Женя Гравис
Посредник

© Гравис Ж., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть 1
Последняя воля

Глава 1,
В которой Митя встречает двух старых знакомых

– А-а-а!

Крик нарастал, набирал силу и обрывался с жалобным всхлипом в конце. Снова и снова. Тяжелая дверь не могла его полностью приглушить, и Дмитрий Самарин дергался, то прислоняясь к створке, то утыкаясь лбом в стену рядом. Узор из трещин на штукатурке за несколько часов был изучен им досконально.

Невыносимо.

Длительное ожидание мучительно само по себе. А когда ты рядом с непостижимым и малопонятным, но при этом совершенно бесполезен – нестерпимо вдвойне.

– А-а-а!

Крик раздался опять, и вслед за ним послышался уставший, срывающийся плач:

– Мамочка, я больше не могу!

– Можешь, милая, можешь. Все хорошо. Попей воды. Осталось совсем немного.

– Пожалуй, стоит дать немного хлороформа. Марфа Семеновна, приготовьте.

– А-а-а!

Митя стукнул кулаком по стене, словно пытаясь разделить боль, которая буквально сочилась из-за двери.

Ужасно захотелось курить. Курить? Что за странное желание? Никогда ведь не увлекался. Но почему-то сейчас вспомнился один из подчиненных, Семен Горбунов, попыхивающий трубкой. В трудные моменты он всегда доставал табак, и кажется, это несложное действие помогало ему разобраться с насущными проблемами.

Митя сглотнул, отогнав глупую мысль. Дверь приоткрылась, и в проем боком протиснулась насупленная горничная, держа в руках таз. Вода в нем была красная, в ней плавали какие-то тряпки. Служанка поймала встревоженный Митин взгляд и отрицательно покачала головой. Потом закрыла створку ногой, перехватила таз поудобнее и ушла вниз.

Дмитрий снова уткнулся лбом в стену.

Невыносимо.

– Пойдем-ка.

Хозяин дома Николай Сергеевич Загорский подошел неслышно, потянул за рукав, и Митя подчинился. Позволил довести себя до кабинета и усадить в кресло, в котором и очнулся со стаканом в руке. Загорский-старший налил себе тоже и удобно устроился за столом. В комнате было сумрачно и тихо, никаких криков сюда не доносилось. Лишь тикали бронзовые часы в виде орла на каминной полке.

Митя механически отхлебнул. Медовое и тягучее согрело горло и мягко скатилось вниз, разливаясь внутри приятным теплом.

– Хорош, а? – Николай Сергеевич покрутил бокал, рассматривая маслянистые подтеки на стенках. – Clos du Griffier[1], тысяча восемьсот двадцать четвертого года. Почти столетний. Берег для особого случая.

Митя стиснул стакан в руке.

– Все будет в порядке, слышишь? – продолжал Загорский. – Не изводи себя, ты сейчас ничем не поможешь. Тут только ждать. Хотя, что я… Сам так же под дверью стоял и маялся, когда Анечка… Восемь часов, м-да. Ты пей. В следующий раз будет легче.

«Пережить бы этот», – малодушно подумал Митя и тут же себя одернул. Нашел время страдать. Это не ты сейчас кричишь за дверью.

Нет, дело не в этом.

Николай Сергеевич смотрел спокойно и участливо, и Дмитрий решился. Не то чтобы они с тестем сильно сблизились за последнее время, но и конфликтов между ними не возникало. Впрочем, сложно найти повод для разногласий двум занятым людям, которые вечно пребывают на службе. Митя – в качестве начальника Убойного отдела Сыскной полиции Москвы, а Загорский – биржевого чиновника и профессора политической экономии.

Настоящий момент, кажется, выглядел подходящим для откровенной беседы.

– Я… – Митя для храбрости отхлебнул слишком много и прокашлялся. – Я ведь не рассказывал вам, как потерял мать.

– Нет.

– Она умерла при родах, когда я появился на свет. И я… – Самарин замолчал, не в силах выразить вслух мучившие его опасения.

– Понимаю. И сочувствую. Но сегодня такого не повторится, даже не думай. Там врач, акушерка. Не сравнивай. Времена совсем другие.

– Умом-то я понимаю, но…

– Сердце болит. У меня тоже. Здравый смысл у нас, отцов, в такие моменты отключается. Эх, надо было, наверное, в больницу ехать. По крайней мере, там все эти… женские дела далеко от посторонних глаз и ушей происходят. В следующий раз так и сделаем.

Николай Сергеевич перегнулся через стол и плеснул в Митин стакан еще жидкости.

– По капельке. А то к рождению наследника ничего не останется. Ты мне лучше скажи, как там душегуб Визионер? Казнили?

Говорить о работе было привычнее и легче. Или так столетний коньяк подействовал? Беспокойство и тревога, мучившие в последние часы, сгладились и стихли.

Про серийного душегуба, которого ему пришлось выслеживать целый год, Митя был готов рассказывать без всяких дополнительных стимулов:

– Да, я был на… процедуре. Все прошло по протоколу и без эксцессов.

– Ну, слава Диосу. Он это заслужил. Я смотрю, в Европе с каждым годом растет число противников смертной казни. Да и у нас они тоже появляются. Думаю, когда-нибудь мы, как прогрессивные люди, откажемся от такой крайней меры. Но не сегодня, не сегодня…

– Согласен. Хорошо, что хотя бы публично казнить перестали. Не самое приятное зрелище.

– Он не раскаивался перед смертью?

– Нисколько. Мне показалось, он даже был рад такому исходу.

– Да, человеческая природа все-таки непознаваема. Но ты-то хоть облегчение почувствовал?

– Откровенно говоря, нет. Вообще ничего не ощутил. Видимо, перегорело уже.

– Что ж, это, пожалуй, к лучшему – как можно быстрее забывать плохое. Будем ждать хороших новостей.

– Будем.

Они сидели в тишине еще какое-то время, неторопливо прихлебывая коньяк и не тяготясь молчанием. Стук в дверь раздался неожиданно. Все та же служанка, уже без таза, вбежала в кабинет, присела в неловком книксене, разгладила складки на фартуке и радостно объявила:

– У нас мальчик!

Соня выглядела бледной и уставшей. Митя опустился возле кровати, прижался губами к взмокшему лбу жены и поправил спутанные рыжие волосы.

– Как ты?

– Ужасно, – прошептала Соня и улыбнулась.

Несмотря на измученный вид, улыбка у нее была искренняя и счастливая.

– Ты молодец, отлично справилась. Люблю тебя.

Соня поерзала и бросила взгляд влево, где у окна стояла колыбель.

– Хочешь посмотреть на него?

– Конечно. Уверен, он такой же прелестный, как и ты.

– Я кошмарно выгляжу.

– Ты самая красивая. Отдыхай.

Он поцеловал ее еще раз и подошел к кроватке. Акушерка, пухленькая и миловидная, достала оттуда маленький, туго запеленатый сверток.

– Осторожно, голову придерживайте.

Младенец был замотан так, что наружу выглядывало только личико – ярко-розовое и недовольное. Положа руку на сердце, ничего красивого в нем не было. Мало кто сразу при рождении выглядит привлекательно, но Митя бы никогда не рискнул произнести это вслух. Ребенок казался серьезным и сердитым – сурово сжимал крохотные губы и хмурил брови. Совершенно некстати в голове вдруг всплыл образ начальника Сыскной полиции – Карла Ивановича Ламарка. Как он так же хмурит брови и сжимает челюсти. Ну что за бред лезет в голову в такой волнующий момент?

– Очень красивый, – сказал Митя.

– Четыре килограмма двести. Богатырь, – расцвела акушерка.

Ребенок вдруг открыл глаза – мутноватые, серо-голубые. Взгляд у него был нечеткий, плавающий, но вполне осмысленный.

Митя улыбнулся и прошептал: «Привет». И увидел, как глаза младенца вдруг заливает черная, непроглядная тьма…

* * *

Черт, приснится же такое!

Самарин вырвался из кошмара, проснувшись в поту, со сбившимся в ноги одеялом. Простыня и подушка были влажными и липкими, и Митя перекатился в сторону, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

А сон казался таким реальным. И бледная Соня, и красный младенец, и томительность ожидания, и даже мягкий вкус Clos du Griffier… Самарин бросил взгляд в сторону окна, за которым оранжево светил уличный фонарь. Судя по светлеющему небу, ближе к четырем утра. Попробовать уснуть снова?

Сыщик пощупал рукой влажную от пота простыню и поморщился. Нет, поспать сегодня уже не удастся. Пора с этим что-то делать. Кошмары вторую ночь подряд – это непроста. Видимо, кому-то очень хочется поговорить.

И тут нашла.

Самарин переехал в новую служебную квартиру сразу после Нового года. Дом на углу двух переулков – Малого Козихинского и Трехпрудного – понравился ему сразу своей угловатостью и необычным «скворечником» – круглой башенкой на самом верху. Квартира эта, к сожалению, не сдавалась, и что находится внутри башни, Мите до сих пор узнать не удалось. Зато было свободно жилье под ней, на четвертом этаже. И, выглянув из окон на улицу, Дмитрий сразу понял, что ему все нравится. Вид на тихий переулок и крыши соседних домов, что были гораздо ниже, и главное – никаких деревьев перед окнами. А возле входа по ночам всегда горит фонарь.

За прошлый год в Митиной жизни произошло столько событий разного толка, что захотелось начать жизнь заново. Внезапное назначение главой вновь созданного Убойного отдела. Своя команда из трех человек, которые сперва казались странноватыми и чужими, но теперь стали надежными друзьями и коллегами. Случилось первое и неимоверно сложное дело серийного душегуба Визионера, которое Митя с большим трудом, но распутал, хоть и не получил за это ни славы, ни признания.

Зато эта история удивительным образом свела его с барышней Соней Загорской, которая стала напарницей в расследовании и чуть не оказалась последней намеченной жертвой душегуба и которую Митя в последний момент спас от ужасной смерти.

Спас и немедленно объяснился в чувствах, которые у него возникли и окрепли за время знакомства. И, к некоторому своему изумлению и безмерной радости, услышал ответное признание. Все это случилось в прошлом году.

А новый тысяча девятьсот двадцать первый год Самарин начал с переезда. Казалось, это должно было стать первым серьезным шагом… К чему? Видимо, в том числе и к тому, что приснилось сегодня ночью. Разумеется, приняв Митины ухаживания, Соня продолжала жить в особнячке Загорских, где сыщик стал частым гостем. И свадьба, конечно, когда-нибудь должна была случиться, и разные младенцы, но пока Митя совершенно об этом не думал.

Так отчего возникают такие нелепые сны, в которых путаются реальность и фантазии? Дмитрий вспомнил вымышленный разговор с будущим тестем. Еще одна странность. Сыщик ведь не был на казни. Лишь осмотрел тело после, убедился, что Визионер безусловно и окончательно мертв, и подписал заключение. Это было неделю назад, в конце марта.

Вчерашний сон, подробности которого уже позабылись, был таким же темным и непонятным.

Определенно, кое-кто очень хочет поговорить. Та, кто не появлялась и не напоминала о себе почти полгода.

Митя глубоко вздохнул, дошел до кухни, глотнул воды прямо из чайника и открыл дверь в кладовку. Пожалуй, подойдет. Уж лучше беседовать среди банок с вареньем и огурцами, чем на холодном кафельном полу в туалетной комнате. Как-то уютнее, что ли. Ну что за глупости снова лезут в голову? Это же не встреча со старым другом, при чем тут уют?

Самарин уселся на ящик с картошкой, плотно закрыл дверь, погрузившись в темноту, и позвал:

– Я здесь. Чего ты хочешь?

Несколько минут казалось, что никто не отзовется и ничего не произойдет. Но потом по движению похолодевшего воздуха Митя ощутил, как что-то вокруг него сгущается, клубится, обретает форму. Становится непроглядно-черным среди полного мрака. И голос – не человеческий, не женский и не мужской, а иной – ответил с некоторой издевкой:

– Забыл? Ты мне должен.

«Должен ли?» – подумал Митя, вспомнив определенно и безоговорочно мертвые глаза Визионера.

Гостья, явившаяся поговорить, была самым страшным видением сыщика за последние несколько лет – с тех пор, как они «познакомились» на исходе Великой войны. Признаться в этом Самарин боялся даже самому себе, а уж тем более кому-то другому.

Но так уж вышло: в безвыходной ситуации обратишься за помощью не только к заклятому врагу, но и к самому зловещему кошмару в жизни.

Он и обратился. И получил, что хотел. Пожалел? Тогда – ни капли. А сейчас?

Обещал тьме, что она и Визионер встретятся? Вот и встретились. Так чего еще?

Но вслух, разумеется, спорить не стал.

– Юлишь, – прозорливо истолковала паузу тьма. – Вы, люди, бываете на редкость изворотливы, когда дело касается выполнения обещаний. Ты ничем не лучше остальных. Но тебе хотя бы хватает ума не пререкаться открыто.

– Я благодарен. За помощь. Но предпочел бы закрыть эту сделку.

– Разумно. Ты пообещал две жизни. Помнишь свои слова?

Митя помнил: «Забери меня и его тоже, но Соня пусть останется в живых!» Чего не выкрикнешь ради спасения дорогого тебе человека? В тот момент сыщик и сам был готов умереть, но тогда тьма снисходительно его отпустила.

Выходит, ненадолго… Черт! Почему именно сейчас, когда все так хорошо наладилось?

– Помнишь, – выразительно протянула тьма. – Слово не воробей, Дмитрий. Одну жизнь я получила. Хочу получить вторую.

– Мою? Или… моего будущего ребенка?

«Сказки, – с обреченностью вспомнил сыщик. – В сказках высшая сила всегда просит о том, чего ты пока не знаешь, что произойдет когда-то в будущем. Какой же я идиот».

– Хитроумие и беспредельный эгоизм… Неисправимое племя, – вздохнула тьма.

Сказано это было таким тоном, что будь на ее месте собеседник в человеческом облике, он наверняка саркастически закатил бы глаза. Интересно, у тьмы есть глаза? Рот точно имеется – говорит же она как-то.

Размышления о предполагаемом облике гостьи помогали Самарину как-то примириться с фатальностью и абсурдностью происходящего. Или стоит называть ее настоящим именем? Нет, пускай остается тьмой. Так привычнее.

Из последней фразы Митя лишь уловил, что жизнь – его собственная или будущего сына – тьму в настоящий момент мало интересует. Тогда чья же?

– На всякий случай напомню, что я представитель закона, а не наемный убийца.

– Ишь ты, – хмыкнула она. – Вот и сделай свою работу. Как сыщик. Сегодня ночью в Москве убита женщина. Она была, скажем так, довольно близка мне. Этого не должно было случиться. Время ее еще не пришло.

– Кто? Где она? Имя?

– Сколько вопросов… Я тебе не свидетель, чтобы показания давать. Может, у меня и тысяча глаз, но за всем не уследишь. Ты ее узнаешь, не ошибешься. Она отмечена.

– То есть меня нанимают для расследования?

– Ну, ты же начальник Смертного отдела.

– Убойного.

– Оставь эту бессодержательную словесную эквилибристику. Мне нужен убийца. Мне лично, а не вашему правосудию.

«Ну надо же, у тьмы бывают личные мотивы», – удивился про себя Митя. И тут же попытался представить предполагаемого убийцу и суд над ним. Скажем, если преступление первое, есть смягчающие обстоятельства и попадется сочувствующий судья, то смертную казнь заменят пожизненным заключением или длительной каторгой. А значит он, Митя, пойдет против закона, распоряжаясь жизнью неизвестного пока преступника. Хотя если он рецидивист и убийство не первое, то…

– Снова юлишь, – прервала его раздумья тьма, и в ее голосе не осталось и следа иронии. – Хватит изворачиваться. Да или нет?

Черный туман вокруг и исходящая от него угроза стали почти осязаемыми. В тишине вдруг жалобно и тихо заплакал ребенок. Или просто послышалось? Митя вспомнил серо-голубые младенческие глаза, которые заливала чернота, и понял, что на этот раз выбора не будет.

– Да. Я согласен, – ответил он.

– Вот и славно. Работай.

Телефонный звонок раздался, когда Самарин вышел из душа и насыпал в турку двойную порцию кофия.

Еще одно новшество в его жизни – домашний телефон. Удобная оказалась вещь: не надо каждый раз среди ночи смотреть на укоризненное лицо разбуженного дворника, а вести долгие беседы с Соней можно без посторонних ушей.

Увы, любимые девушки не имеют обыкновения звонить в половине пятого утра.

– Дмитрий Александрович, здравия желаю. Барсуков, дежурный, беспокоит. Два убийства, обе женщины. Одна в Мясном переулке, вторая на Большой Никитской.

– В Мясной Семена Горбунова отправь, он рядом живет. Я на Никитскую. Мишке Афремову телефонируй, пусть туда же едет. Номер дома?

– Пятьдесят четвертый.

– Принял. Отбой.

Кофий он все-таки выпил, размышляя о том, каково это – иметь тысячу глаз. И надеясь, что посмотреть хотя бы в один из них ему выпадет не скоро. Посомневался, верно ли выбрал место. Может, все-таки стоило поехать в Мясной переулок?

Большая Никитская была одной из парадных улиц Москвы, районом университетских построек и роскошных особняков. Нужный дом в старорусском стиле выглядел скорее не элегантным, а нарядным. Как деревенская невеста на выданье, которая надела на свадьбу все самое яркое и пестрое.

Такие мысли навевали богато декорированные верхние наличники окон, напоминающие по форме кокошники. Фасад дома был выложен ромбовидным узором из кирпича трех цветов – желтого, красного и коричневого. Простенки, карнизы и колонны украшали глазурованные плитки с растительными мотивами. Казалось, особняк кокетливо выставляет напоказ привлекательные части, каждая из которых соперничает с другой за право считаться самой красивой.

Внутреннее убранство оказалось таким же колоритным, в духе боярских палат – расписные сводчатые потолки, цветастые шелковые обои, пол в разноцветных квадратах. Не дом – шкатулка, полная сокровищ, в которой нет людей. Кроме ефрейтора, который подсказал нужное направление, Митя по пути не встретил ни единой живой души.

Такой богатый особняк – и без прислуги?

Самым оживленным по иронии оказалось место упокоения. Судя по размерам и пышному декору – хозяйская спальня, где уже занимались своей работой прозектор Глеб Шталь и младший сотрудник отдела Михаил Афремов с фотоаппаратом. Всегда успевают приехать раньше. Ладно Мишка – он молодой и неуемный. А Глеб? Он вообще спит хоть иногда? Для никогда не спящего друг-патологоанатом выглядел бодрым и румяным. Даже в это хмурое утро. Даже при свете неярких ламп у места убийства.

Пожилая хозяйка лежала на высокой кровати лицом вниз – как будто, запнувшись, упала на постель. Ночная фланелевая рубашка на убитой выглядела очень целомудренно и старомодно: ворот под горло, длинные рукава с кружевными манжетами. Задравшийся подол нарушал эту благочестивую опрятность, открывая взгляду худые сморщенные ноги в синих узорах вен. Увы, у смерти нет никакого уважения ни к богатству, ни к старости. Но подол инстинктивно хотелось поправить.

– Что у нас? – поинтересовался Митя.

– Перелом предположительно височной кости, – Глеб указал на голову жертвы, где под седыми волосами расплылось на шелковых простынях большое бурое пятно. – Удар был один, но четкий и выверенный. Эпидуральная гематома из-за повреждения средней менингиальной артерии. Истекла кровью довольно быстро. Ну и возраст. Без шансов.

– Чем ударили?

– Предполагаю, что этим, – Шталь кивнул на пол у кровати, где валялась кочерга.

– Подходит. Проверим.

– Ребристая слишком, пальчики не снять, – подал голос Мишка.

– Вижу. Глеб, другие травмы есть, следы борьбы?

– Борьбы? Старушка – божий одуванчик. В таком возрасте неудачно наклонишься – и все, капут. О! Есть оторванный палец. С правой руки.

Митя присмотрелся и запоздало заметил, что средний палец лежит отдельно на бежевом ковре. Кисть правой руки убитой выглядела так, словно этот несчастный палец из нее вырезали, выламывали, выдергивали…

Сыщик за годы службы успел повидать всякого. Но при мысли о том, что тщедушную старушку пытали, ломая хрупкие суставы, утренний кофий в желудке все же шевельнулся.

– Если тебя это утешит, палец оторвали уже после смерти. Крови маловато, – меланхолично заметил прозектор.

– Интересно, зачем?

Глеб пожал плечами.

– Миша, у тебя что?

– Думаю, преступник влез через окно. – Мишка отвечал, не отрываясь от фотокамеры и щелкая затвором. – Задвижка не сломана: створка, видимо, была приоткрыта. На подоконнике следы. Первый этаж, тут невысоко. Сейчас Тефтелька приедет, по свежему следу быстро найдем, далеко не убежит.

– Неудачливый вор? Хотел по-тихому ограбить дом, а старушка подняла шум?

– А следов ограбления как раз не видно. Я проверил окна в остальных комнатах, они закрыты, признаков взлома нет. Убийца намеренно залез именно в эту спальню. Наверное, увидел, что открыто, вот и…

– Что же он тогда ничего не прихватил?

Митя осмотрелся. Действительно, в комнате царил идеальный порядок, не считая смятой кровати с мертвым телом, оторванного пальца и валяющейся кочерги. Туалетный столик уставлен флакончиками и баночками – ни одна не упала и не разбилась. На изящной подставке висят серьги. Судя по блеску – с бриллиантами. Многочисленные ящички и отделения столика задвинуты плотно, а ведь там наверняка хранятся драгоценности.

Дмитрий, обернув руку платком, выдвинул пару ящиков. Так и есть – ожерелья, браслеты, кольца аккуратными рядами лежали на бархатных подложках. Сыщик потянул за нижний край дверцу большого гардероба. Внутри, рассортированные по цветам, висели платья, стояли педантично сложенные шляпные коробки и обувь. Комод, письменное бюро, стулья и кресла с фиолетовой обивкой выглядели безупречно и явно на своих местах. Нет, дом, который грабят, в таком виде не оставляют.

– А где, кстати, прислуга? Кто обнаружил тело? Как зовут жертву, в конце концов?

Шталь хмыкнул.

– Нашла экономка, услышала шум. Она на кухне, с лакеем и горничной. Еще три божьих одуванчика. Каждому лет по сто. Пришлось всех валерьянкой отпаивать, я уже боялся, что тут не один труп, а четыре случится. Они не то что имя хозяйки, свои-то вспомнить не могли от шока.

– Может, в состоянии шока и убили старушку?

– Ага. Все трое – Паркинсон, Альцгеймер и их подруга сенильная деменция. Они настойку-то выпить не сумели, не расплескав на себя. А тут – кочерга. Но ты побеседуй, конечно. А пока помоги повернуть.

Вдвоем они перевернули легкое, будто пергаментное, тело.

И одна из загадок разрешилась сразу же.

– Я знаю, почему оторвали палец, – вздохнул Митя. – На нем было кольцо.

И добавил уже про себя: «Ну здравствуйте, Дарья Васильевна».

«Бессмертная» старуха Зубатова несомненно была мертва. И на лице ее застыло выражение безмерного удивления и гнева.

Глава 2,
В которой Соне поручают серьезную работу

Направляясь на утреннее чаепитие к Загорским, сыщик понимал, что ему поневоле придется первым принести плохую весть в этот уютный дом. Убитая Дарья Васильевна Зубатова была известна в широких московских кругах, от высшего дворянства до авангардной молодежи. Казалось, ее знали все, и даже Митя успел пообщаться несколько раз в прошлом году, когда деятельная старушка пыталась влезть в расследование по делу Визионера.

Участие ее было скорее символическим, но живость и сарказм Зубатовой Мите понравились. Так что смерть эту сыщик воспринял с сожалением. Загорские же знали убитую гораздо ближе.

Как же тягостно огорчать приятных людей. М-да, служба…

– Святые небеса! Дмитрий, какие ужасные новости вы принесли с утра. – Анна Петровна Загорская понизила голос, а на лбу ее образовалась полагающаяся по случаю печального известия скорбная складочка. Небольшая. Все-таки речь не о близкой родне.

Соня Загорская прикрыла стремительно наполняющиеся слезами глаза и опустила голову. Нет, никогда у нее не будет такой выдержки, как у матери. Это она умеет делать приличествующее любой ситуации лицо, а Соня… сейчас расплачется при всех. А день так хорошо начинался.

– Ох, милая. – Мама участливо похлопала ее по руке и незаметно подсунула салфетку.

В салфетку, если честно, хотелось уткнуться лицом и от всей души разрыдаться, а потом высморкаться, но Соня сдержалась и аккуратно промокнула глаза уголком. Поплакать и потом можно. Но как же все-таки жалко Зубатову!

Митя тоже был явно расстроен, но в отличие от матери протянуть Соне руку не решился. Выждав паузу, он продолжил:

– Мне очень жаль, Анна Петровна. Но Дарья Васильевна действительно покинула нас. Увы, не по своей воле.

– Но как? Что произошло?

Соня видела, что на лице матери боролись противоречивые чувства: жажда узнать кровавые подробности из первых рук и желание соблюсти приличия и не вести за столом бесед, которые могут испортить аппетит. Ох уж этот великосветский этикет. Вечное лавирование между Сциллой и Харибдой.

«Не по своей воле», – это Митя, конечно, ловко выкрутился. Начинает понимать тонкости политеса. Зубатова лишь с виду маленькая и хрупкая, а силы воли в ней… было с избытком. Да и физической тоже. Соня вспомнила, как Дарья Васильевна рявкнула на водителя и рванула на себя дверь автомобиля, когда они вместе спасались в прошлом году из театра, где случилась массовая драка. Нет, заставить эту женщину сделать что-то не по своей воле, даже умереть, – это надо было постараться.

Митя в очередной раз довольно изящно вывернулся между двух «скал»:

– Надеюсь, вы простите меня, Анна Петровна, я не могу разглашать всех деталей дела… Скажу лишь, что смерть мадам Зубатовой была быстрой и относительно безболезненной.

Соне показалось, что в глазах матери промелькнуло разочарование.

– Ах, ну кому же могло прийти в голову желать смерти нашей Дарье Васильевне?

– Сложно сказать. Обстоятельства пока неясны. Корысть, личная неприязнь, фатальная случайность… Любой мотив может оказаться подходящим.

– В собственном доме, какой ужас. В центре Москвы. Как можно после такого чувствовать себя в безопасности?

– Мы усилили ночные патрули…

– Ах, оставьте, Дмитрий. Это все пустая трата времени и городского бюджета. Может, решетки? Говорят, в столице стали ставить решетки на первых этажах. Но они так уродуют фасад. И что же – жить за оградой? Как в тюрьме?

Мама разбила серебряной ложкой карамельную корочку на крем-брюле и задумчиво принялась перемешивать содержимое.

– Так жаль Дарью Васильевну. Она мне нравилась. – Соня наконец справилась со слезами и тоже решила поддержать беседу.

– Мне тоже, – согласился Митя. – Очень… своеобразная была старушка. Но с чувством юмора.

– Мама́, надо будет, наверное, цветы заказать.

– Точно, цветы, – оживилась Анна Петровна. – Может быть, ирисы? У них такой мрачноватый фиолетовый оттенок, будет сентиментально и в меру трагично. Или астры? Надо посоветоваться с Ангелиной Фальц-Фейн. Я так давно не была на похоронах. Интересно, какой траур нынче носят?

Анна Петровна погрузилась в еле слышный разговор сама с собой, а Соня в который раз удивилась умению матери мгновенно переводить риторические размышления в совершенно бытовую плоскость. Что ж, каждый воспринимает печальные новости по-своему. Если маме удобнее переживать скорбь, выбирая венки и траурный наряд, – пусть так.

В прихожей, наедине, надев поданное пальто, Соня наконец обхватила Митю руками и уткнулась ему в шею. Вздохнула. Он крепко ее обнял.

– Сильно расстроилась?

– Угу, – глухо прошептала Соня. – Поцелуй меня.

И он поцеловал. И еще раз. И еще. До тех пор, пока горничная, нарочито громко покашляв, не прокричала издалека: «Не волнуйтесь, Анна Петровна, я за Сонечкой и кавалером закрою!»

– Пойдем. – Соня потянула сыщика на улицу и уже там решительно потребовала: – А теперь расскажи нормально и подробно, что там случи-лось.

И Митя рассказал. Подробно и обстоятельно, насколько мог.

– Значит, ему или ей был нужен перстень, – подытожила Соня, когда Дмитрий закончил повествование.

– Выходит, что так. Больше ничего не украдено. Он и сам по себе ценен, ты видела, какого размера в нем был рубин. Но подозреваю, что кольцо…

– …было артефактом, – закончили они хором.

Приметный зубатовский перстень с большим рубином был своего рода легендой. Старушка не снимала его никогда, оттого слухи о магическом происхождении кольца вокруг его владелицы бурлили постоянно.

– Неужели он был ей настолько дорог, что Зубатова не отдала перстень даже под угрозой смерти? Надо выяснить, что это за вещь, – продолжила Соня.

– Выясним. Настолько редкие ценности наперечет.

– Подозреваешь кого-то из прислуги?

– Вряд ли. Слишком старые и дряхлые для такого.

Прислугу, откровенно говоря, Мите было жаль не меньше, чем их погибшую хозяйку. Эти трое стариков проработали в одном доме почти всю жизнь, и шанс устроиться на новую службу для них был мизерный. Разве что наследники проявят сострадание и позволят остаться. Или хозяйка определила им какое-никакое содержание своей последней волей.

Иначе – церковная богадельня. Немногим лучше, чем на улице. Нищета, уныние и беспросветность.

Не похожи были эти трое на убийц. Да и горевали предполагаемые «преступники» искренне, выглядели испуганными и растерянными. Нет, смерть хозяйки им на руку не была. Скорее наоборот.

– Выходит, это был просто вор? – предположила Соня. – Вы его не догнали?

– Догнали бы, если бы не безграничная любовь градоначальника Русланова к чистоте…

Разыскная собака Тефтелька, поначалу бодро взявшая след, через пять минут погони влетела вместе с полицейскими в лужу розовой пены где-то в московских переулках. Источник пены обнаружился тут же – биндюг[2] с огромным жбаном и двумя дворниками, которые щедро поливали из шлангов мостовую и тротуары.

Пенная розовая струя одуряюще пахла земляникой: обоняние вмиг отшибло не только у Тефтельки.

– О, я, кажется, знаю, что это, – сказала Соня. – В газетах писали, что коммерсант Гершензон изготовил неудачную партию шампуня «Земляничные поля». Запах вышел настолько ядреный, что новинку раскупали плохо. Поэтому Гершензон продал ее задешево городской управе. Все три тонны. Для чистки улиц.

– Дурдом, – сказал Митя. – Кажется, я весь пропитался этими «Полями»…

Соня принюхалась к плечу его пиджака:

– Пожалуй, тебя можно выставлять в кондитерской. Слушай, а может быть, это и не вор? Кто-то из знакомых или родственников? Обиженный на старушку? У Дарьи Васильевны много родни, она говорила. Правда, большинство живет не в Москве и даже не в России.

– На похороны так или иначе большая их часть съедется.

– Точно! Там и надо искать. Кого обошли в завещании или кто разорился.

– Не уверен, – покачал головой Митя. – Пока это больше похоже на неумышленное убийство, совершенное случайным грабителем.

– Почему же он тогда не взял деньги? Драгоценности? Векселя? – засомневалась Соня. – А просто снял кольцо?

«Снял», – мрачно подумал сыщик. Рассказывать Загорским про оторванный палец он не стал – это точно не тема для беседы за утренним чаем. Но в Сониных словах был определенный резон. Если грабителя спугнуть, он схватит ценности, лежащие на виду, – те же серьги с бриллиантами, а не будет долго и исступленно ломать кость в попытке сорвать перстень. Времени на это потребовалось гораздо дольше.

– Может быть, артефакт ценнее, чем все имущество, вместе взятое, – ответил Митя. – Если старушка даже после смерти не хотела с ним расставаться.

– Что значит «не хотела»? – мгновенно вскинулась Соня.

– Перстень снимали долго, – выкрутился Митя и сменил тему: – Возможно, кто-то заказал похищение артефакта, а убийство в план не входило. Кольцо редкое, оно где-нибудь всплывет. Ну или преступник по глупости рассчитывал сам им воспользоваться. А…

– Артефакт подчиняется только владельцу и создателю, я помню. Создатель вряд ли еще жив: перстень, мне кажется, очень старый. Значит, убийца Зубатовой – новый владелец?

– Не знаю. Честно говоря, в школе на артефакторике я по большей части спал. Почти ничего не помню об этом.

– Мне за всем этим мерещится большая тайна. Хотела бы я написать об этом.

Митя покачал головой.

– Ты же знаешь, нельзя.

– Вот это и обидно! Мой жених – начальник Убойного отдела, а я даже воспользоваться этим не могу.

– Все начинают с малого, – примирительно сказал сыщик. – Я тоже сначала был на побегушках и разбирал старые бумаги в архиве.

– А тут письма, десятки в день. Непейков снова прислал стихи. Поэму о грибах на пятнадцати страницах.

– Любопытный выбор темы. Стихи, как обычно, разят в самую душу?

– В полной мере. Эталон бездарности. «О корень мудрости, пусть вечна твоя слава!» Это, кажется, про мухомор было. Боже, почему плохие стихи так прочно застревают в голове? Я теперь от них избавиться не могу! Почему ты смеешься? Это совсем не смешно.

Соня сама уже хохотала почти в голос, но пыталась оставаться серьезной. Путь до Университета показался удивительно коротким. И когда она, попрощавшись с Митей, поднималась на крыльцо, все еще улыбалась. Грибы, чтоб им… рослось хорошо.

С творчеством графомана Непейкова Соня познакомилась около трех недель назад, когда устроилась стажером в отдел писем газеты «Московский лис-ток».

Впрочем, «устроилась» – не вполне верное определение. Устав безответно слать в редакцию заметки и безуспешно обивать пороги (дальше приемной настырную барышню не пускали), Соня взяла инициативу в свои руки. В один из дней она «случайно» встретила на улице главного редактора Валерия Сергеевича Чабанова и с ходу огорошила заявлением:

– Вы должны принять меня на стажировку.

Чабанов к такого рода эскападам, видимо, был привычен, потому что ничуть не удивился. Роста он оказался невысокого, даже чуть ниже Сони, округлой комплекции и с седыми волосами, беспорядочно торчащими вокруг обширной лысины.

После Сониного ультиматума Валерий Сергеевич достал из кармана клетчатый платок, тщательно протер толстые линзы очков в роговой оправе, водрузил их обратно на нос и уставился на Соню темными, чуть навыкате глазами:

– Что умеете, барышня?

– Все, – заявила Соня. – Ну то есть все, что необходимо репортеру. Умею слушать, анализировать, быстро пишу. Я очень энергичная, грамотная и любопытная. А еще каждый день читаю вашу газету. Я и другие читаю, вы не думайте. Но ваша самая интересная.

– Впечатляет, – кивнул Чабанов. – Приходите завтра утром.

– Утром я не могу, у меня учеба в Университете.

– Что ж, тогда приходите после учебы. Вот моя визитная карточка, вас пропустят.

Так Соня попала в «Московский листок». Мама, разумеется, пришла в ужас, услышав эту новость. Отец, однако, со свойственной ему невозмутимостью решение дочери оспаривать не стал: «Милая, если тебе через пару недель надоест – значит, ты выбрала не то. Но, по крайней мере, тебе стоит воочию в этом убедиться. А мы с мамой не будем мешать», – и ласково посмотрел на матушку.

За три недели в редакции Соне не надоело. Хотя она была уверена, что после столь блестящего представления главред даст ей какое-нибудь сложное и увлекательное задание.

А он вместо этого проводил ее в комнату, где сидели другие люди, указал на свободный стол и водрузил на него большую коробку, доверху забитую конвертами.

– Что это? – удивилась Соня.

– Письма. К нам, Софья, приходит очень много корреспонденции. Деловые послания, адресованные лично мне, обрабатывает секретарь. А здесь – общие, приходящие на адрес редакции. Обычно ими занимается наименее занятый сотрудник, в вакантное время. А сейчас работы невпроворот, как видите…

Чабанов повернулся и обвел рукой помеще-ние.

Сотрудники, ранее с интересом наблюдавшие за этой сценкой, вдруг разом сделали сосредоточенные лица, склонили головы и начали лихорадочно строчить в блокнотах и стучать клавишами пишущих машинок. А один, оказавшийся без блокнота, схватил телефонную трубку и теперь молчал в нее с многозначительным лицом, изредка кивая.

Соня была разочарована и даже не пыталась этого скрыть.

– Письма? Я думала, вы поручите мне что-нибудь важное.

Чабанов, до этого приветливо улыбавшийся, вдруг стал серьезным и полез в карман за уже знакомым клетчатым платком. Долго протирал стекла очков, а потом вдумчиво уставился на Соню и тихо спросил, чтобы никто больше не услышал:

– Скажите мне, Софья, для кого выпускается газета?

– Это же очевидно. Для людей, для читателей.

– Верно. Читатели – и есть наш самый ценный капитал, понимаете? Не скандалы, не жареные факты, не сплетни и пересуды. А люди – их мысли, чаяния, сомнения. Это самая серьезная и важная работа на свете. Слушать и слышать людей.

– Извините. – Соня смутилась и покраснела. – Я не подумала.

– Что ж, уверен, вы отлично справитесь. И не стесняйтесь просить коллег о помощи, если понадобится.

– Спасибо. Я буду стараться.

И Соня старалась, ежедневно разбирая читательские письма и немного досадуя на себя, что вначале посчитала эту работу скучной. В каждом послании раскрывалась маленькая история, и это было интересно. Кто-то жаловался на дрянную уборку улиц, кто-то спрашивал совета, принять ли приглашение на службу, а кто-то через газету искал себе супругу.

И Соне нравилось представлять за этими строчками живых людей, придумывать им внешность и привычки. Вот, например, «пенсионер Т. П.», как он подписался, который просил осчастливить его родственников:

«Здравствуйте! В вашей газете я прочитал, что нефтяной магнат Рокфеллер хочет пожертвовать почти все свое состояние на благотворительность. Я хочу узнать, когда он собирается это сделать? У меня небольшая пенсия, и всю жизнь я и мои родные жили очень бедно. Судьба разбросала нас по разным губерниям, а хотелось бы быть ближе друг к другу. Почему бы Рокфеллеру не начать выполнять свое обещание с меня и не дать нам средства на постройку жилья для всех в Подмосковье? Передайте ему мое письмо! А то больше никому нет до меня дела…»

Соня грустно улыбалась, читая это послание. И представляла, что «пенсионер Т. П.» – старик ворчливый, но в общем-то добрый. Вроде Семена Горбунова, Митиного сотрудника. У Семена Осиповича тоже большая семья, но все живут рядом. А этот дедушка, видимо, очень одинок и скучает по своим близким. И мечта его пусть очень наивная, но искренняя и великодушная – собрать всех вместе.

За несколько дней практики Соня быстро сориентировалась, научилась сортировать письма, навела порядок в картотеке и скрупулезно заносила в особый журнал всю поступающую корреспонденцию. Частные объявления следовало отдавать в рекламный отдел, жалобы и прошения – пожилому Трофиму Трофимовичу, который заведовал «социальными темами», письма с юридическими вопросами – еще одному сотруднику, имени которого Соня пока не запомнила.

На несколько писем редактор после обсуждения разрешил ей ответить самостоятельно. Например, некая Ираида Васильевна собиралась съездить на воды в Карловы Вары и спрашивала совета, где ей остановиться и какие источники посетить. Соня, которая на этом курорте была не раз, написала ей длинный ответ и подробно перечислила лучшие достопримечательности и рестораны. А в конце пожелала доброго здоровья.

Главред Валерий Сергеевич был доволен, а сама Соня светилась от счастья. Она действительно кому-то помогла! В ответном письме Ираида Васильевна сердечно благодарила Соню и обещала написать подробный отчет после поездки.

В общем, работы в редакции хватало. А еще Чабанов пообещал, что если Соня найдет в письмах интересную для себя историю – настолько увлекательную, что захочется в ней разобраться, – то он позволит ей написать об этом статью.

Все истории были по-своему занимательны, но захватывающей до глубины души среди них пока не попалось.

Зато был поэт Непейков – и неиссякаемый поток его творчества. Соня пролистала учетный журнал на несколько лет назад и выяснила, что в среднем Непейков писал в редакцию три-четыре раза в неделю, присылая свои опусы. Бывалые сотрудники давно перестали даже распечатывать его письма, просто скидывая их в большую коробку. Соня из любопытства вскрыла некоторые и ознакомилась.

Непейков был плодовит и неистощим. Его вдохновляло все. Погода плохая и хорошая, назначения и отставки, шумная соседка и землетрясение в Занзибаре, цены на молоко и некстати порвавшийся носок, вопросы мироустройства и запах из мусорного ведра.

Когда темы для творчества внезапно иссякали, Непейков писал о том, как тяжело поэту найти вдохновение и поймать музу. Таким образом он сочинил «Поэму о поиске» на двенадцати страницах.

Непейков широко охватывал гражданскую, пейзажную, философскую и любовную лирику. Писал поэмы, гимны, оды, эпиграммы, мадригалы, песни и романсы. Запретных тем и форм для него не существовало. Около года назад он даже прислал «Эпитафию на смерть Поэта». Разумеется, имея в виду себя. К счастью, в конце этого трагичного и пафосного сочинения была приписка: «Это на будущее, потомкам. Вряд ли я в старости сочиню что-то более гениальное».

Непейкова никогда не печатали. Ни в газетах, ни в журналах, ни тем более отдельным сборником. В своих опусах он частенько на это жаловался патетическим пятистопным ямбом. Из творчества Непейкова складывался образ мужчины средних лет – небогатого, с непримечательной внешностью и не самым дружелюбным характером, который одиноко живет в мансардной комнатушке и целыми днями пишет. Какой-то постоянный заработок у него все-таки, наверное, имелся. Иначе где взять средства на марки и бумагу?

Непейкова было немного жаль. К сожалению, писал он абсолютно бездарно.

Некоторые отрывки из его сочинений Соня иногда зачитывала к радости сотрудников. Так, «Ода Москве» парализовала работу редакции на несколько минут.

Когда Соня, еле сдерживаясь от смеха, произнесла последние строки: «Хорошеет город мой, это знает даже конь», в кабинете раздался взрыв хохота. Трофим Трофимович даже упал со стула и не сразу поднялся. Вытирая слезы, он приговаривал: «Боже мой, это так чудовищно, что даже хорошо». На шум прибежал редактор. Соня не рискнула читать вслух второй раз, боясь, что работа после этого встанет совсем. Удивленному начальнику сквозь смех пояснили:

– Непейков. Про Москву написал.

Чабанов понимающе кивнул.

– Валерий Сергеевич, может быть, напечатаем? Ну хоть одно? – робко попросила Соня.

– Никогда. – Обычно покладистый редактор был категоричен. – Лучше бы Непейков пил, – бросил он напоследок и вернулся в свой кабинет.

Соня пожала плечами и бросила «Оду Москве» в коробку к остальному непейковскому собранию сочинений. На занятиях в Университете недавно объясняли принципы творческой сублимации, так что с замечанием Чабанова Соня внутренне не согласилась. При всей своей плодовитости Непейков был безобидным графоманом. Не требовал его напечатать, не угрожал, не устраивал скандалов. Пусть себе пишет. Всяко лучше, чем пить. И дешевле.

Размышлениями о графомании Соня ненадолго вытеснила из головы предположения о внезапной смерти старухи Зубатовой. Но шумные университетские коридоры странным образом вернули эти мысли обратно. Для кого-то жизнь закончилась, а здесь она бурлит по-прежнему. Соня пробиралась среди студентов, кивая и здороваясь, когда сзади на нее налетел кружевной вихрь, очень знакомо пахнущий лавандовой туалетной водой.

– Соня, привет! – Однокурсница Лиза Барсукова звонко чмокнула воздух возле Сониной щеки. – Как дела? У меня новые туфли от Нансьена де Шосса. Каблучки из панциря черепахи. Как тебе?

Лиза приподняла подол и кокетливо покрутила носком белого замшевого ботинка с золотыми пуговицами. Приподняла, как заметила Соня, сантиметров на десять выше, чем требовалось, чтобы окружающие тоже обратили внимание. Студенты, разумеется, обратили. К радости Лизы, которая игриво постреливала глазами направо и налево и поправляла безупречно уложенные соломенные кудряшки.

– Не очень практично, – заметила Соня. – Весна нынче слякотная, запачкаются.

– Ну я же не хожу пешком, как… – Лиза вдруг осеклась и виновато улыбнулась. – Ай, неважно. Нам же на риторику? Ты не туда идешь.

– Почему? Труфанов всегда читает в девятой аудитории.

– А он заболел. На замену дали новенького, и лекция будет в пятнадцатой. И кстати… – Лиза наклонилась к Сониному уху и заговорщицки шепнула: – Я его издалека видела. Молодой и такой красавчик. С ума сойти.

– Неужели?

– Ага. – Лиза подхватила ее под руку и потащила вперед: – Пойдем быстрее, надо занять места поближе.

Лиза не скрывала, что Университет посещает с единственной целью – найти себе жениха. В качестве вероятных кандидатур рассматривались как студенты, так и привлекательные неженатые преподаватели. И учитывая, что последние на горизонте появлялись редко, Лизин интерес к новому объекту был вполне оправдан.

Соне эта прямолинейность была понятна, хоть и не близка. Лиза не слыла большой красавицей и умницей, но была бойкой, веселой и отзывчивой. А в Университете, где барышни наперечет, надо держаться вместе. Ну и присматривать за легкомысленной подругой, которая влюблялась так же быстро, как и остывала к предмету обожания. К счастью, до сих пор все Лизины увлечения заканчивались еще на этапе легкого флирта и менялись так же стремительно, как туфли и перчатки.

– И как его зовут? – спросила Соня.

– Не успела узнать. Наверняка как-нибудь красиво. Родион, например. Или Константин. Ах, я уверена, у него такие глаза…

Глава 3,
В которой мироздание дает знак

– Три девицы под окном…

Прозектор Глеб Шталь начал бодро цитировать Пушкина, но, увидев скептическое лицо Самарина, остановился.

– Ну ладно, лишку хватил, – согласился он. – Тогда пусть будут мойры.

– Кто? – непонимающе переспросил Митя.

– Мойры. Парки. Норны. Рожаницы. Ты мифологию вообще не изучал, что ли? Дева, женщина и старуха. Вот, все три.

Из-под простыней, накрывших стоящие под окном в ряд каталки, выглядывали три пары ступней – гладкие, мозолистые и сморщенные. Стены и полы прозекторской выглядели казенно-унылыми (ремонт каждый год откладывался), и даже яркое весеннее солнце, пробивавшееся через занавешенные окна, не придавало интерьеру ни теплоты, ни уюта.

– Оставим мифы. Давай по фактам. Это все за ту ночь?

– Ты просил только насильственно убитых и умерших при подозрительных обстоятельствах. Это все.

– Какие-нибудь необычные отметины есть на телах?

– А тебе какие именно нужны? Шрамы, рубцы, родимые пятна?

– Да я и сам не знаю, – растерялся Дмитрий.

– Темнишь, друг. Недоговариваешь. Если не знаешь, откуда у тебя сведения, что они могут там быть?

«Не одной ли этимологии слова “прозектор” и “прозорливость?”» – подумал Митя. О ночном разговоре в чулане он не сообщил никому. И не собирался. Это казалось правильным, поскольку было его личным делом, в которое не стоит впутывать ни коллег, ни друзей, ни тем более любимую девушку.

– Извини, Глеб, не могу сказать.

– Ну, как знаешь. – Шталь привычным жестом взъерошил светлые кудрявые волосы. – Отметины есть на всех троих. Я покажу, а ты уже сам решай, какие тебе подходят.

Глеб подошел к первой каталке.

– Девица Веткина восемнадцати лет. Infarctus cordis[3].

– В таком возрасте?

– Ее кто-то напугал до смерти. А сердечко и так слабое было. Дело у Вишневского, он ею занимается. А вот удивительное совпадение. – Шталь отвернул простыню.

Под левой грудью девицы Веткиной виднелось родимое пятно. Розовое, в виде сердца.

– Какая трагическая ирония, – заметил Митя.

– Да, судьба не лишена черного юмора. Подойдет как отметина?

– Возможно.

– Ладно, давай к следующей. – Глеб переместился правее. – Разносчица Ильиченко, тридцать пять лет. Collum vulnus[4].

– Это та, из Мясного переулка?

– Она самая. Которую муж пырнул вилкой прямо в сонную артерию. И снова занятное совпадение…

Шталь откинул простыню, обнажив рыхлое белое бедро разносчицы. Россыпь родинок на коже отчетливо складывалась в изображение трезубца.

– И правда любопытно, – заметил Митя, но особого интереса опять не проявил. – Второй знак тоже можно трактовать как предупреждение. Но я не определюсь, пока не посмотрю на третий.

– Хозяин – барин. Ну, с последней дамой ты уже знаком. Старушка Зубатова. Laesio cerebri traumatica[5]. Без лишних предисловий. – Глеб молча вытянул из-под простыни худую морщинистую руку, развернул запястьем вверх. И, судя по изменившемуся лицу сыщика, остался доволен произведенным эффектом.

– Вот она! Охотничья стойка шотландского сеттера! – удовлетворенно воскликнул Шталь.

Самарин подался вперед и буквально вцепился глазами в старухину руку.

– Почему шотландского? – не отрывая взгляда от зубатовского запястья, машинально спросил он.

– Он тоже брюнет. Ну, теперь я вижу, что угодил.

– Этого не может быть. – Дмитрий наконец посмотрел на доктора.

– Я тоже был изумлен не меньше твоего. Проверили. Знак настоящий. Такое не подделывают. И уж тем более не благообразная старушка, которой, если верить метрикам, было сто два года.

– Черт возьми, – пробормотал Митя. – Это все усложняет.

На руке старухи Зубатовой чернел знак, который Дмитрий с детства видел сотни раз – в церковных книгах и летописях, на изображениях Диоса и его учеников. Знак, который есть практически на каждом надгробии в Империи, кроме разве что захоронений восточных иноверцев.

Учителя в школе объясняли Мите, что знак этот – как бы вывернутый наизнанку восьмигранник Диоса, «ибо небытие есть антипод жизненной гармонии, заключенной в октаэдрум». По другой версии, обозначал он песочные часы – символ неумолимого течения времени, того, что каждому живому существу отмерен свой срок. По третьей – символизировал восьмую и последнюю из стихий.

Для Дмитрия же, когда он начал изучать в Университете продвинутую математику, знак этот сразу превратился в аллегорию бесконечности – символ непрерывного потока, который не имеет финальной и начальной точек, а лишь, видоизменяясь где-то на другой стороне, возвращается к прежней форме.

Бог Диос, как известно, на исходе земного бытия одарил восьмерых своих учеников дарами – по числу магических стихий. Ти́фии досталась сила Воды, Метеору – Огня, Га́йе – Земли, Си́веру – Воздуха. Аше́ра получила дар Жизни, Алдо́на – Любви, Ти́рус – Мудрости. Последний же, О́рхус, обрел дар Смерти.

Все ныне живущие маги – потомки восьми учеников. Каждый одаренный при рождении отмечен знаком своей стихии в виде магического символа на запястье.

И вот теперь Митя увидел знакомое изображение там, где совершенно не ожидал его встретить.

«Она была, скажем так, довольно близка мне», – вспомнил он сказанные тьмой слова.

Куда уж ближе.

По всему выходило, что убитая Зубатова при жизни была магессой Смерти. И знак на запястье в виде перевернутых песочных часов явственно об этом извещал.

* * *

– Совещание. Через пять минут, – Самарин коротко скомандовал сотрудникам, проходя через общую комнату в свой кабинет.

Надо было собраться с мыслями и подумать, как повести расследование дальше. Тот факт, что Дарья Васильевна Зубатова оказалась магессой Смерти, открывал дело с новой стороны. По крайней мере, интерес тьмы (да назови ее уже настоящим именем!) к этому происшествию стал очевиден – у изначальных стихий особенные отношениями с носителями их силы.

С другой стороны, это накладывало свои трудности. Знал ли убийца о даре Зубатовой? Почему она не оказала сопротивления? Не был ли сам душегуб одаренным? Вопросы, вопросы, на которые пока нет ответа.

Сотрудники между тем подтянулись и рассаживались перед столом. Рыжий и взлохмаченный Михаил Афремов пытался оттереть грязной тряпкой пальцы от въевшихся химических реагентов. Педант Лев Вишневский в безупречно отглаженном костюме смотрел на это с неодобрением. Как и на Семена Горбунова, который, развалившись в кресле, стряхивал с густых усов и мундира хлебные крошки и кошачью шерсть.

Источник шерсти и пятый сотрудник Убойного отдела – сержант Карась – совещание проигнорировал.

Митя молча оглядел подчиненных, постукивая пальцами по столешнице.

– Ты не в духе сегодня, что ли? Случилось чего? – Горбунов первым нарушил паузу.

«И правда, что это я, – спохватился Самарин. – Выглядит слишком подозрительно».

– Все в порядке, – махнул он рукой. – Интересные новости получил, пока не решил, как осмыслить.

– А ты с нами поделись.

– Поделюсь. Сначала с текущими делами разберемся.

С ними разобрались довольно быстро. По убийству разносчицы Ильиченко все было ясно – муж убитой вместе с орудием убийства с места преступления не убежал, а продолжал ночную попойку уже в одиночестве до прибытия полиции. По до смерти напуганной девице Веткиной Вишневский плотно взял в оборот соседок по квартире и, кажется, был уже близок к разгадке. Остальные дела шли в рабочем порядке, «глухарей» в Убойном отделе не было.

Оставалось лишь убийство старухи Зубатовой, новые обстоятельства которого Митя изложил сотрудникам.

– Ну ничего себе! – не сдержался Михаил. – Я ведь ее видел в прошлом году и даже не подумал, что она… такая.

– Думать, Мишка, не твоя лучшая сторона, – беззлобно заметил Горбунов. – Любопытный, однако, поворот. Слухи, знаешь ли, ходили…

– Какие? – заинтересовался Митя.

– Да всякие. Мол, живет слишком долго, не примешана ли тут магия.

– По слухам ты у нас главный, Семен. Займись по горячим следам, пока эта смерть на слуху. Что люди говорят, что думают, кого подозревают. Собирай все, даже самую дикую нелепицу. Заодно будем проверять ломбарды, старьевщиков, антикваров, трактиры, где ворье собирается. Колечко у Зубатовой было приметное, где-нибудь да выплывет.

– Да я, почитай, каждый день только слухи и собираю.

– Миша, по уликам на месте преступления есть новости?

– Никаких, – вздохнул Мишка. – След на подоконнике смазанный, нечеткий. Размер обуви не определить. Даже неясно, мужской это ботинок или женский. В проеме забора клочок ткани нашли. Совсем крохотный, за решетку зацепился. Чужих пальцев в комнате не было. Только хозяйки и прислуги. О черт!

– Что?

– Мы ведь магический фон не замеряли! Эх…

– А теперь уже бесполезно. Если всплеск магии и был, то давно рассосался. Не расстраивайся, Миша. Ход мысли у тебя верный. Но никто не мог предположить, что дело так обернется. С другой стороны, для взмаха кочергой никакой магии не нужно.

– Ну, мало ли.

– Я тоже задался вопросом, – подал голос Вишневский. – Знал ли преступник об особенностях мадам Зубатовой? Этот удар в голову, приведший к повреждению мозга, – был ли он случайным или намеренным? Разумеется, анатомия магически одаренных личностей аналогична человеческой. Однако широко известно, что именно благодаря способностям маги Жизни и маги Смерти живут дольше остальных и имеют повышенную сопротивляемость к травмам и ранениям. Обладают некоторой природной регенерацией, так сказать.

– Это отличный вопрос, Лев. Я и сам думал об этом, – ответил Митя. – Ударь он ее ножом в сердце – и то был бы шанс выжить. Но черепно-мозговая – это приговор. Даже для сильного мага.

– Смею также заметить, что, если покойная была магессой, сведения о ней и уровне ее способностей должны храниться в архиве Московского Магистерия Совета Восьми. Туда заносят информацию обо всех проживающих магах.

– Разумеется, ты прав. Я как раз собирался к ним наведаться.

– Не хочу показаться неделикатным и нарушать субординацию, но у меня есть некоторый опыт общения с этой организацией. И я мог бы заняться лично…

– Не стоит утруждаться, Лев. Я ведь вырос при храме, забыл? Уж с магами-то смогу договориться. Занимайся пока девицей Веткиной, точнее, теми, кто ее до смерти напугал.

Вишневский молча кивнул. Но судя по поджатым губам, с начальником не согласился, хоть и не сказал этого вслух.

* * *

Магистерий Совета Восьми существовал с незапамятных времен. Примерно с тех же, когда на божественно-магическом житии Диоса выросла вера, а вслед за ней – и церковь. С тех пор две этих структуры тянули одеяло на себя, соревнуясь за влияние на государственную власть.

Церковь объявила Диоса богом, канонизировала и причислила к лику святых восьмерых учеников, занялась распространением учения по всему миру, строя храмы и сея слово божье. Она же активно искала и привечала новых одареннных, открывая церковные школы и монастыри. Идеологическое влияние церкви со временем стало довольно широким.

Магистерий пошел другим путем – напрямую. В исторических летописях упоминалось, что уже у первых русских князей служили «таинники из чародеев числом осмь». Долгие столетия Совет был чем-то вроде секретного министерства при текущем правителе, а члены Совета – восемь сильнейших магов по числу известных стихий – подчинялись лично царю, а потом императору.

Влияние их на монархию в ту далекую эпоху было весьма значительным. Но со временем, когда магия стала выдыхаться, престиж и могущество Совета ослабели. Тихий конституционный «переворот» 1905 года и вовсе положил конец значению магов в правительстве. Вновь созданное Министерство магических дел приняло на службу людей новых и молодых, а Совет Восьми с почетом проводили на заслуженный отдых. Читай – заниматься благотворительностью, магическими архивами и прочими вопросами, мало имеющими отношение к политике и государственному устройству.

В разгар Великой войны о Совете внезапно вспомнили, когда на фронте потребовались свежие резервы и хоть какое-то продвижение. Понимая, что военные действия увязли в болоте как буквально, так и фигурально, правительство бросило на прорыв лучшие магические силы с новым чудо-оружием.

Чем это закончилось, Митя, к несчастью, помнил, поскольку волей случая оказался практически в эпицентре тех трагических событий. После мощного взрыва в румынском Семиградье, так называемого Великого Разлома, не уцелел почти никто. Стихийный фон по замерам ученых просел почти до нуля, а дыра в магической сети быстро накрыла Европу, расползаясь на восток по всей Российской империи.

Церковь, разумеется, факт исчезновения божественно-магического фона над Россией отрицала как подрывающий основы веры. И отрицает до сих пор.

Что касается оставшихся в живых одаренных, то многие из них после Разлома поспешили уехать подальше – туда, где стихийной мощи осталось еще достаточно для поддержки магических сил. А отношения Совета с правительством, и до этого бывшие довольно прохладными, замерзли, как выплеснутые на мороз помои. Душок после бедствия остался примерно такой же.

Свои дела Совет вершил в тишине и тайне, а сведениями делился неохотно. Как водится, центральный Магистерий Совета находился в столице. Губернские и городские «отделения» – по всей Империи. Москва, как второй по величине город, могла позволить себе полный состав – из восьми магов. В городах поменьше набиралось три-четыре, в иных – и вовсе по одному, а при их отсутствии дела решались, так уж и быть, через церковников.

Совет и его Магистерии стали своего рода синекурой для самых почтенных магов, заслуженной пенсией, выйти на которую доводилось лишь избранным. Членство в Совете было пожизненным. Покинуть же сей престижный орган можно было или вперед ногами, или изъявив желание досрочно сложить с себя полномочия. Но кто в здравом уме откажется от таких привилегий?

Содержание у Совета Восьми было весьма достойное. По крайней мере, натыкаясь изредка на фотографии ежегодных встреч московского градоначальника с членами «восьмерки», Митя мимоходом отмечал, что старички-магистры все еще выглядят солидно, а драгоценностей на шеях и в ушах пожилых магистресс становится больше.

«Интересно, а была ли когда-нибудь Дарья Васильевна в Совете? – задумался Митя, подъезжая к зданию в псевдоготическом стиле на Софийской набережной. – По возрасту и статусу вполне могла бы. Как могла бы и покинуть его по своему желанию. С ее характером я бы такому повороту не удивился. Надо будет непременно разузнать».

Белоснежную резиденцию Совета венчали восемь узких высоких башен, выстроившихся по кругу. На шпиле каждой блестел золотой символ одной из стихий. А в центре над куполом медленно крутился в воздухе огромный прозрачный, сверкающий на солнце октаэдр. Зрелище было ничуть не менее красочным, чем белеющий прямо напротив, через реку, Кремль.

«Хорошо живут», – отметил Митя, открывая массивную входную створку, украшенную дверной ручкой в виде восьминога с раскинутыми в стороны щупальцами.

Глава 4,
В которой происходит частичное спасение утопающих

– О-о-о… Могислав. Это значит «блестящий от славы», ты знала? Надо будет посмотреть совместимость имен в «Романтическом толковнике».

Лиза щекотно шептала Соне в ухо, одновременно рисуя в тетради крохотные сердечки. Новый преподаватель Могислав Юрьевич Озеров произвел на подругу неизгладимое впечатление. Настолько непреходящее, что Соня уже на первых минутах готова была пересесть на задние ряды. Эта болтушка теперь не умолкнет до конца занятия. Как тут постигать новые знания?

Соня в преподавателе ничего выдающегося не заметила. Ну, для мужчины привлекательный, пожалуй. Но Митя покрасивее будет. Этот какой-то слишком широкоплечий, хотя костюм на нем элегантный и сидит хорошо. Темно-русые волосы слегка растрепаны, а синий платок завязан с некоторой небрежностью. Играет в своего среди студентов? Глаза голубые, яркие. Неужели платок специально под них подбирал? Позер.

– Если он по гороскопу Лев, тогда я точно пропала, – снова зашептала Лиза.

Боже, дай мне сил.

– Давайте познакомимся, – начал Могислав Юрьевич. – Ваш преподаватель вряд ли поправится до конца семестра, так что мы с вами надолго. Итак…

Он достал толстый журнал со списком студентов, рассеянно пробежал глазами строки, отложил в сторону. Потом с неожиданным для его атлетической фигуры изяществом присел на угол стола, поддернув отглаженные брюки (Лиза томно вздохнула), и обвел взглядом аудиторию.

– Нет, это слишком скучно. Давайте сыграем в игру? Уберите конспекты и учебники, они не понадобятся.

Аудитория одобрительно зашумела.

– Кто из вас слышал об Эросе и Танатосе?

– Эрос – это про влечение который? Половое? – подал голос кто-то сзади.

Последние ряды грохнули задорным хохотом.

– Если вы подразумеваете любовь, то в целом да. Но я говорил о несколько более широкой трактовке этих понятий, которую когда-то обозначил Платон, а впоследствии развили Фройд и Мечников. Они рассматривали их как базовые и антагонистические друг другу инстинкты человека – стремление к жизни, самосохранению и тягу к смерти. Эти стихии постоянно борются между собой внутри каждого индивидуума.

– Простите, но звучит нелепо, – вмешался кто-то. – Конечно, все хотят жить. Любить, развиваться, получать удовольствия.

– Возможно, вас это удивит, но тяга к получению ряда удовольствий, особенно предосудительных – вроде злоупотребления алкоголем или пристрастия к табаку, – есть не что иное, как латентное влечение к смерти.

– Восемь капель никотина убивают лошадь! – раздалось из зала.

Аудитория снова засмеялась.

– Я рад, что у вас прекрасное настроение, – продолжил Озеров. – Значит, игра вам тоже понравится. Она называется «Освобождение». Вас тут примерно тридцать человек, так? Давайте представим, что вы оказались в трюме тонущего корабля, и времени на спасение осталось совсем немного.

– Позвольте, Могислав Юрьевич, небольшое уточнение, – заметил серьезный студент в очках, сидевший рядом с Соней (кажется, его звали Байбаков). – Почему мы в трюме? Почему не в каютах? Это грузовое судно? Нас везут из Африки в Америку как рабов?

– Разумные вопросы, молодой человек, но сейчас давайте оставим их в стороне. Таковы условия задачи. Вы пассажиры, и вы в трюме, из которого есть единственный узкий выход. А также среди вас есть член экипажа – скажем, старпом. Вот вы, юноша, из третьего ряда, будьте добры, выйдите сюда.

На кафедру поднялся невысокий субтильный студент. Соне он был плохо знаком. Обычный молодой человек, учится средне, не из активных.

– Как вас зовут?

– Пургин. Захар. – Парень явно стеснялся и не знал, куда деть руки – то засовывал их глубоко в карманы, то складывал в замок за спиной.

– Итак, Захар, вы старший помощник капитана, и ваша задача – вывести людей из трюма. Загвоздка в том, что вода прибывает очень быстро, а пассажиров много, и спасти удастся только третью часть – десять человек. Мне интересно послушать предложения зала и ваши решения этой задачи. Вперед!

– Я… я позову на помощь, отправлю радиограмму, чтобы нас спасли, – предложил Захар.

– Радиограмма уже отправлена, на помощь идет другой корабль, но он не успеет. Надо решать здесь и сейчас.

– Ну чего ты мусолишь, Пургин? – заорали из зала. – Сначала спасаем барышень, так?

– Так! – поддержала аудитория.

– Прекрасно. В этом помещении две барышни. – Могислав Юрьевич бросил взгляд в сторону Сони с Лизой, и последняя опять томно вздохнула. – Они спаслись. Кто будут остальные восемь?

– Я впереди, значит, у самого выхода. Барышни, я сразу за вами, присмотрю! – выкрикнул веселый юноша с первого ряда.

– Ну ты жук! – раздалось с галерки.

– Старпом Пургин, пропустите его? – поинтересовался Озеров.

– Я не знаю, мы ведь не решили…

– Так решайте.

– Ну, наверное, надо спасать слабых и больных…

– Меня спасайте! Я страдаю хроническим празднолюбием!

– А я беспрестанным абстинентным синдромом!

– У меня мозг пухнет от учения!

Аудитория веселилась, перебрасываясь шутками.

Соня хмурилась. Игра ей не нравилась. Барышень спасли первыми. С одной стороны, это, наверное, было правильно, а с другой немного раздражало. Как будто их посчитали хоть и ценным, но грузом, и не дали права голоса. Эх, будь здесь Полина, она бы непременно выступила и заявила что-нибудь о равенстве полов. А Соня пока не могла сформулировать, что именно вызывает у нее неприятие.

– Ну что, закончили веселье? – Озеров дал студентам успокоиться. – Поздравляю, вы все умерли. Кроме двух барышень. Новый раунд. Старпом Пургин, соберитесь.

Пургин запыхтел, безуспешно пытаясь оторвать с большого пальца заусенец.

– Начнем так же. Спасаем барышень, а потом…

– Надо выпустить тех, кому нужнее! Вон, Шумейко, например – у него на иждивении мамка больная и трое младших. Они без него точно умрут.

– А кто будет определять, кому нужнее? У меня иждивенцев нет, но я тоже жить хочу! Имею право!

– Полагаю, надо исходить из полезности и ценности конкретного человека для общества, – подал голос всезнайка Наум Сорин. – Если уж спасать, то лучших. Ты, Архаров, конечно, имеешь право жить, но пользы от тебя коллективу никакой.

– А от тебя, что ли, есть польза?

– Оценки у меня лучше всех. И хвостов нет.

– Выходит, надо спасать только тех, у кого успеваемость хорошая? Глупость несусветная!

– Поддержу! У Ильинского вон пять хвостов, зато первенство по гребле. Мы без него никаких призовых мест не займем.

– Вы о чем вообще? Какие призы, какая гребля? Спасаться надо.

Аудитория снова пыталась шутить, но веселье выходило каким-то натужным. Видимо, студенты начали проникаться серьезностью момента. Озеров внимательно наблюдал. Новоназначенный старпом по-прежнему не мог определиться.

– Скукота… – Красавец Кобахидзе, сын графа и любимец юридического факультета, вдруг полез за пазуху, достал портмоне с золотым вензелем и небрежным жестом вытащил оттуда три красных десятки. – Пургин, даю вам тридцать рублей за мое внеочередное освобождение.

Лиза восторженно ахнула и прижала ладони к щекам.

Пургин пошел такими же красными, как червонцы, пятнами.

– Да как вы смеете?

– Мало? – выгнул бровь Кобахидзе. – Пятьдесят.

– Вот морда графская… – прошелестел злой шепот с задних рядов.

– Из-за таких, как ты, на «Титанике» и выжили только богатые, – поддакнул кто-то.

– Каждый спасается как может, – усмехнулся Кобахидзе.

– Ну, если дело в деньгах, то мне и сотни не жалко будет. – Княжич Щепин-Ростовский, обладатель не меньших капиталов, но гораздо более скучной внешности, постоянно соперничал с Кобахидзе за право шиковать.

– Уберите ваши деньги, – бросил Пургин. – Я не продаюсь.

– Захар, а Захар, – раздался вдруг голос из середины. – Мы же друзья. Я тебя знаю десять лет. Неужели ты позволишь мне умереть?

– Нет, я… – Пургин заволновался еще сильнее. – Слава, конечно, я тебя выпущу.

– А почему его? Чем он лучше?

– Что мы вообще его слушаем? Кто дал ему право решать?

– Правильно! В отставку его! Требуем смены руководства!

Шум нарастал. Студенты спорили. В суматохе вдруг раздался громкий рев:

– Тихо!

Все примолкли.

Спортсмен Денис Ильинский, чемпион по гребле, встал и расправил широченные плечи.

– Развели, понимаешь, свару. Значит так, Пургин. Старпом из тебя никакой. Я сейчас спущусь, займу твое место и сам буду решать, кто выйдет первым.

Для убедительности Ильинский подергал бицепсами. Левым. И правым. Тонкая ткань рубашки опасно натянулась, грозя порваться. Лиза на игру мышц тоже обратила внимание и издала приглушенный писк.

Пургин мысленно сравнил свои хлипкие габариты с восемью пудами гребца и растерянно обернулся к преподавателю.

Озеров улыбался и хлопал в ладоши.

– Браво! Отличный ход, я ждал его. Что ж, старпом Пургин, я вижу, вы в растерянности. Поэтому дам вам некоторое преимущество, не нарушающее, впрочем, правил игры.

Могислав Юрьевич дотянулся до кожаного саквояжа, вытащил оттуда что-то небольшое, подошел к Захару и вложил тому в руку. Потом вновь удобно устроился, опершись на стол. Поправил шейный платок.

Пургин помрачнел еще больше, взмахнул рукой, и теперь Соня разглядела, что он держит.

Деревянный револьвер.

– Будем считать, что он настоящий. Шесть патронов. Продолжаем. Новый раунд.

– Ну, начало прежнее. Выпускаем барышень…

– Подождите! – Соня наконец подала голос. – Это… не совсем честно. Мужчины не должны умирать только по принадлежности к полу.

– Ты что делаешь? – шепнула Лиза и больно ткнула локтем в бок. – Все же нормально было.

– О, как милосердно с вашей стороны, мадемуазель Загорская, – скривился Сорин.

– Просто… Любой наш выбор будет субъективным, – продолжила Соня. – А у всех должны быть равные шансы, так? Надо бросить жребий. Это будет справедливо.

– А что, неплохая мысль!

– Спички будем тянуть?

– Да хоть бы и спички, какая разница.

– Уважаемые утопающие, пока вы размышляете, подумайте, что там, на земле, остались ваши близкие, – напомнил Озеров. – Они тревожатся о вас, плачут, молятся о вашем спасении…

– Слишком долго! – Спортсмен Ильинский снова встал и двинулся вниз, к кафедре. – Архаров, заходи слева, я справа. Пургин, ты меня своей пукалкой не напугаешь.

Архаров неспешно начал спускаться, обходя ряды по большой дуге.

Студенты заволновались.

– Я стрелять буду! – Револьвер в руке Захара ходил ходуном. – Не подходи!

– Ну, попробуй! – Ильинский развел руки, и пуговицы на рубашке жалобно затрещали. – Кишка тонка.

– Даю выстрел в воздух! – предупредил Пургин. – Бах!

– Ой, мамочки, не надо! – взвизгнула Лиза и попыталась упасть в обморок, но поняла, что при такой суматохе никто не обратит на это внимания.

А Соня впала в какое-то оцепенение.

Ильинский продолжал наступать, и Захар перевел дуло револьвера на него.

– Я говорю, не подходи!

– Не попадешь. Руки коротки.

– Еще шаг, и я стреляю! – Пургин прищурился и для верности подхватил револьвер второй рукой.

Тихоня Фролкин, невзрачный и неказистый паренек, редко подававший голос, вдруг бросился между ними, загородив тощим телом часть гребца Ильинского.

– Хочешь стрелять? Так стреляй в меня! – Голос у Фролкина был тонкий, отчаянный, срывающийся.

– В тебя-то зачем? – растерялся Захар.

– А мне все равно не жить! В любом случае нет шанса…

Фролкин мелко дрожал и всхлипывал, но не отступал с места.

– Эй, ты чего… – Ильинский притих и опустил ему на плечо гигантскую ладонь, отчего Фролкин присел на пару сантиметров. – Не надо так. Это же игра.

Пургин растерянно опустил пистолет. Фролкин тихо заплакал.

Прозвеневший звонок был совершенно неожиданным.

– Благодарю вас, господа студенты. – Озеров мгновенно преобразился, стал собранным и серьезным. – Поразмышляйте дома об Эросе и Танатосе. До следующей встречи.

Такой напряженной тишины после занятия Соня еще никогда не слышала. Студенты бесшумно и быстро собирались, стремясь как можно быстрее покинуть аудиторию. Лиза, как всегда, долго копалась, выкладывая из сумочки одни вещи и пытаясь засунуть туда другие. «Сейчас, сейчас», – бормотала она, бросая на стол многочисленные тюбики, баночки, коробочки и бог знает что еще. Как в этом крохотном ридикюле помещается столько барахла?

Соня по-прежнему находилась в некотором ступоре. Последние минуты игры подняли в ее душе прошлогодние неприятные воспоминания о том, как она чуть не стала двенадцатой и последней жертвой безумного душегуба Визионера. Смертельная опасность. Да что они об этом знают?

А Соня, увы, знает. И даже слишком хорошо. Почти забытые переживания вновь показались острыми и неприятно царапались внутри. Удивление. Злость. Разочарование. Ярость. Гнев. Надежда. Отчаяние. Страх. И желание, чтобы кошмар поскорее закончился. Чтобы пришел кто-то и разделался с этим ужасом.

Ей тогда повезло: Митя успел вовремя. А если бы не успел? Нет, даже думать об этом не хочется. А они играют. Вот старушка Зубатова тоже считалась бессмертной. И вдруг ее убили. Разве можно шутить над такими вещами? А еще преподаватель называется.

– Барышни, вам понравилось занятие? – Озеров собрал свои вещи и остановился возле них.

– Очень! – воскликнула Лиза и поправила кудряшки. – Это было так увлекательно, Могислав Юрьевич. Вы прирожденный ритор и педагог. Я так рада, что теперь вы вместо Труфанова. Он скучный, а вы совсем другой.

Озеров широко улыбнулся и перевел взгляд на Соню. Она кусала губы в попытке не ляпнуть какую-нибудь грубость. «Помни, что он преподаватель», – шепнул в голове воображаемый попугай. Так Соня с папиной подачи начала называть внутренний голос. Иногда дурная птица все-таки давала неплохие советы.

– У этой задачи ведь нет решения? – Соня наконец сформулировала относительно нейтральный вопрос.

– О, у нее множество решений. Но нет того, которое устроило бы вас. – Улыбка преподавателя вдруг показалась Соне совсем неискренней, а тон насмешливым.

– И какое, на ваш взгляд, меня бы устроило?

– То, при котором выживут все. Но если это невозможно, вы предпочтете доверить выбор фортуне, а не принимать самостоятельного решения.

«Неправда!» – хотелось крикнуть Соне, но она промолчала. Отчасти Озеров был прав, хоть ей и не хотелось этого признавать. Тогда, на последней встрече с душегубом, она ведь именно этого и хотела – чтобы появился Митя и спас ее.

– Жребий… – продолжил Озеров. – Идеальный уравнитель. Вы хотите, чтобы у всех были идентичные права. Но это невозможно. Люди не рождаются равными.

– Это было… жестоко, вам не кажется?

– Барышни, я бы мог сказать, что мир жесток, но это, право, такая банальность. Он многолик, как и люди, его населяющие. А о мировоззрении своих студентов я теперь знаю немного больше. Как и вы о моем.

– Могислав Юрьевич, а вы женаты? – Лиза вклинилась в разговор и жеманно наклонила голову, сверкнув гранатовой сережкой в виде розы.

– Думаю, вам пора спешить на следующее занятие. Всего доброго. – Озеров подхватил саквояж и быстрым шагом покинул аудиторию.

Лиза уронила голову на Сонино плечо и наигранно вздохнула.

Глава 5,
В которой подстерегают два подвоха

Узкий коридор, куда попал сыщик, войдя внутрь здания Магистерии, по обеим сторонам был увешан портретами бывших членов Совета Восьми, что наверняка должно было внушать посетителю трепетное благоговение и восторг. Казалось, старички и старушки всех мастей – проницательные, дотошные, благообразные, величавые, добродушные, ехидные – провожают Митю пристальными взглядами. Он бы не удивился, если бы они перешептывались за его спиной.

Да, Дарья Васильевна Зубатова безупречно вписалась бы в эту компанию.

Коридор вывел Самарина в небольшой холл, в глубине которого поднималась вверх широкая лестница белого мрамора. Крышки тумб балюстрады вместо привычных шаров украшали октаэдры из горного хрусталя. Там, вдали, просматривалась часть огромной залы, залитой солнечным светом, проходящим через круглый купол. Здесь же царил полумрак, большие окна были занавешены тяжелыми портьерами.

А у подножия лестницы обнаружился стол. Заурядный конторский стол. Тысячи таких столов стояли в сотнях казенных учреждений России. Что далеко ходить – в здании Сыскной полиции нашлась бы пара десятков братьев-близнецов этого стола.

Крышка у них всегда немного обшарпана (дрянной дешевый лак), под одну из ножек непременно засунут сложенный лист бумаги (под этим была газета), а где-то с краю обязательно будет несмываемое пятно от чернил. Пятно Митя тоже нашел – оно застенчиво выглядывало из-под аккуратной стопки документов.

«Неужели даже магией нельзя вывести чернила?» – мысленно удивился сыщик.

За столом сидел ничем не примечательной внешности мужчина средних лет в коричневом костюме. Редеющие волосы, одутловатое лицо, невыразительные глаза. За спиной служащего топорщилось в разные стороны пышное растение в рост человека. Его большие блестящие листья были словно вырезаны по краям ножницами. Как будто кто-то пытался превратить их в кружева.

– День добрый, – поздоровался Митя.

– Здравствуйте, – меланхолично отозвался мужчина.

– Я бы хотел встретиться с кем-то из Совета. Желательно с магистром Смерти.

– Вам назначено?

Вместо ответа Самарин вынул удостоверение и поднес к лицу собеседника. Подержал несколько секунд и снова спрятал в карман.

Выражение лица у мужчины не изменилось.

– Так вам назначено? – повторил он вопрос.

– Нет, – мягко ответил Митя. – Я по срочному делу. Веду расследование. Необходима консультация… кх-м… одаренного. Разумеется, я мог бы вызвать одного из ваших магистров повесткой, но предпочел бы, так сказать, побеседовать неформально. Понимаете?

– Понимаю, – кивнул мужчина и раскрыл толстый фолиант. – Значит, вам нужен господин Мортен. Сейчас посмотрим. – Он неторопливо зашелестел страницами и начал водить пальцем по строчкам. – Вот. Могу записать вас на семнадцатое ноября, в шесть тридцать. Подойдет?

– Шутить изволите? На дворе апрель.

– Нисколько. Господин Мортен – очень занятой человек. Как и остальные члены Совета.

– Может быть, занятой человек выкроит из своего крайне плотного графика время, чтобы обсудить убийство одного из московских магов?

И вновь собеседник не дрогнул лицом.

– Уверен, если случилось это крайне прискорбное событие, члены Совета уже извещены. И если они до сих пор не связались с органами правопорядка, значит, не видят в этом необходимости.

– Я вижу в этом необходимость. Как представитель органов правопорядка.

– Так записать вас на семнадцатое ноября?

Глаза у служащего были постные и унылые – как остывший копорский[6] чай без сахара.

«Кажется, Вишневский пытался меня предупредить», – запоздало вспомнил сыщик.

– Так, давайте попробуем по-другому. Могу я получить нужную информацию без личной встречи?

– Какого рода информацию?

– Сведения об убитой магессе. Они должны быть у вас.

– Вы ее родственник?

– Нет. Но как представитель закона, полагаю, имею на это полномочия.

Мужчина пошевелил губами и рассеянно потер пальцами лист растения. Оно слегка изогнуло стебель – как выгибает спину кот, отзываясь на ласку. Мите показалось, что странная поросль даже как-то подалась вперед, чтобы подслушать разговор. По крайней мере, еще несколько минут назад листья были далеко от стола.

– По-видимому, вы правы, – согласился мужчина. – Вам нужно заполнить форму Ф-85. Вот, пожалуйста. – Он поискал в стопке бумаг нужную и положил перед Митей бланк со знакомым уже восьминогом вверху.

– Благодарю. – Сыщик покрутил головой в поисках стула.

Сидячих мест для посетителей не предполагалось. Хорошо, хоть чернильница с пером стояли с краю. Сыщик молча чертыхнулся и, неловко наклонившись, начал заполнять формуляр. Имя, фамилия, отчество, дата рождения, город проживания, место рождения, стихия магии, уровень магических способностей… Кто ж их знает? Одаренные родственники из ныне проживающих/умерших… Так, прочерк. Наличие родовых артефактов… А, сюда впишем кольцо, отлично. Дата изготовления и мастер-артефактор… Да они шутят? Ладно, будем писать то, что известно.

Через пять минут слегка взмокший Митя поставил жирную точку и протянул бумагу:

– Вот, я заполнил.

Мужчина взял бланк и начал вдумчиво изучать. Куст, как показалось Мите, тоже наклонился поближе, дружески положив крупный лист служащему на плечо.

– Симпатичное растение, – заметил сыщик, пытаясь как-то разрядить обстановку. В пособиях по криминалистике рекомендовалось для налаживания контакта с объектом отвлечь собеседника интересной для него темой.

– Monstera deliciosa, – заметил служащий, не отрываясь от бланка. – Улавливает и собирает негативные эманации.

«То-то она так разрослась. Точно монстра, – подумал Митя. – Тут такая благодатная эмоциональная почва».

Служащий между тем изучил бланк и подвинул обратно к сыщику.

– У вас тут ошибочка, милсударь. В графе «месяц» надо было писать «октябрь», а вы поставили цифру «десять».

– Да какая разница?

– Положено писать прописью.

Митя зачеркнул десятку, вписал нужное и вернул лист. Мужчина снова пододвинул его обратно.

– Что еще?

– В графе номер восемь вы написали «Не знаю», а надо было ставить прочерк, если нет сведений.

– Да чтоб вас! – пробормотал Самарин, зачеркнул лишнее и поставил жирный прочерк, чуть не порвав бумагу пером. – Так пойдет?

– Увы, нет. Формуляры с исправлениями не допускаются. Фактографический кристалл просто не сможет их прочитать.

Митя глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул.

– И как я должен был об этом догадаться?

– Ну, есть же образец для заполнения. Вон, на стенде.

– Вы сразу не могли это сказать?

– А вы не спрашивали.

Взгляд у служащего был бесхитростный и пустой. Нет, не чай. Безвкусный компот из сухих фруктов дрянного сорта.

– Хорошо, дайте мне еще один бланк.

– Пять копеек.

– Вы издеваетесь?

– Нисколько. У нас строгая отчетность. Если все будут портить бланки, никаких средств не напасешься на новые. А у нас бюджет невелик.

– Почему-то мне кажется, что вы сейчас чините препятствия правосудию.

– Диос с вами, милсударь. Я всеми силами стараюсь помочь в рамках своих полномочий. Вы апеллируете к закону, я тоже. Совет – старейшая и уважаемая организация, живущая по своим порядкам. Статус-кво должны соблюдать обе стороны.

Митя ладонью припечатал к столешнице пятак и получил новый формуляр.

«А может, послать этого идиота и рвануть к лестнице? – размышлял сыщик. – Охраны тут нет, а эта канитель грозит затянуться надолго». Возмущение требовало выхода, и Митя уже мысленно примерялся к стремительному броску.

«Монстра», уловив его намерения, страстно затрепетала узорчатыми листьями. Октаэдры на торцах перил слабо блеснули.

– На одну только защиту, знаете ли, столько денег требуется… – меланхолично заметил служащий, поглаживая узорные листья.

«Хрен вам обоим», – мстительно подумал Дмитрий, отходя от стола. Стенд с образцами он тщательно изучил, сделал пометки в испорченном бланке и, не попрощавшись, покинул здание Совета.

* * *

Каждый человек хоть раз в жизни выглядит дураком. И ладно бы, когда попадаешь в идиотскую ситуацию ненамеренно. Скажем, лихач-извозчик обольет грязью из лужи или упадешь, поскользнувшись, на потеху публике. Пару минут позора можно пережить.

А когда совершаешь глупость по собственной самонадеянности и дураком приходится выглядеть в глазах подчиненных – позор двумя минутами не ограничится.

А что делать? Иногда лучше признать поражение.

По возвращении Митя с облегчением обнаружил, что в общем кабинете остался один Вишневский.

– Лев, тут, в общем… – Самарин сел у стола сотрудника и достал бланки с восьминогом. – У меня совершенно нет времени на эту бумажную белиберду, а ты вроде хотел…

Будь на месте Вишневского Семен Горбунов, он бы не удержался от саркастической фразы: «Ну я же говорил!» Или хотя бы от ехидной ухмылки и соответствующего взгляда.

Во взгляде Вишневского промелькнуло лишь понимание. И некоторое сочувствие.

– Разумеется, – ответил Лев. – Руководитель не должен тратить время на мелочи. Я буду рад заняться этой рутинной… О-о-о… Какой прекрасный экземпляр!

Вишневский сильно, но бережно вцепился в бланк и перехватил недоуменный взгляд начальника.

– Коллекционирую образцы казенных документов, – пояснил Лев. – А это очень достойный экспонат. Я сделаю себе копию, если не возражаешь.

– Хоть триста копий, если это ускорит получение информации.

– При общении с бюрократами не действуют принципы разумной логики и здравого смысла. Важно лишь скрупулезное знание пунктов предписаний и законов. Это своего рода азартная игра – какой статут или уложение имеет преимущество в конкретном случае.

– Это как… бить козырной шестеркой туза?

– Вроде того, – усмехнулся Вишневский. – А у меня в рукаве в придачу пара джокеров. Поверь, им меня не переиграть.

– Ты меня очень выручишь. Этот Совет – как бездонная яма. Я вон лучше к поверенному съезжу, с родственниками Зубатовой поговорю.

– А они, кстати, уже нанесли визит.

– Кто? Когда?

– Семейная пара. Крайне экспрессивные господа. Грозились подать в суд за задержку в выдаче тела их безвременно почившей родственницы. Дожидаться тебя не стали, обещали вернуться.

– Пусть возвращаются, с интересом их выслушаю. Я к стряпчему наведаюсь. Надеюсь, он не из той же канцелярской породы, что эти чернильные дармоеды.

* * *

«Кирилл Акимович Утешев, действительный поверенный в имущественных и юридических делах» – гласила бронзовая табличка под старину на двери кабинета.

Утешев занимал несколько помещений на первом этаже доходного дома на Тверской. Удобное место, престижное. Дорогая аренда. Возле двери в кабинет висела большая картина, которую Митя в ожидании успел разглядеть.

Полотно, пожалуй, лучше смотрелось бы в приемной адвоката, поскольку живописало заседание суда. Точнее, участников этого самого заседания сразу после оглашения резолюции. Оправданная героиня, прижимая к себе зареванное дитя, изображала безмерное счастье, рядом суетились родные – с озабоченными и одновременно счастливыми лицами. Адвокат – седовласый и сухопарый, с обширными залысинами над висками – тихо улыбался, прижимая к груди руку и принимая благодарность.

«Середина прошлого века. Федотов или Маковский. Или же недурная имитация», – механически отметил сыщик, разглядывая детали. И еле сдержал смешок. Прошлогоднее знакомство с миром искусства не прошло даром. Нет-нет да и вылезет вдруг из подсознания какой-нибудь ненужный факт.

Кириллу Акимовичу на вид оказалось не больше тридцати. Но худощавость фигуры и уже намечающиеся по бокам русоволосой головы характерные залысины не оставляли сомнений в том, что через пару десятков лет их обладатель будет выглядеть почти как нарисованный в приемной адвокат.

– Там на полотне – ваш предок? – поинтересовался Митя, устраиваясь в мягком бархатном кресле и разглядывая антикварную красного дерева мебель в кабинете. Солидно. Основательно. Убедительно.

Неслышно возникшая барышня тут же поставила на крохотный столик перед ним чашку тонкого фарфора с кофием, вторую – на стол Утешева, и так же незаметно исчезла. Сыщик вдохнул. Запах был отличный – густой, пряный, с шоколадной горчинкой. И вкус оказался превосходным. Надо будет узнать, что за сорт.

– Мой дед, – радушно отозвался Кирилл Акимович. – У нас семейное предприятие, более пятисот лет ведем дела. Дедушка был, если можно так сказать, широкого ремесла человек, предпочитал уголовную защиту, любил спорить в судах. А так мы, Утешевы, по большей части мирские юристы и казначеи.

– Не сочтите за бестактность, но я ожидал встретить кого-то… постарше.

Кирилл Акимович слегка дернул уголком рта, что могло означать: «Я тоже». А может быть, поверенный просто так неловко подул на горячий кофий, чтобы сделать глоток.

– Я принял дела раньше, чем это предполагалось – три года назад. Отец быстро сгорел от чахотки. Не сомневайтесь, я знаю свое дело отменно. Меня к этому готовили с ранних лет.

– Не сомневаюсь. У вас отличный кофий, кстати. Просто дама, по поводу которой я здесь нахожусь, была почтенного возраста, и я надеялся, что удастся с вашей помощью, так сказать, изрядно поворошить прошлое.

– Мадам Зубатова. Крайне прискорбное известие. Она была одной из лучших наших клиенток. Ее дела начал вести еще мой дед, потом отец, в последние годы я сам. Помогу, чем смогу. Я ведь видел ее с детства и неплохо знал.

– Какой она была?

– Едкой. Саркастичной. Дотошной. Но при этом довольно неприхотливой, хотя на все имела свое мнение.

– В каком состоянии остались ее финансовые дела?

– В лучшем, чем у многих московских аристократов. Знаете, у нее было редкое чутье на доходные проекты. Она одной из первых вложилась в телефонную компанию. Отец, помню, ее отговаривал, считая это игрушкой, недолгим развлечением. А теперь сами видите…

– То есть никаких разорительных долгов, неудачных инвестиций, невыплаченных кредитов? Или, может быть, ей кто-то сильно задолжал?

– Никогда никому не одалживала средств. Принципиально. А своими доходами Дарья Васильевна весьма удачно распорядилась и оставила очень неплохое наследство.

– К этому я, собственно, и веду. Завещание.

– А вот с этим есть небольшая помеха. – Утешев отпил еще и аккуратно вернул чашку на блюдце. – Предыдущее завещание было составлено еще при моем отце и хранилось в сейфе. Но в начале этого года Дарья Васильевна решила изменить свою последнюю волю. Это было несколько неожиданно. Она приехала сюда с двумя запечатанными конвертами. Один я должен был вскрыть в случае ее смерти, второй содержал текст завещания.

– А предыдущее?

– Попросила сжечь при ней же. Я не знаю, что там было.

– Что стало причиной такой внезапной перемены, она не пояснила?

– Увы, нет. Просто сообщила, что внесла некоторые изменения.

– Другие странности в ее поведении были? Может быть, внезапные покупки или продажа каких-то активов?

Утешев покачал головой.

– Нет. Остальные дела шли обычным порядком. Я не придал особого значения. Да, это был странный эпизод. Но мало ли какие причуды возникнут в голове пожилой женщины. А причуды, поверьте, в ее жизни были нередки.

– И когда вы узнали о смерти…

– Вскрыл первый конверт, как она и просила. Там были распоряжения об организации похорон, оповещении родственников, разрешении текущих имущественных вопросов и так далее. Да вот это письмо, взгляните сами.

Утешев протянул Мите бумагу. Убористым угловатым почерком Дарья Васильевна четко, по пунктам, перечислила все, что необходимо сделать по случаю ее внезапной (или не очень) кончины. Гроб такой-то, храм такой-то, место на кладбище, распорядитель, выплаты прислуге… Митя внимательно перечитал два раза. Ничего не упустила.

– Мне придется это забрать.

– Не волнуйтесь, я сделал себе дубликат. Предполагал, что в случае насильственной смерти вам могут пригодиться любые документы.

– Предусмотрительно. Насколько я могу судить, Дарья Васильевна была в здравом уме, когда составляла это распоряжение. И была готова к любому исходу. У нее не было опасений по поводу своей безопасности? Может, она предполагала, что кто-то желает ее смерти?

– Если и так, со мной она этими подозрениями не поделилась.

– Я не очень понял только последний пункт: «Завещание откроется незамедлительно после моего упокоения». Что это значит?

– А это и есть та самая помеха. – Утешев выдвинул ящик и достал из него пухлый конверт. – Полагаю, вы считаете, что ключ к разгадке убийства может находиться в тексте завещания? Я изучал уголовное право, наследники обычно первые в списке подозреваемых.

– И поверенные тоже.

– Хорошо срезали, – улыбнулся Кирилл Акимович. – Алиби у меня имеется, но вы, конечно, проверьте. Боюсь, раньше, чем мадам Зубатова будет похоронена, мы не сможем узнать, кто главный бенефициар ее активов.

Утешев перевернул конверт и уставился на печать. В глазах его светился почти детский восторг. И Митя отчасти был готов разделить это чувство, хотя в первую очередь ощутил лишь досаду и раздражение.

Красный сургуч на конверте хранил отпечаток зубатовского герба, который Мите уже встречался: крест-накрест меч и коса, в середине широко открытый глаз. Но не только. Поверх герба светился оранжевыми искрами магический символ Огня – два треугольника один над другим.

Сыщик осторожно потрогал сургуч пальцами. Теплый. Живой.

– Каленое клеймо? Настоящее?

– Верно. – Утешев не скрывал восхищения. – Первый раз встретил. В книгах читал, что такие раньше маги ставили, но вживую никогда не видел.

– Вы не спросили у Дарьи Васильевны, к чему такая секретность?

– Пытался. Она ответила: «Много будешь знать – прежде времени состаришься».

«Ай да старушка!» – мысленно расхохотался Митя. Сколько еще сюрпризов она приготовила?

Он снова провел пальцем по теплому сургучу. Искры слегка постреливали, предупреждая. Попытаешься сломать печать, надорвать бумагу, достать искомое вопреки поставленному условию – и конверт вспыхнет и сгорит в мгновение ока вместе с содержимым.

– Ну что ж… Значит, надо ускорить похороны.

– Это было бы очень кстати. Я тоже не против быстрее завершить все церемонии из уважения к усопшей. И родственники, знаете ли, осаждают. Не далее как сегодня один приходил вместе с супругой, оба в большом возмущении. Крайне…

– …экспрессивные господа? – догадался Митя.

– Как верно замечено. Действительно, очень эмоциональные. Особенно мадам.

– А вы хорошо знакомы с родней Дарьи Васильевны? Не ведете заодно их дела?

– Увы, лишь шапочно, их дел не веду. И госпожа Зубатова с ними держалась, можно сказать, отстраненно. У нее был широкий круг знакомств, но с родственниками близких отношений, насколько мне известно, она не поддерживала.

– Интересно, почему?

– Остается лишь догадываться.

– Вы знали, что Зубатова была магессой?

– Разумеется. Редкий факт, но не удивительный. Насколько я понял, она давно отошла от дел. Вела жизнь самой обычной пожилой дамы с достатком. – Утешев залпом допил, отодвинул чашку, и вновь возникшая из ниоткуда барышня ловким движением забрала ее и перекинулась с поверенным быстрым взглядом. – С вашего позволения, я ожидаю давнего клиента, и если мы закончили… Могу чем-то еще помочь?

– О да. Признайтесь, где вы купили этот прекрасный кофий?

Глава 6,
В которой выясняется, кто из какого теста

Больше всего это напоминало медленно надвигающуюся грозу. Ураган. Цунами. Неотвратимый природный катаклизм.

Вначале – раскаты грома вдалеке. Тихо, глухо, невнятно. Потом все ближе и ближе. Вот уже можно различить отдельные звуки, слова. И – финальный грохочущий аккорд со звуком распахнутой двери. Ураган ворвался в комнату.

Первым признаки надвигающегося бедствия почувствовал сержант Карась, мирно дремавший на столе, на любимом месте – под зеленой лампой. Бумаги ради этого приходилось сдвигать в сторону, но Митя был не против. Присутствие кота ему не мешало. Скорее наоборот.

Карася частые посетители нисколько не смущали. Когда-то Мите хотелось верить, что он может служить живым датчиком опасности или неправды, но, к сожалению, кот возложенных на него надежд (кроме случая с бомбой в коробке) не оправдал. Мог залезть на колени к бывалому уголовнику, а особ приятных и обходительных, напротив, игнорировал.

В общем, Карась служил в единственно доступном и очевидном для него чине – обычного кота.

Приближение «урагана» он первым и почуял – нервно задергал ушами и пару раз стукнул о столешницу кончиком хвоста. Так что к появлению шумных посетителей Митя был готов, хоть и не ожидал, что буря примет такой масштаб.

– Ой, здравствуйте, хорошо, что вы на службе, а то как ни придем, вас нету. Петя, не стой, проходи, что ты стоишь? Видишь, начальство на месте. Ой, молодой такой, с ума сойти, неужели в полиции никого посолиднее не нашли? Мебель неплохая, Петя, смотри, как у Харитоновых колер, похож очень, я тебе говорила, светлые тона нынче в моде. Кресло дай мне, да не это, вон то, побольше. Боже, как жарко, ну и жара. Может, окно открыть? Или тут в полиции не положено? В седьмом году такое пекло было, тоже в апреле, я тогда у тетки под Воронежем гостила, помнишь тетку Марфу, она еще померла потом два года спустя. Гроб дубовый, модель «Клементина». Петя, да сядь уже, что ты мельтешишь перед глазами…

Речь лилась нескончаемым потоком, не прерываясь ни на секунду. Казалось, что слова выстреливают из женщины очередями, как мячики для пинг-понга – прыгают, отскакивают от стен, мебели, сталкиваются друг с другом и множатся, множатся…

К сожалению, необъятные легкие позволяли их обладательнице говорить без остановки довольно долго, и ошарашенный Митя пока не смог поймать даже малейшую паузу, чтобы прервать эту словесную лавину.

Все оставшееся свободным от пинг-понговых шариков пространство посетительница заполнила собой. На вид ей было около сорока, и более всего она напоминала пышную сдобу, которая норовит выбраться из тесного платья. Лицо у женщины румянилось и круглилось, шея выпирала пухлыми складками, и казалось, что удерживает ее от дальнейшего раздувания лишь впившееся в кожу жемчужное ожерелье. Глазки – круглые, темные – казались двумя маленькими изюминками, вдавленными в пухлое тесто.

За всем этим великолепием Митя не сразу разглядел ее спутника, который, слава Диосу, за все это время не произнес ни слова.

Если мадам пылко стремилась во все стороны сразу, то сопровождавший ее господин с такой же непреклонностью стекал вниз, как неудавшаяся опара. Спина сутулая, плечи поникли, черный пиджак уныло обвис, кончик носа царапает верхнюю губу, носогубные складки резко очерчивают узкий рот, внешние углы глаз опущены. И даже уши торчат как-то удрученно.

Посетительница между тем, устроившись напротив, помимо акустического удара нанесла еще один – визуальный. Ее необъятный фиолетовый наряд был выполнен из ткани в крупный узор. Кажется, Анна Петровна называла его «куриные лапы» – модный в этом сезоне арабеск. И теперь эти самые «куриные лапы» мельтешили у сыщика перед глазами, расплывались, дробились и размножались. От всего этого изобилия начала побаливать голова, и Мите хотелось лишь одного – прекратить этот словесно-куриный балаган и побыть хотя бы минуту в тишине.

Он уже открыл было рот, чтобы остановить гостью, но его опередил Карась.

– Мря-я-я-у-у! – Кот протяжно и басовито заорал, завершил вопль большим зевком, после чего сел, невозмутимо задрал вверх заднюю лапу и начал исследовать место под хвостом.

Помогло. Гостья покраснела и удивленно замолчала.

– Вы, простите, кто и по какому делу? – спросил Митя, воспользовавшись долгожданной паузой.

– Клара Аркадьевна я. Супруг мой – Петр Алексеевич. Хауд фамилия наша. Петя, предъяви визитную карточку, мы же заказывали, зря деньги, что ли, тратили. Ну и что, что полицейский не клиент? Мало ли, пригодится когда-нибудь. Наши услуги всем нужны рано или поздно. А вас как по батюшке? Дмитрий Александрович? Хорошо, что мы вас застали, а то дело, знаете ли, неотложное…

Меланхоличный Петя протянул Мите черную с серебром визитку, на которой значилось: «Похоронное бюро супругов Хауд “Тихий угол”. Безмятежное убежище после долгих скитаний».

Митя мысленно «выключил звук» у Клары Аркадьевны и, ознакомившись с карточкой, немедленно почувствовал себя клиентом ритуального агентства – правда, без обещанной безмятежности. Вероятно, это случилось из-за выражения лица Петра Алексеевича, который всем своим видом выказывал соболезнование. Не иначе как на это ушли годы практики. Посетитель поднял на сыщика страдающие глаза, и Митя тут же мысленно прибавил к его фамилии недостающую букву. Не Хауд он, а бассет-хаунд. Есть такая порода английских собак, на мордах которых написана вековая скорбь.

Отогнав образ Петра Алексеевича, превращающегося в унылого пса, Самарин «включил» обратно его супругу.

– А я вам чем могу помочь? – прервал сыщик посетительницу.

– Так бабушку ж похоронить надобно. Сколько можно ее держать? Не по-божески это, вся родня съехалась, ждут. Вы там свое расследование ведите как положено, а нам последнюю волю выполнить надо. Все уже готово давно, как по документам записано. Гроб буковый, модель «Нимфа», глазет серебряный, кисти шелковые, турмалиновые. Цветов заказали на триста рублей…

– Какую бабушку? – начал закипать Митя.

– Так нашу же, Зубатову Дарью Васильевну.

Теперь сыщик наконец вспомнил, где ему уже встречалась фамилия Хауд и название «Тихий угол». В последнем письме старушки, которое она оставила у поверенного. Эти двое были там отмечены как распорядители похорон. Выходит, они в придачу еще и родственники? Хотя с такой бабушкой какое еще занятие можно было выбрать?

– Вы ее внучка? – Митя, кажется, нашел подходящую тактику в беседе с Кларой Аркадьевной. Ее всего лишь нужно было прервать в любом месте монолога, и она незамедлительно начинала новый – на другую тему.

– Нет, Петя – ее внук. Петя, скажи полицейскому (Петя скорбно кивнул). Мы ей самая близкая родня, ближе никого нет. Кто еще позаботится о старушке, проводит в последний путь? Я ей сразу говорила, мол, не волнуйтесь, Дарья Васильевна, все проведем по высшему разряду. Кому еще, как можно такое дело чужим людям доверить? Так она и не против была, я ей каталоги показывала…

«Судя по всему, у Дарьи Васильевны просто не осталось выбора», – подумал Митя, представив себе не умолкающую ни на секунду родственницу с толстыми каталогами гробов и венков.

– Вы что же, ожидали ее смерти?

– Диос с вами, господин полицейский. Боженька старушке изрядно отмерил, от щедрот, но надо же ко всему готовым быть. Вот вы не думали о собственных похоронах? А зря, зря. Таким серьезным вопросом надо заранее озаботиться. Знаете, на Селятинском кладбище есть прекрасное место, сейчас с уценкой взять можно, двойной участок…

– Когда вы последний раз видели ее живой?

– Когда? В конце марта. Петя, напомни-ка мне. Суббота какое число было? А, точно, двадцать шестое. Заезжали в гости, стало быть. В добром здравии бабушка пребывала, царствие ей небесное, ужас-то какой. Петя, помнишь? Платье еще мое желтое отметила. Ты, говорит, Клара, на яичницу в нем похожа. Ах, шутница была…

– Где вы были в ночь на первое апреля?

– На первое? Это же в ту самую ночь, когда… О-о-ох… Как это у вас называется? Алиби? Так положено, да? Петя, что мы делали? А, точно, это ж когда купца Яшкина готовили, и рефрижератор поломался, а Кузьма запил опять. Кузьма – это наш цирюльник. Руки золотые, из любого покойника красавца сделает. Но заложить любит за воротник. Тут глаз да глаз… Мы ж тогда до поздней ночи и провозились – то Кузьму в чувство приводили, то лед в спешке искали. Ой суматоха была. Но Яшкин все одно хорошо получился. Петя, помнишь? Гроб тиковый большой вместимости, модель «Шевалье», обивка прюнелевая. Могу показа…

«Сейчас она достанет каталог гробов», – похолодел Митя. Судя по объемному саквояжу посетительницы, наверняка там такой имелся. Да туда бы и домовина поместилась при желании. Гроб сосновый, модель «Фараон». Тьфу, придет же в голову.

Нет, в такой обстановке вести нормальную беседу никак нельзя. Надо ехать в этот их «Тихий угол» и беседовать на месте. С Петей, с работниками, да хоть с тем же Кузьмой, если он, конечно, будет в трезвом уме.

– Я нанесу вам визит в ближайшее время для более обстоятельной беседы.

– А бабушка как же? Душегубца-то найти, конечно, надо, но старушку схоронить…

– Препятствий к выдаче тела я не вижу. Вот вам документ, в прозекторской предъявите. Печать только поставьте на третьем этаже, мой сотрудник вас проводит. Миша!

– Ой, ну вот же двухминутное дело, а столько ходить пришлось. Петя, пойдем, надо к вечеру управиться. – Клара Аркадьевна поднялась, и «куриные лапы» снова заколыхались перед глазами.

– А Петр Алексеевич задержится. Буквально на минутку. Мужской разговор.

– А… Ну, как скажете. Петя, ты дорогу потом найдешь? Тут заблудиться можно, столько коридоров. Ты, что ли, сотрудник? Боже мой, этот еще моложе, гимназист, не иначе. Веди, где там печать ставят. Да не надо так бежать, я ж не успеваю…

«Ураган» торжественно удалился, и Митя облегченно выдохнул. Супруга Хауда и так наговорила за двоих, но полезного из ее речи вышло немного. И, может, этот Петя вообще немой? Или из той же породы, что прошлогодний эксперт по живописи Зельдес, из которого слова выжимались, как вода из сухаря?

Оказалось, что внук Зубатовой вовсе не безгласен. С уходом супруги он как-то подобрался, выпрямился и вдруг произнес:

– Ревизорский визит.

– Что, простите?

– Так она это называла. Бабуля. Вторая и четвертая суббота каждого месяца. Говорила, мол, мои дражайшие могильщики заехали проверить, не пора ли закопать старушку.

– Шутка в ее духе.

– Вижу, вы тоже были знакомы. Не подумайте, мне правда жаль, что такое произошло. Мне, пожалуй, будет не хватать бабулиного оптимизма. Но родственные чувства… Нет, полагаю, само понятие «родня» было ей несколько чуждо. Друзья и приятели были ей интереснее, чем родственники.

– Значит, на наследство не рассчитываете?

– Не особо. Я свое уже получил.

– Поясните, будьте добры.

– Бабуля, если вы уже знаете, никогда не одалживала денег. Но всем внукам, правнукам и прочим троюродным племянникам единовременно дарила приличную сумму по достижении восемнадцати лет. На жизненное обустройство, так сказать. Каждый волен был распорядиться ею по собственному усмотрению, зная, что потом просить будет бесполезно.

– И как вы распорядились подарком?

– Женился. И открыл похоронное бюро.

– Не жалеете? – Митя вдруг проникся сочувствием к этому несчастному человеку. Наверняка он совсем не рад, что когда-то сделал не тот выбор.

– О чем? – искренне удивился Петр Алексе-евич.

– Ну… – замялся сыщик, подбирая слова. – Супруга ваша очень… словоохотливая дама.

Хауд прислушался и прищурил глаза.

– Слышите звон? Трамвай проехал.

– Да они тут постоянно ходят, я уже не замечаю даже.

– Ну вот.

Возразить на это было нечего.

– Кольцо с рубином, оно вам знакомо?

– Конечно. Бабуля никогда его не снимала. Семейная реликвия.

– А подробнее? Откуда оно? Какими свойствами обладает?

– О, об этом вам нужно побеседовать с более сведущими членами семьи, с одаренными.

– А таковых много?

– Имеются, – уклончиво ответил Хауд. – Часть из них уже в Москве, приехали на похороны.

– Жажду с ними пообщаться. А пока более не смею вас задерживать.

На этом Петр Алексеевич, приняв свой обычный скорбный вид, удалился.

А Митя остался, размышляя и невольно улавливая звонок каждого проехавшего мимо трамвая.

Вот зараза! Ну почему так происходит? Пока не обращаешь внимания на какую-то мелочь, ее вроде бы и нет. А как только углядишь или расслышишь – ничего другого и не замечаешь.

Карась под лампой снова сладко спал, и ему не было никакого дела ни до трамваев, ни до гробов модели «Нимфа», ни до «куриных лап». По крайней мере, до тех, которые не имеют никакого отношения к настоящим курам.

Глава 7,
В которой Зубатова шутит последний раз по версии Сони

Лилии пахли скверно.

Запах – сладковатый, приторный и при этом холодный – вызывал неприятные ассоциации с подтаявшим на леднике несвежим мясом.

Выглядели цветы не лучше: фиолетово-черные, с багряным нутром, напоминающим запекшуюся кровь, с оранжево-красными тычинками, похожими на дождевых червей. От дуновения ветра «черви» слегка шевелились, усиливая противное сходство.

Самая модная новинка сезона. Мама была в восторге. По крайней мере, до тех пор, пока не взяла букет в руки. А как только представился веский повод от него избавиться – быстренько передала Соне. И теперь, перехватив локоть подруги – княгини Ангелины Фальц-Фейн – шепотом обсуждала фасоны нарядов собравшихся на похороны гостей.

Ну до чего же противный запах! Соня поморщилась и отодвинула лилии подальше.

По крайней мере, одним неоспоримым достоинством пышный букет обладал – сквозь него можно было невозбранно рассматривать собравшихся без опасности быть уличенной в слишком пристальном интересе. Правда, для этого приходилось поднимать цветы повыше, и запах при этом обострялся до крайности, но ради увлекательного дела Соня была готова и потерпеть.

Мама с подругой, стоя чуть впереди, сплетничали о знакомых. И Соня вдруг подумала, что, в общем-то, делает то же самое, просто не обсуждает это вслух, а ведет беседы сама с собой, внутри головы. Но она же для пользы! А они просто так, чтобы занять время.

Соне же обсудить теоретически подозрительных личностей было не с кем. Накануне она позвонила лучшей подруге Полине Нечаевой с предложением пойти на похороны Зубатовой вместе и ожидаемо получила вежливый, но категоричный отказ: «Прости, милая, но я совершенно зашиваюсь! Вчера наконец доставили мотор, а механики совсем криворукие, все самой приходится делать. Это слишком ответственный этап, я никак не могу отлучиться. Ты же понимаешь?»

Соня понимала. Полина строила аэроплан. Алюминиевый. Для предстоящего перелета через Атлантику. И помешать выполнению фантастического Полининого проекта не смогли бы ничьи похороны, даже ее собственные.

Оставался Митя. И он тоже здесь был, и даже ненадолго подходил поздороваться. Но потом снова исчез в толпе, сославшись на служебные дела. Он на работе всегда такой – немного отстраненный.

Соня не обижалась. В конце концов, сейчас они занимались одним делом, путь и порознь. А обсудить увиденное можно будет и позже.

Так что Соня с интересом рассматривала окружающих через омерзительный букет и строила догадки, делясь впечатлениями с вымышленным попугаем в голове.

Скорбящих собралось меньше, чем она предполагала. Вероятно, потому что сегодня в Большом давали новую оперу Прокофьева «Огненный ангел», и основная часть московского светского общества предпочла арию реквиему.

Здесь же, у Храма святого Орхуса, где обычно и проходили похороны, собрались около пятидесяти человек – преимущественно старшего и пожилого возраста. Чуть поодаль от остальных держалась троица из двух старушек и одного старичка – дряхлых и ветхих. Они цеплялись друг за друга, и казалось, что от падения их удерживает лишь та же волшебная сила, которая не дает рассыпаться карточному домику. Видимо, это и была зубатовская прислуга. Если так, то их точно можно вычеркивать из списка подозреваемых ввиду полной физической немощности.

Попугай с Соней согласился.

Пришедшие попрощаться терпеливо ждали, разбившись на группки у церкви, на небольшой площади. Катафалк с усопшей запаздывал. Удивительный факт: Дарья Васильевна, при жизни всегда приходившая загодя на все светские приемы и суаре (особенно те, куда ее не приглашали), впервые задерживалась. И не менее удивительный факт: впервые важнейшее мероприятие не могло начаться без нее.

Люди стояли со скорбными по случаю лицами и разговаривали вполголоса. Кроме одной дамы – полной и шумной, которая носилась взад и вперед с неожиданным для ее внушительной фигуры проворством.

«Вш-шух!» – черное креповое платье, обтягивающее пышные бока, в очередной раз прошуршало мимо. «Где Петя? – яростным шепотом вопрошала его обладательница на бегу. – Почему задерживается катафалк? Они что – через Лосиный Остров едут? Или деревню Рублево?» Семенящий за дамой мужичок лишь молча открывал рот и разводил руками.

Дама создавала неуместную суету, то перекладывая венки, то переставляя скамейки, приготовленные для гроба. В конце концов, ее вертлявость, видимо, окончательно утомила священника, который с величавым видом ожидал похоронный экипаж у входа в храм.

Священник неспешно разомкнул руки, сцепленные под широкими, черными с позолотой, рукавами, и поманил шумную даму указательным пальцем, на котором сверкнуло кольцо с символом песочных часов. Дама приблизилась, выслушала сказанное что-то в самое ухо, налилась краской и перестала носиться туда-сюда, сосредоточив внимание на выстроившихся в ряд детях.

Ровный строй на самом деле был нарушен уже давно, просто шумной даме было недосуг обратить на это внимание. Детей было шестеро – в возрасте от пяти лет до шестнадцати. Мальчики все как на подбор – упитанные и шумные, девочки, напротив – тощие и понурые. Раздав пару подзатыльников самым неугомонным отпрыскам, дама успокоилась, но глазами продолжала тревожно постреливать по сторонам.

«Видимо, девочки пошли в отца», – отметила Соня, и попугай с ней опять согласился.

Священник снова сцепил руки под рукавами пышной рясы. Смотрелся он и впрямь величественно, и при этом сурово-сострадательно. Лицо жесткое, хмурое, с крупными чертами, длинные черные волосы спадают вниз, глаза темные, цепкие, внимательные.

«Сам настоятель Храма отец Иларион проведет панихиду, – шепнула Ангелина Фальц-Фейн матери. – Говорят, он очень проникновенный и понимающий».

Супруга отца Илариона, в отличие от шумной многодетной дамы, за время ожидания ни разу не пошевелилась. Она стояла чуть позади священника – бледная, неказистая, укутанная в черное, как строгая монашка. Ни волос, ни лица толком не разглядишь – за все это время женщина ни разу не подняла глаз. Рядом с ней точной копией, разве что чуть ниже и стройнее, стояла, видимо, дочь – девушка примерно Сониного возраста. Такой же черный платок, широкое одеяние и взгляд в пол. Точнее, в булыжник, усыпанный ветками можжевельника.

«Сдается мне, этот батюшка еще и немного самовластен», – подумала Соня. «Глупости, – ответил попугай. – Не суди по внешности, она обманчива, разве ты не помнишь?»

Неподалеку от священника скучал в ожидании духовой оркестр. Дирижер постукивал палочкой по ноге, трубач незаметно, как ему казалось, отхлебывал из фляжки, тромбон откровенно спал с прикрытыми глазами.

Соня тихонько переступила с ноги на ногу и оглянулась – не едет ли катафалк? Его за оградой не оказалось, зато там обнаружился удивительный господин. Поначалу Соня даже приняла его за арапа или индуса – настолько темной была у него кожа. Потом, прикрывшись букетом, все же поняла свою ошибку. Черты лица у господина были вполне европейские, и волосы светло-русые, просто лицо и руки покрывал густой бронзовый загар. Не легкий золотистый оттенок, который дозволяется приобретать мужчинам на курортных водах, а крестьянско-мужицкий – как у человека простого происхождения, который проводит на солнце долгие часы.

Впрочем, на крестьянина господин никак не походил, поскольку одет был хоть и странновато, но весьма элегантно. На нем красовалась куртка с застежками-бранденбургами[7] – не блестящими, как на гусарских мундирах, а темной кожи. Под ней – твидовый жилет со множеством карманов. Голову покрывала пробковая «колониальная» шляпа, как у африканских естествоиспытателей. Правда, не песочно-желтая, а черная. Казалось, что господин только что прибыл из какой-нибудь тропической экспедиции, но по случаю печального события постарался придать своему туристическому костюму траурный вид.

Мужчина бросил оценивающий взгляд на решетку ограды чуть выше человеческого роста, затем – на открытые ворота, до которых была пара десятков метров… И вдруг с невероятной ловкостью подпрыгнул, ухватился за прутья и легко перекинул себя через ограду внутрь, на территорию храма. Приземлился очень мягко, по-кошачьи, спружинив на крепких ботинках с толстой зубчатой подошвой.

Неожиданный акробатический маневр успела заметить только Соня, остальные глядели в другую сторону. А господин, выпрямившись и отряхнувшись, увидел, что за ним наблюдают. Нисколько не смутившись, он задорно подмигнул Соне и направился к храму, искусно лавируя между собравшимися. Облик его по мере приближения к ступеням менялся, утрачивая задор и живость, и к финалу променада господин дошел уже с приличествующим выражением печали на лице.

Там он коротко кивнул священнику и обнял шумную женщину, которая незамедлительно принялась хватать его за лацканы и что-то горячо шептать в ухо.

«Тоже родственник? – задалась вопросом Соня. – Если так, то он отличный претендент. Такому сноровистому спортсмэну ничего не стоит влезть в окно и убить старушку. Будет номером один».

Попугаю было нечего на это возразить.

– О-о… Анечка, ты только посмотри, какой изысканный фасон. Что это, я не узнаю? Неужели весенняя коллекция от Шаброля? – с пылом зашептала Ангелина матери.

– Дорогая, Шаброль нынче делает фигурные манжеты, а здесь рукав расклешенный. И вышивка. Это восточный стиль.

– Я хочу знать, кто модельер. И хочу такое платье. Только белое.

Соня осторожно выглянула из-за маминого плеча. Мимо них проплывала (иначе не скажешь) дама в черном платье, расшитом по подолу красными и золотыми цветами. В ее наряде действительно было что-то восточное, напоминающее роскошные кимоно с японских гравюр. Изнанка платья была ярко-алой, и рубиновые отсветы полыхали при каждом шаге, оттеняя угольный шелк. Лицо дамы было полностью скрыто под густой вуалью. И как будто этого было недостаточно, шаг в шаг за ней семенил маленький азиат, державший над головой женщины черный кружевной зонт. Для этого ему приходилось почти полностью вытянуть руку.

Соня с удивлением подняла голову. Ни солнца, ни дождя сегодня не ожидалось.

Вслед за дамой и ее слугой Соню настиг шлейф духов, вызвавший у княгини Фальц-Фейн завистливый вздох. Насыщенный, густой, сложный запах, с нотками сандала, бергамота, мускуса и других, уже неведомых, заморских пряностей.

Дама изящно продефилировала ко входу в храм, где сдержанно поприветствовала священника, шумную даму с детьми, африканского акробата и других скорбящих родственников. Число их за это время значительно выросло, но столь интересных персонажей больше не попадалось.

«Это будет номер два, – решила Соня. – Загадочная злодейка». Попугай издевательски хмыкнул. Для обычной птицы он обладал слишком большим набором эмоций и звуков. Но какой спрос с вымышленного существа?

А спустя несколько минут подъехал долгожданный катафалк.

Дальнейшее в Сониной памяти отложилось как-то смутно, отрывками. Отец Иларион действительно прочитал крайне проникновенную речь, от которой защипало в глазах. А его супруга и дочь очень трогательно исполнили a cappella[8] «Песнь прощального дня», после которой слезы навернулись снова.

Потом Соня наконец избавилась от лилий, почти не задержавшись у гроба. Не хотелось смотреть на желтое чужое незнакомое лицо. Нет, там лежала какая-то другая старушка, не имевшая ничего общего с живой Зубатовой.

Когда гроб начали опускать в землю, шумная дама подала знак музыкантам. И Соня приготовилась плакать снова, потому что обычно усопшие последней волей выбирали для этого момента что-нибудь душераздирающее и трагичное. Из Моцарта или Брамса.

Дирижер взмахнул палочкой, и…

Тишину кладбища разорвали до боли знакомые звуки. «Диппермут блюз», шлягер прямиком из Нового Орлеана, от которого сошла с ума московская молодежь еще в начале этого года и который до сих пор был неимоверно популярен. Полина буквально заездила пластинку с этой мелодией до дыр.

И теперь забористый, веселый, разудалый джаз играл не в клубе, не на модной вечеринке, а тут, среди аккуратных могилок со строгими черными пирамидками, среди людей, провожающих в последний путь благообразную с виду старушку.

Шумная дама пошла пятнами и открыла было рот, но тут же захлопнула обратно. Воля усопшей – святое дело, даже если бы она вздумала опускаться в землю под краковяк или «Полет шмеля». Остальные скорбящие, видимо, испытывали столь же смешанные эмоции, но старались держать лицо.

Музыканты между тем добрались до соло, которое корнетист исполнил весьма недурно, хоть и с хрипловатым подмосковным прононсом.

Соня достала платок и приложила к лицу. Не для того, чтобы промокать глаза, а чтобы спрятать невольную улыбку. Вот теперь старушка Зубатова снова стала собой. Будь она здесь, то непременно отплясывала бы, как делала это еще зимой в клубе «Четыре коня».

«Comma ti yi yi yeah, comma ti yippity yi yeah», – Соня совсем чуть-чуть шевелила губами, чтобы не заметили окружающие. Бессмыслица же полная, даже перевести на русский это невозможно, но почему же так нравится?

«Вот где воистину столкнулись Эрос и Танатос», – подумала она, вспомнив лекцию странного преподавателя.

«Африканский акробат», кстати, был одним из немногих, кто воспринял последнюю зубатовскую шутку с восторгом и не скрывал этого.

«Не хочу показаться ханжой, Анечка, но музыкальный вкус покойной – это полный mauvais ton[9]», – шепнула Ангелина матери, и та сжала ее руку, выражая поддержку.

Соня опустила глаза. Княгиня Фальц-Фейн стояла выпрямившись, с истинно аристократическим стоицизмом превозмогая противоречивую ситуацию.

А каблучок ее лакового ботинка едва заметно отстукивал трехтактный свинг, идеально попадая в ритм.

Цок-цок-цок.

Цок-цок-цок.

Глава 8,
В которой Зубатова шутит последний раз по версии Мити

Что же было раньше – яйцо или курица?

Дилемма, над решением которой столетиями бились лучшие умы, невольно пришла сыщику на ум в расследовании зубатовского дела.

Кража, приведшая к ненамеренному убийству?

Убийство, отягощенное воровством?

Или и то и другое сразу?

Митя предавался утренним размышлениям, сидя на кухне и вертя в руках сваренное вкрутую яйцо. Оно, в общем-то, нечаянно и спровоцировало внутреннюю полемику.

Однако ж с какой стороны ни разбивай яйцо – результат будет один. Митя стукнул его о край тарелки и начал снимать скорлупу. Так и в деле: приходится снять кучу шелухи, прежде чем доберешься до сути.

Категория первичного преступления сейчас не так важна. Мотив. Вот ключевой момент.

Если мотив был исключительно корыстным (кольцо), то убийство, вероятно, случилось неумышленно. Зубатова не захотела отдать артефакт, за что и поплатилась жизнью.

А если кража кольца была лишь для отвлечения внимания, а мотив был совершенно иным?

Зависть? Есть люди богаче, моложе, облеченные властью. Не похоже.

Месть? Уже теплее. Старушка, упокой Диос ее душу, отличалась острым языком, и шутки ее не всегда были добрыми. Взять, к примеру, прошлогоднюю историю с офицером… как его там?.. Кобылиным. Где он, кстати, что с ним? Вся Москва смеялась, когда он в темноте Зубатову принял за предмет обожания и пытался поцеловать. Конфуз был забавный, да сейчас почти забылся. А Кобылин? Репутация, считай, погублена. Никто о боевых заслугах не думает уже, зато анекдот про лобызание с мумией наверняка до сих пор припоминают. Офицера надо бы проверить. Так, на всякий случай.

Ревность? Даже и говорить смешно. Хотя ревность, она ж не только по влюбленности случается? Дети, бывает, тоже ревнуют – или мать к отцу, или деда к братьям-сестрам, что им больше внимания достается. Кого-то Дарья Васильевна участием обделила? Так она, судя по разговорам, всех обделяла.

Крайняя аффектация, вызванная личными мотивами? А ведь подходит. Преступник в глубоком душевном волнении пробирается к жертве среди ночи, вступает в горячий спор по безотлагательному делу жизни и смерти, в пылу дискуссии применяет кочергу, в помрачении срывает перстень с пальца как трофей и в экзальтации убегает в ночь. Наутро смутно помнит произошедшее.

Картина в голове получилась настолько яркая, что Митя на пару секунд замер, а затем снова вернулся к яйцу. Противная шкурка прилипла к белку и никак не хотела отслаиваться.

Так, а если развернуть ситуацию навыворот? Бездушный расчет, возможно, подкрепленный хорошей мздой? То есть хладнокровное убийство своими или же наемными руками? Преступник в здравом уме и твердой памяти пробирается к жертве среди ночи, бесстрастно оглашает приговор по «правосудному» делу жизни и смерти, спокойно применяет кочергу, снимает перстень с пальца как трофей и не торопясь уходит в ночь. Наутро помнит все в подробностях или излагает их заказчику.

Картинка опять же получилась колоритная и убедительная. И в обеих ситуациях проклятый перстень оборачивался трофеем. Что ж, за это можно было зацепиться.

А еще… Митя не мог не вспомнить громкое прошлогоднее дело о серийном душегубе. Кто знает, не примешан ли тут похожий типаж. Если преступление кажется странным и нелогичным, вполне возможно, за ним стоит человек с неведомой пока мотивацией.

Митя разрезал яйцо ножом. Ну надо же – двухжелтковое. В деревне, где вырос Самарин, получить такое считалось к удаче.

Удача никогда не помешает. Так что Дмитрий не без удовольствия съел хорошую примету, посыпав крупной солью, и отправился на оглашение завещания в контору поверенного Утешева.

* * *

Те же лица, вид сбоку.

Категорию особо приближенных родственников Митя определил еще на похоронах и потом обсудил с коллегами и Соней.

Само собой, Хауды. Энергичная Клара Аркадьевна, безвольный Петр Алексеевич и шестеро их разновозрастных отпрысков. Те, что пошли характером в мать, сейчас носились по кабинету поверенного, сшибая стулья. Те, что в отца, – чинно сидели на пока еще не пострадавших предметах мебели.

«Альцгеймер, Паркинсон и сенильная деменция». Прислуга. Все трое здесь, сидят в отдалении, держатся друг за друга.

«Африканский акробат», как метко нарекла его Соня, расположился слева, через кресло. Тропическая экипировка никуда не делась, разве что цвета уже не такие траурные. Расслаблен, как сжатая пружина, чистит ногти маленьким ножиком.

Отец Иларион с семейством – супругой и дочкой. А он что тут делает? Тоже родня? Или духовник? Менее всего Митя мог представить покойную Зубатову в храме. Но кто ж ее знает? Отец Иларион выглядел бесстрастным, а вот женщины его опять были закутаны с ног до головы и казались слегка отрешенными.

Остальные – массовка, как в кинематографе. Какие-то разные люди малопримечательной внешности. Надо будет потом взять полный текст завещания у стряпчего Утешева и проверить всех.

Утешев тоже здесь. Он сегодня глашатай, основное действующее лицо. Собран, спокоен, но поглядывает на часы.

На последних секундах до объявленного времени в комнате возникла дама, прозванная Соней «прекрасной злодейкой». Митю после похорон это признание очень повеселило. Как будто Соня могла подумать, что он проникнется восточной красавицей. Да и красавица ли там, под покрывалом-то?

Дама, как и на погребении, появилась как бы из ниоткуда, сопровождаемая ореолом загадочности и слугой-азиатом и занавешенная от посторонних глаз густой вуалеткой.

Формы у «злодейки», надо признаться, были недурные. И походка – грациозная, плавная. Надо быть совсем евнухом, чтобы не обратить внимания, когда рядом с тобой медленно проплывает такое… видение. Высокая грудь, обтянутая темно-бордовым шелком, тонкая талия, острый подбородок, просматривающийся под черным кружевом… И запах…

Как-то раз Митя по службе попал на Сухаревский рынок, в восточные ряды, торговцы которых были все как на один манер – маленькие, круглолицые и улыбающиеся. Но даже не эта их одинаковость поразила сыщика, а запахи диковинных растений, плодов и трав – пряные, густые, заморские. Такие, которые и не знаешь, с чем сравнить, потому что никогда ничего подобного не чуял. Вот какой-нибудь ладан или там пион пахнут привычно, по-свойски. Коричный порошок, который Дмитрий приноровился подсыпа́ть в кофий, и тот кажется почти родным, а это… иное. Пальмы и баобабы, звероящеры и гигантские кальмары, хищные цветы и обжигающие нутро перцы и… черт знает что еще там водится. Весь непознанный зверино-экзотический букет был в этом странном, чарующем и притягательном запахе.

Или на то и было рассчитано?

В том, что «прекрасная злодейка» прибыла именно с Востока, Митя даже не сомневался.

Между тем дама опустилась в кресло где-то справа от Самарина, а поверенный Утешев, одернув полы черного сюртука, изрек:

– Ну что ж, господа, раз все в сборе, давайте приступим к оглашению последней воли усопшей Зубатовой Дарьи Васильевны.

Кирилл Акимович вскрыл пухлый конверт, на котором уже погас огненный знак каленой печати, и вытащил стопку листов.

Видимо, чтение будет долгим. Митя раскрыл блокнот и пару раз черкнул карандашом, проверяя остроту.

– Дорогие мои наследники! Пришло время передать вам свои последние слова мудрости, поелику предыдущие мои наставления не всегда достигали цели. Жизнь была щедрой ко мне, и теперь, когда я ухожу в вечность, хочу, чтобы мои скромные дары стали источником благополучия и радости для моих потомков…

Читал Утешев, надо отметить, проникновенно, с чувством, так что некоторые дамы немедленно достали платки и приложили к глазам.

– …последней волей завещаю своему дражайшему родственнику Хауду Петру Алексеевичу виноградник в крымском Магараче и винную лавку на Пятницкой улице, в кою поставляется его продукция…

Будущий владелец виноградника приподнял углы губ на миллиметр. А «африканский акробат» неожиданно громко хмыкнул, отчего удостоился яростного взгляда от обернувшейся супруги Хауда Клары Аркадьевны. «Акробат» опустил голову и сделал вид, что он ни при чем.

– …дражайшему родственнику Ягодину Поликарпу Игнатьевичу завещаю Карачаровские ко-нюшни…

Кто-то из впереди сидящих нервно икнул, предположительно – будущий конезаводчик. И, видимо, от внезапно свалившегося счастья. А Митин загорелый сосед снова то ли хмыкнул, то ли хрюкнул, а потом нервно закашлялся в кулак.

«Да он же смеется! – вдруг понял сыщик. – Интересно, что его так развеселило?»

– …дражайшему родственнику, настоятелю храма Святого Орхуса отцу Илариону Воронину дарую мою владетельную долю в увеселительном клубе «Четыре коня» в Брюсовском переулке…

«Акробат» снова усердно закашлялся, и с первых рядов донесся елейный голос Клары Аркадьевны. Кислым сарказмом, который едко пропитал ее слова, можно было разъесть кресло под Митиным соседом через кресло. А взглядом, которым одарил нарушителя спокойствия отец Иларион, – заодно и сжечь.

– Может, вам водички испить, любезный Лазарь Платонович? Нездоровится?

– Спасибо, Клара Аркадьевна, – просипел господин. – Извините за неуместные звуки, воздух тут… зело спертый.

Утешев, которого прервали посреди речи, тоже деликатно кашлянул в кулак и продолжил:

– Смею заметить, что к некоторым… дарам прилагаются дополнительные условия, оглашать которые публично, я полагаю, сейчас будет несообразно моменту в виду (Утешев покосился на «акробата»), в виду…

– …ограниченности вакантного времени присутствующих, – подсказал кто-то из первых рядов. – Частные вопросы решим позже, кулуарно. Все согласны?

Собравшиеся одобрительно закивали. Сразу видно – большая, дружная, любящая семья.

– Продолжу, с вашего позволения. – Утешев перевернул лист. – Моей дражайшей родственнице Аделаиде Юрьевне Симе передаю управление фондом вспомоществования Раменскому приюту для девочек-сирот, с надлежащим вознаграждением…

По дернувшемуся чуть вверх подбородку «прекрасной злодейки» Митя понял, что речь идет о ней.

А как же сосед? Тот сполз вниз, закрыв рот руками. Плечи его безмолвно тряслись. Что здесь-то смешного? Благое же дело.

Выражение лица Аделаиды Симы под вуалью было неразличимым, но Дмитрий буквально ощутил, что несчастное кресло под соседом сейчас рассыплется в труху.

– …моему дражайшему родственнику Зубатову Лазарю Платоновичу дарую яхту «Персефона»… в качестве подарка на его свадьбу, которой до́лжно состояться не позже, чем через год после сего оглашения…

«Акробат» замер, перестал трястись и выпрямился. Процедил сквозь зубы: «Ну, бабуля…» То ли с восхищением, то ли с яростью.

«Ну что, теперь не смеешься?» – подумал Митя с неожиданным для себя самого злорадством. Соседа новость явно не обрадовала. А вот не надо рыть другим яму.

После этого хихикать он уже перестал – то ли обдумывал свой «подарок», то ли веселые поводы на этом закончились. Сыщик старательно фиксировал в блокнот все услышанное. Состояние у старушки Зубатовой и вправду оказалось изрядным. Досталось всем – и дары родне, и памятные сувениры друзьям, и пожизненное содержание прислуге (Митя на этом моменте облегченно выдохнул). И всем детям со всех многочисленных родовых ветвей, даже тем, кто пока находился в утробе, старушка положила приличную сумму на жизненное обустройство по достижении восемнадцати лет.

Список вышел длинным, так что к концу его Митя слегка заскучал. И когда внезапно услышал свою фамилию, вначале подумал, что ошибся.

– …Самарину Дмитрию Александровичу, начальнику Убойного отдела Московской Сыскной полиции, завещаю родовой перстень с рубином, именуемый «Оком Орхуса»…

Твою ж кавалерию! От неожиданности сыщик чуть не выругался вслух. Это что – шутка?

– Что? Да как же это? – раздался звучный голос Клары Аркадьевны.

– Ерунда какая-то, – поддержал другой голос, басовитый. – Да кто он такой вообще?

Шум нарастал.

– Господа, прошу вас. – Утешев промокнул салфеткой запотевшие залысины. – Я почти закончил. Остальное же свое имущество, движимое и недвижимое, я волей своей дарую Басманному приюту для братьев наших меньших. Ибо для вас, дорогие мои наследники, нет большей ценности, нежели взаимопонимание, поддержка, труд и единство. А у тварей божьих – лапки, им деньги нужней. С любовью и благословением, Дарья Васильевна Зуба-това.

Утешев громко выдохнул. А родственники загудели как стая ос.

– Ну, бабуля, уж благословила так благословила!

– Приют для животных… Это ведь можно оспорить, да?

– Да все можно оспорить! Кстати, кто этот Самарин, черт возьми?

– Это полицейский, что ее дело об убийстве ведет.

– Вот это поворот! Так, может, он сам ее… того? И колечко прихватил!

– Я его видела! Сзади сидел! Чернявый такой. Сейчас мы его допросим. А то ишь выдумал…

Ощущая всей кожей нарастающее недовольство, в котором солировала горластая Клара Аркадьевна, Митя сделал самое разумное, что совершил бы на его месте любой рассудительный человек. Пусть даже и представитель власти. Пусть даже при табельном оружии.

Удрал.

Выскочил на крыльцо, пытаясь как-то прийти в себя и осмыслить произошедшее за последние минуты. Это что же теперь выходит, он тоже подозревае-мый?

– Похоже, вам надо выпить.

«Африканский акробат» стоял на тротуаре, засунув руки в карманы и запрокинув лицо к солнцу.

– Я на службе, – механически ответил Митя.

Зубатов прислушался к звукам, доносящимся из-за закрытой двери. Дребезжащий тембр Клары Аркадьевны отчетливо заглушал остальные голоса: «Кажется, он выскочил на улицу! Надо там посмотреть!»

Лазарь Платонович покосился в сторону ближайшей подворотни и мотнул головой:

– Бежим!

И они побежали.

Глава 9,
В которой все делают ставки

– Ну что, как прошла седьмая партия?

Сотрудники редакции «Московского листка» бросились к Матвею Волку, который заведовал спортивным отделом и сейчас заходил в кабинет со свежей телеграммой.

– Ничья, – ответил Волк.

Часть репортеров и машинисток радостно заорала, другая же разочарованно загудела. Матвей Иванович вот уже несколько недель, с тех пор как в Гаване начался чемпионат мира по шахматам, был самым востребованным сотрудником газеты. Именно он приносил после обеда телеграмму с результатами последнего матча. И именно он заведовал банком средств, собранных на тотализаторе.

В «шахматном казино» участвовали все. Даже главред Валерий Сергеевич поставил целый рубль на Ласкера. Соня посчитала, что больше шансов в этой борьбе у Капабланки, сделав ставку в десять копеек.

К исходу седьмого матча лидировал молодой кубинец, выигравший одну партию. Остальные схватки были сведены вничью. Коллектив принялся дружно обсуждать последние новости.

– Ласкеру просто нужно время! Погодите, он себя еще покажет.

– Ему, говорят, местный климат совсем не по душе. А Капабланке, видимо, и родные пальмы помогают.

– Двадцать три хода! Кажется, они оба уже устали.

– Ну, по крайней мере у Хосе Рауля одна победа уже в кармане.

Через несколько минут возле Матвея Волка остались лишь самые азартные сотрудники. Там уже велось доскональное обсуждение партии с анализом каждого хода. До Сони то и дело из клубов папиросного дыма долетали фразы: «ортодоксальная защита», «отказанный ферзевый гамбит», «атака Рубинштейна»… Наконец в ход пошла шахматная доска, поскольку словесные аргументы в споре уже не работали.

Под мягкий стук шахматных фигур и печатных машинок Соня вытащила из коробки очередную пачку писем. Сверху, как обычно, лежал свежий опус Непейкова.

На этот раз поэт тоже решил почтить своим творчеством мировой матч:

«На поле битвы клеток черно-белых
Кружатся в танце смерти фигуры́…»

Непейков виртуозно умел пренебрегать не только рифмой, но и расстановкой ударений.

Соня пополнила непейковское собрание сочинений и открыла очередной конверт. Буквы на бумаге были кругленькие и ровные, как будто их писала старательная ученица. Это Соня знала по себе – сама писала так же лет до двенадцати, пока не стала торопиться, и почерк, к разочарованию матери, не испортился.

«Приветствую вас, уважаемая редакция газеты “Московский листок”!

Мне больше не с кем поговорить, и желание высказать переполняющие меня чувства, надеюсь, может быть удовлетворено в эпистолярном жанре, пусть даже в виде монолога. Видит Диос, я всю жизнь обращаюсь к себе, не получая должного отклика. Ибо сущность моя не что иное как набор заданных правил и установок, и требовать от нее нетривиальных ответов на риторические вопросы довольно нелепо, не так ли?

Поэтому обращаюсь к вам, как к незримому собеседнику, которого мысленно представляю перед собой в надежде, что он хотя бы выслушает, не перебивая и не возражая моим, быть может, глупым измышлениям…»

Соня машинально потянулась в карман за конфетой, как делала всегда, когда находила что-то любопытное. Эти строки чем-то ее зацепили, и она продолжила чтение:

«…Мне очень одиноко. Наверняка это звучит абсурдно. Как можно быть одиноким в городе, где живет миллион человек? И тем не менее я чувствую свою оторванность и непохожесть на них, и чувство это растет тем больше, чем дольше я здесь нахожусь.

Этот город, ставший для меня домом недавно, чужд мне, хотя манит своими улицами и бульварами, лавочками и витринами, огнями фонарей и запахами цветущих деревьев. Я страшусь его и в то же время хочу познать. Может быть, тогда мне доведется стать его частью и обрести безмятежность?

Мне совсем немного лет. Молодые люди и барышни в моем возрасте создают семьи или посвящают себя учению. Я же не представляю, какая меня ждет судьба. Точнее, смутно представляю, и это страшит меня.

Мои родители – заботливые и опекающие люди. Всю жизнь они твердили мне, что меня ждет необыкновенное будущее, что мои таланты – это высшая милость, за которую надо ежечасно благодарить Диоса. Они возложили на меня большие надежды, а я… Кажется, не оправдываю их чаяний и делаю напрасными их усилия.

Вероятно, в мире немало людей, которые хотят быть особенными. Я же просто мечтаю быть обычным человеком, но не могу себе этого позволить. Мне не по душе тот путь и то служение, которое избрали для меня родители. Но я не смею им перечить, иначе выйдет, что они воспитали неблагодарное дитя, и эта вина будет мучить меня до конца дней. К тому же отец говорит, что гнев – один из самых страшных грехов. А я, пребывая в ажитации, плохо держу себя в руках и могу сотворить недобрые поступки.

Наверное, мне нужно смириться и принять свою участь с положенной кротостью и почтением. Но что-то внутри меня восстает против такого положения дел. Имею ли я право прекословить самым близким людям, ведомым лишь заботой и участием о моем будущем?

Ваша газета попалась мне случайно, и это было как открытие дивного нового мира. Суматоха большого города волнует и обескураживает меня. Но когда узнаешь о ней через страницы газеты – это похоже на то, как наблюдать грозу через окно. Зрелище завораживает и страшит, но ты находишься в тепле и безопасности.

С тех пор у меня как будто появился хороший приятель. Иногда он весел, порой печален, изредка говорит о не совсем понятных вещах, но мне нравится его общество. Иного у меня и нет.

Не знаю, прочтете ли вы мое письмо. Во всяком случае я, излив на бумагу свои немудреные мысли, теперь борюсь с желанием скомкать лист и порвать его на мелкие кусочки. Все написанное кажется мне сейчас несусветной глупостью и никчемной чушью.

Что ж, если вы, ознакомившись с этим посланием, посчитаете так же, значит мое побуждение было верным, и вам останется лишь довести дело до конца, уничтожив это эпистолярное недоразумение.

Но если вдруг вам захочется отозваться, эта весточка будет для меня долгожданной и благословенной. Я не могу в силу ряда причин раскрыть свое имя и адрес, поэтому с благодарностью приму ответ через канцелярскую лавку в Проточном переулке. Просто напишите на конверте: «Для Н., до востребования».

Всем вам доброго, храни вас Диос. И спасибо, что дочитали до конца.

Н.»

Любопытно. Соня сложила письмо и только сейчас обратила внимание на горку конфетных фантиков на столе. И когда успела образоваться? Обрат-ного адреса на конверте, само собой, не обнаружилось.

Занимательное послание. Наивное, трогательное и какое-то отчаянное, что ли. Кто его автор, интересно? Юноша или барышня? Из текста неясно – ни одного личного местоимения. А описанные душевные метания могут случиться с каждым.

Автор пишет, что молод. Видимо, ровесник. Или ровесница. И стиль написания занятный. Местами книжный, как в произведениях писателей прошлого века. Такое ощущение, что адресат провел много лет в закрытой школе, уединенной усадьбе или вообще в монастыре.

Тем не менее изложенные в письме сомнения Соне показались очень близкими. Она и сама не так давно отстаивала свою точку зрения перед родителями. Право учиться, где хочется, право стажироваться в газете, право любить того, кого она сама выбрала, в конце концов. Порой это было непросто, но пожалела ли она о своих решениях? Соня тряхнула головой. Нет, ни разу.

При этом как-то образовалась куча дел – учеба и работа отнимали много времени. Гораздо больше, чем она себе представляла. Соня иногда ловила себя на том, что уже несколько недель не виделась с лучшей подругой Полиной, или на мысли, что за день успела лишь несколько минут поговорить с Митей по телефону.

Вот и сегодня, закончив с делами в редакции, Соня торопилась в кафе, где новый преподаватель риторики Озеров организовал заседание дискуссионного кружка. Честно говоря, Соне совсем не хотелось встречаться с Могиславом Юрьевичем еще и вне стен университета. Но сокурсница Лиза так слезно умоляла записаться вместе с ней в этот кружок… Буквально вымогала Сонино согласие, заламывая руки, поскольку одна, без дружеской поддержки, с обольщением красавчика-преподавателя не справится.

И Соня, конечно, согласилась, потому что подруг надо поддерживать.

– До завтра! – помахала она рукой сотрудникам редакции и бодро застучала каблучками по лестнице, на которой почти столкнулась с репортером Сергеем Чижовым.

– Добрый день! – поздоровалась Соня.

Чижов промолчал и демонстративно отодвинулся к стене, пропуская барышню вниз.

Так и не простил ей прошлогодней выходки, когда она представилась другим именем, выпытывая нужную информацию. А потом отчитала, как мальчишку, после его репортажа о якобы божественном происхождении Визионера. Видимо, в отместку Чижов ни разу даже не упомянул Митю в итоговой статье о поимке душегуба и суде над ним.

Соня тогда очень сильно возмущалась и даже собиралась писать гневное письмо в редакцию. А Митя, кажется, совсем этому не удивился и не рассердился. Как будто так и было нужно. Ну почему жизнь так несправедлива?

Увы, противный Чижов оставался главным криминальным репортером «Московского листка», и ничто не могло этому помешать. Когда Соня устроилась в газету стажером, он ясно дал понять, что не потерпит конкуренции на своем поле. Что Соне даже мечтать не следует о том, чтобы лезть в хроники преступлений.

Какие-то источники в полиции у Чижова, видимо, имелись, хотя к Мите за сведениями он никогда не обращался. Криминальная колонка выходила регулярно, и была, к сожалению, довольно достоверной.

Ну и ладно. Зато про убийство старушки Зубатовой в «Листке» вышло лишь краткое упоминание. Без подробностей. Соню так и подмывало иногда уколоть Чижова, намекнув, что она знает об этом деле гораздо больше. Но Митя попросил молчать, и Соня держала обещание. Правда, иногда вела воображаемые ироничные беседы с вымышленным попугаем, представляя репортера на его месте.

Пожалуй, Чижов был единственным темным пятном, слегка омрачавшим стажировку в редакции. С остальными сотрудниками Соня быстро наладила если не приятельские, то неплохие рабочие отношения.

Люди ведь, как правило, не злые. Вот Трофим Трофимович почему ворчал? Просто у него зрение плохое, с трудом разбирает текст. А признаваться в этом не хочет и очки не носит, стесняется. Соня подарила ему лупу, сообщив, что с ней сотрудник будет выглядеть очень солидно – как ученый. Теперь Соня иногда приносит ему письма, чтобы помочь разобрать плохой почерк. Уже неделя прошла, как Трофим Трофимович перестал ворчать.

Или машинистка Машенька. Тоже часто была не в настроении. Соня пыталась было угощать ее сладостями, пока не поняла, что делает еще хуже. Машенькина проблема оказалась иного свойства, деликатная. Так что Соня однажды, подкараулив Машу в дамской комнате, сунула ей в руки флакончик со словами: «Французское. Мне очень помогло». И машинистка через несколько дней так же кулуарно с Соней поделилась: «Спасибо. И правда помогает». Ну, не всем барышням природой дана идеальная кожа, что поделаешь.

Соня, конечно, слегка приврала – никогда у нее прыщей не было. А матушка это средство очень хвалила. Так почему бы не помочь хорошему человеку?

В общем, репортер Чижов до сих пор был единственным персонажем, омрачающим Сонину жизнь. Но теперь в эту компанию рисковал попасть и преподаватель Озеров.

Озеров Соне по-прежнему не нравился. Точнее, в его присутствии она чувствовала себя как-то неуютно. И хотя после памятного урока про утопающих он больше не устраивал психологических игр, а вел занятия вполне корректно, Соня словно ждала от него очередной каверзы.

Кафе, точнее – чайную, для заседания дискуссионного кружка преподаватель выбрал вполне демократичную – на Петровке. И Соня, разумеется, прибыла последней, когда семь мест за столом уже были заняты, а последнее осталось вакантным.

Соня вбежала, опаздывая и извиняясь. Лиза посмотрела на нее укоризненно, мужчины встали. Могислав Юрьевич широко улыбнулся, а граф Кобахидзе и князь Щепин-Ростовский дружно схватились за спинку пустого стула, соревнуясь за право его отодвинуть.

Еще за столом обнаружился всезнайка Наум Сорин, что было неудивительно. Этот не пропускал ни одного дополнительного занятия. А вот последние участники нового кружка Соню удивили. Гребец Ильинский и тихоня Фролкин. Судя по всему, после инцидента с мнимым крушением корабля спортсмен взял своего защитника Фролкина под крыло. Точнее, под мощный бицепс.

– Ну что же, все в сборе, можем начинать, – оглядел присутствующих Озеров. – Я рад, что вы нашли время и возможность получить новые знания.

– Могислав Юрьевич, а участие в этом кружке как-то отразится на итоговой оценке? – немедленно спросил Сорин. – Я иду на золотой диплом, мне пригодятся любые сертификаты и дополнительные баллы.

– Разумеется, – кивнул Озеров. – Все, что необходимо, я зафиксирую и предоставлю. Что ж, ваша мотивация, господин Сорин, мне понятна. Хотелось бы услышать и остальных.

– Риторика – мой любимый предмет! – заулыбалась Лиза, поправляя безупречную прическу. – Хочу получить особенные знания от талантливого преподавателя.

– Да ты всегда гороскопы читала на этих занятиях, – скривился Сорин. – До прошлой недели.

– Прошу вас. – Озеров примирительно выставил ладони. – Давайте позволим всем высказаться, без комментариев.

– Я бы хотел управлять людьми. – Кобахидзе вальяжно откинулся на спинку стула. – Чтобы меня слушались.

– И уважали, – добавил Щепин-Ростовский. – Это что за питье?

Подошедший официант водрузил посередине стола большой чайник и тарелку с пирожными, ловко расставил чашки.

– Я взял на себя смелость заказать всем чаю, – пояснил преподаватель. – Но если вы предпочитаете другие напитки…

– Человек! Мне кофию принеси! – распорядился Щепин-Ростовский.

– И мне! Двойную порцию! – добавил Кобахидзе.

– Кто-то еще желает высказаться о своих мотивах?

– Я… это… в словах не силен, – пробасил гребец Ильинский. – Хочу научиться. А то все только на мышцы смотрят. Думают, я бестолковый. А я стихи люблю. Между прочим. Пушкина вот.

– А меня никто не замечает, – тихо сказал Фролкин. – Я хочу, если можно, набраться уверенности. Чтобы хоть что-то значить. Чтобы меня слышали.

По затянувшейся после этого паузе Соня поняла, что единственная до сих пор не высказалась, и спохватилась:

– А я… Вы знаете, у меня нет проблем с общением. Я просто за компанию пришла. С Лизой.

– Прекрасно, – подвел итог Озеров. – Мне нравится, что у вас разные цели. Тем интереснее. Дискуссионный кружок – это место, где мы с вами можем обсудить любые вопросы. Острые, провокационные, вызывающие. Моя задача – научить вас вести дискуссии на любые темы. В дальнейшем вы сможете выбирать направление сами, но первую тему предложу я, с вашего позволения. Итак, Российская империя настоящего времени. Нравится ли вам, молодому поколению, жить в нашей стране и почему?

Лиза сверкнула глазами и выпрямила спину, отчего кружева на груди кокетливо встопорщились:

– Могислав Юрьевич, прежде всего, благодарю вас за прекрасный выбор темы…

Соня тихо вздохнула и потянулась за пирожным. Надо же как-то компенсировать нахождение в такой странной компании.

Вымышленный попугай саркастически закатил глаза.

Глава 10,
В которой воздается по заслугам русской кухне

Только крайнее душевное волнение могло заставить Митю вначале действовать, а затем думать.

Что ж, причина на этот раз была уважительная.

Осознавать произошедшее он начал через несколько дворов и закоулков, лавируя между какими-то ящиками и ведрами и ловко отмахиваясь от развешенных влажных простыней. Лазарь Платонович бежал впереди – легко и быстро, как спортсмен, лихо перепрыгивая через препятствия.

И лишь через несколько минут Митю постигла запоздалая мысль: «А куда и зачем мы бежим?» И вторая, не менее очевидная: «А ведь это удобный способ разделаться с неожиданным наследником».

В московских дворах посреди дня было тихо и пусто.

Словно подтверждая Митину догадку, Зубатов на бегу потянулся рукой за пазуху, и сыщик незаметно повторил его движение, проверяя револьвер. Лазарь Платонович, не сбавляя темпа, вытащил кулак с… зажатыми в нем часами на золотой цепочке, откинул крышку.

– Минута до открытия! Как раз успеваем, тут за углом, недалеко уже!

Что там за углом, Самарин спросить не успел, потому что Зубатов уже повернул за этот самый угол и затарабанил кулаками в солидную дверь с табличкой «Закрыто».

Подошедший изнутри мужичок открыл и впустил их внутрь. Митя успел лишь заметить вывеску над входом: трактир «Подкова и плуг».

– Любезный, мы с другом голодны как волки! Не можем терпеть! – прижал руку к сердцу Лазарь Платонович и широко улыбнулся.

Половой окинул гостей проницательным взглядом, оценив платежеспособность по фасону одежды и обуви, и сделал правильный вывод.

– Прошу вас, господа-с, сюда, лучший столик в углу. – Он смахнул полотенцем несуществующие крошки со скатерти. – Изволите-с щей с потрохами? Вчерашние, самые лучшие. Каплунчики-с свежие, судак а-ля норманд. Кулебяку московскую с утра завели, вскорости сготовится…

– Все неси! Каплунчиков, щей, кулебяк, грибы-огурцы, соленья-варенья… Все, что есть, – махнул рукой Зубатов, упав на дубовый стул, устланный волчьей шкурой.

Трактир оказался из добротных – с крепкой мебелью, вышитыми скатертями и разнообразной деревенской утварью, расставленной на многочисленных полках. Купеческий шик по-московски. Подковы имелись в большом количестве – развешенные над каждой притолокой и просто прибитые к стенам. А вот плуг был всего один, в углу. Судя по блеску сошника и лакированному дереву ручек, ни одной борозды в своей жизни он вспахать не успел.

– Сей момент, – поклонился половой. – Из напитков чего изволите-с?

– Водки! Лучшей! Графинчика, пожалуй, хватит. Вы как насчет водочки?

– Мне только кофий. Черный, без сахара, – ответил Митя.

– Сделаем-с. – Половой, взмахнув фартуком, удалился в сторону кухни.

– Я в этой суматохе забыл представиться, – спохватился новый знакомый и протянул руку. – Зубатов Лазарь Платонович, археолог.

– Самарин Дмитрий Александрович, начальник Убойного отдела полиции, – пожал неожиданно мозолистую ладонь Дмитрий. – Полагаю, вы внук Дарьи Васильевны.

– Пра… внук, – неловко запнулся Зубатов.

Половой вернулся бегом и в сопровождении кухонного мальчика. Вдвоем они очень споро начали расставлять на столе тарелки, миски, розетки с закусками. Соленые огурцы, селедка, грузди в сметане, холодец, пирожки, черный хлеб, свежие овощи… Когда стол был заставлен почти полностью, половой ловко налил из запотевшего графинчика хрустальную рюмку, пододвинул к Зубатову, а перед Митей поставил чашку.

Чашка была пузатая и расписная, чайная. К ее боку на блюдце сиротливо прислонился маленький бублик. С маком. Видимо, для оптической компенсации скудости заказа.

– Приятного аппетита, господа-с! Горячие закуски вскорости подам.

Зубатов пододвинул к себе горшочек с холодными щами, снял крышку и вдохнул. Глаза его заблестели.

– Дмитрий Александрович, я понимаю, что нам непременно надо поговорить. Но я действительно до крайности голоден, и если вы не возражаете…

– Прошу вас. – Митя благосклонно улыбнулся. – Не смущайтесь, времени у нас предостаточно.

– Ваше здоровье! – Зубатов опрокинул в себя рюмку, заел щами и подцепил на вилку скользкий белый грибок с прилипшим луковым колечком.

«Сытый человек добр и болтлив», – подумал Митя, пробуя кофий. Напиток оказался редкостной мерзости. Сварить так погано – на это надо особое умение.

Пока Зубатов ел, у сыщика образовалось время обдумать произошедшее у стряпчего и придумать тактику беседы с новым знакомцем. В то, что Лазарь Платонович помог ему по доброте душевной, Митя не поверил ни на секунду.

Прихлебывая отвратительный кофий, он исподволь разглядывал будущего собеседника. Археолог, значит. Видимо, где-то в южных краях копает – вот откуда густой загар. Такой не за один год приобретается.

Зубатов ел быстро, с аппетитом, но аккуратно. Мите невольно вспомнилось время на фронте. Фельдфебель Ефимов в первый же день дал им наставление: «Солдат должен есть шустро, до крошки и не уронив ни капли на мундир!» Что-то отдаленно армейское в поведении Лазаря Платоновича просматривалось.

Но при этом были манеры. Уж манер-то за последние полгода Митя насмотрелся и в меньшей степени пока поднабрался. Каждый раз неловко перед Анной Петровной, которая умеет с ласковой улыбкой невзначай так заметить: «Дмитрий Александрович, вы, вероятно, задумались. Это вилка для рыбы, а не для салата…»

Этот вилки точно не путает. Зубатов отломил кусок черного хлеба, схватил нож, покрутил его между пальцами как жонглер и одним элегантным движением мазнул на горбушку смалец с чесноком.

Манеры имеются, а ладони в мозолях, как у мужлана. Любопытно. Судя по рукам, их обладатель без труда может управиться с киркой, лопатой… и кочергой. Плюс спортивная подготовка – вон как ловко бегает и прыгает.

Очевидный претендент в разряд возможных душегубов. И его явное желание поговорить лишь усиливает подозрения.

– Фух! – Зубатов промокнул рот салфеткой и откинулся на спинку стула. – Вы не представляете, как я соскучился по нормальной русской кухне.

– Давно не были на родине? – поинтересовался Митя.

– Давненько… Еще до войны, пожалуй.

– Так к чему вы устроили этот внезапный забег, Лазарь Платонович?

– М-м-м… – прикрыл глаза Зубатов. – Хотел помочь человеку, попавшему в неловкую ситуацию?

– Оставьте эти сказки для наивных барышень. Мы с вами прекрасно понимаем, что к чему. Альтруизм – птица редкая. А вы, будем откровенны, больше всего похожи на человека, который изо всех сил хочет отвести от себя подозрения в убийстве.

– Согласен! – горячо закивал Зубатов. – Я бы и сам себя подозревал в первую очередь, будь на вашем месте. Но не волнуйтесь. Мой интерес в этом деле абсолютно корыстный.

– И в чем же он?

– Мне нужен этот артефакт – перстень с рубином. Я готов его выкупить за любые деньги.

– Думаете, он у меня? Тоже полагаете, что я причастен к смерти вашей пра… бабушки?

– Вряд ли. Скорей, это был каламбур в ее духе. Может, хотела насолить родне или вас озадачить. Надеюсь, вы способны найти убийцу, а заодно и перстень. И уж тогда…

– Зачем он вам?

– Скажем так, я смогу распорядиться им более умело.

– Почему же?

Вместо ответа Зубатов поставил локоть на стол и потянул вниз правый рукав пиджака, обнажив запястье. Митя от неожиданности поперхнулся ужасным кофием.

На руке Лазаря Платоновича красовался уже знакомый знак песочных часов.

– Некромант? Вы?

– Ага. – Зубатов схватил соленый огурец, макнул его в тертый хрен и смачно захрустел. – Не похож?

– Нет.

– А много вы некромантов видели? Вблизи?

Митя задумался.

– Вы третий.

– Первой или второй была бабуля, так? Она, знаете ли, тоже как-то не соответствовала.

– «Некроманты и магессы восьмой стихии наружность имеют тщедушную и бледную ввиду постоянных контактов с безжизненными эманациями…» – начал по памяти цитировать Митя историю магии.

– А-ха-ха! Церковная школа, да? Сколько раз говорил отцу Илариону – пора обновить учебники. Ну невозможно же такое мракобесие детям преподавать. А с другой стороны, может, оно и к лучшему. Пусть домысливают себе…

– Кулебяка-с! На три угла: с ливером, грибочками и картошечкой! – возник у стола половой с румяным пирогом на подносе. – Прошу-с, вкушайте с аппетитом да под водочку-с.

Он ловко отрезал большой кусок и положил на тарелку Зубатову. Пахла кулебяка одуряюще, а из-под золотистой корочки вылезали сочные начинки, перемежаемые тонкими блинчиками. Митя подавил неуместное урчание в желудке, а половой звук услышал и участливо повернулся к сыщику, предлагая отрезать второй кусок. Самарин покачал головой. Нет, надо оставаться сторожевой собакой, а не объевшимся домашним мопсом.

– Вам, господин, может, принести еще кофию-с?

– Не дай бог! То есть лучше чаю подай.

Чай оказался на диво хорош – густой, крепкий, с плодами шиповника и листьями смородины, сдобренный медом. А вот не надо было куражиться. Пришел в русский трактир – не испрашивай заморское бланманже. Что это такое – Митя не знал и никогда не пробовал, но сравнение сейчас показалось уместным.

Зубатов быстро расправился с кулебякой и внимательно посмотрел на сыщика:

– Итак, могу ли я заключить сделку с органами правопорядка в вашем лице? Совершенно честную и законную.

Судя по тону, которым это было сказано, большинство ранее заключенных Зубатовым сделок были далеки и от того, и от другого.

– В чем суть?

– Я расскажу вам, что знаю, если это поможет следствию. А вы в свою очередь ответите на мои вопросы. Ну и я буду первым претендентом на покупку артефакта.

– Если вопросы не касаются подробностей расследования…

– Разумеется! Ни в коей мере не хочу мешать вашей работе.

– Тем более что вся родня в списке подозреваемых. Где, кстати, вас застигло сообщение о смерти Дарьи Васильевны?

– В Будапеште. Петя сообщил, Петр Хауд. Он у нас в семье вроде связника.

– Не знал, что в Будапеште так ярко светит солнце…

– А, вы про загар? Это африканский. Так. Давайте по порядку, а то мы совсем запутаемся. Я сначала расскажу про себя, а вы задавайте вопросы. Так оно логичнее будет.

– Прошу.

– Родился я здесь, в Москве. Так уж вышло, что родился одаренным, что спровоцировало некоторые надежды у моих родителей и бабули. Кажется, я этих ожиданий не оправдал. – Зубатов задумчиво откусил соленую черемшу. – Окончил гимназию для одаренных, а по достижении восемнадцати лет, как и все в нашей семье, получил вспомоществование от бабушки. Вручая деньги, она назвала меня талантливым обалдуем и посоветовала хотя бы попытаться поучиться чему-нибудь. Я поехал в Будапешт, там лучший магический университет в Европе. И даже на пару лет учебы меня хватило…

– Стало скучно?

– Чрезвычайно. Нет, наука сама по себе привлекательна, но просиживать дни в библиотеке за старыми книгами мне было совершенно не интересно. В рукописях встречается столько удивительных фактов, описаны такие интересные места, что мне сразу захотелось во всех из них побывать, все проверить, пощупать своими руками. И когда один из профессоров организовал экспедицию в Африку, конечно, я напросился первым.

– Когда это было?

– В начале века. М-да, звучит, как «сто лет назад». Египет тогда был необыкновенно популярен для исследователей. А меня, признаться, всегда манили пирамиды. Эта их форма… Это ведь идеальная половина октаэдра! Я чисто гипотетически предположил, что под землей должна быть и вторая половина. И что вы думаете? Она там нашлась! Таким образом получается, что усопший фараон находится ровно по центру божественной фигуры, пребывая в полной и вечной гармонии. Красиво, а?

– Да, звучит впечатляюще.

– А потом я задался вопросом – может, эта форма не случайна? Может, Диос или его предшественники уже появлялись на Земле много тысяч лет назад? Просто тогда цивилизация была недостаточно просвещенной, и история пошла по другому пути. Я изучал пантеон египетских богов – на каждую из великих стихий у них имеется множество покровителей. Это невероятно интересно. У египтян совершенно удивительное отношение к Смерти. Очень уважительное, без навязанного страха. Это впечатляет. Так похоже и непохоже на наш мир. Вот взять того же бога Шу – их покровителя воздуха. Он обычно изображен с воздетыми к небу руками. Этот же один в один классический жест укрощения ветра нашими магами-воздушниками!

– А вы пытались кому-то рассказать об этом?

– Пока оформляю монографию, собираю сведения. Пробовал делиться с отцом Иларионом. Он обозвал меня богохульником. Неудивительно. Храмовники всегда были на редкость ортодоксальны, считая, что только они несут истинное магически-божественное слово людям. А ведь это во мне живет частица бога, а не в нем.

– А кто еще из одаренных есть в вашей семье?

– Немного. Маги, особенно некроманты, рождаются редко. Моя троюродная кузина Аделаида Сима – магесса. Она вообще живет в Корее. Или в Японии? Когда-то вышла замуж за тамошнего князька, ныне вдова. Кстати, она как раз той самой «бледной наружности», о которой вам в школе рассказывали.

– У нее, прошу прощения, есть какой-то изъян во внешности? Она всегда под вуалью…

– Нет, что вы. Вполне привлекательная женщина. Просто играет в загадочную незнакомку, любит, знаете ли, напустить туману. Этакая черная вдова. Насколько я знаю, ее последнее увлечение – спиритические сеансы. Не удивлюсь, если она и в Москве проведет пару приемов, воспользуется возможностью.

Митя не переставая строчил в блокноте. Слушать Зубатова было невероятно увлекательно. «Доверяй, но проверяй», – напомнил себе Самарин. Этот соврет – недорого возьмет. Но как же складно и интересно выходит!

– Кто еще из одаренных… – Лазарь Платонович почесал лоб. – Мартын, или Мартин, из южноамериканской ветви Рохас, ему два года всего, их семья на похороны не явилась. А, еще Светозар Федорович Зубатов. Или Zubatoff на американский лад. Ему уже под восемьдесят, живет в Штатах. Дар слабенький, он им и не пользовался никогда, поэтому из Америки не уехал. А там, знаете ли, стихийный фон для магов совсем негодный.

– Примерно как сейчас в России?

– Наверное, еще хуже. Даже проверять не хочу. Мне и здесь-то не по себе.

– А как это… ощущается?

– Как? – Зубатов задумался. – Вы когда-нибудь погружались на морское дно?

– Не довелось.

– А мне довелось. Генри Флюсс, гениальный британский изобретатель, он работал над прототипом водолазного костюма для глубоких погружений, а я согласился побыть испытателем. Знаете, в Красном море роскошная фауна и флора, я до этого плавал с маской и восторгался богатством красок этого мира. Мне казалось, что на дне будет в сотни раз красивее. Реальность, увы, оказалась гораздо суровей ожиданий. Представьте: на вас тяжелый костюм под две сотни килограмм, сверху давит толща воды. Вы глухи, почти слепы, двигаетесь с грацией бегемота, потеете примерно так же и при этом даже не можете почесать нос. И в такой экипировке вам нужно… ну, скажем, вдеть нитку в иголку. Так вот. Будучи магом, оказаться в почти нулевом магическом фоне – в десятки раз хуже.

– Не знал, что все так… плохо.

– Эх. – Зубатов вдруг вытащил из вазочки с цветами желтый одуванчик, сжал в пальцах и начал что-то шептать.

Некоторое время ничего не происходило, а потом цветок медленно увял, сморщился и поник.

– Э-э-э… впечатляет, – осторожно заметил Митя.

– Да не лукавьте, – отмахнулся Лазарь Платонович. – Впечатляет – это когда в секунду рассыпается в прах. А тут… В общем, я не хотел бы задерживаться в России надолго. После Великого Разлома нам тут стало совсем невмоготу.

– Пока идет следствие, я бы настоятельно просил вас задержаться. Кстати, где вы остановились?

– У Хаудов. Хоть на гостинице сэкономил.

– Нуждаетесь в средствах?

– Не то чтобы… Но Москва как-то вздорожала, да и я, честно говоря, стал неприхотлив. Когда годами спишь в палатке, отбиваясь от москитов, родные русские комары кажутся милейшими созданиями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Clos du Griffier – коньяк, произведенный одноименной винокурней из региона Гранд Шампань во Франции. Считается крайне редким и ценным.

Вернуться

2

Длинная большегрузная телега.

Вернуться

3

Инфаркт миокарда (лат.).

Вернуться

4

Рана шеи (лат.).

Вернуться

5

Черепно-мозговая травма (лат.).

Вернуться

6

Дешевый суррогат настоящего чая, приготовленный из сушеных листьев кипрея (иван-чая).

Вернуться

7

Двойные петли (и двойные пуговицы), заимствованные из венгерской одежды (фр., нем.); их делали из шнура или позумента. Вошли в моду в XVII веке и названы по имени герцога Бранденбургского, носившего одежду с такой застежкой.

Вернуться

8

Пение без инструментального сопровождения (итал.).

Вернуться

9

Моветон, дурной тон (фр.).

Вернуться