Альберто Васкес-Фигероа
Лучший мир

Глава 1

Гаэтано Дердериан Гимарайнш окинул взглядом лица семи человек, сидящих за большим круглым столом. Почти одновременно и молча они выразительно жестом указали ему на единственное свободное кресло, предлагая присесть.

Он знал троих из них.

В единственную женщину, Найму Фонсека, он был когда-то глубоко влюблён, и, несмотря на время, прошедшее с их последней встречи, не мог с уверенностью сказать, какие чувства к ней испытывает сейчас.

С тем, кто сидел слева от него, улыбчивым Ваффи Вадом, его связывала многолетняя искренняя дружба, а с Команом Тласом он говорил в жизни лишь однажды, но считал его человеком ясного ума и почти брутальной откровенности.

Оставшиеся четверо были ему лично не знакомы, хотя он знал, что лица двоих из них регулярно мелькали в большинстве средств массовой информации.

Почти две минуты они молча смотрели друг на друга, словно пытаясь оценить каждого из присутствующих, и, наконец, дубаец Ваффи Вад решил нарушить молчание, спросив:

– Удивлён, что я пригласил тебя именно сюда и с такой срочностью?

– Вовсе нет! – с естественностью ответил вновь прибывший. – Что действительно меня удивляет – так это состав участников. Никогда бы не подумал, что у вас могут быть общие интересы.

– Их у нас и нет, – заметила Найма Фонсека с той очаровательной улыбкой, на которую была способна только она. – По крайней мере, до сих пор не было. Но мы надеемся, что с сегодняшнего дня всё изменится.

– Я был уверен, что твоё единственное занятие – забота о брошенных детях, – спокойно сказал бразилец. – Что заставило тебя изменить мнение?

– Уверенность в том, что бесполезно заботиться о брошенных детях, если не предотвратить их превращение в таких же брошенных взрослых, – тем же тоном ответила она. – Я поняла, что трачу сотни миллионов на то, чтобы дать этим детям дом и образование, но однажды они окажутся в мире, в котором не будет будущего, о каком я мечтаю для них.

– Я предупреждал тебя, что столько детей – тяжкое бремя. А если ты собираешься защищать их до старости – тем более.

– Когда берёшь на себя ответственность, нужно нести её до конца, – заметила эффектная женщина. – А не только до того момента, пока это удобно. Вот почему мы все здесь.

Гаэтано Дердериан Гимарайнш вновь окинул взглядом лица собравшихся и не смог не задаться вопросом, что, чёрт побери, делает здесь старик сэр Эдмунд Розенталь, который не переставал ковыряться в потрохах своего старого, затёртого слухового аппарата, сидя по левую руку от Билла Спэнглера. Последний выглядел скорее как непокорный внук, которого заставили присутствовать на скучном совете директоров, чем как один из самых богатых людей Америки.

Ему было неприятно ощущать, как его изучают, почти анализируют, как диковинное существо, глазами, полными недоумения: неужели этот странный человек, сын армянского математика и мулатки из Пернамбуку, действительно может быть тем, кого они ищут?

Когда обстановка начала становиться откровенно неловкой, Ваффи Вад вновь взял слово, заговорив абсолютно спокойным тоном:

– Ты здесь потому, что мы с Наймой и Оманом считаем, что ты – идеальный кандидат на пост генерального директора компании, которую мы вот-вот создадим.

– Ты же знаешь, что у меня уже есть своя компания, и она прекрасно себя чувствует, – напомнил он.

– Мы все это знаем, – вмешался Билл Спэнглер с хриплым, почти скрипучим, но крайне запоминающимся голосом. – Derderian y Asociados заслуженно славится в сфере исследований. И на самом деле нас интересует не только ты, но и вся твоя команда.

– Чтобы делать что?

– Сделать мир лучше.

Ответ прозвучал так коротко и резко, что тот, кому он был адресован, не смог удержаться от того, чтобы поёрзать в кресле.

–Вы сказали «лучший мир»? – наконец спросил он, будто боялся ослышаться.—Именно!—Лучший для кого?—Лучший для всех.

Бразилец был вынужден повернуться к японцу Такедо Сукуне, ведь это он сделал столь категоричное заявление.—А кто такие «все»? – хотел знать он.—Шесть миллиардов человеческих существ.

Теперь Гаэтано Дердерян не смог скрыть своего замешательства – он тщательно разглядывал кончики пальцев, будто надеясь, что ногти подскажут ему убедительный ответ, и с досадой признал:—Я не понимаю, о чём идёт речь. Что вы хотели сказать, говоря о «лучшем мире для шести миллиардов человек»?

–То, что и сказано, – нетерпеливо ответил пожилой сэр Эдмунд Розенталь. – Мы, собравшиеся здесь, пришли к согласию, что никому из нас не нужно больше того, что у нас уже есть, и потому мы решили создать компанию, которая посвятит свои усилия улучшению условий жизни остального человечества.

–Что-то вроде некоммерческого фонда?—«Некоммерческий» – да. Но не «фонд», потому что, к сожалению, многие так называемые «фонды» – это всего лишь жалкий предлог для получения налоговых льгот. Мы не стремимся быть ни НПО, ни фондом, ни чем-то в этом роде.

Молчаливый взгляд собеседника, который снова принялся разглядывать ногти, ясно показывал, что он ждал более убедительного объяснения.—То, что мы хотим сделать, – это создать компанию, которую можно было бы назвать Компанией Решений, – вмешалась с привычной мягкостью венесуэлка Найма Фонсека. – И её единственная известная функция будет именно этой: предлагать решения, направленные на то, чтобы обеспечить более разумное будущее миллионам нуждающихся.

–Какие именно решения?—Всевозможные, какими бы абсурдными или утопическими они ни казались на первый взгляд, – уточнил Оман Тласс, который на этот раз был одет не так небрежно и безвкусно, как обычно, а выглядел так, будто только что вышел из лондонского ателье.—Абсурдные или утопические?—Именно! То, будут ли они воплощены в жизнь или нет – это уже совсем другой вопрос.

–Извините, – с некоторой робостью извинился пернамбуканец, – но либо я ещё не проснулся в этот ранний час, либо вы не очень ясно выражаетесь. Как я понимаю, вы хотите создать компанию, которая будет искать решения, возможно, ни на что не годные. – Он перевёл взгляд с одного на другого, будто надеясь, что кто-нибудь покачает головой, но поскольку этого не произошло, он настаивал: – Это вы имели в виду или я ошибаюсь?—Примерно так.—Понятно…

–Конечно, мы предпочли бы логичные решения, которые можно реализовать как можно скорее, – снова откашлялся Билл Спенглер, – но изначально мы готовы выслушать любое предложение, каким бы фантастическим оно ни казалось.—Фантастических предложений полно и везде, миллионы.—Именно поэтому задача вашей команды будет не только найти их, но и отобрать те, которые когда-нибудь можно будет применить.

–Думаю, твоему другу нужно гораздо более подробное объяснение, – наконец вмешался единственный из присутствующих, кто до сих пор молчал, гигант африканец, чей голос будто доносился из самой глубины земли, пока он поворачивался к Ваффи Ваду.—Похоже на то, – признал тот.—В таком случае, думаю, тебе стоит изложить ему те доводы, которыми ты сумел выудить у меня столько миллионов – дело нелёгкое, и, полагаю, я буду жалеть об этом до конца жизни.

–Хорошо! – ответил дубаец, разворачивая кресло, чтобы повернуться лицом к Гаэтано Дердеряну. – Дело в том, что мы, собравшиеся здесь, пришли к выводу, что мир сильно изменился в последнее время.—Ты имеешь в виду знаменитое «одиннадцатое сентября» и теракт на башни-близнецы?—Отчасти, – ответил он. – Хотя, по сути, нужно вернуться к тем временам, когда каждая страна, а порой и каждый континент шёл своим путём, со своим народом, своими правилами и своими проблемами. Так было тысячелетиями, и история показывает, что они развивались – кто больше, кто меньше – часто в совершенно разных направлениях. Ты меня понимаешь?—Пока что это не слишком сложно.—Однако за последние полвека, с появлением телевидения и распространением современных средств связи, этот мир стал меньше, а пропасть между богатыми и бедными – глубже.—Ты, видимо, много знаешь об этом, – с лёгкой ироничной улыбкой заметил Гаэтано Дердерян. – Мне известно, что ты баснословно богат.—Не перегибай, – дружелюбно осадил его собеседник. – Но ты прав. Две трети человечества живут почти на грани нищеты, в то время как мы, включая и нас здесь присутствующих, купаемся в возмутительном изобилии.

В голосе бразильца снова звучала насмешливая ирония, когда он спросил:—И вы «намерены поделиться этим богатством»?—Не совсем так, – последовал ответ. – Распределение наших денег ничего бы не решило: сколько бы мы ни отдали, этого всё равно было бы недостаточно.

Дубаец сделал короткую паузу и добавил:—Есть одна народная мудрость: «Не давай голодному рыбу – научи его ловить её». Вдохновившись этой простой философией, мы решили вложить малую часть наших состояний, чтобы попытаться очертить основные контуры того, каким должен быть «общий дом» человечества, которое сегодня не имеет ни малейшего представления, куда идти и в каком направлении развиваться, чтобы построить тот самый «лучший мир», о котором мы говорим.

–Но ведь именно вы – специалисты по экономике, не я.—У каждого из нас есть свои обязательства, которые мы не можем и не должны игнорировать, хотя бы потому, что у нас есть капитал, достаточный для осуществления предприятия, не приносящего никакой прибыли. И речь идёт не только об экономике. Мы хотим идти гораздо дальше.

–Насколько далеко?—Настолько, насколько сможешь дойти ты, твоя команда и те, кого ты сумеешь выбрать, – в области экономики, политики, юстиции, здравоохранения, религии, борьбы с голодом, защиты детства и любой другой сферы человеческой деятельности.—Но то, о чём вы просите…—…титаническая работа и, безусловно, утопия – мы это понимаем, – вмешался Билл Спенглер. – Деньги на ветер, возможно. Но рано или поздно кто-то должен поставить перед собой задачу, которую ни одно правительство никогда не возьмётся решать. – Он нервно почесал виски – жест, который повторял часто, и добавил: – Если мы не начнём думать о том, что корабль, на котором мы все плывём, нуждается в курсе и в руле, он так и продолжит дрейфовать, пока не разобьётся о мель.

–Мы уже врезались в скалы одиннадцатого сентября, – заметил Оман Тласс. – Это была кровавая и болезненная предупредительная вспышка того, что может случиться, если мы позволим всему идти, как идёт. Я хочу лучшего мира для своих детей и внуков, но совершенно ясно понимаю: он никогда не станет лучше, если таким же он не будет и для детей и внуков тех, у кого сейчас нет ничего.

Можно было с уверенностью сказать, что пернамбуканцу было трудно поверить в то, что он слышал.Шестеро мужчин с исключительной экономической и социальной властью и невероятная женщина, унаследовавшая от своего честолюбивого мужа невообразимое состояние, похоже, объединяли усилия «с благими намерениями сделать то, что никто раньше не пытался», заявляя – и не было оснований им не верить – что делают это абсолютно бескорыстно.

Он вспомнил, как говорил его отец:«Неправда, что у собак есть блохи, от которых нет никакой пользы, кроме раздражения. Это у блох есть собаки, на которых они живут и за счёт которых питаются».

Это было похоже на то, как будто кто-то вывернул старый потный носок, и он вдруг оказался ослепительно белым.Двое мусульман, один еврей, двое христиан, японец и африканец с неизвестными религиозными взглядами, и, вероятно, столь же различными политическими убеждениями, принимали мудрое и странное решение. И он не мог скрыть, что горд тем, что они подумали именно о нём для его реализации.

Он попытался быстро проанализировать свои возможности для выполнения столь трудной задачи, теребил нос снова и снова, будто надеялся, что ответ прячется именно там, вспоминал лица и способности своей широкой команды сотрудников и, в конце концов, откашлялся пару раз, прежде чем решиться прокомментировать:—У меня есть привычка не брать гонорар, если не добиваюсь желаемых результатов, но должен признать, что в этом случае я не могу гарантировать успех, поскольку до сих пор не понимаю, чего от меня точно ожидают.

– Успех, – уточнил Буба Оконо, так звали огромного либерийца, сидевшего слева от Омана Тласса, – заключался бы в изменении мира, но мы все прекрасно понимаем, что это вне нашего досягаемости и мы не требуем этого ни от вас, ни от кого-либо ещё. Нас вполне устроит ваша признанная интеллектуальность, честность, искреннее сотрудничество и максимальный энтузиазм при выполнении задачи.– Думаю, было бы недостойно с моей стороны принять такое поручение, если бы я не чувствовал, пусть даже не способности справиться с ним – ведь этого я пока не могу знать, – но по крайней мере искреннего энтузиазма перед лицом вызова, который он, без сомнения, представляет, – заявил уверенно бразилец. – Гарантирую вам, что если я соглашусь – а мне нужно подумать, ведь я терпеть не могу ввязываться в авантюры с непредсказуемым исходом, – то и мои сотрудники, и я сделаем всё возможное, чтобы попытаться создать тот «лучший мир», о котором вы мечтаете.Сэр Эдмунд Розенталь, который, похоже, наконец закончил утомительную настройку своего расшатавшегося слухового аппарата, поднял палец, прося внимания – и немедленно его получил, ведь он был не только самым пожилым, но и самым авторитетным среди этой удивительной группы.– Учтите одну вещь… – сказал он. – Не думаю, что кто-то из нас мечтает о мире лучше, чем тот, что у нас есть. Разве что, в моём случае, мне бы сняли лет сорок или этот проклятый прибор заработал бы как положено. Никогда не думайте о нас, сидящих здесь. Думайте о тех, кто имеет право на более достойную жизнь – где бы они ни находились, как бы ни мыслили и какому бы богу ни поклонялись.– Хорошо. Какими ресурсами я располагаю?– Всеми.Пернамбуканец повернулся к Такедо Сукуне, автору столь однозначного заявления, и немного недоверчиво спросил:– И что это значит?– Это значит, что у вас неограниченный бюджет, – уточнил японец. – Если первые результаты окажутся обнадёживающими, и мы, и новые «партнёры», которых мы привлечём со временем, вложим столько денег, сколько потребуется.– Звучит обнадёживающе.– Всё зависит от вас.Ваффи Вад протянул руку и с глубоким чувством положил её на предплечье друга, при этом предостерегая:– Есть ещё кое-что, что ты должен всегда помнить, – сказал он. – Никто не должен знать, кто мы такие.– Никто?– Абсолютно никто.– Почему?– Потому что это не имиджевая операция, с помощью которой группа «эксцентричных миллионеров» хочет заработать себе ордена, – последовал ответ. – Это способ выполнить особую социальную работу, которая, возможно, ни к чему не приведёт, но подарит нам глубокое удовлетворение от самого факта попытки. – Он постучал пальцем по столу в подтверждение своих слов. – И, прежде всего, от того, что мы попытались сделать это анонимно, ведь именно так поступки обретают настоящую ценность.– Если это так, а зная тебя, как я тебя знаю, у меня нет причин сомневаться, то я не вижу смысла откладывать решение, которое, в конце концов, зависит только от меня. – Бразилец сделал короткую паузу, вновь оглядел лица присутствующих и, слегка кивнув, сказал: – Я принимаю это предложение.Билл Спэнглер просто передал ему документ, лежавший почти в центре стола.– Вот договор, оформленный надлежащим образом и подписанный всеми, – сказал он.– Я такой предсказуемый?– Кто бы смог отказаться от такого вызова? – Американец кивнул на бумаги, что были у собеседника в руках. – Сумма вас устраивает?Тот взглянул и спустя мгновение ответил:– Завышена.– Мы требуем, чтобы вы посвятили делу сто процентов своего времени.– Мой труд и моё время оплачиваются двумя способами: деньгами и личным удовлетворением. И это слишком большая сумма, если работа даст мне те удовлетворения, на которые я рассчитываю.– А если принесёт разочарования?Ответ был сопровождён лукавым подмигиванием:– Тогда я подниму себе гонорар.Он начал подписывать в местах, которые ему указывал Ваффи Вад, и, делая это почти машинально, добавил:– Шутки в сторону, мне действительно нужно понять, на чём следует сосредоточиться. Улучшать мир можно по-разному, но если распыляться – мы рискуем не достичь вообще ничего.– На мой взгляд, – вмешалась своим тёплым голосом Наима Фонсека, сразу же приковав внимание, – первым делом нужно создать специализированные группы по каждому направлению. Но я согласна: «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь». Как ты понимаешь, меня больше всего волнует проблема детства.– Этой проблемой мы все обеспокоены, дорогая, – уточнил Буба Оконо, – особенно в Африке, где детей превращают в рабов на сельхозплантациях, а если не это, то их вербуют в проституцию или в армию.– Вода, питание, здравоохранение, детство и образование, по-моему, должны стать столпами, на которых мы попытаемся построить это здание, – подчеркнул сэр Эдмунд Розенталь.– Ты забыл один – дружелюбно напомнил Билл Спэнглер, – наркотики. Все наши усилия разобьются о стену, если не удастся положить конец разрушениям, которые они несут. Защищённое и образованное детство ничего не значит, если не вырастает в психически здоровую молодёжь. Без неё у человечества нет надежды на лучшее будущее.Теперь слово попросил Оман Тласс.– Согласен, – сказал он. – Проблема наркотиков – ключевая. Но мы должны понимать, что если борьба с водой, голодом, здравоохранением, детством или образованием вряд ли вызовет чьё-то сопротивление, то стоит нам предложить решения, касающиеся наркоторговли, торговли оружием или терроризма – мы сразу же столкнёмся с чрезвычайно опасными врагами.– Никто не говорил, что это будет прогулка по розам.– Одно дело – сложность и высокая стоимость, с которыми мы изначально согласились. Совсем другое – если это вызовет насилие, – настаивал саудовец. – Я давно живу рядом с терроризмом: редко когда год обходится без нападения на один из моих танкеров или нефтеперерабатывающих заводов. Но я абсолютно не представляю, как отреагируют наркобароны, если узнают, что мы хотим навредить их интересам.– Самым худшим образом, без сомнений, – заявил Гаэтано Дердерян. – Несколько лет назад я работал на правительство Перу, проводил аудит по поводу денег, украденных Альберто Фухимори и Владимиро Монтесиносом, и могу вас уверить: стоило мне обнародовать их связи с наркоторговлей – я почувствовал реальную угрозу. Это был один из немногих случаев, когда я боялся за свою жизнь.– Думаю, вам не обязательно заниматься этим вопросом напрямую, – заметил Такедо Сукуна. – Более того, я считаю, что это было бы серьёзной ошибкой, ведь вы нам нужны, и было бы жаль, если бы какая-то мразь разрушила нечто столь великое из-за чего-то столь мелкого.– Когда я берусь за проект, а для меня это именно проект, достойный всех усилий, я не люблю ходить вокруг да около.Сэр Эдмунд Розенталь, происходивший из старинной еврейской банковской династии, предки которой финансировали британскую корону, а дед сыграл важную роль в создании государства Израиль, широко улыбнулся. Его лицо, круглое и оробевшее, стало похоже на Будду. Говорил он слишком громко, как и положено человеку с сильной тугоухостью:– Послушайте меня, сынок! Если бы Наполеон сам шёл в первых рядах на своих первых битвах, он бы никогда не стал тем, кем стал. Хорошие генералы должны оставаться в тылу и предоставлять ближний бой хорошим капитанам. Я не собираюсь рисковать миллионами фунтов, чтобы получить ещё одного героя. Я хочу получить лучший мир. К счастью или к сожалению, герои обходятся дешевле, чем гении – их больше.– Но я ведь не гений, – возразил бразилец.– Насколько мне известно, а я из тех, кто слышит всё хуже и хуже – и именно поэтому больше ценит то малое, что улавливает, – вы гений именно в такого рода работе. А это и важно. Если бы мне нужен был музыкальный гений, я бы нанял Элтона Джона. Понимаете, о чём я?– Стараюсь.– Тогда не играйте в Джеймса Бонда. Будьте собой – этого вполне достаточно.Он оглядел остальных участников встречи и спросил:– Все так считают?Ответил японец, выражая, по-видимому, общее мнение:– Я заработал своё состояние на градостроительстве и гостиничном бизнесе, – сказал он. – Но уверяю вас, как только я решаю строить башню в восемьдесят этажей, я сразу же передаю проект в руки архитекторов. Потому что если начну сам вникать в стройку – всё, скорее всего, рухнет. Главное – не уметь всё делать самому, а уметь выбрать того, кто умеет.– Нам придётся выбирать многих.– И только лучших.– А где, чёрт возьми, мы их всех соберём?Семеро мужчин одновременно обернулись к единственной женщине в группе, которая, впрочем, оказалась самой здравомыслящей при обсуждении проблемы явно «бытового» характера.– Что ты имеешь в виду? – спросил дубайский шейх, почти машинально, ведь он уже уловил суть вопроса.– Я говорю об элементарной детали, дорогой Ваффи. Мы собираемся привлечь к сотрудничеству людей огромной значимости для достижения чего-то очень важного. – Венесуэлка уверенно кивнула. – Хорошо! Прекрасно! Без возражений! «Чевере!», как сказали бы «сифрины» из Каракаса. – Она развела руки, будто подчёркивая абсолютную логичность того, что собиралась добавить, – А теперь скажите: какой город, какая страна, какое место сможет принять такое количество людей столь разных национальностей, специальностей, языков, привычек и вероисповеданий? – Её улыбка осветила комнату, будто распахнулось огромное окно. – Одним словом, – заключила она. – Где мы построим эту фантастическую Вавилонскую башню, не вызвав обид и сравнений?Собеседники за столом заёрзали, и кто-то даже бросил косой взгляд на соседа, словно школьник, пойманный с поличным.Наконец глава группы взял на себя признание общей вины:– Верно, малышка, боюсь, ты попала прямо в первую болевую точку. – Сэр Эдмунд Розенталь кивал снова и снова, как будто обдумывая каждое слово, прежде чем добавить: – Ты сказала «обида из-за сравнений», и ты не ошибаешься. Можно назвать это так. А можно – завистью, подозрением, даже откровенным неприятие или враждебностью со стороны определённых групп, которые будут более или менее критичны в зависимости от того, откуда исходят идеи или решения.– Думаю, основной риск действительно в том, чтобы идеологию не отождествили с местом её происхождения, – согласился Гаэтано Дердерян. – Если разместим её в западной стране – нас обвинят в капитализме или «глобализме», прикрывающем свои настоящие цели фальшивой маской.– Безусловно, – подтвердил обычно невозмутимый Такедо Сукуна. – Местоположение неизбежно повлияет на восприятие и принятие возможных решений. Хотим мы этого или нет – идея, какой бы хорошей она ни была, не воспринимается одинаково, если она приходит из Нью-Йорка, Пекина или Танзании.– То есть, – заключил кто-то, – нужно признать: помимо «человека и его обстоятельств» существует ещё и «идея и её обстоятельства».

– Безусловно, – вмешался Билл Спэнглер своим хриплым, ни с чем не спутываемым голосом. – Хорошие идеи, как и хорошие семена, всегда готовы прорасти и дать плод, но точно так же, как бесполезно бросать семена на камни или в песок, бесполезно бросать идеи в умы тупиц и скептиков. Тупицы – как камни, а скептики, которым никогда ничего не приходит в голову, умеют лишь быть скептиками.

– Насколько мне известно, у вас большой опыт в этом, ведь поначалу вам мало кто верил.

– К сожалению, так и есть. Когда я создал свою первую компьютерную программу, мои главные противники были не те, с кем я конкурировал, поскольку большинство из них были талантливые молодые люди, всегда стремящиеся к самосовершенствованию или к созданию программы лучше моей. Мои главные враги – это десятки жалких личностей, которые гордятся тем, что несут знамя отрицания, потому что это единственное, что их защищает и утешает в их горьком посредстве.

– Согласен, именно они будут нашими худшими врагами, – неожиданно твердо сказал японец. – Главная проблема человечества не в том, что оно делится на хороших и плохих, бедных и богатых, умных и глупых; настоящая проблема в том, что оно делится на активных людей и бесформенных существ, и последних оскорбляет само существование первых.

– И слава богу, что так, – подхватил Буба Оконо. – Иначе большинство из нас не сидело бы сейчас здесь, мечтая о более справедливом мире для своих ближних.

– Это тоже верно.

– Может, решение в том, чтобы убедить людей, что лучший мир возможен только тогда, когда каждый в меру своих сил стремится стать лучше… Чёрт! Кажется, я сморозила жуткую глупость.

Старик сэр Эдмунд протянул руку, чтобы ласково погладить по щеке прекрасную венесуэлку, которая, по-видимому, пожалела о сказанном.

– Успокойся, деточка! Не стыдись говорить первое, что приходит в голову, потому что именно в этом вопросе это важно. Согласен, что в определённые моменты молчание – золото, но не за этим столом. Если мы ищем новые решения старых проблем, молчание всегда будет бесплодным, а вот глупость может породить полезную идею.

– Вы очень добры.

– В данном случае, милая девочка, я не добр. Я практичен. Помню, много лет назад, ещё до твоего рождения, я намеревался построить огромную электростанцию в Канаде. Но это было невозможно, потому что русло реки пролегало по ущелью, зажатому между высокими горами, и нельзя было построить безопасную плотину – почва была нестабильна. Я велел создать большую модель, мы изучали её неделями, но не нашли ни одного подходящего решения. Наконец я приказал её разобрать, но мои дети попросили её, чтобы поиграть со своим электрическим поездом. Они пробили туннель – и, увидев это, я понял, что вот она, формула: пустить реку через туннель в идеальную долину. Сегодня эта плотина снабжает энергией миллионы людей. Воображение детей оказалось сильнее технического мышления инженеров, видевших лишь то, к чему были привычны.

– В любом случае, спасибо.

– Не за что! А теперь давайте сосредоточимся на главном: в какой стране мы создадим нашу компанию?

– Ни в какой.

Семь пар глаз, две из которых были особенно красивы, с изумлением уставились на Гаэтано Дердеряна.

– Ни в какой?

– Именно так я и сказал.

– Мы тебя услышали, – терпеливо заметил Ваффи Вад. – Но объясни, пожалуйста, как может существовать компания, которая не базируется ни в одном конкретном месте?

– Я не говорил, что она не будет иметь физической базы, – уточнил бразилец с загадочной улыбкой, в которой явно ощущалось удовольствие от замышляемого. – Я сказал, что она не будет находиться в какой-либо стране.

– Прояснись уже!

– Попробую. Но прежде всего нам нужно определить, хотим ли мы создать компанию в буквальном смысле – ту, что строит, управляет, производит или продаёт.

– Не совсем.

– Мы ничего не строим, не производим, не управляем и не продаём.

– Предполагается, что мы лишь ищем или предлагаем идеи.

– Что-то вроде «форума мысли»? – уточнил бразилец.

– В таком виде это звучит претенциозно и нелепо, – вставил Билл Спэнглер. – Опыт подсказывает, что меньше всего исследований проводится в «исследовательских комиссиях», как и меньше всего мыслей – в «форумах мысли».

– А «форум воображения» вам нравится больше, или звучит ещё претенциознее и нелепее?

– Примерно то же самое.

– Согласен.

Оман Тласс поднял руку, будто желая закончить разговор, который явно заходил в тупик.

– Думаю, все мы знаем, чего хотим, так что название пока не главное. – Он внимательно посмотрел на Гаэтано Дердеряна и спросил: – Что ты задумал?

– Корабль.

– Корабль?

– Именно так! Мне пришло в голову, что эффективным способом действия может стать аренда одного из тех лайнеров, которые используются для круизов, обустройство его под наши нужды и постоянные путешествия.

– И что это нам даст?

– Никто не сможет утверждать, что наши идеи или возможные решения исходят из определённого полушария или континента. Символически мы будем кораблём, бороздящим все моря, открытым для всех стран, всех потребностей и всех направлений.

Собеседники замолчали, глядя друг на друга – обдумывая услышанное и оценивая, какое впечатление это произвело на остальных. И, что удивительно, первым заговорил осторожный и сдержанный Такэдо Сукуна:

– Мне нравится.

– И мне.

– Корабль, наполненный умными и воодушевлёнными людьми, который путешествует по миру, изучая его проблемы и пытаясь найти пути их решения, не должен и не может никого обидеть или вызвать подозрения, – сказал Буба Оконо. – Я – за.

– Наима?

– Конечно!

– Билл?

– У меня одно возражение: не арендуйте корабль. Купите его!

– Это может обойтись в целое состояние.

– А состояние – это как раз всё, что у нас сейчас есть, – спокойно ответил он. – И, по-моему, всё, что арендовано, создаёт тревожное ощущение временности или недоверия к собственным действиям. Если мы хотим, чтобы дело пошло вперёд – пусть идёт до конца. – Он посмотрел на своих соратников. – Если кто-то против – я заплачу из своего кармана. А если всё пойдёт не так, как мы надеемся, потом продам.

Сэр Эдмунд Розенталь, вновь занятый починкой своего полумёртвого слухового аппарата, с уверенностью покачал головой:

– Если дух нашего союза – солидарность, то прежде всего мы должны быть солидарны друг с другом. Купим его вместе. В конце концов, это всего лишь долгосрочная инвестиция.

– Никто не против?

Так как возражений не последовало, Ваффи Вад счёл вопрос решённым и твёрдо сказал:

– В таком случае найди хороший корабль, при необходимости смени его имя – пусть он не называется "Королева Карибского моря", "Сирена Кораллов" или какой-нибудь другой ерундой, – и начинай набирать лучшие умы планеты.

– Мне пришло в голову, – робко вмешалась Наима Фонсека, – что если корабль действительно будет удобным и в определённые сезоны будет проходить по красивым маршрутам, мы могли бы приглашать авторитетных специалистов в увлекательное и экзотическое путешествие, совмещённое с участием в гуманитарной миссии.

– Прекрасная идея, – поддержал её англичанин с улыбкой. – Видишь, почему в таких делах нужно всегда говорить то, что первым приходит в голову? Со своей стороны, я обещаю привести полсотни профессоров, которые с удовольствием прокатятся по Полинезии, греческим островам или норвежским фьордам в обмен на несколько лекций, которые, возможно, принесут нам большую пользу.

–Не знаю, что нам нужнее – серьёзные академики или наивные студенты, – заметил Билл Спенглер. – Академики склонны чересчур ностальгировать по прошлому, а, насколько я понимаю, мы как раз пытаемся от него убежать.—В прошлом много хорошего, что слишком часто забывается ради сомнительного будущего, – спокойно возразил ему Такэдо Сукуна. – Думаю, мы не намерены отвергать достигнутые успехи, скорее наоборот – мы хотим их развить и исправить ошибки.—С этим я согласен, – неожиданно смиренно признал американец. – Надо признать, в каком-то смысле наш нынешний мир довольно неплох. – Он сделал короткую паузу и добавил, поморщившись: – Проблема в том, что он неплох не для всех.—Хочешь сказать, ты принимаешь моих серьёзных академиков?—Безусловно! – ответил тот с покровительственным тоном. – Хотя я постараюсь уравновесить их влияние хорошей порцией волосатых протестующих студентов.—Предполагаю, если мы сумеем создать подходящую атмосферу, возможно, нам удастся сблизить позиции и получить что-то полезное, – подвёл итог Гаэтано Дердерян Гимарайнш. – Жизнь научила меня, что в большинстве стариков ещё живёт молодой человек, а в большинстве молодых уже зарождается старик.—Наверное, так и есть, иначе я не понимаю, какого чёрта мы здесь делаем, теряя время и деньги, – признал саудовец Оман Тласс. – Если бы мне несколько лет назад сказали, что я когда-нибудь выпишу чек на миллионы долларов, зная, что не получу от этого никакой выгоды, я бы просто рассмеялся. А сейчас чувствую себя как ребёнок с новыми туфлями – просто от самого факта, что я пускаюсь, и это самое точное слово, в авантюру с непредсказуемым будущим. Таким непредсказуемым, что даже если всё получится, я этого уже не увижу.—Я тем более!Некоторые не смогли сдержать короткий смешок в ответ на спонтанную реплику старика, который, вновь поправив непослушный слуховой аппарат, добавил:—Давайте придумаем название.—Для компании?—Для корабля.—А зачем спешить?—Никуда не спешим, но мне нравится идея назвать корабль даже до его покупки. – Англичанин сморщил нос в забавной гримасе. – И полагаю, раз уж я собираюсь потратить столько денег, имею право немного развлечься.—Он будет называться так, как вы захотите.—Это совсем не весело, – быстро и решительно ответил он. – Я всегда делал, что хотел, и мне это наскучило. Гораздо интереснее, если каждый из нас предложит вариант, а потом мы выберем лучший по общему согласию. – Он положил руку на руку Наимы Фонсеки. – И, пожалуйста, дорогая, не предлагай Симона Боливара. Это уже приелось, и ты меня разочаруешь.—Я и не собиралась.—Удивительно для венесуэлки, но я тебе верю. Какие идеи?—Галилео Галилей.—Запиши, Гаэтано. Наима предлагает Галилео Галилея. Неплохая идея. А вы что скажете?Бразилец использовал ту же ручку и обратную сторону только что подписанного документа, чтобы записать первое имя, отрицательно качая головой.—Это не мои деньги, не мой корабль, и потому не мне его называть. Решайте сами.—А мне бы хотелось, чтобы он назывался «Лучший Мир», – сказал старик. – Просто и ясно. – Он повернулся к американцу: – Билл?—Солидарность.—Практично, хотя звучит как название польского профсоюза. А ты, Ваффи?—Чёрт!—Звучит не очень уместно.Дубайец не смог удержаться от смеха.—Это не моё предложение! – пояснил он. – Просто мне кажется, что придумать имя с ходу – это очень сложно.—Включи воображение. Что приходит на ум при мысли о нашей цели?—Сон в летнюю ночь. Поэтому моё предложение – «Мечтатель».—Хорошее имя для быка, но не для корабля… – вставила венесуэлка. – Прости, если обидела.—Ничуть, – спокойно ответил он. – Честно говоря, я даже своим детям не мог придумать имена.—Учитывая, что у тебя их двенадцать, неудивительно.—Такэдо?—Мне бы хотелось назвать его «Восходящее солнце». Думаю, это даже уместно, но понимаю, что не совсем подходяще. А как насчёт «Солнце для всех»?—Ужасно.—Согласен.—Отклоняется без обсуждения… Буба?—С таким жюри любой испугается! – пожаловался либериец. – Я воздержусь.—Так не пойдёт.—Но мне ничего не приходит в голову!—Скажи хоть что-нибудь.—Ладно! Вот: «Вавилонская башня».—Корабль с названием «Вавилонская башня»? – переспросил удивлённый Билл Спенглер. – Звучит как антоним нашей идеи – мы ведь как раз хотим прийти к согласию.—А мне нравится! – почти по-детски настаивал африканец.—Хорошо! Принимается. Оман?—Ноев ковчег.—Неплохо, – признал японец. – Хотя, возможно, гости обидятся, если подумают, что мы называем их животными.—Это были именно животные, кто спас мир после Потопа, – заметил тот. – А ведь мы действительно стоим перед лицом великих катастроф. Когда всё рушится, корабль идёт вперёд в поисках лучшей земли для всех.—Мне это кажется великолепным и очень романтичным, – вмешалась венесуэлка. – Идеи будут как голуби, которых мы отпустим в поисках оливковой ветви – символа надежды.—Слишком символично.—Но мне нравится, – упрямо повторила вдова Ромена Лакруа. – Отказываюсь от своей идеи с Галилеем в пользу «Ноева ковчега».—Поддерживаю, – признал Такэдо Сукуна. – Официально отдаю свой голос за это название.Гаэтано Дердерян несколько раз покачал головой, ставя третью галочку напротив последнего названия.—Ваффи?Ответ был быстрым и уверенным:—Подумав, считаю, что корабль стоит назвать «Арго» – в честь аргонавтов Ясона, отправившихся на поиски Золотого Руна. Это примерно то, чем занимаемся мы.—Поддерживаю, – сказал Билл Спенглер. – Это сильное имя и с интересными мифологическими ассоциациями.—Отлично! – признал бразилец. – Поскольку можно считать, что сэр Эдмунд остаётся при своём предложении, решение теперь зависит от мистера Оконо.Упомянутый ударил кулаком по столу.—Святые небеса! – радостно воскликнул он, как ребёнок. – Как же изменился мир! Шестеро белых ждут решения одного чернокожего. Это прекрасно!—Хватит глупостей, выкладывай! – не выдержал Ваффи Уад. – Решайся уже между «Лучшим Миром», «Арго» и «Ноевым ковчегом».—Терпение, дорогой мой! Терпение! Мне нравится мысль, что вы немного помучаетесь. У меня целые выходные, чтобы вынести вердикт. – Он блеснул ослепительно белыми зубами и подмигнул: – Возможно, я даже позволю себя подкупить.

Глава 2

Роскошная вилла Олимпо, принадлежащая английской ветви семьи Розенталь с почти незапамятных времён, в некоторой степени сохраняла очарование начала века, но была так тщательно модернизирована, что её гости наслаждались всеми благами современной жизни в обстановке, неизменно навевавшей воспоминания о временах величайшего расцвета, к которым, без сомнения, сэр Эдмунд был особенно привязан.

– Я был здесь очень счастлив, – признался он, пока они прогуливались по тенистым садам, раскинувшимся почти над самым морем, плескавшимся в двадцати метрах ниже. – Помню, в детстве я с нетерпением ждал лета, чтобы вся семья, включая восьмерых моих кузенов, собиралась за огромным столом, который моя мать велела ставить вот здесь, прямо у бассейна. Поменять холодный Лондон на солнце Лазурного берега казалось мне величайшим счастьем, какое только может выпасть человеку.

Вид на утёсы Кап-Ферра был действительно неповторим, температура – идеальной, а из обширных розариев доносился аромат, смешивавшийся с морским бризом, от которого старик время от времени зажмуривался, глубоко вдыхая.

– Моя первая жена пахла так же, – прошептал он едва слышно. – Она умерла при родах, едва достигнув двадцати лет. – Он повернулся к Наиме Фонсека и добавил с грустной, но восхищённой улыбкой: – Иногда ты мне её напоминаешь.

– Думаю, Наима напоминает нам всех прекрасных женщин, которых мы любили в жизни, – вынес суждение Ваффи Вад. – И боюсь, что все красивые женщины, которых мы встретим впредь, будут напоминать нам о Наиме.

– Приятно слышать комплимент… – сразу же заметила венесуэлка. – Но я приехала не за этим. Я хочу получить ответы.

– Терпение, дорогая! – пожурил её Оман Тласс. – Опыт подсказывает, что поспешные ответы часто бывают ошибочными. И уж будь уверена: если человечество не смогло найти решения за тысячи лет, мы уж точно не найдём их ни за месяц, ни за год.

– Но у нас теперь есть то, чего у человечества никогда не было: интеллект, деньги и добрая воля, – возразила она. – Хотя признаю, что с моей стороны я могу предложить лишь немного денег и много доброй воли.

– Ты ещё и красоту приносишь – а это всегда приятно, – заметил Буба Оконо. – Устаёшь от этих советов директоров, где всем заправляют вечно недовольные лысые толстяки, считающие, что получают меньше, чем заслуживают. А иметь дело с Мисс Вселенная, которая ещё и щедро делится тем, что имеет, – это по-настоящему освежающе.

Сэр Эдмунд сел на свою любимую скамейку – ту, что стояла на смотровой площадке, выступающей над морем, – именно на ней более полувека назад он предложил хрупкой и прелестной девушке стать его женой. Остальные расположились вокруг, словно это были не одни из самых могущественных людей на планете, а группа студентов, терпеливо ждущих, пока их старый профессор отдышится, прежде чем сказать:

– Когда я оглядываюсь назад и понимаю, сколько всего было в моих силах сделать, но я не сделал, я бы отдал всё, чтобы быть в вашем возрасте и исправить эти ошибки. Теперь я понимаю, что удвоение состояния, которое оставил мне отец, принесло лишь то мимолётное удовлетворение, какое даёт простая арифметическая операция.

– Многим и этого хватило бы, – заметил Такедо Сукуна.

– Я знаю это лучше всех, ведь мне и самому этого хватало более семидесяти лет, – признал старик. – Но приходит момент, когда понимаешь: сколько бы нулей ты ни высек на своей надгробной плите, её вес от этого не уменьшится – и она останется лежать у тебя на груди до конца веков.

–А вы думаете, что вложенные в помощь другим деньги уменьшат этот груз?

– Не знаю. Но ясно одно: максимум, что я потеряю, – это деньги, а в моём возрасте это наименьшая из потерь. – Он широко жестом обвёл пейзаж перед собой и добавил: – Всю жизнь я мечтал умереть, сидя на этой скамейке, глядя на море и вдыхая аромат этих роз. Если мне это удастся, я хочу ещё и гордиться собой. – Он обернулся к Бубе Оконо и сменил тон: – Ты уже придумал, как назовём наш корабль?

– Пока нет.

– А тебе никто не говорил, что ты чёртов ублюдок?

– Каждый день. Обычно – «чёртов чёрный ублюдок».

– Не зря же! – еврей в который раз снял слуховой аппарат и начал его настраивать, заметив: – Я тут подумал, если мы хотим сохранить наши личности в тайне, нам стоит выбрать новые, чтобы узнавать друг друга, не раскрываясь посторонним.

– Кажется, вы пересмотрели шпионских фильмов, – прокомментировал Билл Спэнглер. – Вы предлагаете нам взять себе клички?

– А почему бы и нет? Раз уж мы тратим кучу денег, пытаясь сделать что-то значимое, пусть это хотя бы будет весело.

– Я согласен, – вмешался Оман Тласс, явно воодушевлённый. – Хотел бы называться Чёрный Орёл, Утренняя Ворона или что-то в этом духе.

– Несерьёзно.

– В жизни я сделал слишком много серьёзного.

– А то, что мы собираемся сделать, – возможно, самое серьёзное.

– Вот именно поэтому я считаю, что немного юмора не повредит. Уверен, если моя секретарша скажет, что меня разыскивает Молчаливый Рысёнок, я обрадуюсь больше, чем если скажет, что звонил какой-то Билл Спэнглер, как бы богат и знаменит он ни был.

– Отказываюсь быть Молчаливым Рысёнком.

– Тогда как насчёт Храпящего Медведя?

– Да ты что, саудовец или индеец? – Американец махнул рукой, как бы заканчивая спор. – Ладно, согласен. Пусть у каждого будет псевдоним, известный только нам. Но умоляю – пусть будет что-то менее броское.

– Номера от одного до семи?

– Нет уж!

– Дни недели?

– Тогда Бубе достанется быть Пятницей. Не пойдёт.

Молчавший до этого Ваффи Вад поднял руку, призывая к тишине, и указал на большой дом на холме.

– Это место называется Вилла Олимпо, не так ли? – После кивков продолжил: – В таком случае, если даже не считаем себя богами, всё ясно. Сэр Эдмунд, как хозяин дома, будет Юпитером; Наиме, само собой, быть Венерой, а Оману, как моряку, – Нептуном. Я выбираю себе Сатурна.

– Постойте! – перебил его в изумлении Гаэтано Дердериан Гимараэс. – Вы и вправду одни из самых богатых и могущественных людей Земли? Или это вино за обедом так ударило мне в голову? Вы ведёте себя как дети.

Наима Фонсека протянула руку, чтобы шутливо ущипнуть его за щёку.

– Дорогой мой, – прошептала она. – Если бы они вели себя как взрослые, никогда бы не стали вкладывать деньги в такое бессмысленное дело. Радуйся, что хоть раз в жизни они решили быть детьми.

– Похоже, ты права.

– Конечно, права, дорогой! Конечно! Я была замужем за двумя очень богатыми и важными мужчинами – и могу тебя уверить, счастлива я была только тогда, когда они забывали, какие они богатые и важные, и вели себя по-детски. Опыт подсказывает: по-настоящему великий мужчина никогда не стыдится показаться маленьким. А вот мелкие – всегда страдают из-за своей малости.

– Ну всё, ты меня добила, – с притворным отчаянием вздохнул Билл Спэнглер. – Придётся согласиться быть Ураном или Плутоном, чтобы ты не сочла меня «мелким».

– Можешь быть и Марсом.

– А вот это уже другое дело! Пусть будет Марс.

Такедо Сукуна повернулся к чернокожему и, пожав плечами, изобразил комический жест смирения:

– Нам оставили Уран и Плутон, и раз уж ты будешь называть корабль, я выбираю Уран.– Лишь бы вы не начали называть меня Плуто!– Отлично! – сказал Билл Спэнглер. – Я займусь тем, чтобы у каждого был мобильный телефон и персональный компьютер для прямой связи – абсолютно секретной и исключительно личной. А теперь, если вы не возражаете, давайте прекратим игры и сосредоточимся на том, что действительно важно.– А именно?– На расстановке приоритетов.– Полагаю, их немало, – заметил Такедо Сукуна.– Простите, но я не согласен, – возразил бразилец. – По-моему, если мы хотим построить лучший мир, первым делом нужно добиться мира.– Мир – это главная проблема человечества с тех пор, как два первых клана сцепились из-за территории, – сказал японец. – Не было ни одного поколения, которое бы не оказалось втянуто в какую-нибудь войну, и я сомневаюсь, что мы или кто-либо другой сможет навязать мир тем, кто, кажется, получает удовольствие, уничтожая других. Я здесь, чтобы мечтать, но в пределах разумного.– С этим я согласен, – вмешался Оман Тласс. – Мечтать надо, но не слишком.– Но я ведь не говорю о глобальном и вечном мире, – уточнил бразилец. – Я не настолько наивен.– Тогда о каком мире идёт речь?– О том мире, который нам сейчас жизненно необходим. При всём уважении к сэру Эдмунду, вы, думаю, согласитесь, что невозможно двигаться вперёд, пока окончательно не решён ожесточённый конфликт между евреями и палестинцами.– С этим я всегда был согласен, – признал англичанин, который вновь, похоже, закончил мучения со слуховым аппаратом. – Как прямой потомок одного из создателей государства Израиль, я имею право признать, что были допущены – и до сих пор допускаются – серьёзные ошибки и ужасные несправедливости в отношении бедных палестинцев.– Рад это слышать.– Я могу быть евреем, но не фанатиком. И я прекрасно понимаю: пока эти несправедливости не будут устранены, это будет гнойная, незаживающая рана, мешающая любым другим усилиям.– Значит, вы согласны, что это первая проблема, которую нужно решить?– Разумеется. Но сколько бы ни обсуждали этот вопрос, никому ещё не удалось предложить приемлемое для всех решение.– А я уже давно обдумываю одну идею, которая, возможно, могла бы сработать, – заметил Гаэтано Дердерян.Старик взглянул на него с недоверием, но, в конце концов, пожал плечами:– Сомневаюсь, но не прочь её выслушать.– Мне понадобится карта, чтобы объяснить.– Уверяю вас, в этом доме карт более чем достаточно.

Через несколько минут они вновь собрались вокруг круглого стола в библиотеке, на котором была разложена огромная карта Израиля и соседних государств.Пернамбуканец стоял с карандашом в руке и, немного помолчав, задал вопрос, не обращаясь ни к кому конкретно:– Как вы считаете, в чём основная проблема между евреями и палестинцами?– Наверное, в религиозном фанатизме.– В ненависти, копившейся более трёх тысяч лет.– В вопросе о статусе Иерусалима.– В жажде мести.– Все эти ответы верны, – признал Гаэтано Дердерян. – Но есть одна причина ещё важнее.– И какая же?– Та, которую назвал Такедо Сукуна как причину первого конфликта между кланами, и которая, спустя миллионы лет, после перехода от каменного топора к атомной бомбе, по-прежнему является корнем большинства войн: жизненное пространство.– Вы серьёзно?– Без малейших сомнений. Израильтянам постоянно требуется больше земли, чтобы размещать волны иммигрантов со всего мира, и в итоге они загоняют палестинцев в гетто, где тем невозможно достойно выживать.– Слишком много людей и слишком мало пригодной земли, – признал Ваффи Уад. – Так было с момента основания Израиля, но, как говорится, «больше свечей нет».– Ошибаешься. Свечей много. Просто никто не заботится о том, чтобы они горели.– Что ты имеешь в виду?– Место, где мы с тобой когда-то побывали: Синайский полуостров.– Синай принадлежит Египту, – напомнил Оман Тласс. – И сомневаюсь, что египтяне согласятся отдать хоть метр своей территории.– Кто у них что-то просил? И кто предложил им что-то достойное взамен? – возразил пернамбуканец. – Согласен, никто ничего не отдаёт просто так. Но Египет – развивающаяся страна, нуждающаяся в срочной модернизации. Он огромен, а Синай – бесполезный аппендикс, составляющий менее пяти процентов его территории.– Его стратегическая важность первостепенна.– И она останется таковой, даже если уступить полосу шириной километров пятьдесят, – указал он на карту. – Вот здесь, на северной границе – от Средиземного моря до залива Акаба.– И зачем бы им это делать?– Потому что взамен им предложат преобразовать остальную часть этой гигантской полуостровной пустыни в богатейший регион.– Каким образом?– Вместе с городами для палестинцев будут строиться идентичные города и для египтян… – Он повернулся к Ваффи Уаду: – Ты сам показывал мне Дубай. Помнишь, как рассказывал, каким была твоя страна тридцать лет назад?– Конечно! В детстве я играл среди песчаных дюн и глиняных хижин.– А теперь твоя столица – один из самых современных и процветающих городов мира.– Благодаря нефти.– Нет, благодаря деньгам, которые даёт нефть. Потому что сама по себе нефть годится только чтобы её сжигать или загрязнять окружающую среду.– По сути, это одно и то же.– Ты ошибаешься, прости. Главное – деньги, а не нефть. Билл – один из самых богатых людей в мире, и он никогда не имел дела с нефтью. С деньгами, откуда бы они ни поступали, можно превратить Синай в новый Дубай.– Ты представляешь, какие инвестиции для этого понадобятся?– Намного меньше, чем тратится на войны и решение множества проблем, которые создаёт – и будет создавать – вечное противостояние между евреями и палестинцами.– И где мы возьмём деньги?– В Всемирном банке, Европейском экономическом сообществе, Федеральной резервной системе США и даже у арабских шейхов. Все вместе они имеют достаточно ресурсов, чтобы превратить синайскую пустыню в цветущий сад и регион с развитой туристической и промышленной инфраструктурой, где никому не придётся бороться за «поселение» в Рамалле или ферму в Вифлееме.– Вы предлагаете утопию.– Именно для этого меня и пригласили. Не так ли? – спросил он. – Вы все собрались здесь, готовые вложить деньги в поиски утопий, которые однажды могут стать реальностью. Эта утопия давно не даёт мне покоя, и я не понимаю, почему не могу надеяться, что однажды она осуществится.– А по-моему, это вполне осуществимо, – вмешался задумчивый Ваффи Уад. – Я хорошо знаю этот регион: совсем рядом мы строим огромный опреснительный завод, который превратит пустыню Иордании в плодородную долину. И не вижу причин, почему не сделать то же самое на Синае. Думаю, это могло бы стать одним из наших приоритетов при создании лучшего мира.

–Неплохая идея, – заметила Наима Фонсека. – Первый шаг всегда должен быть направлен к миру.—Возможно, вы правы, – признал сэр Эдмунд. – Это, без сомнения, была бы отличная визитная карточка. Предлагаю найти лучших специалистов, чтобы они разработали стратегию и максимально точный бюджет. О какой площади идёт речь?—Около тридцати тысяч квадратных километров, – немедленно ответил Гаэтано Дердерян. – Многие страны и в помине не имеют такой территории.—Что ж, если мой дед смог помочь создать Израиль с нуля и вопреки мнению значительной части человечества, не вижу причин, почему бы мне не попытаться создать страну, которая исправит тогдашние ошибки. Вы со мной?—Ради этого мы и собрались.—Если горстка мафиози смогла построить Лас-Вегас посреди пустыни Невады, – заметил Билл Спэнглер, – то тем более горстка порядочных людей может создать нечто куда более значимое, чем город порока в пустыне Синай.—Вперёд тогда! – воскликнул воодушевлённый старик. – Пункт первый: «Родина для палестинцев».—Погодите! – вмешался японец. – Согласен, что это должен быть наш первый проект, но считаю, что он не должен быть обнародован, пока не будет спланирован и структурирован. – Он поднял палец, как бы предостерегая, и подчеркнул: – Прежде всего, до тех пор, пока идея не выйдет именно с этого корабля, и никто не будет смотреть на неё с подозрением.—Полагаю, корабль будет готов через четыре-пять месяцев. А пока мы можем начать нанимать архитекторов, градостроителей, агрономов, инженеров и прочих специалистов, чтобы они разработали проект идеальной страны.—«Идеальная страна»! – не смогла сдержаться Наима Фонсека. – Звучит здорово! Идеальная страна для народа, у которого сейчас ничего нет. Такого ещё никто не пытался.—Есть прецедент, пусть и не столь амбициозный, – заметил пернамбуканец. – Мои соотечественники решили построить идеальную столицу в центре ничего, и хотя были достигнуты впечатляющие результаты, считаю, нам следует избегать примера Бразилиа.—Слишком вычурно, – согласился Билл Спэнглер. – Оскар Нимейер спроектировал город будущего, где автомобилям было просторно, но именно из-за этого он стал бездушным, превратился в гигантский монумент, в котором никто не чувствует себя уютно. Не думаю, что именно такой дух должен быть у новой Палестины.—Абсолютно верно… – вмешался Оман Тласс. – Нам стоит сосредоточиться на небольших, уютных посёлках с узкими улицами и малоэтажной застройкой, соответствующей прибрежному ландшафту. Далее, в глубине, расположатся сельскохозяйственные районы, а ещё дальше – промышленные зоны, где машины смогут ездить сколько угодно. При таком пространстве нужно избегать скученности и высотных зданий.

Сэр Эдмунд Розенталь положил руки на стол, словно этим жестом требовал тишины и внимания – и все действительно тут же замолчали. Он расплылся в широкой улыбке.—Минутку! – сказал он. – Вы замечаете, как за несколько минут начали разбрасываться идеями, будто фейерверками? Это похоже на «Алису в стране чудес». Никто не гарантирует, что Египет согласится отдать часть своей территории, и что палестинцы захотят покинуть свои дома.—И правда, сэр Эдмунд, – признал Буба Оконо. – Никто ничего нам не гарантирует. Но если бы я искал гарантий, то вкладывал бы деньги в государственные облигации, а не в несбыточные мечты. Всё, чего я прошу, – раз уж я собираюсь потратить столько денег, пусть это будет на что-то действительно стоящее. А эта безумная затея мне кажется восхитительной.—Не могу не согласиться. Но мой вопрос в том, стоит ли именно нам решать заранее, какой будет эта страна, или лучше доверить это настоящим профессионалам.

Наима Фонсека с глубокой нежностью взяла старика за руку и ответила:—Не существует «настоящих профессионалов» в создании стран, ведь никто этого раньше не делал. А если уж говорить обо мне – моя удача унаследована, я не финансовый гений, как вы, – то все присутствующие за этим столом, без сомнения, одни из самых умных и подготовленных людей на планете. Я полностью уверена, что вы сможете наметить основные направления, которые затем архитекторы, градостроители и инженеры воплотят в жизнь, потому что за этим столом есть главное: добрая воля, вера и энтузиазм.—И куча сумасшедших.—Лучше мечта безумца, чем реальность здравомыслящего.—В этом случае – да, дорогая. Согласен. Но раз уж я самый старый в группе, вынужден взять на себя роль «адвоката дьявола» и немного остудить пыл.—Нет, только не это! – горячо воскликнул Билл Спэнглер. – Никогда не берите на себя роль «адвоката дьявола». Ненавижу этот термин. Их развелось, как грибов после дождя, и сколько себя помню, я сталкивался с бездарями, которые всё отвергают, прикрываясь этим расхожим выражением. Уверен, если бы мы слушали таких людей, нас бы здесь сейчас не было.—Вполне возможно, – согласился англичанин. – Прошу прощения, возможно, это было неудачное выражение. Если хотите, заменю его на «модератор».—Так гораздо лучше.—В таком случае, прошу признать, что Юпитер становится модератором чрезмерного энтузиазма. – Он качал головой, добавляя: – Мне нравится быть Юпитером!—А мне всё так же не нравится быть Плутоном, – посетовал либериец.—Ты всё ещё можешь выбрать другое имя. Как тебе Меркурий?—Подумаю.—Да уж, замечательно! – возмутился Ваффи Вад. – Если ты на каждый выбор имени тратишь два дня, мы состаримся, так ничего и не начав.—Не дави на него! – попросил Оман Тласс. – Он имеет право обдумывать всё столько, сколько нужно. Сейчас главное – понять, имеем ли мы хоть малейшее представление, сколько стоит построить страну.—В два раза меньше, чем разрушить, – немедленно ответила Наима Фонсека, словно заранее приготовилась.—Откуда ты знаешь?—Потому что когда разрушают страну, гибнут и человеческие жизни – а им цены нет.—Точно подмечено, жив Бог! – не сдержался Билл Спэнглер. – И верно, вместе со страной уничтожаются заводы, источники богатства – а это потери, которые трудно подсчитать. – Американец несколько раз ударил открытой ладонью по столу, будто подчёркивая важность следующей фразы: – Первое, что мы должны сделать, – это нанять команду пиарщиков, способных убедить бизнесменов, что инвестировать в зарождающуюся страну – это отличная возможность.—Если вы подадите пример, многие последуют за вами, – заметил Гаэтано Дердерян.—Знаю такую поговорку, – пробурчал банкир. – «Если видишь, что еврей выпрыгивает в окно – прыгай за ним: наверняка внизу деньги».—Я не имел в виду именно евреев, – уточнил пернамбуканец. – Если всемирно известный Билл Спэнглер построит завод по производству компьютеров, могущественный Такедо Сукуна откроет сеть отелей, ловкий Оман Тласс – верфи, а вы – филиал своего банка, инвесторы со всего мира сбегутся, как пчёлы на мёд.

– Но мы ведь договорились, что ввязываемся в это не ради денег, – запротестовал японец.– В данном случае речь не пойдёт о деньгах, а о том, чтобы сделать что-то хорошее, пусть и косвенно. А если это ещё и принесёт прибыль – тем лучше.– Если смотреть с этой стороны…– Меркурий.Все обернулись к африканцу.– Что ты сказал?– Я сказал – Меркурий. Он мне больше нравится, чем Плутон.– Плутон тебе больше подойдёт, – заметил Ваффи Вад. – Но, как говорится, на вкус и цвет… Что касается меня, я согласен: если нам удастся создать это новое государство, вложения в него станут хорошим доказательством того, что мы верим в то, что делаем.– Разумеется, верим.– В таком случае, я готов построить электростанцию и сеть опреснительных установок.– Отлично! – резко воскликнул англичанин, вскакивая на ноги. – Раз уж мы, похоже, пришли к согласию, предлагаю пойти поужинать, потому что умираю с голоду. Я попрошу секретаря собрать всю возможную информацию об этом почти неизвестном Синайском полуострове, и завтра мы продолжим. Есть возражения?– Юпитер приказывает!– Юпитер не приказывает, – уточнил он. – Юпитер лишь предлагает. Хотя я и предполагаю, что Олимп был чем-то вроде диктатуры, у нас тут демократия. А в восемь часов у меня начинает урчать в животе, а в девять – закрываются глаза. Возраст, что поделать!

После изысканного ужина, совершенно не свойственного английскому хозяину, гости стали расходиться один за другим. И вот на широкой террасе, откуда открывался вид на бассейн и на игривую луну над спокойным морем, остались лишь Наима Фонсека, Ваффи Вад и пернамбуканец.

После долгого молчания, в котором каждый, казалось, погрузился в свои мысли, последний из них произнёс:– Не знаю, как вас благодарить за то, что подумали обо мне для этой работы. Я действительно в восторге.– Благодарить тебе не за что, – тут же возразил дубаец. – Не думаю, что нашёлся бы кто-то, более подходящий, чем ты, чтобы воплотить этот замысел. И доказательство тому – уже предложенная тобой действительно выдающаяся идея. Один только факт, что мы пытаемся решить проблему между евреями и палестинцами, оправдывает любые усилия и любые расходы.– Мне вот интересно, как раньше это никому не пришло в голову, – заметила венесуэлка. – Это ведь так просто!– Слишком часто самые простые решения – наименее очевидные, – подытожил Ваффи Вад. – И также слишком часто те, кто их видит, не решаются их озвучить из-за их кажущейся наивности. Мы живём в чрезмерно сложном мире, где нас с детства приучают, что белое – это не совсем белое, а чёрное – не совсем чёрное. Часто мы тратим полжизни, пытаясь найти серый цвет там, где его нет, только потому, что кто-то, считающий себя умником, убедил нас, что серый должен быть всегда.– С этим у меня горький опыт, – признался Гаэтано Дердериан. – Я проиграл самую важную партию в своей жизни, ту, что могла бы дать мне шанс побороться за мировое первенство, потому что упрямо пытался поставить изощрённый мат с помощью коней, хотя достаточно было просто продвинуть пешку. Даже самый глупый это видел. Все – кроме меня.– Так вот я благодарю Бога, что ты этого не увидел, – уверенно сказала Наима Фонсека. – Если бы ты тогда добрался до титула, то сейчас не сидел бы здесь. А я искренне считаю, что ты приносишь гораздо больше пользы, предлагая идеи и решая проблемы, чем играя в шахматы.– Но, возможно, я бы вошёл в историю как первый бразилец, получивший мировую шахматную корону.– И ты думаешь, это сделало бы тебя счастливее?– В тот момент – да.– Понимаю. Но имей в виду: достигнув вершины, тебе пришлось бы её удерживать, а значит, ты бы посвятил всё своё время шахматам, оставив в стороне одну из важнейших сторон своего таланта – воображение.– Может быть, ты права. И совершенно ясно, что избыток воображения – злейший враг профессионального игрока. Проигранная партия – лучшее тому доказательство.– Так давай же порадуемся, что всё так и вышло! – заключила венесуэлка. – А теперь скажи мне, что меня сильно беспокоит: а вдруг Синай действительно необитаем, потому что абсолютно непригоден для жизни?

Гаэтано Дердериан помолчал, обдумывая ответ. Медленно отпил из стоявшего перед ним бокала, поочерёдно посмотрел на обоих собеседников и наконец сказал:– Эскимосы живут на полюсе при минус сорока и ниже, а туареги – в сердце Сахары при плюс сорока и выше. Ни на полюсах, ни в Сахаре нет юнцов, подрывающих себя с поясом шахида, уничтожая всех вокруг. И ни на полюсах, ни в Сахаре нет Ариэля Шарона, способного отдать приказ бомбить город, полный мирных жителей. Нет в мире такого места, даже сурового Синая, которое за год вызвало бы столько смертей, сколько вызывают люди за один день в Израиле или на Западном берегу. Я уверен: любой, даже самый негостеприимный, пустынный край можно сделать обитаемым, вложив достаточно денег. А вот ни одни деньги не способны погасить расовую ненависть и религиозную вражду.– Я бы всё отдала, лишь бы ты оказался прав.– Думаю, я и есть прав. – Пернамбуканец повернулся к Ваффи Ваду: – Помнишь ту огромную опреснительную установку, что вы строите в Иордании? – Когда тот молча кивнул, он продолжил: – Сколько бы стоило построить такую же на Синае?– Без понятия, ведь условия совсем другие. В Иордании есть Иорданская впадина, благодаря которой снижаются производственные затраты, хотя инвестиции выше из-за необходимости транспортировки воды – сначала солёной, потом пресной – на почти триста километров.– Одно из преимуществ Синайского полуострова в том, что он со всех сторон окружён морем, и лишь его географический центр, где расположен настоящий безжизненный пустынный массив, находится в ста километрах от ближайшего побережья. Если забыть об этой центральной части, я считаю, можно спокойно орошать полосу земли шириной километров в пятьдесят вдоль каждого берега. – Он кивнул. – А это, на мой взгляд, немаленькая территория.– Слишком большая, пожалуй, – признал дубаец. – Ты прикидывал, сколько будет стоить снабдить такую территорию питьевой водой?– Будет стоить. Как всегда и навсегда – денег. Но имей в виду одну вещь: по ту сторону залива Акаба, менее чем в двадцати километрах, находится Саудовская Аравия – мусульманская страна, богатая нефтью и газом, для которой этот вооружённый конфликт представляет собой постоянную угрозу. Если нам удастся убедить их власти проложить под заливом – он ведь очень мелкий – газопровод к опреснительным станциям, то стоимость питьевой воды будет ниже, чем в Европе.– Вижу, ты всё хорошо продумал.– Я принялся за эту работу потому, что верю: способен справиться. К тому же это ты объяснил мне, как работает опреснительная установка и каковы её потребности. Именно тогда я начал обдумывать всё это – ведь моя память служит не только для хранения тысяч шахматных партий. Если я что-то слышу, вижу или читаю – я запоминаю это навсегда.– А я вот не могу вспомнить даже собственный номер телефона, – с досадой сказал Ваффи Вад. – И чтобы не расстраиваться от того, что ты – ходячая энциклопедия, я иду спать. И вообще, чтоб тебя!Он скрылся в доме так, будто ему подложили перец под зад, и Наима Фонсека не удержалась от комментария:– Он тебя любит и восхищается тобой, но, честно говоря, ты его иногда бесишь. – Она улыбнулась так, как умела только она. – И если честно, со мной бывает то же самое. Ты такой умный, что аж тошно.– Не хочу казаться всезнайкой, – вздохнул бразилец. – На самом деле я многого не знаю. Просто стараюсь хорошо знать то, что знаю.– Вот уж клянусь, жду не дождусь, когда всплывёт тема, в которой ты ни черта не понимаешь, – искренне призналась она. – Я никогда не считала себя дурой, но сегодня чувствую себя как "глупая Белоснежка и семь гениев".– Ты и на грош не глупа.

– И не про Белоснежку, вот уж досада! Но как ты думаешь, что может чувствовать кто-то вроде меня, когда слышит, как говорит такой тип, как Билл Спэнглер, способный создать все эти компьютерные программы и ещё тысячу вещей, о которых я не имею ни малейшего понятия – и, скорее всего, никогда не пойму, как они работают?

– Полагаю, он почувствовал бы то же самое, если бы ему пришлось управлять твоими детскими домами и пытаться сделать счастливыми кучу детей.

– Это несравнимо.

– Ошибаешься! – настаивал её собеседник. – Сколько у тебя сейчас детей?

– Две тысячи триста.

– И ты правда думаешь, что кто-нибудь из таких мужчин смог бы сделать счастливыми две тысячи триста детей?

– Как ты обычно говоришь, всё дело в деньгах.

– Ошибаешься! В этом конкретном случае денег недостаточно. Тут нужно очень много любви, много понимания и бесконечное терпение – всего того, чего у нас нет. Мужчина, каким бы умным он ни был, редко может хорошо сыграть роль матери, а уж тем более – матери для двух тысяч трёхсот детей.

– Признаю, порой даже мне это даётся с огромным трудом.

– Так вот я тебе гарантирую: на третий день я бы уже гонялся за ними по полям с ружьём.

– Сомневаюсь. Когда ты приезжаешь в гости, ты ведёшь себя просто очаровательно.

– В гости, дорогая! В гости. И, полагаю, во многом потому, что ты рядом. Такой рациональный человек, как я, никогда не сможет понять существ, которые кажутся мне абсолютно иррациональными.

– А если бы речь шла о твоём собственном ребёнке?

– Мой ребёнок должен быть рационален – иначе он не мой ребёнок.

– А мать может быть иррациональной?

– Я бы никогда не женился на иррациональной женщине.

Теперь Наима Фонсека не смогла удержаться – у неё вырвался весёлый смех.

– Вот как! – насмешливо воскликнула она. – Это меня успокаивает – значит, мне не грозит, что ты сделаешь мне предложение.

– А тебя беспокоила такая возможность? – слегка обиделся он.

Она посмотрела ему прямо в глаза – и было очевидно, что, когда Наима Фонсека смотрит в упор, ей невозможно солгать.

– А ты никогда об этом не думал? – мягко спросила она.

– По тысяче раз в день! – признался он.

– И ты думаешь, я этого не знаю?

– Полагаю, что знаешь.

– И тебя удивляет, что мне тревожно не быть уверенной, что я ответила бы, если бы ты вдруг решился? Ты мой лучший друг, я восхищаюсь тобой больше, чем кем-либо на этом свете, и как мужчина ты всё ещё вполне «ничего себе», как сказали бы мои девчонки. Гарантирую, ты поставил бы меня в сложное положение, ведь, как я слышала, стоящих мужчин нынче днём с огнём не сыщешь.

Гаэтано Дердериан поднялся, подошёл к перилам, долго смотрел на море и огни, тянувшиеся вдоль берега бесконечной гирляндой, а затем повернулся с лёгкой досадой в голосе:

– Не понимаю, как, чёрт побери, тебе всегда удаётся ускользнуть, когда я пытаюсь поговорить с тобой серьёзно. Ты как угорь, почувствовавший опасность: рвёшься вперёд прежде, чем кто-то успеет прижать, и исчезаешь так, что не успеваешь даже среагировать.

– Опыт, мой дорогой! Опыт. Учитывай, что мужчины начинают преследовать меня почти с тех пор, как я себя помню.

– Но, надеюсь, я для тебя не просто один из них?

– Нет, дорогой. Не просто. И именно в этом и заключается проблема.

Глава 3

Дама Адриатики как раз завершила своё первое официальное кругосветное путешествие, и теперь стояла в доке генуэзской верфи, проходя строгую проверку после тяжёлого испытания, вызванного более чем шестимесячным плаванием, в ходе которого ей пришлось столкнуться с яростным тайфуном у берегов Филиппин.

Это был, без сомнения, великолепный корабль водоизмещением почти восемьдесят тысяч брутто-регистровых тонн и длиной в двести девяносто метров, обслуживаемый семистами членами экипажа и способный вместить до двух тысяч пассажиров, размещённых в тысяче ста роскошных каютах.

На борту имелись вертолётная площадка, два бассейна, кинозалы, дискотека, казино, шесть ресторанов с кухнями самых разных народов мира, бесчисленное количество магазинов, спортзал и всё, о чём только могли мечтать те, кто стремился провести несколько месяцев в расслабляющем плавании.

Корабль не продавался, но, как известно, всё имеет свою цену.– Сколько бы ни стоил корабль – это неважно, ведь речь идёт об инвестиции, которая всегда окупается, – вновь настаивал Билл Спэнглер. – Найдите лучший.

И, по мнению Гаэтано Дердеряна, Дама Адриатики была лучшим судном, которое только можно было себе представить для задуманного проекта, хотя и требовались определённые переделки, чтобы превратить круизное судно в нечто вроде огромного и весьма своеобразного «плавучего офиса», где мужчины и женщины самых разных национальностей, религий и идеологий могли бы жить бок о бок в течение месяцев, а то и лет, стремясь найти лучшее будущее для всего человечества.

За две недели до этого бразилец собрал высший состав своих сотрудников в тихом отеле на окраине Женевы не только для того, чтобы сообщить им о странной природе своей новой работы, но прежде всего чтобы выяснить, сколько из них готовы покинуть свои дома на неопределённый срок, чтобы «отправиться в плавание» по маршруту, который, возможно, никогда не закончится, ведь никто не сможет сказать, когда завершится тяжкий труд по проектированию лучшего мира.

– А кто за всё это платит? – был первый и вполне логичный вопрос.– Этого я сказать не могу.– Даже нам?– Даже вам. И дело вовсе не в том, что я сомневаюсь в вашей порядочности, – пояснил он. – Это первый и самый обязывающий пункт в контракте, который я подписал.– В таком случае, – захотел уточнить валлиец Джерри Келли, самый старший в группе и, как правило, исполнявший обязанности второго по командованию, – кто нам даст гарантии, что в какой-то момент финансирование не прекратится, и мы не окажемся «на мели»?– Я. Что бы ни случилось, ваши нынешние места в Derderian y Asociados будут за вами закреплены.– В этом я не сомневаюсь, – признал собеседник. – Но если сейчас, когда мы заслужили себе отличную репутацию в исследовательской сфере, мы внезапно сменим направление деятельности, вполне может случиться так, что, вернувшись, мы потеряем лучших клиентов.– Это очевидный риск, и я лично готов его принять, – признал пернамбуканец. – С моей точки зрения, это самое захватывающее приключение, с каким только может столкнуться человек, и я намерен принять вызов со всеми его последствиями. Но я понимаю, что не у всех одинаковая ситуация, поэтому у меня есть альтернативное предложение.– Какое?– Derderian y Asociados не должна перестать быть исследовательским агентством, – сказал он. – Я продолжу исполнять обязанности президента и буду вмешиваться в самые сложные дела, когда потребуется. А генеральным директором станет Индро Карневалли. Есть возражения?

Дюжина голов отрицательно покачала – все прекрасно понимали, что итальянец, несмотря на то что был самым молодым из них, обладал наилучшими качествами, чтобы заменить человека, который до сих пор был уникальным мозгом этой необычной организации.

Убедившись в этом, бразилец добавил:– В таком случае у вас два варианта: либо продолжать как прежде, но под другим руководством, либо остаться с тем же руководителем, но заняться совершенно другой деятельностью.– Ну и выбор, скажешь тоже!

Восемь мужчин и шесть женщин, прибывших из разных стран и континентов, переглянулись – каждый, казалось, пытался понять, что думает сосед о возможности столь резкой перемены в жизни.

У всех были семьи, друзья, дом, район, город… Словом, корни, привязанные к конкретному месту. И перспектива оставить всё это на неопределённое время ради жизни на борту, пусть и самого роскошного корабля, вызывала у них заметную тревогу.

Тем не менее, вопреки здравому смыслу, первым поднял руку юный Индро Карневалли.

– Всё это звучит замечательно, – сказал он. – Но я считаю, что это несправедливо: ведь я – единственный, кому не предложили выбора.– Потому что ты необходим для управления компанией.Тот уверенно покачал головой и указал:– В Derderian y Asociados единственный по-настоящему незаменимый человек – это Гаэтано Дердерян. Все остальные – просто «ассоциированные», которые без твоего руководства ничем не отличаются от остальных компаний в этой сфере. Признаю, я многому научился, но пока недостаточно, чтобы занять твоё место. – Он выразительно махнул рукой, недвусмысленно давая понять свои намерения, и заключил: – Благодарю за доверие, но считаю, что эта должность мне пока не по силам.– Разве не мне решать, так ли это?– Нет. С должным уважением – не тебе. Это моя жизнь. Я молод, холост, ничем не связан ни с кем и ни с чем, и у меня нет особого стремления быстро разбогатеть. Гарантирую тебе: мне куда интереснее участвовать в создании лучшего мира или нового государства для палестинцев, чем сидеть в кабинете и копаться в грязных делишках мошенников, шатающихся на свободе.

Теперь уже бразилец не смог удержаться от восклицания:– Да ты издеваешься! Если ты откажешься, мои планы летят к чертям.– Мне очень жаль, но так и есть. Кроме того, я лично считаю, что Джерри куда больше подходит на эту роль, чем я.– Забудь про меня, малыш! – тут же возразил тот, к кому он обратился. – Гаэтано знает уже много лет, что я никогда не соглашусь стать президентом. И ясно одно – куда он, туда и я. К тому же мне даже нравится идея жить на корабле. Дети у меня женаты, а жена уже не первый год пилит меня с капризом устроить долгое морское путешествие. Хотела плавание – получай!

Гаэтано Дердерян Гимарайнш, которого впервые за долгое время видели искренне растерянным, несколько раз потёр нос – верный признак того, что он не знал, как поступить, и наконец почти застенчиво спросил:– Есть добровольцы занять моё место?

Молчание.– Да это ведь не так уж плохо!То же молчание.– И хорошо оплачивается…

– Послушай, – решилась вмешаться прагматичная Мадлен Перро, – мы все давно в этом деле и прекрасно понимаем: если компания ещё жива, то только благодаря тебе. И под чьим бы другим управлением она не оказалась, она полетит в пропасть. Мы – хорошие сотрудники, возможно, лучшие, потому что ты нас выбрал и обучил, но «принцип Питера» гласит: никто не должен стремиться к должности, превышающей его компетенции. Если уж Derderian y Asociados суждено умереть – лучше уж прикончим её сейчас и здесь, чем позволим ей загнуться без славы и смысла.

Прозвучал дружный гул одобрения, и пернамбуканец оказался ещё более ошеломлён, чем раньше.– Но я ведь столько работал, чтобы поднять эту компанию, – с горечью сказал он. – Я не хочу, чтобы она умерла.

– Надо было подумать об этом, когда подписывал контракт, дорогой, – упрекнула его, без особой строгости, всегда провокационная и соблазнительная Эрика Фрейберг. – Нельзя вечно быть «и в церкви, и на колокольне». Что касается меня, я иду на борт, но понимаю, что у некоторых есть личные причины этого не делать.

Воцарилась новая пауза, но теперь это было одно из тех долгих молчаний, которые его сотрудники знали как необходимые Гаэтано Дердеряну, когда ему приходилось принимать решение.

А это, пожалуй, было одним из самых трудных решений за всю его жизнь, поскольку речь шла о ликвидации или сохранении предприятия, на становление которого ушли многие годы, усилия и жертвы.

Практически начав с нуля, он сумел создать самое современное и эффективное агентство расследований на планете, и с течением времени, проявив бесконечное терпение, подобрал лучших корреспондентов в каждой стране, сплетя сложную сеть информации, которая действовала столь быстро и свободно, что ни одна официальная бюрократическая структура не могла даже мечтать сравниться с ней.

У него были собственные лаборатории, гигантские архивы и самая сложная и совершенная аппаратура, какую только мог изобрести человек. Но главным его богатством были сотрудники неоценимой ценности, и потому сама мысль добровольно разобрать по винтикам организацию, ежегодно приносящую миллионы и помогающую влиятельным правительствам решать сложнейшие задачи, вызывала у него головокружение.

Наконец, громко фыркнув, словно желая показать, насколько он подавлен грузом ответственности, бразилец вновь обратился к Индро Карневалли с мольбой:

– Прошу тебя…

Итальянец только твердо покачал головой:

– Не рассчитывай на меня.

– Маскальцоне! Ладно! Вот моё последнее предложение! Девять месяцев на суше и три – на борту. Или ты уходишь из компании.

– Это шантаж.

– Согласен. Но мне нужно сохранить нашу структуру на суше в качестве логистической поддержки корабля. Так что лучшее, что мы можем сделать – это сохранить текущую сеть офисов и корреспондентов. Если появится важное дело – мы беремся за него, ты занимаешься расследованием, а я приезжаю помочь.

– По-прежнему считаю это самоуправством.

– Ладно, и с этим согласен. Но помни: я – начальник. Я тебя нанял и я тебя научил. И могу уволить, когда мне вздумается. Понимаю, тебе больше хочется вечных каникул на прекрасной яхте, путешествия по экзотическим странам и попытки спасти мир, чем сидеть в кабинете, изучая скучные отчеты, но в жизни нужно уметь справляться как с хорошим, так и с плохим. Ты согласен или нет?

– А как ты думаешь? – буркнул итальянец с явной неохотой. – У меня нет выбора.

– Ты очень хорош. Мог бы открыть собственное агентство.

– Ma va' fan culo! – немедленно отрезал тот. – Решено: остаюсь на суше на девять месяцев.

Гаэтано Дердерян повернулся к остальным, довольно улыбнулся, радуясь победе, и объявил:

– Остальные имеют неделю на принятие решения. Экономические условия остаются прежними, но те, кто отправится в плавание, получат бесплатное жильё, питание и «транспорт».

– На меня не рассчитывай! – поспешила заявить Мадлен Перро. – Как только ступаю на палубу, у меня сразу мутит и кружится голова. Я – асфальтовая крыса.

Бразилец только кивнул с понимающим выражением и поднялся, давая понять, что собрание окончено.

– Я тебя давно знаю и понимал это. Остальных жду здесь в понедельник с утра – готовыми искать корабль, где могли бы жить люди, способные вообразить, спроектировать и, возможно, построить лучший мир для шести миллиардов человек.

Большинство согласились.

Гаэтано это предвидел – затея была достаточно амбициозной, чтобы привлечь каждого, у кого была хоть капля авантюрного духа или любви к ближнему.

Он поручил части своей команды заняться поиском судна, соответствующего их нуждам, а другой – набором людей, способных предложить стоящие идеи.

Первая часть, разумеется, оказалась гораздо проще.

Кораблей – больших и малых, дорогих и дешевых, роскошных и неудобных – хватало.

Идей тоже было множество, но очень быстро стало очевидно, что почти невозможно отличить хорошие от плохих.

У каждого, казалось, была своя «волшебная формула» решения любых проблем. Увы, большинство проблем не желали решаться.

Причина была в том, что каждый подходил к ним со своей точки зрения, а основные вопросы, стоящие перед человечеством с начала времен, имели столько сторон – порой противоположных – что никто не мог охватить их в полной мере.

Основной принцип всегда был один: что полезно одним, вредно другим.

– Это и есть та самая гигантская змея, вечно кусающая себя за хвост, – подытожил бразилец на одном из многих совещаний со своей командой. – Каковы наши шансы совместить интересы шести миллиардов людей, говорящих на разных языках, верящих в разных богов, исповедующих разные идеологии и чувствующих по-разному?

– Один из шести миллиардов.

– Маловато.

– Слишком много, если придерживаться реальности, – вмешалась Эрика Фрейберг, несмотря на свою известную склонность видеть всё в позитивном свете. – Гордыня, эгоизм, жадность, глупость и злоба – вот факторы, которые всегда разрушат даже самый щедрый и благородный проект.

– Ты хочешь сказать, что мы обречены на провал?

– Вовсе нет! – тут же возразила привлекательная блондинка, кокетливо скривив губы. – Мир сейчас в таком состоянии, что любая мелкая победа уже будет большим достижением. Всё просто, если не строить слишком больших иллюзий. Сделать мир лучше – задача несложная. Сложнее – испортить его ещё сильнее, чем он уже испорчен.

– Это обнадёживает.

– Такова реальность. Выйди на улицу, дай кусок хлеба голодному или скажи тёплое слово больному – и ты уже сделал мир лучше.

– А мы стремимся к большему.

– Конечно! Мы хотим гораздо большего. Но мой покойный муж, как ты знаешь – профессор, дипломат и необыкновенно умный человек – говорил, что в день, когда Бог осознал, какое бедствие он натворил, создав человека, он сбежал в самую далекую галактику, поклявшись больше никогда не затевать столь рискованную и глупую авантюру.

– Мне не нравится твоя ересь.

– Это не ересь. И нам не за что его винить. Вероятно, он хотел как лучше, просто не получилось – и всё.

– Никогда бы не подумал взглянуть на сотворение мира так просто, – вмешался ошарашенный Индро Карневалли. – «Не получилось – и всё». Чёрт возьми, как просто!

– Если беспристрастно взглянуть на людей, – настаивала люксембуржка, – то становится ясно: мы настолько несовершенны, что хуже нас невозможно было бы «сделать» даже специально. А поскольку я не верю, что Творец был злым, просто признаю, что он ошибся.

Пернамбуканец протянул руку, словно желая тем самым положить конец этой ошеломляющей дискуссии.

– Прекрасно! – заметил он. – Шутки в сторону…

– Это вовсе не шутка, – перебила его Эрика Фрайберг. – Я говорю совершенно серьёзно.

– Как скажешь, – уступил тот, стараясь сохранять терпение. – Философские рассуждения оставим в стороне, сейчас главное – попытаться выяснить, где, чёрт побери, мы найдём людей, способных дать нам нужные идеи.

– Там, где меньше всего этого ожидаем, – уверенно произнесла Мадлен Перро. – На мой взгляд, идеи не принадлежат никому, как бы образован и подготовлен он ни был. Я знаю выдающихся интеллектуалов, которым никогда не приходит в голову ничего оригинального, и полуграмотных крестьян, способных увидеть удивительное там, где другие ничего не замечают. Я считаю, что нужно распахнуть все двери и окна, чтобы впустить как можно больше света.

– Избыток света может ослепить, – возразил пернамбуканец. – Хотя я и согласен с тем, что наша задача – этот свет отфильтровать и пропустить лишь тот, который укажет нам путь.

– И как мы этого добьёмся? – поинтересовался всегда сдержанный Джерри Келли. – Насколько мне известно, нет никаких прецедентов, указывающих, как действовать в подобной ситуации.

– А что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? – с явным раздражением отозвался его начальник. – Обычно мы полагаемся на опыт. Идём по жизни, учимся, и когда сталкиваемся с чем-то уже знакомым, действуем соответствующим образом. Но тут нужно признать, что ситуация новая и необычная, и справиться с ней мы сможем только с помощью интуиции и, прежде всего, воображения.

– Скажи, где это продаётся – побегу и куплю пару килограммов. Но, боюсь, интуиция и воображение – не те вещи, что легко приобрести на рынке.

– Конечно, нет. Но не забывай, что мы на самом деле ищем талант. А значит, искать его нужно там, где ему положено быть: в университетах, лабораториях, академиях и исследовательских центрах, – уверенно возразил Гаэтано Дердериан. – Первая задача наших корреспондентов – составить список наиболее подготовленных и значимых людей в каждой стране.

– Их могут быть тысячи! – заметила Эрика Фрайберг.

– Я так и думаю, – признал бразилец. – И к ним надо будет добавить писателей, сценаристов, журналистов, рекламных креативщиков и даже авторов комиксов. Наша главная задача, без сомнения колоссальная, – изучить досье, которые нам пришлют, и отобрать тех, кто с первого взгляда покажется наиболее подходящим. Позже мы проведём с ними интервью и, в конце концов, оставим лучших.

– Вот дерьмо, – не выдержал и впервые открыл рот всегда молчаливый Ноэл Фокс, бывший полицейский, про которого можно было сказать, что, как в старых телеграммах, ему за каждое слово приходилось платить. – Это займёт месяцы. А может, и годы!

– Я знаю. Но не волнуйся – тебе не придётся ни с кем разговаривать. Но если уж мы взялись подправить промахи Творца, или, скорее, исправить то, что человечество напрочь испортило за свою историю, мы должны приложить все усилия, чтобы найти тех, кто умеет это делать.

– Всё равно считаю, что это безумие.

Гаэтано Дердериан Гимарайнш внезапно изменился: его обычно доброжелательное и улыбающееся лицо стало похоже на маску, голос охрип, а спокойный и убедительный тон сменился неожиданной агрессией.

Он оглядел своих коллег, сел верхом на стул, повернув спинку вперёд, и указал на них пальцем почти обвиняющим жестом.

– Не хочу больше слышать, что это безумие! – проворчал он. – Безумие – это когда сотни детей умирают от голода или жажды за то время, что мы здесь сидим. Безумие – это когда тысячи людей убивают друг друга из-за того, что считают своего бога лучше, чем у соседа, будто речь идёт не о божестве, а о футбольной команде. Безумие – это мир, в котором чуть больше трёх тысяч транснациональных компаний владеют семьюдесятью процентами ресурсов планеты, а в Африке торгуют детьми-рабами. Безумие – это позволять наркотикам уничтожать лучшее из нашей молодёжи или тратить на вооружение в сто раз больше, чем на образование. Вот это – подлинное безумие! А то, что собираемся делать мы, чтобы всё это исправить, – вовсе не безумие. Я бы сказал, это настоящее «анти-безумие».

Жесткое, почти неуместное выступление бразильца подействовало. С этого момента великолепная команда, которую он годами отбирал с величайшей тщательностью, прекратила возражать и с энтузиазмом приступила к делу, демонстрируя несомненную эффективность.

Такедо Сукуна предоставил в неограниченное пользование один из своих частных самолётов с экипажем, в качестве временной штаб-квартиры арендовали маленький отель на окраине Женевы, были открыты счета в семи разных банках, чтобы каждый партнёр мог внести свою щедрую долю, и начались почти лихорадочные поиски настоящих умов.

Это было непросто.

Соединить реальность и фантазию никогда не было легко.

Подобно тому как шахтёры в горах вынуждены промывать тонны земли, камней и щебня, чтобы найти крошечную крупицу чистого золота, люди Гаэтано Дердериана были вынуждены отвергать сотни кандидатов, которые поначалу казались подходящими, но слишком быстро обнаруживали свои серьёзные ограничения.

– Слишком большой корабль для такой малочисленной команды, – часто сокрушалась Мадлен Перро.

– Всё со временем, – обычно отвечал ей пернамбуканец. – Помни: Бог создал мир за шесть дней, а на седьмой отдохнул. Но, судя по всему, он отдохнул навсегда, потому что всё оставил в беспорядке. Мы будем дольше приводить его в порядок, но отдыхать не станем.

Когда наконец завершилась покупка Дамы Адриатики – события, несомненно ставшего первым важным вехом в жизни новорожденного предприятия – Эрика Фрайберг решила отметить это, пригласив бразильца на один из своих незабываемых «гастрономических уикендов» в роскошном особняке на окраине Лозанны, где она прежде жила с любимым, богатым, образованным и умным, но ныне покойным мужем.

Они оба прекрасно знали, что это значит, и отлично понимали, что лучшая местная кухня оказывалась далеко не самым сильным блюдом среди тех, которыми они наслаждались в такие выходные. Однако уже давно пришли к твёрдому убеждению, что быть отличными друзьями и коллегами вовсе не мешает иногда становиться любовниками.

Обычно они проводили те сорок восемь часов, наслаждаясь едой, любовью, прогулками или плаванием по спокойным водам Женевского озера, словно слегка инцестуозные брат с сестрой, ревностно охраняющие свою независимость, но готовые временно ею поделиться.

– Но на этот раз тебя ждёт большой сюрприз, – предупредила она.

Бразилец не смог удержаться, чтобы не взглянуть на неё искоса, и заметил:

– От тебя всегда можно ожидать сюрпризов, и я говорю не только о постели…

– Этот сюрприз другой. Совсем другой!

И действительно, он оказался другим.

В воскресенье с самого утра они выехали на дорогу в сторону Берна, долго ехали вдоль озера Невшатель и, наконец, остановились у красивого особняка на зелёном холме.

В просторной гостиной с огромным окном, выходящим на пасторальный пейзаж с пасущимися коровами, их ждала женщина лет сорока с глубоко измождённым лицом. Она сидела в простой инвалидной коляске.

Раньше она, должно быть, была довольно привлекательной, но теперь представляла собой почти живой скелет, который, по-видимому, мог шевелить только головой и правой рукой.

Эрика Фрайберг с явной нежностью поцеловала её, пригладила непослушную прядь волос и спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

Хозяйка дома лишь бросила на неё выразительный взгляд, явно давая понять, что вопрос был крайне неуместен. Эрика с досадой признала:

– Ладно! – прошептала она. – Я всегда совершаю одну и ту же ошибку, но ничего не могу с собой поделать. – Затем жестом указала на своего спутника, который выглядел абсолютно сбитым с толку, смущённым и в некоторой степени ошарашенным. – Это Гаэтано Дердериан, о котором я тебе так много рассказывала.

–Ты действительно много мне о нём рассказывала, – признала больная хриплым голосом, совершенно не соответствующим её хрупкому телу. – Садитесь, пожалуйста!

Пернамбуканец послушно устроился в кожаном кресле, пока та, кто его привела, добавила:

–А это моя большая подруга Патриция Бак. А теперь я вас оставлю наедине, потому что, мне кажется, вам есть о чём поговорить.

Она направилась к двери, с улыбкой наблюдая за выражением изумления на лице мужчины, который никак не мог понять, к чему всё это и почему его оставляют одного с незнакомкой, которая не может даже самостоятельно двигаться. Уже стоя в дверях, она обернулась, подмигнула и сказала:

–Кстати! Весь смысл сюрприза в том, что ты прекрасно знаешь Патрицию.

–Я? —удивился он. – С каких это пор и в каком качестве?

Женщина просто указала на больную пальцем:

–Она – Петроний.

С этими словами она исчезла, захлопнув за собой дверь. После нескольких мгновений сомнений и почти неверия, Гаэтано Дердерян повернулся к женщине в инвалидной коляске, лицо которой казалось маской.

–Петроний? —повторил он в оцепенении. – Это правда? Вы и есть Петроний?

–Боюсь, что да.

Он никогда бы не подумал, что Петроний – женщина.

–Почему?

–Не могу этого объяснить, – искренне ответил он. – Я читаю ваши статьи уже много лет, глубоко вами восхищаюсь, но даже ни разу не пришло в голову, что Петроний может быть не мужчиной.

–И я, по-вашему, должна чувствовать себя польщённой? – Голос звучал явно язвительно.

–Ни в коем случае! – поспешил заверить он. – Я не хотел вас обидеть. Просто, возможно, подсознательно псевдоним Петроний ассоциируется с мужской личностью – и это кажется логичным.

–Понимаю. И прощаю вас. Когда я выбрала это имя, была очень молода, чувствовала себя неуверенно и, наверное, решила – пусть и не слишком мудро – что читатели не будут серьёзно воспринимать мнение девчонки, осмелившейся рассуждать о сложных и щекотливых темах, которые, по идее, были ей не по зубам.

–Вы никогда не пытались кого-то поучать, – возразил собеседник. – Именно в этом и заключается огромная ценность ваших статей и анализов социальных, политических и экономических проблем: в ясности, аргументированности, привязке к реальности и полном отсутствии самолюбования или желания привлечь к себе внимание.

–Мне это далось нелегко – усмирить неуправляемое эго, которое сидит в каждом из нас.

–Что ж, вы в этом преуспели, раз даже меня, считающего себя умным и не способным справиться со своим эго, вы сумели ввести в заблуждение. – Гаэтано Дердерян едва заметно улыбнулся, как бы посмеиваясь над собой. – Если хотите знать правду, я представлял Петрония как пожилого профессора, разочаровавшегося во всём и избегающего славы, как чумы.

–Слава действительно как чума, особенно если подумать, что тебе приходится сталкиваться с ней, прикованной к инвалидному креслу и неспособной себя обслуживать. – Она усмехнулась, скорее скривилась, и спросила: – Как вы думаете, что бы сказали мои читатели, если бы увидели меня такой, какой видите меня вы?

–Понятия не имею.

–А я знаю. Вероятно, они бы сказали: «И вот этот мешок кожи и костей, который даже не может выйти посмотреть, что происходит за порогом, пытается нас учить, как справляться с нашими бесконечными проблемами?»

–Я всё равно считаю, что у вас можно многому научиться, даже если вы никогда не пытались учить кого-либо.

–А чему я могу научить, прикованная к этой коляске, кроме как – смотреть?

–И вам этого кажется недостаточно? – возмутился собеседник. – Главная беда нашего времени в том, что у всех слишком много дел и слишком мало времени, чтобы остановиться и внимательно взглянуть на то, что происходит вокруг. А вы обладаете редким даром видеть то, чего не видят другие, и делать выводы, которые большинству просто не приходят в голову.

–Что ж, – согласилась Патриция Бак, нетерпеливо пошевелив единственной подвижной рукой. – Мне неинтересно обсуждать ни себя, ни своё жалкое существование. Вы здесь потому, что Эрика считает, будто я могу быть полезной в этом грандиозном проекте, за который вы собираетесь взяться. Вот это – действительно важно.

–Я с ней полностью согласен: Петроний будет для нас бесценной поддержкой.

–Я не разделяю этого мнения, но спорить не собираюсь. – Она выразительно указала на пачку сигарет на соседнем столике. – Закурите мне, пожалуйста, – попросила она.

Бразилец послушно закурил, и, глубоко втянув дым, словно это было величайшее удовольствие в её жизни – а, вероятно, так оно и было, – несчастная женщина сказала:

–Есть кое-что, в чём я действительно могу дать вам совет.

–И это?

–Ни в коем случае не стройте ваш первый проект на идее создания новой Палестины.

–Почему?

–Потому что уже существует «старая Палестина». Хорошая или плохая, большая или маленькая, реальная или иллюзорная – это зародившееся государство, за которое мужчины, женщины и почти дети борются и умирают уже много лет, особенно в последние месяцы. Вы совершите ужасную ошибку, если вдруг заявите им, что вся их пролитая кровь была напрасной. Они просто отвергнут ваш проект нового государства на Синае и продолжат убивать и умирать.

–Не исключено, что вы правы.

–Будьте в этом уверены, – твёрдо ответила она. – Они никогда так просто не предадут свои мечты и мечты своих родителей и дедов. Если однажды они соберут всё, что у них есть, и покинут свою землю, свои дома, своих мёртвых, оставив всё это ненавистным израильтянам, то не смогут больше смотреть друг другу в глаза.

–И как же тогда решить проблему?

–Убедить их, с капелькой хитрости, что речь идёт о «расширении палестинского государства».

Собеседник задумался над услышанным, с новым интересом посмотрел на лицо, скрытое теперь за густым облаком дыма, и наконец спросил, не скрывая замешательства:

–Что вы хотите сказать этим «расширением палестинского государства»?

–Ровно то, что сказала, – спокойно ответила она. – Если палестинцы придут к выводу, что они сами, при поддержке международного сообщества, могут убедить своих египетских братьев уступить им часть территории, почти примыкающей к их границам, исключительно ради обретения жизненного пространства и лучшего уровня жизни – они воспримут это как разумный шаг, не предающий духа их борьбы. А потом, постепенно, большинство перейдёт к более рациональному, мирному и человечному образу жизни – не испытывая при этом чувства вины.

–Звучит разумно.

–Так и есть, если помнить, что у народов, как и у людей, можно отнять землю, но не достоинство. Если удастся сохранить за нынешним Западным берегом статус истинной и единственной палестинской родины – пусть в будущем там останется лишь символическое меньшинство – это будет справедливое, достойное и абсолютно не травматичное решение.

–Несомненно, вы были, есть и останетесь моим восхищаемым Петронием.

–Наверное, потому, что всё, что мне остаётся, сидя в этой коляске – это думать. Иногда мне кажется, что я – просто морковь, которая думает.

– Вы не морковка, которая умеет думать; вы невероятно умный человек, который проделал бы великолепную работу на борту нашего корабля. Разве вас не привлекает идея внести вклад в создание лучшего мира?– Лучшего? – с явной иронией переспросила Патрисия Бак. – Вы думаете, может быть что-то более привлекательное, чем сидеть здесь день и ночь, год за годом, наблюдая, как приходит зима, лето или весна в эту чертову долину? Не пытайтесь меня рассмешить! Для меня никогда не будет лучшего мира – и вы это знаете.Гаэтано Дердерян встал, подошёл к окну, посмотрел на луг, спускающийся к озеру, словно пытаясь представить, как меняются краски с приходом разных времён года, и, наконец, не оборачиваясь, прокомментировал:– Я прочитал так много из того, что вы написали, что твёрдо верю: ваше трудное существование стало бы гораздо более сносным, если бы вы были уверены, что помогаете создать лучшее будущее для миллионов несчастных, у которых нет возможности жить в таком месте, как это, или даже просто есть каждый день. – Теперь он действительно взглянул ей прямо в глаза и проговорил уже совсем другим тоном: – Я признаю, что не способен понять, насколько вы страдаете в вашей нынешней ситуации, но я понимаю, что слишком многие тоже страдают, пусть и по-другому. Помогите им!– Помочь им? – с горечью произнесла она. – А кто поможет мне? Я годами умоляю позволить мне покинуть этот ад, но никто не проявил сострадания, даже зная, что я скорее предпочла бы умереть, чем продолжать терпеть столько боли и мучений.Он смотрел на неё с растерянностью.– Вы действительно хотите умереть? – тихо спросил он.– Как вы можете задавать такой вопрос? – отрезала она. – Это единственное, чего я по-настоящему прошу от жизни: уйти из неё. Но я даже не в состоянии покончить с собой.– Никогда бы не подумал этого о Петронии!– Петрония – это всего лишь маленькая часть меня, – пояснила Патрисия Бак. – Всё остальное – страх, одиночество и страдание. Проклятая смерть любит гоняться за теми, кто её избегает, но убегает от тех, кто её ищет. Врачи говорят, что если бы я пробыла под той машиной ещё пять минут, всё бы закончилось, но хотя я ждала смерти с переломанной спиной больше четырёх часов, она опоздала ровно настолько, чтобы оставить меня вот такой – сидящей на краю могилы, как живой труп, которому никто не решается дать последний толчок.– Мне больно слышать, как вы так говорите.– Не смейте произносить слово "боль" в моём присутствии, – резко ответила она. – Я вам запрещаю это, потому что после четырнадцати лет на этом чёртовом троне я считаю себя королевой боли и не потерплю, чтобы кто-то вторгался в моё царство. Говорить о боли, не имея понятия, через что я прохожу каждую минуту, – всё равно что произносить имя Бога всуе: это богохульство.– Мне жаль.Хозяйка дома подняла руку настолько, насколько могла, показывая ладонь, словно этим хотела положить конец разговору, и при этом её голос резко изменился.– Не извиняйтесь! – попросила она. – Это я часто перегибаю, и понимаю, что вы не виноваты в том, что я оказалась прикованной здесь.– А кто виноват?– Только я. И это самое страшное во всей истории. Любому человеку становится легче, когда можно обвинить кого-то в своих несчастьях, но когда приходит осознание, что винить некого, беды множатся до бесконечности… – Она несколько раз качнула указательным пальцем, словно прося его не отвечать, потому что, казалось, сосредоточилась на внезапно пришедшей мысли. Наконец, резко спросила: – Вы правда думаете, что я была бы полезна на этом корабле?– Я в этом убеждён.– Как он выглядит?– Огромный. И прекрасный. Настоящее чудо.– Так и думала. Вы будете плавать по всему миру?– Где бы ни было море – мы там.– А если я приму ваше предложение, у меня будет каюта на палубе?– Разумеется! Самая роскошная, с просторной частной террасой, с которой вы сможете увидеть всё то, чего не видели за эти годы.– Это хорошо! – Патрисия Бак вновь улыбнулась, и на этот раз её улыбка была действительно приятной. – Я сделаю вам предложение… – прошептала она. – Я поднимаюсь на этот корабль и помогаю вам во всём, на что способна, выкладываясь по максимуму, в течение целого года. А потом вы устроите всё так, чтобы в ту самую ночь, когда мне захочется, я смогла спокойно броситься в море, без чьей-либо помощи.

Глава 4

Дама Адриатики была готова выйти в море в начале сентября.

Пришвартованное в порту Генуи, судно с гордостью демонстрировало своё новое имя, в ожидании прибытия тех, кого оно должно было доставить в далекие порты – в надежде, что там они обретут вдохновение, необходимое для выполнения задачи, с которой никто не мог справиться с тех пор, как первый обезьяний предок решил спуститься с дерева тысячи лет назад.

«Думать только о других» – вот какой негласный девиз мог бы гордо развеваться на вершине грот-мачты этого роскошного корабля, истинную миссию которого невозможно было бы угадать с первого взгляда.

Думать только о других.Но лишь немногие, казалось, были способны действительно думать только о других.

Белое, сверкающее, величественное судно напоминало гигантскую пустую скорлупу: по его палубам, салонам и просторным каютам сновали только одетые в форму члены экипажа, небольшая армия секретарей, чиновников и любезных стюардесс, недоумевая, что, черт возьми, они здесь делают и какова их настоящая миссия, если те, кто якобы должен был фонтанировать блестящими идеями, отсутствовали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.