Прокурор Кувейт: Язык молчания
Закон и любовь – сочетание драмы, веры и уличной правды
Болот Бегалиев

Иллюстрация на обложке Sora ai

© Болот Бегалиев, 2025

ISBN 978-5-0067-7527-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Содержание книги «Прокурор Кувейт» —

Пролог

– Если вы читаете это – вы всё ещё живы… стр. 3

Раздел I. Возвращение (семья, дом, внутренний голос)

Глава 1. Он больше не прокурор?

стр. 7

Глава 2. Дом, где пахнет мятой и бараниной

стр. 12

Глава 1. Переезд

Я уезжал не чтобы сбежать – я ехал, чтобы начать.

Но кое-что всё же приехало со мной. Молчаливо. Внутри.

Моё прошлое.

Аэропорт был заполнен дыханием чужих судеб.

Здесь никто не говорил громко – все были или на прощании, или на грани чего-то нового. Зал ожидания гудел, как море перед штормом. Пахло кофе, тревогой и чем-то сладким из дьюти-фри.

Я держал паспорт так крепко, будто он мог улететь без меня. Внутри – гул.

Не от шума – от мысли:

«Я больше не вернусь прежним».

Я не знал, как пахнет Америка, как она звучит, какие у неё глаза. Но знал: я туда лечу.

И мне туда надо.

Прилетел я в Чикаго ранним утром. Август, ветер с озера был почти холодным – влажным, шершавым и настоящим. В окне такси небоскрёбы тонули в тумане, как острова в молоке.

Так начиналась моя жизнь в городе, где говорят, что ветер меняет людей.

Юридический факультет Университета Чикаго находился в старинном здании из серого камня. Как в фильмах про Гарвард – с арками, лестницами, скамейками, старыми деревьями и вечным студенческим шумом.

Голоса – как на репетиции большого спектакля. Смех, дебаты, быстрые шаги, хлопки дверей, звук колёс от чемоданов и ноутбуков. Я стоял посреди двора, будто замёрзший кадр в кино. Вокруг бежала жизнь. Я пока только смотрел.

В общежитии пахло стиральным порошком, лапшой быстрого приготовления и чужими мирами.

Мой сосед по комнате – Джереми, высокий парень с рыжими кудрями и сотней историй за плечами. Он говорил быстро, ел пиццу без тарелки и не спрашивал, откуда я – просто принёс мне кружку с кофе и сказал:

– Welcome to the madhouse, bro.

Я усмехнулся.

Да, похоже, это и правда был madhouse – сумасшедший дом свободы, знаний, соблазнов и вечных «ты кто вообще?».

Первый вечер. Первая вечеринка. Первый раз я увидел её.

Она вошла в комнату, будто свет включили.

Все говорили, смеялись, наливали себе пиво в пластиковые стаканы. Музыка качала стены.

А я смотрел только на неё.

Николь.

Имя я узнал позже, но лицо… лицо врезалось сразу.

Светлая. Высокая. С холодной красотой северной актрисы. Улыбка чуть насмешливая. Движения уверенные.

Она не пыталась нравиться. Просто была.

Я почувствовал, как сжались кулаки. Не от злости. От того, как она врывалась в мой мир – без стука, без разрешения, сразу глубоко.

Я не подошёл. Просто запомнил.

Потом, в комнате, лежа на кровати и глядя в потолок, я снова видел её профиль, её взгляд, её плечи, её волосы, как лёд под солнцем.

Америка встретила меня без слов. Но подарила первую боль.

Я приехал изучать право, но впервые почувствовал, что мне придётся разобраться со собой.

Глава 2. Николь

Некоторые люди входят в твою жизнь не как буря. А как свет.

Тихо. Нежно. А потом исчезают, оставляя ночь.

С Николь мы познакомились на третей неделе учёбы.

Мы оказались в одной группе на семинаре по логике. Она сидела за мной, жевала карандаш и тихо материлась, когда профессор бросал очередную формулу на доску.

Я повернулся и прошептал:

– У вас тоже лицо, как у потерянной шахматной фигуры?

Она рассмеялась. Сначала удивлённо, потом по-настоящему.

Так началось.

Мы стали друзьями.

Настоящими. Без флирта, без намёков. Просто – рядом.

Мы гуляли после пар, делились наушниками, спорили о кино и пили кофе на ступеньках библиотеки.

Иногда она брала мою руку. Иногда я обнимал её, когда ей было холодно.

Это не называлось «любовью».

Это называлось – близостью без обещаний.

Я помню, как однажды она сказала:

– Ты другой. С тобой спокойно. Даже когда мир кричит.

И я носил эту фразу в груди, как медаль.

Молчаливо.

Нежно.

Прошло два месяца.

В кампусе запахло осенью, листья хрустели под ногами, студенты торопились – кто за кофе, кто за кем-то.

А Николь всё чаще пропадала.

– Извини, не смогу погулять, у меня сессия, – говорила она.

Потом – «проект», потом – «вечеринка у Джейсона».

Я знал, что это Тед.

Старшекурсник, капитан чего-то там, с фирменной улыбкой и руками, которые привыкли держать не только бутылку, но и девушек – сразу двух.

Я видел, как она смеялась рядом с ним. Как целовала его в шею, как позволяла ему поднимать её, будто трофей.

Я смотрел.

И молчал.

Я говорил себе:

«Ты знал. Она – свободная. А ты – просто тот, с кем она отдыхала от своей жизни».

Но моё сердце не принимало этот приговор.

Я приходил на стрельбище.

Натягивал защитные наушники.

Сжимал оружие.

Прицеливался – и видел не мишень.

Видел его.

С его ухмылкой, с его руками на её талии. С его смехом, когда она говорит то, что раньше говорила мне.

Выстрел.

Холодный. Ровный.

Внутри – огонь.

А ночью я молился.

Не за любовь. Не за неё.

За себя.

– О, Аллах… Прости. Не за то, что люблю. А за то, что ненавижу. За то, что завидую. За то, что хочу забрать не своё.

Дай мне силу простить. Или – забыть.

Я продолжал учиться.

Говорил ей «привет» в коридоре, улыбался.

Она улыбалась в ответ – немного печально. Будто догадывалась, но не могла остановить то, что началось в ней.

Она ушла туда, где я был чужим.

Но внутри меня оставалась та Николь.

Из первых недель.

Из вечеров, когда мы молчали, сидя на скамейке.

Из лёгких касаний.

Из слов, которые мы не успели сказать.

Есть люди, которые не могут полюбить.

А потому что им никогда не показывали, что это возможно.

Иногда я думал: может, дело не во мне. А в ней.

Что если Николь никогда не чувствовала настоящую любовь?

Что если для неё любовь – это просто интимность, прикосновения, лайки, «ты такая красивая» на вечеринке?

Что если она привыкла, что тепло – это физика, а не душа?

Я смотрел, как она смеётся с ним.

Как легко входит в его объятия.

Как позже выходит из его комнаты – с усталым лицом и глазами, будто что-то потеряно.

И я не злился.

Я жалел, Её. Себя. Нас.

Мой монолог длился ночами.

Почему я думаю о ней?

Почему мне больно, если между нами не было ничего, кроме дружбы и пары случайных объятий под уличным фонарём?

Почему я молюсь за неё, когда она смеётся с другим?

Почему мне хочется защитить её – даже от неё самой?

Я начал понимать:

Это не про «получить».

Не про то, чтобы она была «моей».

Я просто хотел, чтобы она узнала, что такое – быть любимой по-настоящему.

Без обмена.

Без спектакля.

Без постельных прелюдий, которые заменяют разговор.

Николь путает прикосновения с близостью.

Она даёт себя телам, не зная, что такое отдать сердце.

А я…

Я, кажется, отдал своё – без спроса.

Без договора. Без взаимности.

В одном сне я сказал ей:

– Ты ищешь любовь не там. Не в тех руках. Не в тех глазах. И каждый раз возвращаешься с пустыми ладонями, потому что никто из них не видит тебя. Настоящую.

Она смотрела на меня и молчала.

А потом исчезала.

Я просыпался в поту.

И шёл умываться холодной водой.

Потому что сердце – горячее, чем пульс.

Я прокурор. Внутри себя.

Я обвиняю её в легкомыслии.

Обвиняю себя – в слабости.

Обвиняю судьбу – в том, что она дала мне чувство без ответа.

Но в глубине… я прошу не наказания.

Я прошу шанс.

Если она когда-нибудь проснётся – от своего мира, от его слов, от этих связей без смысла —

я хочу быть тем, кто скажет:

– Я всё ещё здесь. Смотрю. И молчу. Но – жду.

Чистый результат

Любовь не всегда заканчивается драмой.

Иногда – просто тишиной.

Ты смотришь на человека… и больше не ждёшь.

Теда больше не было.

Сначала Николь просто не появлялась с ним. Потом удалила все совместные фото.

Потом – рассказала.

– Он ушёл к бывшей. Или вернулся. Какая разница. – Она пожала плечами.

Но голос дрожал.

А глаза – будто впервые действительно видели меня.

Мы не обсуждали подробности.

Я больше не ревновал.

Что-то внутри меня уже отпустило.

Мы снова стали гулять.

Как раньше.

Только… не как раньше.

Я отвозил её в клинику. Не спрашивал, зачем.

Она была немного молчалива, глядела в окно.

На обратном пути, уже на стоянке, она вдруг сказала:

– Кувейт. Можешь меня поздравить?

– С чем, Николь?

– У меня ВИЧ нет. – И она улыбнулась широко, почти как девочка, получившая пятёрку. – Правда, спасибо, что подвёз.

Я смотрел на неё.

Слово «ВИЧ» упало между нами, как галька в воду. Без всплеска, но глубоко.

– Поздравляю, – выдавил я.

Она засмеялась.

– Ну, у нас на вечеринках бывает… ты знаешь. Бардак. Ночь любви. Утром никто не знает, кто рядом. Так что – да, я волновалась.

Я не знал, что сказать.

Я улыбался. Потому что вежливо.

Потому что она была счастлива.

Потому что я больше ничего не чувствовал.

С каждым днём Николь хорошела.

Не внешне – внутри.

Становилась спокойней, глубже.

Начинала спрашивать обо мне.

Слушала. Держала взгляд дольше.

Иногда просто садилась рядом, ничего не говоря.

Я видел – теперь она смотрит иначе.

Только было поздно.

Не для неё.

Для меня.

Я понял: любовь прошла.

Я больше не любил.

Я заботился. Уважал. Был рядом.

Но в груди больше не сжималось.

Сердце – не кнопка. Не можно «включить» снова, только потому что теперь всё правильно.

Я видел: она хотела понять, что потеряла.

А я – больше не хотел быть найденным.

Через месяц она сказала, что переводится.

– Новый кампус. Новый город. Новый я, – усмехнулась она.

Уехала в другой штат.

Новый колледж. Новые друзья.

Новый поклонник.

Писала пару раз.

Потом исчезла.

Николь – больше не была частью моей жизни.

Только частью моего взросления.

Иногда ты думаешь, что встретил любовь.

А потом понимаешь: ты встретил себя.

После неё

Когда любовь уходит, она оставляет след.

Не шрам – не всегда.

Иногда – свет. Короткий, как солнечный зайчик в окно. Но ты его помнишь.

Николь уехала.

Без драмы.

Без поцелуев на прощание, без фильмов, без обещаний «пиши».

Она просто перестала быть рядом.

Как будто всё, дни за это время, было только частью кампуса. Только частью той осени.

И когда упал снег – всё растаяло.

Но я всё равно думал о ней.

Иногда, сидя в библиотеке. Или в спортзале, когда музыка била в уши, а мысли – в сердце.

Иногда, когда видел девушку в её стиле: в свитере с вырезом, в ботинках на шнуровке, с волосами в пучке.

Я знал, что это не она.

Но часть меня всё равно смотрела.

Я думал: а если бы всё было иначе?

Если бы она выбрала меня сразу.

Если бы мы не потерялись в вечеринках, в чужих прикосновениях, в чужих ошибках.

Если бы она тогда, в начале, остановилась.

Спросила себя: а что я чувствую?

Ведь она была – яркой, доброй, красивой.

В ней было так много жизни. Так много смеха, заботы, света.

Только она слишком быстро действовала.

Сначала – прыжок. Потом – мысль.

Я не виню её.

Наверное, ей так было легче. Начать с чистого.

Новый штат, новая подруга, новый парень. Новая Николь.

Так делают многие.

Убегают, чтобы почувствовать себя живыми.

А думает ли она обо мне?

Иногда мне хочется верить – да.

Что где-то, когда она слышит восточный акцент или видит чёрный чай без сахара, она вспоминает:

«Был один. Особенный. Тихий. Сильный. Другой.»

Но даже если нет – это не важно.

Ведь она была настоящей.

В той осени. В том ноябре.

В том смехе, когда мы пили кофе под дождём.

Иногда память – губительна.

Она держит за руку сильнее, чем реальный человек.

Она не даёт забыть. Не даёт простить.

Но я должен простить.

Себя – за влюблённость.

Её – за непонимание.

Мир – за то, что не всегда складывается, как хочется.

Я знаю: если смотреть, нет ничего осудительного.

Если ты не судишь – ты любишь.

Но суд совести – он не забывает. Он самый строгий.

И он говорит мне:

«Николь была просто девочкой. Она хотела быть счастливой. Вот и всё.»

Я больше не жду писем.

Не ищу её профиль в соцсетях.

Я просто живу.

С этим опытом. С этим светом.

С этим уроком.

И знаете… я всё равно благодарен.

Потому что любовь – даже без reciprocation – это всё ещё свет.

А свет – не виноват, если ты не успел его удержать.

Глава 3. Жанна

Если любовь когда-то обожгла тебя —

ты будешь бояться тепла.

Пока не встретишь ту,

чьё тепло не жжёт – а лечит.

Иногда Кувейт думал:

если бы он знал, если бы у него было время обдумать – возможно, Николь всё ещё была бы рядом.

Но это были мысли – не чувства.

Привычка – не любовь.

А потом появилась она.

Жанна.

Он впервые увидел её в кафетерии.

Она стояла у автомата, выбирая между капучино и горячим шоколадом.

На ней была ярко-жёлтая куртка, джинсы с нашивками, и волосы – крашеные в холодный платиновый блонд, уложены небрежно, как будто ветер рисовал их утром.

На следующий день волосы были зелёными.

И это почему-то казалось… правильно.

У неё были зелёные глаза, пронзительные, как весенние листья, и в них отражалась вся честность жизни – без фильтров.

Фигура – стройная, подтянутая, как у танцовщицы или бегуньи.

Длинные красивые ноги, лёгкая походка, тёплая кожа.

Когда она касалась плеча – в этом не было флирта. Только естественность.

И от этого становилось ещё ближе.

Жанна была смелой.

Смеялась громко. Рассказывала истории так, что даже профессор улыбался.

– Ты знаешь, почему я всегда опаздываю? Потому что я – смесь Карлсона и Мэрилин Монро. Один ест варенье, другая теряет каблуки. Я и то, и другое.

У неё была магия нормальности.

Она не казалась идеальной. Но каждый день рядом с ней – был живым.

Кувейт сначала держался.

Он знал: чувства опасны.

Что можно спутать благодарность с влюблённостью.

Свет – с отражением.

Но Жанна не просила ничего.

Она просто была.

Сидела рядом. Слушала. Дразнила. Брала его кофе и добавляла в него карамель.

– Всё должно быть сладким. Хоть иногда, Кувейт.

Он начал ждать этих встреч.

Это не была буря.

Это было дышать заново.

Без страха.

Без вины.

Без ожиданий.

Жанна не спрашивала про прошлое.

Не сравнивала.

Не анализировала.

И однажды, когда они сидели на траве после занятий, она вдруг положила голову ему на колено.

– Мне с тобой спокойно, – сказала она тихо.

– И тепло. Такое редкое, которое не пугает.

Он смотрел на неё.

На этот смех в уголках глаз, на слегка размазанную тушь от ветра, на свободные движения, на рубашку, пахнущую цитрусовым гелем для душа.

И понял:

любовь – это не кто, а как.

Как она смотрит.

Как смеётся.

Как не требует – но ты сам хочешь всё отдать.

Впервые за долгое время Кувейт не молился о том, чтобы забыть.

Он благодарил.

Молча. Внутри.

За то, что мир может снова быть мягким.

Что сердце умеет дышать.

И любовь пришла не как удар.

А как тишина.

Тёплая. Уверенная.

И настоящая.

Первое прикосновение

Она не изменила мой мир.

Она вошла в него —

и всё стало на свои места.

Жанна часто касалась плеча, смеялась, клала голову на его колени.

Но он никогда не торопился.

Он учился жить рядом, а не влюбляться вслепую.

Она это чувствовала.

Они гуляли.

Под дождём – и Жанна танцевала, раскинув руки, как ребёнок.

В музее современного искусства – и спорили, какая картина гениальна, а какая шутка.

В тишине библиотеки – и их взгляды пересекались чаще, чем страницы

И в какой-то вечер – просто, без плана —

Жанна сидела ближе, чем обычно.

Он смотрел, как её волосы (на этот раз – тёплый медный оттенок) мягко спадают на щёку.

Она говорила что-то про глупый сон, который ей приснился.

И вдруг замолчала.

Он повернулся.

Они посмотрели друг на друга.

Долго.

И он коснулся её губ.

Медленно.

Тихо.

Так, как прикасаются не к телу, а к чувствам.

Жанна не вздрогнула.

Не сделала драму.

Просто ответила – ровно, тепло.

Как будто ждала. Как будто знала.

После этого они молчали.

Рядом.

Ничего не нужно было говорить.

Всё уже было сказано в их дыхании.

Из блокнота Кувейта:

«Ты не учишь меня любить.

Ты просто есть – и любовь становится возможной.

Я не боюсь прикоснуться к тебе.

С тобой я хочу быть героем.

Я хочу быть живым.

Из записей Жанны:

«Он не зовёт меня «солнце» и не пишет длинных сообщений.

Но он видит, когда я устаю.

Он приносит мой кофе, когда я молчу.

Он поправляет мои волосы, как будто бережёт их от ветра.

И я впервые чувствую,

что любовь – это не пульс.

Это – ровное дыхание.»

Океан внутри нас

Когда я касался её —

я слышал, как поёт моя душа.

И она отвечала той же мелодией.

Они поехали к океану.

Просто так – без даты, без праздника.

Сняли деревянный домик недалеко от берега, с пледом, который пах морской солью, и окнами, в которые по утрам стучал ветер.

В первый вечер они сидели на пляже.

Голые ноги в холодном песке.

Тёплая куртка на двоих.

И небо – чёрное, но звёздное. Луна как раз была полной.

Жанна лежала, положив голову на его грудь.

Он гладил её волосы, которые пахли шампунем и ночью.

– Представь, – сказала она, – что мы живём здесь всегда. Любим.

– Без конца?

– Без спешки.

Он не ответил.

Он просто повернул её к себе.

И впервые по-настоящему поцеловал.

Не быстро.

Не голодно.

А так, как будто всё, что он хотел сказать, невозможно было сказать иначе.

Её губы были мягкими, розовыми, сладкими, как лето.

И в этом поцелуе был не только вкус.

Был голос.

Была её душа.

Язык коснулся языка.

Сначала робко. Потом – смелее.

И между ними не осталось воздуха.

Только жар кожи.

И тишина, которая обнимала.

Он чувствовал, как её руки скользят по его шее.

Как её дыхание становится быстрее.

Как тело ищет близости.

Они лежали рядом.

Смотрели вверх.

И вдруг – оба смеялись.

От счастья.

От невозможности всё это удержать – но желания помнить.

– Ты слышишь? – шепнула она.

– Что?

– Мою душу.

– Она поёт?

– Нет.

Она слилась с твоей.

Теперь она поёт только вместе.

Потом были руки.

Голые. Тёплые.

Он гладил её бедро, её талию.

Она касалась его живота, плеч, губ.

И всё это было – не ради страсти.

А ради истины.

Истина была в коже.

Истина была в дыхании.

Истина была – в них.

Утром они проснулись обнявшись.

Не как два тела.

А как одна душа, растянутая между двух тел.

Он гладил её спину.

Она целовала его пальцы.

И никто не спешил.

Любовь – это не объятия.

Любовь – это когда ты держишь человека так,

словно сам хочешь быть удержанным.

И впервые – тебе это позволяют.

Ближе:

Жанна однажды сказала:

– Ты знаешь, как понять, что это настоящее?

– Как?

– Если после поцелуя ты хочешь не ещё – а просто рядом.

В тишине. В ногах. В словах. В ошибках. В утратах. В смехе.

Он кивнул.

Они уже не нуждались в подтверждении.

Теперь каждый день был продолжением, не началом.

Глава 4. Тишина юрты

Любовь – это не только поцелуи под луной.

Это когда кто-то держит тебя за руку,

пока мир у тебя под ногами рушится.

Они не жили вместе.

У каждого была своя комната в кампусе, своё утро, своя чашка.

Но вечера были общими.

Поцелуи у дверей. Записки в рюкзаках.

Жанна приносила ему еду. Оставляла маленькие бутылочки шампуня.

Улыбалась, когда он уставал, и гладила шею.

Она не называла себя невестой.

Но всё в ней было как у жены.

Без статуса. Без кольца. Но с душой.

Однажды ему позвонили.

Голос был сухой:

– Погиб полковник Алимов. При исполнении. Ваш дядя.

Кувейт долго смотрел в одну точку.

Потом начал собираться.

Жанна не спрашивала.

Просто спросила:

– Я еду с тобой?

Он кивнул.

Бишкек встретил их неоновыми огнями и тишиной.

Во дворе поставили юрту.

Юрта, где пахло слезами, айраном, ладаном и утратой.

Женщины плакали.

Жена дяди – не кричала.

Она стонала тихо, как ветер в степи, когда болит старая трава.

Кувейт стоял с фотографией в руках.

Улыбка дяди. Погоны.

Он помнил, как тот учил его стрелять, читать Коран, пить чай по-восточному.

Но теперь – всё.

Тело привезли.

Но дело – закрыли.

– Контрабанда оружия. Поезд. Офицеры мертвы.

Министерство молчит. Всё под грифом.

– Твой дядя? – он был слишком близко. Поэтому решили просто… похоронить молча.

– А справедливость? – спросил Кувейт.

– Может, ты зажмёшь своё «справедливое» место, пока не угодил под статью?

Из уважения к мёртвому его не обвинили. Радуйся.

Он плакал впервые за много лет.

Сквозь кулак.

На крыше.

Ночью.

Жанна просто пришла и обняла его сзади.

Села рядом.

Молчала.

А потом сказала:

– Мы останемся здесь. Месяц. Ты должен прожить это. До конца. Чтобы потом – жить.

Они оставались.

Жанна помогала женщинам, мыла посуду, носила воду, училась говорить на кыргызском.

Старики смотрели на неё с уважением.

Молодые – с восторгом.

– Кувейт, она будто из ваших – хоть и с другим цветом волос, – сказал кто-то.

Он только улыбнулся.

Через месяц, на рассвете, они сидели на холме.

– Я не хочу жить без тебя, – сказал он.

– Тогда живи со мной. Всегда, – ответила она.

Они не делали предложение.

Они просто поженились.

Тихо. На родной земле.

Без платья. Без зала.

Только юрта, хлеб, пара колец.

И глаза, в которых была вечность.

Потом – обратно. В Чикаго.

Но уже не вдвоём. А вместе.

Как одно имя. Как одна история.

Там, где начинается всегда

Иногда счастье не в кольце.

А в том, как он держит тебя за руку,

пока мулла читает молитву,

и в глазах – целая жизнь.

Утро было холодным.

Воздух – с ароматом лепёшек, жасмина и гор.

Мулла читал никах – молитву брака.

Говорил слова, от которых сердце трепетало,

словно это не звук, а обет самому себе:

беречь. прощать. быть рядом.

Кувейт держал Жанну за руку.

Её ногти были светлыми.

Губы – почти не накрашены.

А глаза – светились. Как никогда.

На следующий день – маленькая свадьба.

Юрта. Ковры. Горячий плов. Танцы. Смех.

Жена дяди – уже улыбается, впервые за долгое время.

Старик, сосед, говорит:

– Жанна теперь своя. Настоящая келин.

Жанна чуть не плачет.

Но не от грусти.

А потому что её приняли. По-настоящему.

А через неделю – медовый месяц.

Не Мальдивы.

А старый дом у Иссык-Куля.

Старый сад. Кофе с вареньем. Кувейт читает ей стихи на русском, она – на английском.

Они целуются под дождём.

Греются у камина.

Любовь – без показухи, но с глубоким ритмом.

Через 10 дней – Чикаго.

Новые документы.

Кувейт получает гражданство США.

– Теперь ты американец, – шутит Жанна.

– Я и раньше был человеком, – отвечает он с улыбкой.

Они покупают дом в ипотеку.

Небольшой, с балконом.

Пахнет свежей краской и надеждой.

Оба идут работать в прокуратуру.

Жанна – уже как специалист по гражданским делам.

Кувейт – стажёр, но в деле.

Он изучает схемы, участвует в расследованиях, пишет статьи в юридический блог.

Он говорит:

– Я не успел спасти дядю. Но теперь я буду говорить.

Тихо, грамотно, юридически. Но – до конца.

Вечером они пьют чай.

Сидят в свете гирлянды.

Иногда – спорят.

Иногда – смеются.

И каждый вечер заканчивается одинаково:

в поцелуе,

в шепоте,

в благодарности,

в их общем доме.

Любовь не спасает от всего.

Но с ней ты не боишься начать сначала.

Утро на берегу

Счастье – это не громко.

Это когда ты стоишь у окна,

и слышишь, как кто-то поёт,

пока печёт блины.

И ты знаешь: это – твой человек.

Утро.

Дом в Чикаго залит мягким светом.

На улице – свежесть.

Внутри – запах масла, меда, ванили и чего-то домашнего.

На кухне – Жанна, босая, в длинной рубашке, которая едва прикрывает бедра.

Её волосы заплетены небрежно, на щеке – мука, на губах – лёгкий, почти ленивый напев.

Она поёт себе под нос, пока мешает тесто:

– «Oh darling… I want to hold you… forever.»

Он стоит у дверного косяка.

Смотрит.

Не дышит.

У неё – тело, как музыка:

живое, упругое, лёгкое.

Каждое движение – как танец.

Он подходит сзади.

Кладёт руки ей на талию.

Она не пугается. Только улыбается.

– Ты подкрался, как лев.

– Ты пахнешь солнцем и тестом.

– Я женщина. Это мой естественный запах по утрам, – смеётся она и наклоняется над сковородкой.

Он гладит её бедро.

Проводит губами по её плечу.

Она мягко откидывает голову назад.

Не страсть.

Не спешка.

Счастье.

– Ты моя жена, – шепчет он.

– Знаю.

– Иногда всё ещё не верю.

– Потрогай, убедись.

Он касается её живота.

Проводит рукой ниже.

Целует затылок.

И всё, что внутри него, становится тишиной с теплом.

Позже они идут к озеру.

Мичиган – как зеркало.

Они сидят на деревянном пирсе, болтая ногами в воздухе.

Жанна достаёт альбом.

Рисует – неумело, по-детски.

Он пишет рядом короткие стихи.

Они мечтают вслух: о доме на холме, о собаке, о детях, о вечерах с песнями.

– Если бы ты мог выбрать одну вещь навсегда? – спрашивает она.

– Тебя. На кухне. В рубашке. И муке на щеке.

– А ты? – спрашивает он в ответ.

– Тебя. Молчаливого. Когда ты смотришь, как будто в первый раз.

Их губы находят друг друга.

Медленно.

Не как в фильме.

А как в жизни – с дыханием, с глазами, с телом, которое говорит:

«Я здесь. Я твой. Ты мой.»

Любовь – это не громкие поступки.

Это жаркие ладони на талии,

и чай, который ты наливаешь ей,

чтобы не остыл её голос.

Осень прокурора

Кувейт. Чикаго. Октябрь.

Листья шуршат под ногами,

а он идёт по парку в плаще прокурора,

с портфелем, где не бумаги —

а человеческие судьбы.

Он больше не юноша,

и не мужчина, который ищет себя.

Он тот, кто знает,

что правда – не всегда свет.

Иногда – нож.

Иногда – молитва.

Иногда – молчание.

Осень в Чикаго – хрупкая,

как стеклянная грусть.

Жанна уехала в командировку,

и дом пахнет только кофе и её платком.

Он остаётся один.

На кухне – тарелка.

В душе – тишина, которую можно слушать.

Он открывает окно.

Листья падают.

Город шумит.

А внутри – странно спокойно.

Он пишет в блокноте:

«Если бы я мог выбрать,

я бы не стал героем.

Я бы стал просто:

мужчиной, который держит чью-то руку

в октябре.

И никого не судит.

Кроме себя.»

Судьбы людей проходят через него,

как ветер сквозь парк.

Одни – ломают.

Другие – возвращаются.

Он не спасает всех.

Но иногда – хотя бы одного.

Он идёт дальше.

Осторожно, твёрдо.

Под ногами – листья.

Внутри – Женщина, которую он любит.

Прошлое, которое он отпустил.

И правда, за которую стоит молчать.

Кувейт – прокурор.

Но он прежде всего – человек.

С глазами цвета земли.

И сердцем, которое знает,

что осень – это не про конец.

Это про то, чтобы дышать,

пока можно любить.

Внутренний дневник прокурора

Кувейт Алимов. Дело №187. Осень. Девушка без имени.

Дата открытия: 4 октября

Тип дела: Убийство. Похищение. Изнасилование. Предположительное сокрытие тела.

Полиция передала дело в прокуратуру. Причина – сложность состава и медийный резонанс.

Имя потерпевшей: … (официально не установлено)

Имя подозреваемого: есть два, ни один не задержан.

Запись 1.

Сегодня я смотрел в фотографии.

Девочка. Молодая.

Последнее видео – камера подъезда. 23:14.

Потом – чёрная дыра.

Ни тела. Ни оружия.

Только телефонный след, кровь в багажнике и тишина.

Я держал в руках сумку, найденную на пустыре.

Помада. Гребень. Записка – «звони мне, если страшно».

Я думал: а кто звонил ей, когда стало страшно по-настоящему?

Телефон был отключён в 23:27.

Навсегда.

Запись 2.

Полиция провела первичный допрос двух лиц.

Один – водитель, знаком по переписке.

Второй – бывший любовник, звонки длились 17 секунд, 4 раза подряд.

Оба – чистые формально.

Но по голосу…

Первый – дрожит.

Второй – ледяной.

Экспертиза подтвердила: в багажнике – её кровь.

Количество – критическое.

Но без тела – это не убийство по закону. Пока.

Запись 3.

Я подписал распоряжение:

– Расширить зону поисков.

– Проверить все карьеры, выгребные ямы, свалки, дачи.

– Запрос в геолокацию сотовой сети.

– Перенос допроса на утро. Жесткий формат.

Иногда я ненавижу себя за то,

что в моей жизни – не поэзия.

А фрагменты беды, закованные в процессуальные сроки.

Запись 4.

Я видел мать этой девушки.

Она пришла, не зная, что делать.

На ней был шарф – тонкий, с запахом дыма и слёз.

Она села на край стула и сказала:

– Если она мертва – скажите мне это. Не врите. Я умею хоронить. Только не в пустоту.

Я сказал:

– Мы ищем. До конца.

Запись 5.

Поздно вечером я шёл домой.

Листья шуршали под ногами,

а в голове была только одна мысль:

где ты, девочка?

где тебя спрятали, чтобы никто не нашёл?

и как молчит тот, кто сделал это?

Я прокурор.

Я не должен думать эмоционально.

Но я молился, чтобы утром был хоть один шаг к ответу.

Кувейт Алимов. Допрос. «Я только подвёз её.»

Дата: 5 октября

Время: 10:05

Место: Зал прокуратуры.

Лицо: Азамат Н., 29 лет. Водитель. Познакомился с девушкой через приложение.

Статус: не задержан. Приглашён для беседы.

Запись 6.

Он пришёл в чёрной толстовке с надписью «Nothing to regret.»

Сел спокойно.

Глаза – мутные.

Руки – сухие, пальцы слегка дрожат.

Я дал ему немного времени – молчание работает лучше слов.

– Знаешь, зачем тебя пригласили?

– Ну… да. Это из-за той девчонки?

– Какой?

– Ну… с которой я ехал.

Я уловил – он всё уже понял. Просто играет в неуверенность.

Запись 7.

– Ты был с ней 3 октября. Подтверждаешь?

– Да. Я её забрал. Там, у ТЦ.

– Куда вез?

– Она сказала – просто покататься. Поговорить.

Пауза. Он ждёт, что я кивну. Я не киваю.

– По камерам вы ехали за город. Поясни.

– Она попросила. Сама.

– Камеры на повороте фиксируют, что машина останавливалась на 28 минут.

– Ну… я не помню. Может, по нужде.

– 28 минут – это долго для «по нужде».

– Я не засекал.

Запись 8.

На этом этапе – первый рывок.

Я открыл папку.

Там: фото багажника. Следы крови. Анализ. Совпадение ДНК.

Я не дал ему времени на вдох.

– Ты понимаешь, что кровь этой девушки – у тебя в багажнике?

– Я… Я не знаю как…

– Ты думаешь, она сама туда залезла и истекла там кровью?

Он молчит.

Глаза бегают.

Дышит часто.

– Я её только подвёз. Клянусь. Она вышла.

– Где?

– Не помню. Где-то на трассе.

– Имя этой девушки назови.

– Ну…

– Ты даже не знаешь, кого ты «только подвёз»?

Он ломается не сразу.

Он лжёт по привычке.

Но правда уже гниёт под языком.

Запись 9.

Я встал. Подошёл ближе.

Положил перед ним фотографию – ту самую, где она в лифте.

23:14.

Её взгляд. Она улыбается. Не знает ещё, что идёт в никуда.

Я сказал тихо:

– Это последняя улыбка её жизни. Ты был следующим, кого она увидела.

Теперь ты скажешь, что случилось с ней потом.

Он посмотрел.

Потом опустил голову.

И прошептал:

– Я не хотел. Оно всё как-то… вышло.

Запись 10.

Признание – неполное.

Он говорит о «драке», о «панике», о том, что «испугался».

Не называет место. Не говорит, живёт ли она.

Но я знаю – врать теперь бесполезно.

У нас есть экспертиза.

Скоро будет геолокация.

А потом – ордер на обыск частных участков.

Я вышел из комнаты.

Сел.

Выпил воду.

Жанна прислала сообщение:

«Ты молчишь. Значит – тяжело.

Не позволяй этому делу съесть тебя.

Возвращайся домой не прокурором. Возвращайся – моим человеком.»

Я закрыл глаза.

Иногда правда – это нож.

Но кто-то должен держать его правильно.

Внутренний дневник прокурора

Кувейт Алимов. Когда земля говорит

Дата: 7 октября

Статус: ордер на обыск получен.

Локация: участок за городом, недалеко от железнодорожной ветки.

Основание: неполное признание подозреваемого + анализы почвы с багажника + геолокация.

Оперативная группа: сотрудники прокуратуры, криминалисты, патологоанатом, полиция.

Запись 11.

Утро было серым.

Низкие облака. Сырой воздух.

Мы выехали на чёрном внедорожнике в 06:40.

На участке – старый сарай, бытовка, заросшая канава.

Тишина стояла такая, что слышно было,

как лопаты входят в землю.

Холодная глина.

Прокурорские ботинки вязнут.

Кувейт стоит чуть в стороне, не мешает. Но каждая минута – удар в грудь.

«Найдём. Или не найдём.»

«Если нет – опять тишина. Если да – начнётся ад.»

Запись 12.

08:14

Один из копов отходит в сторону. Курит. Не может больше.

08:17

Криминалист поднимает руку.

– Есть.

Они нашли кусок ткани.

Рука. Пластик. Мешок.

Запах такой, что даже ветер останавливается.

Кувейт не поворачивается сразу.

Он закрывает глаза.

Считает до шести.

Только потом подходит.

– Вскрывать не здесь.

– Подтверждение по ДНК?

– Срочно.

Запись 13.

Официально – «останки женского тела, частично разложившегося, завернутые в полиэтилен и ткань.»

На руке – тонкое кольцо, с камушком.

На ногтях – сломанный лак.

Кувейт запоминает каждую деталь.

Потому что ей уже ничего не нужно. А ему – правда.

Он говорит спокойно, но в глазах – будто кто-то шепчет:

«Ты её нашёл. Но теперь живи с этим.»

Запись 14.

Позже он напишет отчёт.

Подпишет протокол.

Даст распоряжение.

Обеспечит передачу тела матери.

Но между этим – он стоит на обочине.

На нем – перчатки.

В воздухе – запах смерти и мокрой травы.

К нему подходит молодой следователь.

– Вы всё время молчали, Кувейт-бей.

– Я не молчал. Я слушал землю.

Запись 15.

Вечером он вернётся домой.

Снимет куртку.

Помоет руки дважды.

Жанна обнимет его сзади.

Он дрогнет.

Она скажет:

«Ты живой. Не позволяй мёртвым сделать тебя пустым.»

Он ответит:

«Я просто хочу, чтобы хотя бы одна мать

могла хоронить не тень,

а тело. С именем. С землёй. С прощанием.»

Когда находят тело – это не победа.

Это точка в молчании.

И прокурор Кувейт знает:

завтра будет следующее дело.

И снова – тишина.

И снова – земля.

Глава 5. День, где можно быть просто мужчиной

Дело №187 передано старшему прокурору.

Суд – через неделю.

А пока – день, в котором нет ни протоколов, ни улиц с лентой «Do not cross».

Только бег, вода, запах мяса на углях… и женщина, которую он любит.

Утро.

Кувейт бежит по кругу рядом с Жанной.

Их дыхание сливается. Шаги в унисон.

В ушах – музыка, где басы сливаются с её смехом.

Она вдруг ускоряется —

– Ну что, прокурор, отстал?

Он только улыбается и догоняет.

Позже – бассейн.

Холодная вода стягивает кожу, но она смеётся, как девчонка.

Он ныряет – и под водой проводит рукой по её ноге.

Она вспыхивает. Плещет в него.

– Ты всегда ныряешь в неожиданных местах, Кувейт-бей.

– Я всегда ищу жемчуг, Жанна-ханым.

После душа – завтрак.

Айран, яичница, горячий хлеб.

На столе – гранат. Она чистит, небрежно, и её пальцы становятся алыми, как лепестки.

Он наблюдает, как сок стекает по запястью.

Живое. Настоящее. Его.

– Ты будешь моим адвокатом на соревнованиях? – спрашивает он.

– Если ты проиграешь, я скажу судье, что ты был под влиянием чар женщины.

– Чар?

– Ты меня в купальнике видел? Конечно чар!

Вечером они едут за город.

У подножия мини-водопада расставляют плед, кресло, диван под открытым небом.

Маленький костёр горит.

На мангале – баранина. Специи шипят, дым тянется в небо.

Жанна лежит на пледе, волосы разметались. Он жарит мясо, но следит за ней чаще, чем за шампурами.

Позже они сидят рядом. Он наливает чай в глиняные пиалы.

– Однажды бабушка рассказывала, – говорит Кувейт.

– Твой дядя Умар говорил ей: «Мама, я женюсь на самой красивой девушке.»

Жанна улыбается:

– А она что сказала?

– Она засмеялась: «На какой самой красивой?»

А он: «На такой красивой, что, когда увижу – в обморок упаду. Как кинозвезда.»

– И он женился?

– Женился.

– Так она была как кинозвезда?

Кувейт смеётся тихо.

– Бабушка сказала: «Нет.»

Но когда спросила: «Ну, сынок, женился ты на самой красивой?» —

Он ответил: «Да, мама. Потому что она – моя.»

Жанна тянется к нему, прижимается щекой к плечу.

– Да… любовь дурманит.

– Но как же сладко дурманит, если по-настоящему, – отвечает он.

Ночь.

Огонь догорает. Водопад шепчет за спиной.

Они лежат, укрывшись пледом. Её дыхание ровное, почти спит.

Он целует её плечо, задерживает губы.

Глаза устремлены в небо. Там – звёзды. Ни рапортов, ни следов, ни крови. Только свет.

Сейчас он не прокурор.

Не свидетель страшных дел.

Он – мужчина, который знает вкус шашлыка, холод воды…

и тепло женщины,

что стала ему домом.

И это – настоящее.

Ринг. Где кулаки говорят за честь

Арена – шумная.

Зал прокурорского клуба штата.

Среди зрителей – судьи, следователи, ветераны. Тут никто не фальшивит. На ринге – не юристы. Тут воины закона.

Кувейт выходит под свет прожектора.

На нём – тёмно-синий халат, с вышивкой: «За правду. За честь. За мёртвых.»

Жанна в первом ряду. Волнуется, но не вмешивается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.