с бабами горшки лепить да в огороде копаться!

– Да брось! Ещё возмужает, всем покажет.

– На то у меня надежды нету. Задумается, а его богл – хвать! И нету парня.

– Ша! Накликаешь беду!

– А отчего он рыжий такой? За версту его шевелюру видать. И рябой лицом.

– Он ведь самого Аль-Бета сын! Нешто про него уже все и забыли?

Но вот прозвучал охотничий рог, и все сразу же замолкли. Стало слышно потрескивание факелов, шуршание ветра в ветках огромных сосен. Прокричала лесная птица. С ворот с грохотом сняли засов и со скрипом растворили их. Охотники вскоре скрылись среди деревьев. Огни факелов некоторое время просвечивали среди игл; впрочем, и тех вскоре не стало. Стражник Сон затворил ворота и поставил на место засов.

Нина, приемная мать Квинта, вытирала слезы передником. Там же стояло несколько местных женщин; они тревожно переговаривались. Было и несколько учеников Стоута. Один из них, Мукюз, ухмыльнулся и что-то сказал другим. Как по команде, они с усилием начали ухмыляться сами.

Краски ночи сгущались, луны и звезды давно уже вышли на небо.

Нина смотрела в звезды и пыталась в них прочитать, жив ли Квинт. Из-за частокола мерно доносились звуки леса, дул промозглый ветер. Нина слушала лес, пытаясь вычленить в его разговорах благую для себя весть. Она вдыхала ветер, но он лишь холодил её озябшее сердце.

Она верила в охотников, но все же не могла сдержать слез. Она кляла себя за то, что не смогла защитить сына, не дала ему любви, какая бы убедила его не уходить. Она ничего не видела; она видела лишь только сотни и сотни видов возможного будущего, один ужаснее другого.

Она заставляла себя представлять вместо всего этого то, как охотники находят Квинта, маленького, трехлетнего, на земле, кричащего о помощи, и под руку приводят его обратно в Арил, окруженные факельным светом. Вот уже сейчас, сейчас. Далеко ли он мог убежать за полтора дня? С ужасом понимала – далеко. В лесу погибают мгновенно и сильные взрослые, от которых отвернулась удача, а Квинт, её маленький сын, разве сможет восстать против его кошмаров?

На плечо Нины внезапно опустилась рука. Она вздрогнула; у запертых ворот никого не было, стояла темнота и тишина. В свете лун Нина различила лицо соседки.

– Нина-айне, иди-ка ты домой. Мы тут все сами не свои от того, что содеялось. Иди спать, айне, утро вечера мудренее. Найдут твоего Квинта.

Нина кивнула соседке, и они медленно пошли по темным дворам, ступая по памяти, спотыкаясь о колдобины и чертыхаясь. Соседка шутила, но Нина не слышала шуток.

– Ну и что, что он не мой, а, айне? В моем сердце он, и другого у меня нет. Неужто он меня возненавидел, что его не я родила? Были у меня и муж и сын, так один от болезни слёг, другого убили иноземцы…

Время от времени она шепотом произносила молитвы, что сами ложились на её язык, сплетенные из отрывков древних напевов и её горя:

– Алеф пресвятой, что стелется по земле, скажи мне, где он. Луна Малая, Луна Темная, не отбирай ещё и его у меня…

Глава 1: Квинт

Мало кому это известно, но детским именем Си-инь Цзюня было Твентэ, что на северном диалекте означает “лис”. Назван он был так за рыжий цвет волос. Здесь я записываю его имя как «Квинтэ», потому что именно так это слово произносится здесь, в Алефгарде; я обязательно хотел бы сохранить для нашего читателя значимость этого имени.

~ Лона Даэр, дневники

Квинт сидел за полуразрушенным деревянным сараем, уткнувшись носом в колени. Он не плакал и не боялся – пусть в горле у него щипало, а плечи подрагивали. Он не давал этим своим слабостям ходу, и говорил себе: “я здесь не прячусь вовсе. Здесь просто спокойно. Здесь мне просто хорошо. Здесь меня не найдут,” – и сам себе не верил.

В последнее время ему было тяжело появляться на глаза людям: их взгляды липли к нему, как чёрная смола. Ею, говорят, когда-то метили ворота опозоренных перед общиной, странствующим Арилом.

Когда Квинт так вот уединялся, он, бывало, думал о самых разных вещах.

Иногда мысли его напоминали танец духов мёртвых, кружились и слепили, оглушительно громкие, все кричащие одна поверх другой. Иногда же его голова была пуста, как старый котел, по которому ударили палкой. Такой котёл, путь и пуст, но полон гудения, всепоглощающего и плотного, как каша.

Последнее почти всегда находило на него во время тренировок и продолжалось после них. Для него они всегда были прилюдным позором, затянутым на годы и годы; везло ещё, если удавалось сбежать с площади так, чтобы Мукюз и его дружки не преградили дорогу и не поймали.

В Ариле мужчина был охотником, защитником. Он должен был уметь владеть ножом из бронзы, и неуклюжей рогатиной, и коротким луком, и уметь ставить ловушки. Но главное, конечно – ножом, блестящим ножом, блестящим кровавой жаждой ножом.

Мастер Стоут никогда не переминёт напомнить, сколь блестящее прошлое у его техники. Большой нож, цзянь, кай-либ – оружие пехотинцев большой войны. Из-под крыла мастера Стоута в то время выходили самые лучшие мечники. Его ученики большую часть времени не охотиться учатся, но фехтовать. Деревянные ножи день-деньской стучат друг об друга на площади. Мастер Стоут всем даёт понять: кто не умеет фехтовать, не мужчина и не охотник, а никто. Да и все говорят так. Пусть они не знают точно, может ли Квинт охотиться, да сам он тоже не знает… но это не мешает им напоминать ему, раз за разом, что он никуда не годится.

Квинт встрепенулся, услышав шаги. Кто-то нагло ворвался в его тайное место. Квинт поднял глаза, встал: это был плотник Ферн. И что он здесь забыл? Потупившись, Квинт быстро вышел из-за сарая.

Пробили час змеи. Зычный голос Стоута, вторя колоколу, разнесся по всему Арилу, созывая парней на тренировку. Квинт бросил взгляд на сарай, за которым чего-то копошился Ферн, сжал кулаки и ожесточил душу. Ему претила мысль о том, что снова придётся мучать себя и терпеть мучения.

Если он столь бесполезен, почему от него не отстанут? Если он столь слаб, почему его продолжают стыдить и позорить? Чего они ожидают? Что Квинт вдруг станет как все, по мановению руки? Что его душа переломится, и он сделается как шёлковый? Вот только душа его стирается до крови, стирается, крошится, но не ломается и не гнётся. Квинт не знает, что будет, когда у него не станет больше сил терпеть.

Квинт побрел в сторону от площади, всячески задерживаясь, оглядываясь по сторонам, не зная, куда себя деть.

Шум становился все громче. Кажется, Стоут выкрикнул его имя. У Квинта замерло сердце. Он пошел быстрее, и уже отчётливее мелькнула мысль – скрыться! Куда угодно, только не на площадь! Но только куда?

Являться домой нельзя – найдут! Мало того, всё это будет при Нине, приёмной его матери, и она расстроится, явно расстроится, но ни слова не скажет. Посмотрит на него укоризненно и уйдёт в огород, в очередной раз полоть грядки. Квинт в последнее время почти перестал общаться с нею – знал наверняка, что от него ей одно расстройство, и не хотел видеть её грустные глаза.

А куда тогда идти? Его место за сараем всем известно. Не в первый раз его там находили. Арил мал, но Арил для Квинта – весь мир с первого детства. Частокол ограждает Арил от леса, где обитают чудовищные звери. В траве скрываются змеи, в темноте – волки, медведи хранят землю, лоси с ослепительными глазами хранят поляны. Богл везде, от него спасения быть не может. В лесу может выжить только сильный. Такой, как Мукюз, не такой, как Квинт.

Перед лицом юноши вдруг выскочил Хестэ, как всегда, с дурацкой улыбкой на лице. Длинный, как палка, с подхалимским носом. И откуда взялся? – искать пришёл! Квинт было метнулся в чей-то двор, норовя спрятаться за тыном и притвориться грибом, но Хестэ перехватил его, поймал за плечо и зашептал:

– Квинт, ты чего здесь? Мастер тебя просит. Говорит, без тебя не начнём. Экзамен!

– А что мне будет, если я не приду? – вызывающе спросил Квинт, но тотчас же поник.

– Пойдем, – Хестэ попытался заглянуть ему в глаза – Квинт глаза спрятал.

Присутствие Хестэ давило. Эх, дружище, как же до такого дошло? Ты помнишь ещё те дни, когда тренировки ещё не начались, и мы вместе играли по всей деревне? Каким большим и мирным казался тогда Арил! И никто из нас не боялся остаться один.

Хестэ держал его некрепко, но и возможности сбежать не давал. Бежать Квинту всё равно было некуда. Ещё немного так постояв, Квинт вздохнул и поплёлся за Хестэ, специально шаркая носками в пыли.

На площади все уже было готово. Все парни стояли полукругом, и лишь два места в этом строю были пусты. Мукюз и его пятеро дружков, подхалимы и гады, всегда занимали одно и то же место, которое оттого считалось уважаемым. Кому не хотелось быть “другом” лучшего мечника Арила? Такой чести немногие заслуживали. Все они были заносчивы, грубы и жестоки – и могли себе это позволить. Хестэ был одним из них.

Всего мастер Стоут имел в своем распоряжении тринадцать учеников и одного поклонника – маленького Варика. Этот неугомонный зверёк постоянно лез фехтующим под ноги – в те дни, когда его не запирали в доме. К его сожалению, ему ещё рано было в учение к “великолепному мастеру”, а потому вместо оружия ему приходилось довольствоваться деревянной игрушкой, вырезанной из ножки стола. Бедняжка! Он не понимал ещё, что в поединке вовсе не обязательно победителем выйдет он.

Квинт, изо всех сил пытающийся не сжаться от стыда, прошел на свое место. Ему казалось, каждый успел смерить его взглядом. Хестэ, нимало не волнуясь, встал к своим.

– Все в сборе?! – выкрикнул мастер Стоут своим колокольным голосом, так требовательно и сурово, что у Квинта ослабели ноги. Вот бы он умел так кричать! Его крик разносился бы по Арилу так, что и колокола было бы не нужно.

Квинт совсем недавно слышал, как колокол звонил тревогу, и его голос эхом раздавался в лесу. В тот день богл, одуревший от голода, перебрался через частокол по веткам дерева и ворвался в деревню. Свист, крики, звон и жар факелов прогнали богла прежде, чем он успел кого-либо разорвать своими острыми когтями.

“Богл – колокол – Стоут – крики – шум – отец”. Квинт ненавидел всех боглов – ненавидел их рык и вой, столь громкие и столь отчаянные – и ненавидел воспоминания об отце, а именно – о его смерти. В Ариле всё возвращало его к этим воспоминаниям, в особенности – любые громкие звуки. Быть может, Квинт уже и не помнил об отце ничего, кроме своего страха и отвращения в момент его смерти. Матери своей Квинт не знал вовсе.

– Все! – выкрикнули двенадцать глоток.

– Все! – тонким голосом повторила тринадцатая, принадлежавшая малышу Варику.

– Не иначе как нашего Квинта-де наконец-то вытащили из-за сарая? Прекрасная работа, ведь у меня важное объявление.

“Почему?! Почему они не могут оставить меня в покое?!”

– Вы, надеюсь, наслышаны о том, как я экзаменую своих учеников. Я учил ваших отцов, мелюзга! Итак, суть моего экзамена…

“Откуда он взял это глупое слово? Не иначе, это какая-то штука из-за границ леса, что бывает у богачей. Грамотей, набрался у них всякой белиберды”.

– Суть моего экзамена, друзья мои и прочие выродки, в том, чтобы отделить одних от других, – он картинно развел руками. – Даю вам до следующего удара колокола на подготовку оружия. После этого мы открываем ворота. Вы, – он сделал паузу и заглянул каждому в глаза исподлобья, – пойдете в лес, убьете зверя или богла, и принесете мне трофей. Покажите мне, что усвоили, а что нет. Очень даже просто, не находите?

Квинту показалось, что последнее было как раз ему в укор. Стоут видел нерешительность и страх в глазах большинства учеников, и был перед нею непреклонен и гадостно шутлив. Квинт же видел в его лице ухмылку мясника. Мясник не то, что непреклонен перед жертвой – он не видит в ней тепла жизни.

В этот момент все мысли его сделались о Мукюзе. Квинт мельком взглянул на его компанию. Его дружки неуверенно улыбались, скрывая свой страх от главаря.

– Что, дрожь берет? Без мастера никуда? Вам бы, как бабам, с детишками нянчиться! Вот что: кто струсил, и хочет всю жизнь сидеть в бабах – шаг вперед.

Неожиданно подкравшийся дружок Мукюза ткнул Квинта в спину и тот на всеобщее обозрение хлопнулся на колени. Раздался хохот; Квинту казалось, что он идет отовсюду.

– Квинт! Хочешь сдаться? Чего молчишь?

Неизвестно, что сказал бы Квинт, если бы слова не застряли у него в горле. А вообще будущее, в котором он сможет всю жизнь провести в таком желанном уголке за сараем была заманчивой, как никогда. Зато никаких больше деревянных мечей, никаких больше окриков, никаких воротящих кишки зрелищ свежуемого зверья…

Но слова застряли, как вишневая косточка, а потому Квинту оставалось лишь подняться, отряхнуться и вызывающе посмотреть на Мукюза.

– Мужчина должен уметь выжить – в любой ситуации! – гаркнул Стоут, показывая, что шутки кончились.

Стоут вскоре распустил парней, как бы невзначай упомянув, что лично освежует того, кто посмеет уклониться от своего долга. Выдержав небольшую паузу, он пошел домой отдыхать своей тяжелой, прихрамывающей походкой.

Ученики загалдели. Строя уже не было, все сгрудились, каждый в своем кружке, и обсуждали услышанное. Кто-то шептал проклятия мастеру, кто-то уже договаривался о взаимопомощи. Квинту было не к кому подойти. В своём оглушении он нечаянно задержался на площади. Не следовало ему давать такую слабину!

Мукюз, сопровождаемый дружками, подошел к Квинту. Для него все звуки утихли. Дружки Мукюза молчали, а он был готов говорить.

– Ну что, малец, вот и закончилось твое время, – начал он. – Ты, как я погляжу, уже готов умереть?

– Лучше пойди подготовься к охоте, Мукюз, – с трудом произнес Квинт. Его голос не слушался. Его глаза сами собой зажмурились.

– Зачем? Я уже готов, – произнес Мукюз, и вынул из ножен на поясе острый нож. Он повертел его, разглядывая блики на красном металле.

Квинт сглотнул и отшатнулся. Как это ему позволили пронести оружие на тренировку? И главное, зачем он это сделал?

Мукюз изображал ленивое спокойствие, но при этом пристально наблюдал за Квинтом, готовый отдать дружкам приказ схватить и держать его. Квинт знал об этом и не смел бежать; его мускулы и без того стали как ватные.

Мукюз заглянул Квинту в глаза, поигрывая ножом. Его голубые глаза были холодны, как лед. Они смотрели сквозь Квинта, не видя в нем человека, не видя в нем ничего.

– Я бы убил тебя, Квинт. И так бы сделал кто угодно на моем месте.

Квинт закрыл глаза, обмяк и стал готов ко всему. Он выработал такую привычку за многие годы.

– Подумай, малец. Почему ты живешь? Почему ты сейчас стоишь передо мной? Уж точно не потому, что ты чем-то заслужил этого!

Нет, ты живёшь, потому что мы, сильные люди, тебя защищаем. Мы кормим тебя. Мастер надеется получить от тебя хоть какую-то благодарность. Слепой, доверчивый ублюдок! Всем же видно, что ты ничего не дашь Арилу. Ты жертва, Квинт.

Единственная причина, по которой тебя ещё не съели – человеческие порядки. Частоколы, стража и всяческие иные глупости. В лесу по-другому. В лесу всё правильно.

В лесу все должны кого-то есть, и едят таких как ты, ни на что другое не годных. Ты помнишь, что нам говорили? Закон природы непоколебим – сильный будет жить, слабый умрет. Этот закон порождает сильных зверей, сильных людей – людей, нужных Арилу. И все, что для этого нужно – чтобы такие, как ты, вовремя умирали.

Давай же, возьми свое оружие или иди в лес безоружным – и никогда больше не возвращайся. Сделай нам всем одолжение. И пускай лес всё рассудит.

Договорив, уверенный в действенности своих слов, Мукюз провел ножом у глаз Квинта, развернулся и пошел. Его дружки последовали за ним.

Неизвестно, сколько времени Квинт сидел вот так, то ли на корточках, то ли на коленях, но, когда он наконец открыл глаза, обнаружил, что видит мир другим. Всё сделалось будто бы более холодным, более длинным и глубоким. Взамен оглушению и непреодолимой усталости пришли ясность и решимость.

Квинт почувствовал силу в своих членах, силу взрывную. Он побежал к воротам; они были закрыты. Постучать в них кулаком? Попросить стражника открыть, выбежать в лес и раствориться в нем? Не годится. Сон, дурья голова, не откроет. Он не понимает, что Мукюз прав. Он не хочет добра Арилу. Он ничего не понимает…

Что толку, если Квинт проживет ещё несколько дней? В Ариле никогда не было много еды – и они тратят её на такого уродца, и в тайне желают его смерти. Что сказал Стоут: “мои друзья и прочие выродки”? Он имел в виду Квинта. Весь этот его экзамен – всего лишь попытка избавиться от него. Стоут хочет, чтобы это выглядело, как гибель случайная, чтобы в конце можно было сказать непререкаемо: да, Квинт сам заслужил свою неминуемую смерть.

Квинт прижался лбом к дереву ворот. Пахло мокрой древесиной и пылью. Он занозил себе лоб. Квинту захотелось боднуть ворота. Он попытался собрать мысли в кучу. Придётся приложить немного усилий. Но никто не должен видеть, что он задумал. Никто не должен его остановить.

Квинт через окно заскочил в дом, удостоверившись, что тетя Нина не увидит его. Та, согнувшись, копалась в огороде, и даже не повернулась в его сторону. Он взял ножны и прицепил к поясу. Цель была ясна. За сараем, где он любил сидеть, в кучу сложены пустые ящики. По ним можно перебраться через частокол… схватиться за ветку ели, что через него перекидывается… залезть на дерево… скатиться вниз по стволу, переступая с ветки на ветку… тьма поглотит его… никто его больше никогда не увидит… и бежать, бежать.

***

Квинт бежал через лес. Ветки хлестали его по лицу, он спотыкался, но бежал. Ему все казалось, кто-то кричит ему вслед. Звуки его шагов и судорожного дыхания поглощали мягкие еловые лапы и мох. Квинт бежал, пока не стало так тихо, что стук сердца показался ему оглушительным. Он сел на землю.

Кто-то хочет, чтоб он жил? Чушь. Тетя Нина? Хестэ? Конечно же нет. Кто-то желает ему добра? И пусть. Что они знают о добре? Добро выдумано человеком, а закон природы не знает жалости: “выживет сильнейший, слабый умрет”. К чему на земле слабые люди, тем более левши, как Квинт, ни на что не способные? Счастливый мир – это, наверное, мир такой, где все сильны, и живут спокойно, полные тихой гордости. Людям не нужна обуза, им нужны отборные воины. Отобранные самой природой.

В висках у Квинта стучало после долгой пробежки, его прошиб холодный пот. Он, небось, наделал много шума, пока бежал, не разбирая дороги. Это, конечно, не дело: любой охотник знает: двигаться в лесу нужно беззвучно, иначе скоро голодная стая волков, если не богл, тотчас же его найдут. Вот треснула ветка. Какая-то грузная птица взлетела, напуганная шумом. Эй, а что там за два больших глаза?!

Богл. Богл убил его отца. Богл терзал его, терзает и во сне. Нет ничего хуже воя богла. У него безумные совиные зрачки, грязная черная шерсть. Его чудовищные клыки мерцают в полумраке. Его тело исполнено безумия, и он желает лишь смерти, забыв о голоде, опасности. Удар его когтистой лапы, и Квинт отлетел, ударился о ствол дерева. Богл взревел, приготовившись вонзить свои когти в его плоть…

Странная мысль тогда появилась у Квинта. Её подумало сразу все его тело, само собой: “А что, если просто попытаться нарушить закон природы?”

Глава 2: Локи

Локи из Сайбо – самый малоизвестный из соратников Си-инь Цзюня. Иронично сходство его судьбы с судьбою народного героя горцев Ло-Сии, в честь которого его назвали.

~ Лона Даэр, дневники

Квинт лежал в объятиях корней огромного дерева в полусознании. Весь в грязи, которая текла по его лицу, омываемому испариной, в рваной рубахе. Его нож, по рукоять в крови, лежал по левую руку, что его бессильно выпустила. Перед глазами у Квинта плыло, во рту была соленая на вкус шерсть, в ушах звенело. Он был жив, а богл нет.

Его туша чернела поодаль, и лишь редкие блики солнца, пробивающиеся через завесу еловых лап, обнажали на его теле десятки глубоких ран. Квинт, одержимый исступленной яростью, наносил ему удары ещё долго после того, как тот перестал двигаться и испустил дух… Крови из этих ран под ним уже натекла большая лужа. Шерсть богла была слипшейся. Он лежал ниц.

И вот, Квинт встал и поднял голову. Трудно ему было освоиться с происходящим – в нем не было никакого смысла. Богл, чудовище, убившее множество людей посильнее его, мертво от руки худшего бойца за историю Арила? Он посмотрел на богла. На свои руки. Как он это сделал? Он ли это был? Можно ли считать это его заслугой?

Он взглянул на свой нож. Поднял его, обтер о мох. Медленно, медленно к нему приходило понимание того, что произошло. Он подумал отстраненно: “А может вернуться в Арил с трофеем? – Нет, нельзя. Они ведь все уже уверены, что от меня избавились. Зная Стоута, он согласится поверить чему угодно, не не тому, что я действительно сделал невозможное. Даже я этому не верю. Они мне просто не поверят!” Квинт перевернул одеревенеший труп богла и на мгновение встретился взглядом с его мутными глазами. На морде богла было спокойствие. Квинт ножом выпилил из его пасти острый резец, затем с силой отбросил труп; вслушиваясь в отзвуки создавшегося шума, он пустился в путь в неизвестном ему направлении, возможно к Арилу, возможно в противоположную сторону.

Лес становился все гуще, идти становилось все труднее. Квинт мог бы, наверное, влезть на дерево и посмотреть, в какой стороне Арил. Дымок, поднимающийся над кронами, разглядеть можно было бы откуда угодно. Ох уж этот дымок! Он как цепь, не дает потеряться раз и навсегда… «Поселюсь в лесу, – думал Квинт. – Буду ловить зверье и поджаривать на костре. И никто не мешает. И не дразнит. И не требует ничего большего. Ничего…» Лес был домом каждого арилита, и Квинт чувствовал себя одним с этим огромным миром. Неожиданно у него за спиной хрустнула ветка. Его мирная задумчивость была прервана в миг. Квинт выхватил нож, опять левой рукой! Лес – дом каждого арилита и его могила, вот как говорит пословица! Квинт предпочел действовать, не дожидаясь неизбежной атаки. Он кинулся на шум, он перепрыгнул через замшелое бревно, он приготовился нанести прямой удар…

Невидимый враг юркнул от него за корягу, мелькнула лохматая коричневая шерсть, как у богла. Квинт остановился, впившись в глазами в место, где исчезло существо. Он прижался спиной к дереву, выставил вперед нож и стал ждать. Скоро из-за коряги появилась копна волос и будто бы человеческое лицо. Оно тут же скрылось.

Квинт был слегка удивлен этим. Он ничего не слышал о подобном существе. С виду оно было точь в точь как парень его возраста, одетый в меховую шубу. Для богла оно было слишком низкорослым и слишком боязливым. Боглы ведь ничего не боятся.

– Ты кто? – прошептал Квинт. Странная фигура услышала его голос, но ответа не дала.

– Кто ты такой? – повторил Квинт. Он шагнул к коряге и запнулся – его ноги запутались в невесть откуда взявшихся тонких, но крепких корнях. Квинт поднял голову и обнаружил, что не может подняться с четверенек: его руки тоже запутались.

– Человек, чего тебе нужно? – раздался глухой голос из-за коряги. – Я богл, нам у тебя не рады. Пожалуйста, не трогай меня, иначе мне придется тебя убить.

С такими словами существо показалось из-за коряги. Шерсть, как у богла, покрывает всё тело, кроме лица и кистей рук. На лбу – плетёная из зелёных трав повязка, и больше никакой одежды.

– Богл? – опешил Квинт. Боглы могут рычать, могут выть, но говорить на чистом фальзерском? Никак не могут. Они чудовища, не имеющие человеческого облика. А этот говорил легко и непринужденно, при этом с чувством достоинства – такой речи Квинт ещё никогда не слышал.

Существо продолжало молчать, смотреть на Квинта исподлобья. Все в нем было полно нервной дрожи, оно было готово бежать или биться. Оно? Он.

– Ты сказал “богл”? Вы можете говорить?

– Отчего же нет? Вы, люди, просто никогда с нами и не заговаривали. Совсем недавно вы избили меня палками и выгнали из своей деревни, не слушая моих слов. Нас, боглов, ненавидят все. А ты, видимо, пришел по мою жизнь со своим железным когтем.

Квинт молчал и тужился, пытаясь разорвать корни, все крепче опутывающие его. Он боялся, что стоит ему коснуться земли животом, корни обволокут его, как в кокон, и задушат. Ему трудно было воспринять ещё одну шокирующую новость за день. Он отпустил нож и сел на колени.

– Нет! Я не хотел тебя трогать. Я просто никогда не видел такого… мирного богла, – отрывисто говорил Квинт, – понимаешь, меня учили – то есть нас всех учили, что богла надо убивать при первой возможности… и мы верили. Я не знал, что вы разумны, ну и…

Когда они ходили с мастером на охоту, три раза им приходилось драться с боглами. Квинт при этом присутствовал – у него был некоторый опыт.

Богл покачал головой и произнес:

– Слушай, человек. По правде говоря, пока ты связан, я не могу тебе ничего сделать. Мои руки проникли в толщу земли; они держат тебя. Если поклянешься, что ты один, я тебя отпущу. Я просто хотел, чтобы ты меня выслушал.

– Клянусь! – выдохнул Квинт. Богл тотчас же встал во весь рост и корни, как по волшебству, втянулись обратно в землю, будто бы их и не было.

Квинт сел на колени. Богл смотрел на него со слабой улыбкой, и грусть была в его больших глазах. Он опустился на корягу и произнес:

– Вы, люди, верите, что закон природы непоколебим: “сильный выживет, слабый умрет”. Так ведь и есть – в один момент тебя считают человеком, в другой боглом; в один момент тебя защитят, в другой убьют. И ты можешь убить меня прямо сейчас, когда знаешь мой секрет. У тебя оружие, я же безоружен.

– Я не буду этого делать, – повторил Квинт.

– Я знаю, в лесу все хотят есть, и слабые нужны, чтобы сильные ели. Зная это, бы все равно меня не тронешь?

– Не трону.

– Ты ведь пойдешь к себе в деревню и накликаешь на меня охотников с палками и большими ножами, верно?

– Ни за что.

– Но почему? Таких, как мы, уродцев, ненавидят все. Неужели ты меня не ненавидишь? Ты хочешь, чтобы я в это поверил?

– Ни капли! – воскликнул Квинт. – Просто вы нападаете первыми.

Богл ухмыльнулся, оскалив зубы.

– А что нам остается? Мы изгнанники. Нам подобные нас ненавидят, тебе подобные – тоже. Я думал, что у меня было право на жизнь; так учил нас шаман. Оказалось, что есть такие вещи на свете, которым лучше было бы не существовать. А ты как думаешь, как человек? Всем было бы лучше без нас, правда же?

Квинт узнал в его словах собственные мысли. Он встал с колен и сел рядом с боглом.

– Позволь природе решить, кто имеет право на жизнь, а кто нет. Только она знает это наверняка. Они думали, что я тоже не имею такого права. Но я всем доказал, что это не так.

– Вот как? – удивился богл. – Ты, получается, тоже изгнанник?

– В некотором роде, да.

– Чем же ты всем так не угодил? С виду ты такой же человек, как и все остальные. В тебе нет никаких заметных уродств. Мне кажется, если бы ты вернулся в свою деревню, никто бы тебя не отличил от других тебе подобных.

– Понимаешь, мои руки работают не так, как следует. Мастер требует, чтобы я всегда использовал в бою правую руку, но она у меня неловка; зато левая – как правая. Из-за этого меня считают ни на что не годным.

Богл посмотрел Квинту в глаза и сказал с надеждой:

– Получается, мы похожи с тобой? И ты не вернешься к себе в деревню?

– Нет, не вернусь. Они думают, что избавились от меня; кто я такой, чтобы нести им разочарование?

– Клянись, что не вернешься.

– Хорошо. Клянусь.

Они пошли по лесному мху, одинаково сникнув и оглядываясь, человек и богл, оба изгнанники. Они говорили одинаково шепотом и понимали друг друга. Богла звали – во всяком случае, когда-то звали – Локи. Это было его детское имя. Взрослого он так и не получил. Боглов ведь никто больше не зовёт по имени.

Они шли вместе, дети леса, и ничего и никого не было в лесу, что смогло бы им сейчас помешать. Тяжелые ветви деревьев, даже в полдень полные росы, расступались, давая им путь. Змеи расползались в кусты. Лес не мог подавить этой силы, как бы ни пытался; и он, пугаясь её, сам перед нею склонялся. Звери, словно вышедшие из ночных кошмаров, уродливые и жестокие, поняли, что их закон нарушен, и стремились убраться восвояси. Квинт ликовал, ликовал и Локи. Богл и человек, два заклятых врага, объединились!

Квинт никак не мог поверить тому, что произошло за этот день. Убил богла, терроризировавшего арилитов; подружился с другим боглом. Всё невероятные вещи, которые никто не мог и предположить. Подумать только, что для того, чтобы им понять друг друга, потребовалось столь малое! Квинт чувствовал себя немного виноватым за то, что все это время видел в этих разумных и ни в чем не повинных созданиях чистое зло, и стремился их убивать.

– Разумных? Поверь мне, жизнь зверя делает свое дело. Тебе, человек Квинт, очень повезло, что ты встретил меня до того, как я полностью приспособился к жестокости, которая тут необходима. Убил сегодня – поел, убьют тебя – пообедают тобой. Без общества, без речи, без мыслей, кроме как о выживании да пропитании – что от тебя останется? Такая судьба ждет и тебя, человеческий богл Квинт. И меня тоже.

– Ты у меня не пропадешь. Обещаю.

– Это не нам решать, – вздохнул Локи. – Неужели ты не видишь, что происходит с другими такими, как я? Их жизнь – сплошное отчаяние, ведущее лишь к смерти. Легенды говорят о дорогах… дорогах на земле, по которым кочуют люди, да дорогах на небе, по которым кочуют звезды, да дорогах в жизни. А наша с тобой дорога заканчивается здесь. У кого нет дороги, тот ищет смысл в насилии, и скатывается к безумию и беспричинной жестокости. Так учил нас шаман. В соседнем племени, знаешь ли, озверевших боглов, проваливших эволюцию, держат в клетках и показывают детям, чтобы те знали, что будет с ними, если они её не пройдут. А шаман тем временем рассказывает: мы, горцы, движемся от ребенка ко взрослому, от взрослого к старику, но путь этих уродцев зашел в тупик.

– Расскажи мне про эту эволюцию, – попросил Квинт.

– Извини, но это табу. Никто не должен знать о том, что происходит, а особенно чужак. Во время этого обряда в тайное место входят детьми и выходят взрослыми. У нашего народа взрослые и дети ничем не похожи друг на друга. Некоторые становятся необычайно велики ростом, другие обретают способность необыкновенно ясно мыслить, некоторые обретают оружие, растущее из их собственного тела. У всех есть своя роль, заложенная в них в утробе матери. Ритуал эволюции её раскрывает, новому взрослому дают имя и определяют в касту. Каст всего пятнадцать, и в каждую попадают те, кому легче всего выполнять заданную ему работу. А бывают такие как я, – Локи развел руками, – которые становятся непонятно чем. Для таких нет касты, нет места. Племени они не нужны. Они внушают страх своей непохожестью. Это боглы, достойные худшего наказания: изгнания и безумия, что за ним следует.

Слушая такие слова, Квинт чувствовал, что его сердце падает в пропасть. Он никогда не задумывался, как появляются боглы.

– Но за что? За что вы заслуживаете это?

– За что? – горько усмехнулся Локи. – За то, что не похожи на других.

Так шли они, голодные и усталые, но полные надежды. Жестокость боглов ведь от безнадежности.

Раздвинув очередной раз ветки, Квинт обнаружил деревянную стену с окном.

– Это мой дом, – сказал Локи. – У боглов обычно не бывает домов. В них бывает негде повернуться, если кто-то решит напасть во сне. Но я решил… а теперь, встретив тебя, Квинт-де, укрепился в своем решении… я нарушу закон природы.

– Что это значит? – повернулся к нему Квинт.

– Я останусь человеком. Я не стану как другие боглы. Может быть, это и невозможно. Но ты ведь обещал помочь мне, да? Вот ты и поможешь.

– Мы друг другу поможем, – кивнул Квинт. – Изгнанники друг друга не бросают.

– Если так, добро пожаловать в гости. – Локи склонил голову в вежливом жесте.

Они вышли ко входу в эту старую охотничью хижину, где была небольшая просека и где вечернее солнце ослепило парней. Локи со смехом наблюдал как Квинт, щурясь, с силой дергает дверь, потом подошел и отворил её.

Бедное убранство хижины находилось в ужасном состоянии: столик посередине комнаты расколот надвое, пустой рундук у кровати раскрыт, на стенах, на земляном полу и даже на булыжниках маленького камина следы когтей. Мастер, показывая парням охотничьи угодья, показывал им несколько таких хижин; эта же, самая дальняя, была давно заброшена после атаки на нее богла два месяца тому назад. Охотники имеют свойство оставлять себе в таких хижинах немного еды, чтобы пообедать, в следующий раз обходя ловушки. Прячут её по-разному – в камине, в простенках, закапывают под землю. Обычно это сушенные овощи, вяленная рыба, ветчина. Всё это явно было уже давно разворовано боглами.

А есть хотелось. Жизнь арилитов нельзя называть изобильной, но многие из них связаны узами крови и помогают друг другу. Когда пятилетний Квинт потерял последнюю свою родню во время перехода через лес, Нина Син, сердобольная, работящая женщина на закате жизни взяла Квинта на свое попечение. Нину любят растения, в поэтому большую часть времени она проводит в огородах, бывает, в своем, но часто – в чужих, помогает с прополкой, поливает, собирает, шепчет над растениями свои заклинания. Ни на что при этом не рассчитывает, ни на какую награду, но бывает и так, что с ней делятся урожаем, который всегда под её чуткими руками всходит на ура. Благодаря этому у неё каждую зиму водятся запасы. А чуть уйдёт снег – и опять все её зовут помочь, верят в её волшебную силу. Она всегда бывает полезна и нужна. В Ариле мало солнца и много заморозков, и всякая надежда на хороший урожай ценится.

Локи подпрыгнул, подтянулся на стропила и спрыгнул обратно, держа в руках маленький, но аппетитный кусок копчёного мяса.

– Стянул с рамок – чуть не лишился глаза.

Решив больше не распространяться, Локи разорвал кусок надвое и протянул одну долю Квинту. Они сжевали тягучее мясо, и от этого захотелось пить. Здесь, в одинокой хижине в глубоком лесу, не хотелось говорить и думать. Поневоле завидуешь деревьям – они могут вечность стоять и слушать эту тишину, переговариваясь в ней.

Но лесная тишина обманчива – дети леса это знали. Опасные хищники движутся бесшумно, не громче ветра среди веток, и бьют стремительно, как весенняя молния. Поймав жертву, они не отпустят её. Лес не принимает спокойных. На момент забудешь об опасности, и ты – жертва. Каждый здесь готов драться или бежать, даже во сне нельзя оставлять бдительность. Звери не знают другого состояния, кроме постоянного страха, ведь закон природы не знает исключений: “выживет сильнейший, слабый умрет”, “ешь других или будь съеден”.

За мутными окнами шуршали листья. Где-то бродили олени с большими глазами с длинными ресницами и благородной грустью во взгляде. Лес дышал и жил своей жизнью, как большой организм. Здесь, где столько судеб сплетались в одно, каждый отдавался ему целиком, становился его частью. И лес, поселясь в твоей крови, сам назначит тебе роль в своей системе. Голод, жажда – вот его язык, и приказы, отданные им, невозможно нарушить. Квинт с Локи вышли из хижины, пытаясь не скрипеть насквозь проржавевшими петлями двери. Локи привел Квинта к ручью, они насобирали ягод. Богл смотрел на него своими большими, блестящими глазами, и, похоже, таил радость о том, что у него, отвергнутого всем миром, появился друг. Они сидели, тихо разговаривая, лежали на траве, смотря в просветы между листьями, кидались друг в друга шишками. Что-то произошло между ними, что перепутало законы природы и победило даже страх. Новый, маленький организм родился в большом. Маленький, но непобедимый!

Как-то незаметно пятна от далекого солнца сделались оранжевыми, затем розовыми. Начался закат, а за ним опустилась ночь. Ночью лес был ничуть не менее опасен, чем днем. Одни звери спят, другие просыпаются, и ни на момент не прекращается дикая игра на выживание, в которой проигравшего ждет смерть. А потому Квинт и Локи поспешили укрыться в хижине, ступая по пятнам далекого заката на траве и ориентируясь по меткам на стволах, оставленным охотниками. Добравшись до хижины, Квинт затворил дверь и поставил засов. Дверь по-прежнему дико скрипела, но держалась крепко.

– Богл может петли вырвать, – сказал Локи. – Железная сыпь поела их.

– Богл везде достанет, – усмехнулся Квинт. – А вот змеи, волки – уже нет.

– В город богла не пустят, – возразил Локи. – У людей железные когти, они мечут деревянные шипы из луков. Они не чета когтям и жалам, но людей много. Я же, я вообще не могу себя защитить.

– Наш мастер говорил, что каждый должен уметь выжить в одиночку.

– Много он понимает, этот твой мастер! Он, наверное, восхищается боглами. Он хочет и из вас сделать боглов, судя по твоим рассказам. Нет красоты в боглах. Люди прекрасны. Он не понимает очевидного, этот твой мастер.

– Не знаю, может быть… – произнес Квинт неопределенно. Неужели не прав – но почему? Ещё вопрос, который останется без ответа.

Загрохотала рама, в которую сослепу влетела сова. Квинт почувствовал, что после всего произошедшего у него раскалывается голова. Все его существо в этот день истощилось до капли – он клял бы себя в слабости духа, если бы ему так не хотелось спать. Он прилег на солому в дальнем углу хижины, зарылся в нее. Ему стало хорошо и совсем не холодно. Локи лежал на соломенной кровати в другом конце комнаты и, кажется, уже отошел ко сну. Квинт вскоре тоже впал в забытьё, навеянное шорохом веток и взглядом большой луны сквозь них.

Глава 3: Второй День в Лесу

Ах, Локи! На старости лет ты смотрел в прошлое со стыдом. Ты просил меня изображать себя в молодости как можно более жестоко… при всём желании почтить твою волю, я не вполне с этим справился. Мне ведь в какой-то мере знакомы твои страдания! Как же могу я винить тебя за то эго, что втемяшили тебе враги твои?

А потому отдам читателю право решить, каким другом ты был Квинту. Пусть будет так: кто-то тебя проклянёт, кто-то тебя поймёт, кто-то тобой восхитится, а кто-то тебя полюбит, как ты не смог полюбить сам себя.

~ Лона Даэр, дневники

Хестэ нашел Нину Син, как всегда, за прополкой огорода. Он поздоровался с нею через забор. Она поприветствовала его в ответ, не поднимаясь.

– Я к вам с сообщением от мастера, – сказал Хестэ. – О Квинте, – добавил он.

Нина тотчас же выпрямилась.

– Что же, что же говорит? – чуть не вскричала она.

– Простите, Нина-хама, что не могу сказать вам того, что вы хотите услышать, но его не нашли… – смотря на меняющееся выражение лица Нины, Хестэ тотчас же прервал сам себя.

– Охотники нашли свежий труп богла. Говорят, он покрыт ранами от ножа. Так, вот, я хотел сказать, что тут не может быть сомнений – это Квинт. Квинт убил этого богла.

Нина тут же расцвела. Она была готова обнять Хестэ, принесшего такие хорошие вещи.

– Я всегда знала, что Квинт у меня прирожденный охотник, – произнесла она тихо. – Он ничуть не слабее других, может, даже сильнее. Я всегда хотела ему это сказать…

Нина вдруг оборвала свою задумчивость – не при людях же! Со всей теплотой она произнесла:

– Спасибо тебе, Хестэ-се, за такую весть! А что же сам Квинт? Нашли ли хоть что-нибудь? Его следы, его одежду, что нибудь?

– На ветках деревьев и на траве нашли куски ткани и нитки с его рубахи. Они и привели охотников к убитому боглу. Но дальше пока ничего… Извините, Нина-хама.

– Ничего, Хестэ-се! Не извиняйся, Алефом прошу. Я очень, очень рада. Я теперь знаю, что Квинту не страшны никакие чудовища – я теперь ничего не боюсь, Хестэ-се. Я буду ждать. Вы его непременно найдете. Когда это случится, я приберу весь дом и попрошу старейшин дать нам самый лучший кусок. Я устрою ему пир.

– Да, Нина-хама. – Прошептал вконец сконфуженный Хестэ, и, не сводя глаз с улыбающейся Нины, поспешил скрыться.

Потеряв Нину из виду, Хестэ опустил голову. Сердце его билось.

“Мукюз! Он переступил черту, он демон! Богл! Ужасный человек. Тогда, когда все искали Квинта, клянусь, он усмехался! Он знает, знает, что он во всем виноват, но его, похоже, вообще не мучает совесть. Или не знает… не может же быть…”.

Хестэ закрыл глаза. Его сердце наполнилось горечью.

“Я все скажу! Я ему все скажу. Не может быть, чтобы он где-то в глубине души не понимал, что его мучительство к этому привело. Квинт хотел умереть… он ведь знал, что умрет, всегда говорил об этом… и все-таки сбежал. И я! – Хестэ глубоко вздохнул. – Я позволил. Я видел, как Мукюз над ним издевался. И смеялся, всегда смеялся. У меня нет сердца…”

Хестэ услышал чьи-то шаги и тотчас же постарался принять подобающий вид. Подтянулся, постарался унять тяжелое дыхание, бьющееся сердце. Получилось, ему показалось, плохо. В таком состоянии он пошел на встречу шагам – ему не хотелось видеть Нину снова: от его трусости она пострадала больше всех… после Квинта, конечно.

И тут сердце Хестэ упало, когда он увидел того, чьи это были шаги – это был сам Мукюз.

– Сома, де! – поздоровался он.

– Де? Богл тебе де! – выдохнул Хестэ, внезапно разъярившись при виде его спокойных голубых глаз. В памяти снова всплыло его лицо в тот вечер, когда искали Квинта.

– Да? – издевательски прищурившись, ответил Мукюз. – Я думал, ты мой де. Не иначе, как ты белены объелся, что такой злой?

– Ты действительно не понимаешь, Мукюз? – процедил Хестэ.

– Что я должен понимать? У меня сегодня хорошее настроение, – ответил Мукюз с видом совершенной невинности, – а ты чего-то привязался без всякой причины.

– Давай так, Мукюз. Я тебе больше не де. Ты ведь знаешь, что Квинт из-за тебя сбежал? Ты вчера усмехался, значит точно знал.

– И что, что из-за меня? – пожал плечами Мукюз. – Да, ещё бы я не знал – я ведь хотел, чтобы он сбежал и сдох где-нибудь там, подальше. Тебе-то какое дело?

Хестэ опешил. Его пробил холодный пот. В холодных глазах Мукюза не было никаких признаков угрызений совести.

– Слушай, до этого все были шутки. Но ты переступил черту, вот! Ты, можно сказать, убил человека…

– Да, убил. Как поступил бы любой на моем месте. Я убил бы его ножом, но меня могли бы не понять.

– За что?!

– А что бы он мне сделал?

– Это единственное, что тебя заботит?

– Правда же, де, я не понимаю, чего ты так взъелся. Что ты хочешь от меня? Или мне дать тебе подзатыльника, чтоб ты поутих? – Мукюз приблизился вплотную к Хестэ, расправив плечи и сделавшись ещё больше. Он смотрел в глаза Хестэ сверху вниз.

Собрав всю свою волю в кулак, Хестэ отстранился и произнес громко:

– Не называй меня де, Мукюз. Я… я тебе покажу. Я тебя не остановил, а надо было! Я позволял тебе мучать Квинта, и теперь я сам себе не мил. Я… я тебя заставлю пожалеть.

– И как же, де? – издевательски произнес Мукюз. – Убьешь меня?

– Что?!..

– На что ты надеешься? Закон природы непоколебим: “выживет сильнейший, слабый умрет”. А ты слабее меня.

– Замолчи! Я не буду убивать тебя!

Мукюз, услышав это, усмехнулся.

– Приятно слышать. Веди себя как хороший де, иначе с тобой будет, как с Квинтом. Подумать только, связался с такой змеей, у которой совесть помутила рассудок, – сказал он будто бы в сторону, но так, чтобы Хестэ расслышал. – Сильному человеку, дорогой Хестэ, не нужна совесть. Он сам решает, что хорошо, а что нет, кому есть, а кому быть съеденным, так сказать.

– Не могу поверить, что ты и правда в это веришь, Мукюз!

– Отчего же не верить? Это работает. Я лучший мечник Арила. Мастер меня любит. Когда он умрет, я буду новым мастером. Я не совершаю ошибок, все меня любят, и никто не кричит на меня, как на Квинта. Все на моей стороне, Хестэ, и тебе следует быть как все. Я сделал доброе дело для деревни – запомни это. У тебя сейчас два выбора: либо я, либо Квинт, чей обглоданный труп вскоре найдут в лесу. Со мной тебе жить, а его больше нет – думай.

С такими словами Мукюз усмехнулся, и, поставив точку в разговоре, прошел мимо Хестэ, задев того плечом, и вскоре скрылся. Хестэ, пошатнувшийся от толчка, остался стоять и даже не взглянул в его сторону. Ему было холодно и очень страшно – если он скажет взрослым о Мукюзе, тот будет мстить. Кто знает, на что он способен. Хестэ стало теперь совершенно ясно, отчего Квинт так боялся Мукюза – он не вполне был человеком. Он был демоном, не способным видеть чужую боль… демоном, в чьих глазах никогда не было тепла ни к кому… демоном убийственного очарования, с которым совершенно невозможно было спорить!

Но сейчас Мукюз проходит мимо огорода Нины-хама, приветливо здоровается, и она не знает! Не знает, что перед ней виновник её страданий и страданий её приемного сына. Мукюз запугал его, довел до исступления… во имя своих отвратительных идей, достойных богла… неужели он и правда в это верит, ведь это невероятная чепуха! Он годы, годы поил Квинта своей ядовитой микстурой, пока разум того не пал жертвой яда… а где был Хестэ все это время? Стоял поодаль, как тень, с пустой головой и подхалимской улыбкой. Неужели ему предстоит навсегда остаться таким?

Такие мысли заполняли все существо Хестэ, и он не замечал, как его руки сжимаются в кулаки.

***

Квинт громогласно чихнул и проснулся. Солома набилась ему в нос и в рот, а сам он оказался на полу. Его спина болела в нескольких местах. Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где он. Дикие эмоции вчерашнего дня остались в прошлом. Он чувствовал всеобъемлющее спокойствие и немного скучал по дому. Локи поодаль потягивался на постели. Увидя, как Квинт кряхтит и ежится, он предложил растереть тому плечи, но тот отказался.

Нетвердой походкой Квинт вышел из хижины и потянулся. Воздух был наполнен росой и терпким хвойным запахом. Казалось, в такое хорошее утро беды ничего не предвещало – но нужно было заставить себя забыть о спокойствии. Такова жизнь в лесу. Внезапно на него нашел страх перед будущим и навалилась тоска по дому. Что уж там! – В этот момент слабости духа он даже почувствовал было, что поспешил со своим решением сбежать. В конце концов, богла он убил, может, ему все-таки поверят, может, Мукюз и мастер возьмут свои слова обратно.

– Квинт, ты застыл, – произнес Локи, беззвучно вышедший за ним на мокрую от росы траву.

– Локи, слушай… я думаю сходить к Арилу. Ты, случаем, не помнишь дорогу туда?

– Помню… могу тебя провести. Вот только, Квинт… не уходи, ладно? – Локи посмотрел ему в глаза. – Мне будет тебя не хватать.

Квинт оцепенел от этих слов, от этого взгляда. Ему никто никогда не говорил, что он нужен. Его только прогоняли. Даже тетя Нина смотрела на него как на долг – так ему казалось. А тут… Квинт не знал, как себя повести, и отвернулся.

– Я не буду уходить, Локи. Не бойся. – Его голос задрожал. Он пересилил себя и продолжил. – Я только одним глазком посмотрю, в последний раз. Заодно еды наберем.

Он повернулся обратно и постарался изобразить спокойствие.

– Ладно. Это можно сделать.

Локи кивнул и через несколько часов они отправились в путь. У Локи было сверхъестественное чутье на стороны света – вскоре они вошли в хоженые охотничьи угодья, где светлые метки на коре деревьев было легко различить. Эти метки все вели к Арилу, к дому.

Локи не требовалось ни передышек, ни остановок. Квинт следовал за ним, ни о чем не беспокоясь, поначалу раздвигал буреломы и кусты, перелезал через коряги; затем же потом начались легко проходимые знакомые тропы.

– Далеко ещё?Путь домой обычно бывает проще и быстрее, чем путь из дома – но не сегодня. Когда они подошли к частоколу, намеренно избегая ворот с башнями, солнце стояло у них над головами и светило прямыми лучами сквозь ветви и иглы. Они практически не говорили сегодня, лишь только Квинт время от времени спрашивал:

– Доберемся – поедим, – раз ответил Локи.

Голод и усталость действительно не располагали к разговорам. Влажный запах росы на ветках немного притуплял их зов, но Квинт все равно надеялся поесть в конце пути.

– Твоя деревня? – спросил Локи, когда за деревьями впервые замаячил частокол.

– Да, – кивнул Квинт. – Давай позовем стражника. Он отопрет ворота и мы попросим еды.

Локи остановился и посмотрел на Квинта, как на сумасшедшего.

– Ты сдурел? Они пришибут нас палками. – Локи замотал головой, – нет, нет, нет! Мы заберемся туда незаметно. Для нас с тобой другого пути нет. Я знаю, где тут хорошая лазейка.

– Хорошо…

Локи остановился неожиданно в ничем не примечательном месте и спросил:

– Слушай, может быть, подождешь меня здесь? Я полезу на дерево и переберусь через частокол. Там навалены ящики, по которым буду выбираться обратно.

Квинт вопросительно посмотрел на него.

– Чего так? Вдвоём больше утащим? Или, думаешь, я тебя выдам?

Локи покачал головой и произнёс медленно, спотыкаясь на словах:

– Нет, ничего из этого. Я просто боюсь. Боюсь, что ты только попадёшь внутрь, так решишь остаться.

– Локи, я же сказал тебе. Я не останусь. Давай лучше ты здесь подождешь.

– Ни за что! Ты даже не знаешь, на какое дерево лезть, чтобы не сверзиться!

– Давай вместе полезем. Чур, я первый.

– Нет, я.

Локи был непреклонен и полез первым, Квинт его подсаживал. За ним Квинту пришлось подтягиваться на ветку самому. Это была древняя сосна, способная на ветвях своих удержать целый дом, шириной в три обхвата. Несколько веток спустя Квинт смог заглянуть за частокол – перед ним предстала задняя стенка хорошо ему известного старого сарая.

Больше от него ничего не оставалось – плотник Ферн уже почти разобрал его. Следуя за Локи и пытаясь сохранить тишину, Квинт спустился по ящикам.

Деревня, как и всегда, жила своей жизнью. Казалось, будто бы он никогда и не убегал. Если он прямо сейчас найдёт свой дом и юркнет в тюфяк, тётя Нина даже и не заметит его.

Да и что им, что он исчез? Не иначе как они его даже не хватились. Их какое дело? Они не иначе как даже рады, что не нужно кормить лишний рот. Квинт ради них совершил благородную жертву, погиб, чтобы дать им мир. Теперь в Ариле больше бесполезных нет.

– Квинт, не зависай! – шепотом окликнул его Локи.

Локи провел его, скрываясь за заборами, к амбару. Он убрал шатающуюся доску и проник внутрь. Там у изгнанников глаза разбежались от изобилия – там висели окорока, там вялилась рыба, там в ящиках лежали лепешки, там были овощи. Локи тотчас же сделался, как ласка, и ловко начал таскать с рамок куски мяса. Не говоря ни слова, он жестикулировал лицом, делал странные рожи – кажется, показывал Квинту следовать его примеру. У Квинта были на поясе были карманы, и тот набил их лепешками. Тут со скрипом раскрылась дверь и Квинт чуть не выронил морковку, которую собирался нести в руках.

Тётя Хува уронила на пол корзину с овощами и уставилась на них. Локи тотчас же поспешил скрыться, роняя ношу и пытаясь сохранить все, что осталось. Квинт начал пятиться назад, намереваясь сделать то же самое.

– Квинт! – закричала она во весь голос.

Локи уже исчез в лазейке в стене. Квинт, невзвидев света, кинулся туда же. Доска саданула ему по спине, оставив кровавую полосу. Они кинулись к ящикам и начали быстро взбираться. Тут раздался треск и нога Квинта провалилась. Локи уже скрылся за частоколом. Квинт, не издавая ни писка, начал тянуть застрявшую ногу изо всех сил. Тетя Хува, да что там, вся деревня вот-вот будет здесь. Квинт представлял, что будет, если они его схватят. За то, что он сбежал, якшался с боглом, его до смерти изобьют палками… ящики зашатались. Над частоколом снова образовалась шевелюра Локи. Он протянул Квинту руку и потянул. Квинт почувствовал, что его нога высвобождается. В это же время за спиной он услышал женский крик: “Квинт!”, изо всех сил толкнулся другой ногой и вылетел, как из воды. Перекувырнувшись через частокол и пролетев сквозь несколько веток, он наконец встретил землю. Было больно, но шею не сломал.

Они бросились бежать. Корчась и прихрамывая, Квинт не мог угнаться за Локи и вскоре отстал. Неожиданно он услышал за деревьями звуки борьбы, вскрик, шипение, звуки рвущейся травы. Влетев на поляну, Квинт увидел Локи. Тот стоял на четвереньках, как разъяренный кот.

– Он украл наше мясо! – Шипел он.

Проследив за взглядом Локи, Квинт увидел в кустах какое-то копошение.

– Я держу его из-под земли. Убей его! – шипел ему Локи.

В кустах был низкорослый, горбатый богл, чьи ноги и руки были опутаны тонкими, но крепкими корнями.

– Зачем?

– Он меня сшиб и забрал еду! Сейчас он лежит на ней, богл! Если ты будешь тут стоять, он порвет мои руки и уйдет!

– И?

– Ты хочешь, чтобы мы с голоду передохли? – Локи посмотрел на него расширенными глазами и опять загримасничал. – Либо он, либо мы, чего тут непонятного?

– А может можно не убивать его?

– А как же? Закон природы!

– К боглу такие законы!

– Чего тебе стоит, малодушный! Просто подойди и перережь ему глотку. Он бессилен.

– Но…

– Я тебя сейчас самого съем! – прошипел на него Локи.

Сердце Квинта ухало, глаза покрыла пелена. Неужели вот она, жизнь богла, которой он вчера гордился и о которой мечтал? Это все так грязно, жутко…

И тут, кажется, до него донесся голос мастера. Это грязно, жутко, но правильно. Закон природы непоколебим, тот лишь мужчина, кто это понимает, и тот дурак, кто понимает, но поступает ему обратно. Что-то темное в его душе говорило: они с Локи всесильны, если будут действовать заодно. Нет в лесу ни одного зверя, который мог бы им противостоять. Локи может вызывать корни-путы. Сам он при этом не может двигаться. Зато может Квинт. Квинту больше не нужно рисковать. Он может просто подойти и дать ножу сделать свое дело. И любой враг падет. Квинт в лесу как дома. Лес – его палата, его пристанище. Он властелин, он стелется по земле, как Мудрец Гайя, слуга Алефа. “Сильный выживет, слабый умрет. Ешь других или будешь съеден”. Квинт может съесть весь лес. Он сможет съесть даже Мукюза.

Каждый шаг был налит свинцом, но с каждым шагом росла темная решимость. Клинок блеснул во тьме и богл прекратил двигаться…

Квинт смотрел на кровавое орудие, будто бы желая переломить его взглядом. Что-то глубоко внутри него гаденько торжествовало… все его существо ныло он горечи. Он не был горд своей победой над очередным боглом. Локи был прав: другого выхода не было.

– Пойми, Квинт, – сказал Локи, подойдя к нему поближе. – Мне сейчас так же мерзко, как и тебе. И что с того? Разве это поможет выжить? Наверное, мы поступили правильно.

– Если так, то почему нам тогда мерзко?

Вопрос загудел на острие окровавленного клинка и утонул во влажной траве.

– Мы привыкнем, как этот привык, –он указал на чернеющую горбатую спину чудища. – Чтобы жили только хорошие, полезные существа, кого-то ведь нужно сбыть со счетов, верно?

Его попытка подбодрить Квинта вышла крайне неловкой. Тот по прежнему стоял, как оглушенный.

– Знаешь, а пошел ты. – Квинт вдруг дернулся и пошел на другой конец поляны, не глядя на Локи. Стоя спиной к нему, он продолжил. – Ты несешь глупости. Это отвратительно. Я не хочу так жить.

– К деревне идёшь! Все-таки вернешься, да?.. Что ж, иди. Иди и не возвращайся. И пускай я тоже сойду со счетов в положенный мне срок… и никто об этом не узнает.

Локи сел на поваленное дерево, опустив голову. Квинт сошел с поляны и начал углубляться в лес. Обернулся. Локи по-прежнему сидел на полусгнившем поваленном стволе. Квинт не знал, как помочь ему. Неужели он оставит друга, первого в его жизни? А друг ли ему Локи? Что их связывает? Возможность друг другу плакаться на неудавшуюся жизнь, вместе предаваться печали и горю, жалеть друг друга? Разве этого много? Разве этого мало? Значит ли это, что они предаются малодушию в компании друг друга, малодушию, достойному не сильного человека, но жертвы, чей удел быть съеденной? Квинт отвернулся и зашагал дальше в лес.

Не пройдя и десяти ярдов, Квинт, сам не свой от гнева, запнулся о стелющийся ствол юного деревца и полетел вверх тормашками. Боль немного вернула ему рассудок. Перед глазами своего воображения Квинт увидел Локи и услышал продиктованный этой болью закон природы: “Выживет сильнейший, слабый умрет…”

Квинт развернулся и зашагал обратно. Локи же в опасности! Его слова… он ведь и правда не может охотиться в одиночку. Вместе они – сила, они уже доказали это, и ещё докажут! А дом… все равно без Локи неизвестно, в какой он стороне.

Немного поблуждав, Квинт все-таки нашел поляну, где всё ещё сидел маленький богл. Он безучастно жевал кусок унесенной мертвым боглом колбасы.

– Локи… – Квинт начал уверенно и сразу же прервался.

– Квинт. Вот, возьми кусочек. – Локи протянул Квинту недоеденный кусок колбасы. Ты вернулся? – спросил он очистившимся голосом.

– Да, Локи… Я вернулся.

Глава 4: Пусть твой закон тебя рассудит

Хестэ каждый день мысленно называл себя трусом, и чем больше он так себя называл, тем меньше чувствовал в себе смелости сделать, что задумал. Тем не менее, с каждым днем внутри него зрели гнев и недовольство.

Он не посмел объявить Мукюзу бойкот и по-прежнему ходил среди его де, пусть и сделался безучастным и скучным. После того, как Хува Мей увидела в амбаре Квинта вместе с каким-то боглом, о нем больше не было вестей. Хестэ часто вспоминал об этом и думал – неужели слова Мукюза настолько потрясли Квинта, что он сделался как богл? Как это понимать?

И вот в один день, когда лето переломилось к осени и начали идти дожди, Хестэ не выдержал давления и в один грозовой вечер побежал к мастеру. Кажется, сподвигли его на это сами грохочущий гром и сияющие молнии, что напоминали ему собственную душу. Мастер, отужинав, сидел у камина, грея ноги, жуя ягоды и сплевывая косточки на пол. С удивлением он принял своего бывшего ученика, теперь полноправного охотника, мокрого и чрезвычайно мрачного.

– Хестэ-се, чего тебе? – произнес он, отставив в сторону плошку с ягодами.

– Мастер, я не могу больше молчать. Простите, но мое сердце не может больше этого терпеть.

– Что такое, Хестэ-се? Я никогда не видел тебя в таком виде. Что же случилось? Не иначе нож потерял или штаны пропорол? В таком случае обращайся к кузнецу и портному, а уж не ко мне.

– Бросьте ваши шуточки, мастер, – в сердцах сказал Хестэ. – Извините. Дело в том, что я считаю себя причастным… к побегу Квинта. Я готов даже понести наказание…

– Вот как?

– Я позволил Мукюзу сжить его со свету! Ну, то есть, вы сами знаете – Квинт теперь живет как богл, Хува-хама видела его в нашем амбаре. А всему виной Мукюз.

– И что же он сделал?

– Он убедил Квинта, что ему необходимо убежать в лес и там умереть. Он много лет об этом ему говорил.

– Я тоже много чего могу сказать. И ты утверждаешь, что он поверил?

– Да, он поверил!

– И почему Мукюз ему такое говорил?

Хестэ вздохнул глубоко и начал рассказывать, с огнем негодования в глазах, о том, во что верит Мукюз и кто он сам такой. Он демон, богл в человеческом обличии…

– Хватит, – остановил его мастер. – С чего бы тебе говорить про своего, кажется, друга, такие отвратительные вещи?

– Он не друг мне!

– Да ну!

– Теперь, когда я вижу его настоящее лицо, мне приходится притворяться его другом, а иначе он отомстит мне. Если он узнает, что я вам проговорился, отомстит.

– Что же он сделает?

– Что сделал с Квинтом. Поймите, мастер – Квинт не мог дать сдачи. Их… нас было больше. И ему казалось, что раз мы с ним, значит, мы за него, понимаете?

– Как так случилось, что никто кроме тебя об этом не рассказал? Почему мне раньше никто не рассказал?

– Не знаю.

– Даже Нина-айне не знала, получается?

– Мукюз угрожал Квинту расправой, если он пожалуется.

– И ты, трусливый мальчишка, стоял и ничего с этим не сделал?

– Я трус, мастер. И готов понести за это наказание. Мне и сейчас страшно. Поймите, если вы ничего не сделаете, он меня убьет. Запрет в сарае и подожжет, подложит мне ядовитую змею…

– Тихо, тихо. Сохраняй присутствие духа.

– Но…

– Я уже давно принял для себя решение, мой мальчик. Прости, что называю тебя так – ты теперь полноправный взрослый. Но и Мукюз тоже. Я был дураком, что закрывал глаза на него. Я никогда не думал, что в этом все дело…

– Мастер!

– Мальчишки задирают друг друга – естественное дело. Но теперь вы взрослые люди, и судить с вас будут соответственно. Ты правильно сделал, Хестэ-се, что ко мне обратился. Я завтра созову совет старейшин, и мы решим, что делать с Мукюзом. Заодно и выясним, правда ли то, о чем ты мне рассказал.

– Спасибо, мастер!

– А теперь иди домой и постарайся уснуть.

– А можно я у вас останусь? Я лягу хоть у входа, как собака.

Мастер махнул на него рукой:

– Ай, ладно, делай как хочешь, бравый охотник. Можешь спать в сарае.

На следующий день на площади звонил колокол. Никому ещё не было известно, о чем будут говорить. Явился и Мукюз – подпоясанный ножом и гордый, ничего ещё не подозревающий. Он спокойно болтал с приятелями, среди которых не было Хестэ, чему он не придал значения. На одном конце площади стояли и сидели простые жители, на другом собрались старейшины. Среди них был Алефрин Стоут, глава охотников, Сан Кинсе, городской голова, заведующий стражей и провизией, Ферн Кель, плотник, планировавший устройство Арила, очень старый Авен Айнейн с длинной седой бородой, главный старейшина, бывший жрец, и несколько других, мужчин и женщин. Они пришли на площадь раньше всех и тихо что-то обсуждали. Ферн пересказывал слова Стоута на ухо Авену, который смешно выкатывал глаза и надувал щеки.

И вот, когда большая часть деревни собралась на площади, Алефрин Стоут вышел и своим громогласным голосом объявил:

– Уважаемые соседи и прочие! Мы созвали вас, чтобы провести суд, ибо вскрылось ужасное преступление!

В толпа оживилась. Зашептались.

– Пускай свои обвинения предъявит Хестэ Кель, молодой охотник.

И тут, на удивление Мукюза, на сторону старейшин вышел Хестэ. Ему было совершенно не понять, что его де там забыл.

Слегка бледный лицом, поводя затекшими плечами, Хестэ начал, пытаясь делать голос, как у мастера:

– Уважаемые соседи! Я думаю, вы все знаете об исчезновении нашего соседа, сироты Квинта Аль-Бета и о горе, которое через это постигло его приемную мать! Так вот, я пришел сознаться в своем преступлении!

Его отец, плотник Ферн, тронул его за плечо и шепотом произнес: “ближе к делу!” Мукюз в толпе захихикал – что за дурак, признается в преступлении, которого не совершал.

– Кхм! Но разговор сейчас не обо мне. Пригласите, пожалуйста, Мукюза Френета.

Мастер Стоут закричал:

– Мукюза Френета к старейшинам!

Сан Кинсе вторил ему не столь громким голосом:

– Двух стражников к старейшинам!

Мукюз вышел на сторону старейшин верной походкой. Ему совершенно не страшно было быть на всеобщем обозрении; впрочем, в середине пути он наконец-то начал о чем-то догадываться.

– Чего тебе надо, Хестэ? – нахмурившись, с наездом произнес он.

– Мукюз Френет, это правда, что ты возжелал смерти своего соседа, Квинта Аль-Бета?! – спросил его Хестэ громким голосом.

– Эй, ты чего на меня накинулся? – огрызнулся Мукюз. – Что значит возжелал смерти?

– Ты пытался сжить его со свету.

– Ты что, сейчас собираешься у всех на виду клеветать на меня? – Мукюз скорчил гримасу. – Дурак сам от себя избавился. И всех нас избавил.

Хестэ смерил его взглядом сверху вниз. Мукюзу, неожиданно для себя, стало вдруг страшно. Его приятели остались в толпе, а за Хестэ, при всей его слабости, стояли старейшины, а за ними стояла стража. Мукюз понял, что последнее сморозил зря.

– Скажи мне, Мукюз-се, за что ты его задирал? – спросил его мастер.

– Да разве вам это не должно быть очевидно, мастер? – отвечал Мукюз. – Вы хотите видеть хороших мечников. Как я! Я не совершаю ошибок. Лучше меня у вас учеников не было, вы сам говорили. А ещё вы говорили, что у вас не было учеников хуже Квинта.

– Я много что говорил. Сейчас речь не обо мне. Речь о тебе.

– Я не сделал ничего плохого.

– Я, ей-ей, не понимаю, что тебе сделал Квинт.

– Он сделал много плохого. Он никуда не годен. Из него не получится охотника – вы сами об этом говорили. Он не выживет в лесу. Он жив лишь только потому, что мы его кормим. Вы говорили – нужно уметь заслужить свою репу с мясом.

– Так при чем здесь я?

– Потому что я хороший ученик. Самый лучший. Я думаю всякий здесь может подтвердить, – он махнул рукой в сторону толпы. – Я поступил, как поступил бы на моем месте его отец, если бы был жив – избавил деревню от лишнего рта.

В толпе ахнули. Мукюз зыркнул на них сердито.

– Чего? Я сделал вам доброе дело, а вы вот как? Мне кажется милостью отделять рис от тины, как говориться. Если дать уродам жить, они заполонят всю деревню, из-за них будет не продохнуть…

Среди старейшин кто-то ахнул: “Он сошел с ума!”

– Где ты такого набрался? – спросил его плотник Ферн.

– Что значит набрался? Вам что же, не понять, что я вам толкую правильные вещи?

– Алеф всемогущий… – пробормотал Стоут. – Ты хочешь сказать, трепло, что я тебя этому научил?

– Кто же ещё? – удивился Мукюз. Толпа гудела.

Мрачный Стоут молчал. Старейшины совещались.

Посто Френет, отец Мукюза, говорил:

– Посмотрите на него, ведь он ещё так молод. Он дурак. Давайте ему зададим наказание, пусть чистит все сортиры в деревне. Тогда-то он узнает, как надо себя вести.

Плотник Ферн спорил:

– А вот если бы вы, Посто-де, попались на таком, вам последовало бы наказание похуже.

– Но он просто мальчик!

– Он уже взрослый. По нашим обычаям он уже взрослый.

– Тото, почему ты тоже против меня? – обернулся к отцу Мукюз. – Я не сделал ничего плохого. Ты хочешь меня унизить перед всеми? Я тебе не позволю.

– Тихо! – прикрикнул на него отец.

– Он угрожал Хестэ расправой, – немногословно добавил Стоут.

– Что-о?! – вскричал Ферн. – Он ещё и на моего мальчика точит зубы!

– Богл! Тварь! Ябеда! – прошипел Мукюз в сторону Хестэ. – Я тебе припомню. Ты будешь молить о смерти.

– Парень был настолько запуган, что спал сегодня ночью у меня в сарае с утварью, – добавил Стоут.

– Он не ребенок! – тихо сказала Лиза Стерн, главная ткачиха. – Он убийца! Он нарушил наши обычаи.

– Но он ведь так молод! К тому же Квинт все ещё жив. Мы его обязательно найдем, – говорил Посто. – Мы совсем ещё недавно потеряли одного здорового юношу – неужели вы хотите потерять двоих?

– Наказание все равно будет. Вот ты, Мукюз-де, как относишься к должности чистильщика сортиров? – спросил его Ферн.

Ноздри Мукюза раздулись, как у разъяренного быка.

– Что значит наказание? Да чтобы я чистил сортиры? Лучший мечник Арила? Вы пожалеете… когда я буду новым мастером, вы все у меня пожалеете. У меня есть идеи, как сделать так, чтобы вам всем было лучше… и вместо благодарности… сортиры?!

– Неужели ты не знаешь наших обычаев, Мукюз? – сказала одна из старейшин.

– Раз вы не понимаете, объясню. В гробу я видел ваши обычаи. Единственное, что существует в лесу, это закон природы: “сильный выживет, слабый умрет…”

– Вообще-то я говорил не так, – подал голос Стоут. – Я говорил: в одиночку в лесу сильный выживет, а слабый умрет.

– Я не разрешал меня прерывать! – закричал Мукюз.

Он сбился с мысли и никак не мог продолжить. Толпа гудела. Все мысли в его голове смешались. Он первый раз в жизни почувствовал себя жертвой, но принять такого положения, конечно же, не смог.

– Знайте! Знайте! Сильный выживет, слабый умрет! Я объявляю новое время, время свободы от обычаев! Каждый, каждый кто сейчас сказал плохое про меня, кто сейчас хочет меня наказать – дрожите! Дрожите в постели и дрожите днем! Я отомщу! Я сильнее вас! Я убью вас среди бела дня, не буду терпеть, как терпел Квинта! Я убью вас всех!!

Последнюю фразу исступленный Мукюз прокричал как можно громче, но получилось жалостно – его ломающийся голос предал его. Над площадью нависла тишина. Стражники застыли в напряжении, и стоило Авену лишь поднять дрожащую руку, как они бросились на Мукюза и схватили его под руки. Он бранился и извивался, но его держали крепко. Его, бьющегося, потащили в ближайший сарай и там заперли. Слышно было, как он кричал.

Перед затихшей толпой вышел Стоут, мрачный, как туча, и начал говорить, медленно, чеканя каждое слово:

– Дорогие друзья, дорогие соседи. Кто бы мог подумать, что мы, в страхе перед боглами, сами приютили такого богла у себя за пазухой? Я, признаться, услышав от Хестэ-се обвиняющие слова в его сторону, даже не поверил. Но теперь вижу, что он был совершенно прав.

Друзья, я повинен перед всеми вами более всего, что упустил тот момент, когда Мукюз-се сделался таким человеческим боглом. Его молодость и невинный вид сыграли с нами всеми злую шутку. Я, право же, не знаю, что ещё сказать… кроме этого: пускай же уходит в лес и живет там по своим “законам”. Я голосую: изгнание!

В толпе поднялся шум. Шум обратился в скандирование: “Изгнание! Изгнание! Пусть его закон его рассудит!”

– Я тоже за изгнание! Только тогда будет нам спокойно жить! – произнес Хестэ. Его никто не расслышал. Так было принято решение.

И только лишь Нина Син ничего не кричала, а сидела поодаль, ни с кем не переговариваясь и не говоря ни слова. Какие же они глупые, думала она, что думают, что у моего Квинта нет свободной воли! Мне кажется, он не просто сбежал от отчаяния – он хотел такой жизни. Его душа широка и требует свободы, такой, какой Арил ему никогда не предоставит. Он всегда стремился на волю и ему наконец-то выдалась возможность вырваться из гнезда. Быть может он, преследуя легенды, отправился на поиски мира за границей леса? Быть может он просто не любит людей с их зачастую черствыми сердцами и закрытыми умами? Верно лишь то, что там, за границами Арила, он ищет себя, ищет такое место, где он был бы Квинтом Аль-Бетом, героем своей сказки, а не просто охотником, просто мальчиком.

Глав

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.