Действующие лица: благотворительность в современной российской литературе

Издано с разрешения авторов и правообладателей

Дизайн holystick studio

Иллюстрации Анны Иванцовой

Тексты приложений Софии Горовой

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Автономная некоммерческая организация «Агентство социальной информации»

⁂

Сборник «Действующие лица» – книга, после которой трудно остаться в неведении о чужой боли и чужом милосердии. Она о тех, кого мы часто не замечаем: кто в тени, но преломляет свет. Благотворительные организации помогают тысячам. Но что у них внутри у людей, на которых держится эта работа?

Книга приоткрывает дверь в мир, где помощь другому – норма, даже когда сам помогающий – на грани. Каждый рассказ – как выдох человека, который уже много раз вдохнул чужую беду. Это не герои с пьедестала, а простые люди, живущие рядом с нами. И любой из нас может стать немножко похожим на них. «Действующие лица» – не просто сборник о благотворительности. Это сборник о человечности.

Ольга Алленова, журналист, специальный корреспондент ИД «Коммерсантъ»

Эта книга – попытка рассказать о современной российской профессиональной благотворительности языком художественного текста. Сегодняшний темп жизни требует не двухтомных романов, а совершенно нового лаконичного жанра. Представленные зарисовки превращают сложные темы в простые и нестрашные, но от этого не менее впечатляющие. Это невероятно важно для всех нас сегодня.

Нюта Федермессер, учредитель Фонда помощи хосписам «Вера», автор проекта «Регион заботы»

Дорогие читатели!

Эта книга – попытка показать работу в некоммерческих организациях (НКО) через истории – отчасти вымышленные, но основанные на опыте взаимодействия с НКО, который есть у каждого из авторов.

Когда спрашиваешь людей, что они знают об НКО, немногие могут полноценно ответить, хотя наверняка кто-то из вас так или иначе соприкасался с благотворительностью, волонтерством, имел опыт взаимопомощи и солидарных действий.

Некоммерческие организации создают люди чаще всего для решения самых разных проблем. Таких организаций больше сотни тысяч по всей стране, больших и маленьких. Они добились серьезных изменений в нашем обществе, придумали и создали с нуля методики и технологии, без которых трудно представить сегодняшнюю жизнь: кризисные и паллиативные центры, систему ранней помощи, телефоны доверия, приюты для животных и т. д. Это результат усилий талантливых, амбициозных и неравнодушных людей, одновременно экспертов и энтузиастов, для которых НКО стали центром притяжения, местом работы, профессиональной самореализации и личностного роста.

Агентство социальной информации рассказывает о работе НКО и работе в НКО уже больше тридцати лет. Мы знаем, что до сих пор людей, работающих в таких организациях, часто считают чудаками, святыми подвижниками, почти пришельцами с другой планеты, а порою сомневаются в искренности и добросовестности их деятельности.

В этой книге мы решили показать, как устроены будни «действующих лиц» некоммерческого сектора. Это не доска почета и не гимн «светлым человечкам», которые несут добро. Здесь нет идеальной картинки бескорыстного служения – здесь боль, раздражение, проблемы, токсичные отношения, но есть и свет, движение, романтика, драйв и счастье оттого, что от твоих усилий кому-то становится легче. Чтобы контекст был более понятным читателю, рассказы перемежаются вставками с комментариями реальных людей из НКО.

Альманах – часть проекта «НКО-профи», в котором мы разными способами рассказываем о профессионалах из НКО. Проект реализуется при поддержке Фонда Потанина.

Елена Тополева-Солдунова,

директор Агентства социальной информации

В начале 2024 года Агентство социальной информации и Школа литературных практик провели в Доме творчества «Переделкино» недельную лабораторию «Действующие лица». Участвовать в ней мы пригласили писателей и журналистов, которым интересно писать о героях и героинях из некоммерческого сектора. Так, в Переделкино вместе с нами отправились авторки из Иркутска, Кавминвод, Воронежа, Ноябрьска, Астрахани, Санкт-Петербурга и Москвы.

Целью лаборатории стал поиск новой, лишенной стереотипов оптики для письма о сотрудниках благотворительного сектора. Нашей задачей было показать, что они не святые бессребреники, не ангелы, не супергерои и не выгоревшие циники, а просто разные живые люди. В актуальной русскоязычной литературе таких текстов до сих пор очень мало.

Уже на второй день лаборатории стало очевидно, что вокруг нее собрались не просто талантливые писательницы, но и интересные, необычные люди с разным и очень ценным опытом соприкосновения или сотрудничества с НКО. На занятиях я и сокураторка программы Алеся Атрощенко рассказывали, как создавать истории и использовать для них актуальный современности язык. Писательница Егана Джаббарова объясняла, как инклюзивно писать о «других», и знакомила студенток с актуальной поэзией и эссеистикой. Писательница Марина Кочан, издательница и редакторка Юля Петропавловская, соосновательница Школы Таня Новоселова говорили о том, как книга, художественный текст могут стать не только фактом литературы, но и важным социальным проектом.

Мы делились своими методами работы с художественными текстами, но самым важным в этой лаборатории стали опыт ее участниц и написанные ими истории, которые вошли в этот сборник. «Действующие лица» рассказывают нам о том, как сотрудники и сотрудницы фондов разрываются между своим родительством и помощью подопечным, как приходится брать интервью у людей, переживших ад и все потерявших, и при этом оставаться спокойными; как внесистемная помощь может навредить нуждающемуся, как бороться с собственным РПП и искать редкий и незаменимый снек для девочки с расстройством избирательного питания; как работник фонда легко может оказаться в волшебной сказке своего подопечного с РАС и встретить настоящего дракона; как волонтеры дружат, влюбляются, чувствуют, переживают, устают, выгорают, выдыхают и живут дальше. «Действующие лица» – один из первых сборников литературных текстов о людях в благотворительности. Надеюсь, эта письменная практика будет продолжаться.

Евгения Некрасова,

писательница,

преподавательница лаборатории прозы, соосновательница Школы литературных практик

Все рассказы этого сборника – художественный вымысел. Совпадения с реальными местами, событиями и личностями случайны.

Справка: кто работает в некоммерческих организациях?

Может показаться, что в НКО трудятся только волонтеры: они помогают другим безвозмездно и, наверное, делают это в свободное время. Но на самом деле для беспрерывной работы благотворительной организации нужен целый штат сотрудников. В НКО обычно работают директор, менеджеры направлений, специалисты благотворительных программ, бухгалтеры, администраторы, ИT- и PR-специалисты, фандрайзеры (те, кто ищут средства на работу организации) и многие другие. Эти люди, как и все остальные, работают с утра до вечера, а иногда и сверхурочно. Они не могут трудиться бесплатно и совмещать эту занятость с другой.

В этой книге – и в рассказах, и в последующих справках – мы стремимся раскрыть содержание работы этих людей. Знакомясь с художественным произведением, читатель погрузится в мир НКО и узнает, как живут, мыслят и к чему стремятся работники благотворительной сферы. А в справке после каждого рассказа вы найдете пояснение, какие проблемы системно решают сотрудники НКО и почему это важно.

Организация, о которой говорится в рассказе, может не совпадать с НКО, описываемой в справке. Это сделано намеренно: таким образом мы смогли осветить работу большего числа благотворительных фондов, показать вам более полную картину. Это никак не противоречит интересам некоммерческих организаций: они не конкурируют друг с другом, а сотрудничают, ведь их цель – сделать так, чтобы как можно больше людей могли получать помощь в разных обстоятельствах.

В справках вы также найдете QR-коды, которые ведут на страницы НКО: переходя по ним, вы узнаете больше о работе этих организаций и сможете оставить заявку на волонтерство.

Мария Томич
Я могу

«Помни день субботний, чтобы святить его… Ибо в шесть дней Господе создал небо и землю, море и все, что в них; а в день седьмой почил. Посему благословил Господе день субботний и освятил его» (Исх 20:8–11)

Звуки издавала собака. Топая то вправо, то влево, она скрежетала когтями по паркету в коридоре и будила не только Миру, ее мужа и детей, но и соседей сверху, снизу, сбоку и даже, кажется, из соседнего дома.

Еще толком не успев открыть глаза, Мира, как обычно, взяла телефон. Проверила рабочую почту – две заявки на оказание адресной помощи: ребенок с опухолью мозга из Дагестана, мать просит оплатить перелет, и вторая – непрофильная, ДЦП, нужна реабилитация. Личная почта была завалена рекламой и напоминаниями от банка о приближении даты выплаты кредита. Следом за почтой посмотрела мессенджеры – ничего важного. Теперь сайт фонда – закрылся ли сбор на Мишу? Нет.

Псина топала и часто дышала. Она засовывала нос в дверную щель и еле слышно поскуливала. Мира не хотела вставать и думала о том, что все же зря уговорила мужа взять собаку. Ей всегда казалось, что без собаки дом пустой, даже если в нем полно детей, или бабушек, или неважно кого. В доме должен быть пес. Эту рыжую морду она забрала у волонтера – щенок был похож на шерстяной мяч и пылал яростной любовью ко всему живому. Мира мечтала о собаке, потому что не хотела ощущать дом пустым. Муж согласился. Прошло два года, и сейчас, когда Мира пыталась утихомирить собаку, она думала, что теперь ей самой в этом доме мало места. Весь он был заполнен лишними звуками, запахами, чьими-то необходимостями.

– Мама!

Мира открыла дверь в детскую. Злата сидела на кровати, взъерошенная и немного опухшая.

– С днем рождения, зайка!

Злата обняла маму и бросилась к букету из воздушных шаров с цифрой семь, привязанных к большому подарочному пакету. Мира с Егором еще ночью все подготовили и украсили комнату.

– Вау! Кукла! Я о такой мечтала!

Мира думала о том, что Злата выросла слишком быстро. Последние три года она не успевала следить за этими изменениями: три года назад она открыла фонд.

– С днем рождения! – пробурчал Демид. В его подростковом возрасте совсем не хотелось разделять детские радости с младшей сестрой.

Пока Злата перебирала подарки, Мира думала, что нужно ответить той маме, у которой ребенок с ДЦП. Но профильных фондов по ДЦП она не знала – к кому ее направить?

– Мама, смотри, как у нее голова крутится! – Злата тыкала Мире новую куклу. Мира писала сообщение в рабочий чат фондов: «Коллеги, доброе утро! Извините за беспокойство в выходной…»

Проснулся Егор, Злата бросилась отцу на плечи.

– Ну что, готова к празднику?

– Да! Когда приедут бабушки?

«Лучше бы никогда», – подумала Мира.

– Я гулять с собакой пойду.

На улице она много курила. Псина никак не хотела писать, значит, жди лужу дома. А мыть пол сегодня – это уже слишком. Топтаться на одном месте надоело, Мира зашла в рабочую почту – надо ответить маме из Дагестана. «Добрый день! Пришлите, пожалуйста, документы…»

Оказавшись в кармане, телефон снова начал свой вибрирующий танец: звонила Наташа, мама подопечной девочки Лизы. Мира уже шла к подъезду, она торопилась, нервничала. Хотя бы сегодня она может не отвечать на рабочие звонки?

⁂

Лиза лечилась в их отделении, жила с Наташей в квартире фонда. А потом врачи сказали, что лечить Лизу больше не будут, потому что бесполезно. Наташа верить не хотела. Мира помнила тот день, когда зашла к ним в комнату: Лиза лежала у мамы на животе и смотрела мультик на экране телефона, а Наташа смотрела в стену. У Лизы сменялись на экране действия и персонажи, и у Наташи на стене тоже сменялись – врачи, разговоры, пресловутые вера с надеждой и слово «паллиатив». Наташа верить не хотела. Мира же понимала, что в ближайшее время Лизу нужно обеспечить всем необходимым – специальным аппаратом, чтобы дышать, обезболивающими и много чем еще. Лизе нужно встать на учет в хоспис.

– Наташа, вам нужно позвонить в хоспис.

У Наташи на стене мелькали картинки.

– Нам в Питер надо. Говорят, там в Песочном врач хороший есть.

Наташа позвонила в ту клинику в Песочном, потом в другую, потом еще в одну. Съездила в Питер, обкатала Москву.

– Наташа, вам нужно позвонить в хоспис! – уже настойчивее повторяла Мира.

Оставить их жить в квартире фонда Мира не могла: в этой квартире нельзя умирать. В ней живут те, у кого еще есть шанс.

В соседнем доме нашлась квартира, и Наташа сняла ее. Чтобы быть рядом с чем-то, что напоминало ей об относительно счастливой жизни. По крайней мере, жизни, где у нее еще не умирал ребенок.

– Я никуда не денусь, я с вами, – поддерживала ее Мира, – вы всегда можете мне позвонить.

И Наташа звонила. Звонила и звонила. Поговорить. Рассказать. Снова поговорить.

⁂

Дома Мира никак не могла сосредоточиться на делах. Злата плясала под детские дурацкие песни, они въедались в голову, разъедали мозг. Егор обнял жену:

– Ну чего ты так переживаешь? Приедут, поздравят, чай попьют и уедут.

Но Мира знала, что все будет не так.

Она любила свою маму, да и свекровь у нее тоже неплохая женщина. Только они другие. Обычные. Такие женщины, которые готовят на обед и первое, и второе, у которых поглажены простыни и вылизан кухонный кафельный фартук. У Миры же этот фартук был в разноцветную навсегда прилипшую крапинку – масло, мясо и бог знает что еще.

А еще у Миры была бабушка – любимая бабуля, которая все детство делала с ней уроки, на даче собирала малину и ходила далеко к пастухам за коровьим молоком. «Дети – это главное в жизни!» – говорила она Мире уже двенадцать лет, с первого дня после рождения Демида. Мира не спорила, но что-то в этих словах ее коробило, что-то мешало дышать. Для бабушки она, Мира, перестала быть чем-то законченным, полным. Мира стала мамой – приложением к детям. Она должна была кормить, одевать, лечить, обучать.

– Как дела? – спрашивала бабушка.

– У нас в фонде… – начинала было Мира, как бабушка ее перебивала:

– Это все понятно, а дети-то как?

А Мира хотела быть собой. Мирой. Мирой – директором фонда. Мирой – успешной женщиной, которая основала свое дело, полезное для других. Мирой – другом. Мирой – помощником.

– Мама, накрути мне волосы на ту штуку, чтобы кудри были!

– Злата, я не могу, мне надо готовить. Все, не мешайте мне.

– Мир, давай все же закажем еду. Ну чего сейчас мучиться? – Егор знал, что для Миры готовка – это пытка. Они давно пользовались сервисами доставки.

– Я хочу приготовить сама. Хотя бы на день рождения дочери я могу сделать сама? Только не отвлекайте меня, пожалуйста.

Егор поцеловал жену в висок, схватил Злату на руки и вышел. А Мира осталась одна с ощущением, что ей предстоит подъем на Эверест без страховки и теплой одежды.

⁂

Еще во время учебы в институте Мира стала работать на телевидении. Ей нравилось – чувствовалась причастность к богеме. Мира росла в однушке с отцом-тираном, бесхребетной, но очень любящей мамой и младшим братом. В этой квартире одна собака сменяла другую, иногда не сменяла, а дополняла, и в итоге их малогабаритка была похожа на бочку с солеными огурцами – такая же тесная, темная, но вкусно пахнувшая маминой стряпней. У Миры до сих пор хранился детский дневник, где в одной из записей она плакалась, что у нее только одни джинсы. И когда она стала достаточно зарабатывать, первое, что сделала, – купила себе сразу десять пар джинсов известного, хоть и дешевого, бренда. И с этим огромным пакетом она шла домой, к тогдашнему парню (который так и не стал мужем), с чувством победы, как казалось, над главным – бедностью.

А потом закрутилось: рождение сына, расставание, снова родительская однушка, только уже без папы (ему наконец-то хватило духу уйти к своей толстой любовнице)… Телевидение больше не приносило радости, а все заработанные деньги уходили на что угодно, кроме самой Миры. А потом Егор, свадьба, беременность. А потом рак. Узнав о нем, Мира выла за закрытыми окнами машины, думая, что умрет и маленькая дочь ее не запомнит. Но Мира не умерла. Она выздоровела и открыла фонд.

Было очень интересно и непривычно. Мира раньше ничего не создавала, не умела управлять, планировать, не знала, как работает НКО, из чего состоит вся эта кухня, где искать деньги и как потом за них отчитываться. Но Мира была упертой и ненавидела проигрывать, поэтому все, что нужно было узнать, она узнала; все, чему научиться, – научилась.

Три года фонд развивался и рос. Мира с командой курировали небольшую больницу с двумя онкоотделениями, где лечились дети. Маленькие, лысые, часто умирающие. Над первой смертью Мира рыдала навзрыд. Над второй – тихо в углу. После пятой стала просто выходить курить. После двадцатой ей стало казаться, что она не чувствует уже ничего.

Фонд стал ее третьим ребенком. Она сама не заметила, как он вытеснил из ее жизни встречи с друзьями, отпуски, выходные, прогулки с детьми, кино по вечерам, уборку в квартире и многое-многое другое. С каждым месяцем фонд занимал всю Миру – растекался по ее крови, заполнял собой все внутричерепное пространство.

⁂

Бабушки должны были явиться через три часа. Мира нервно взбивала сливки, чтобы сделать крем для торта, но они упорно не поднимались. Она обещала Злате красивый розовый торт и хотела быть хорошей мамой, которая сдерживает обещания.

В маленькой кастрюльке варились яйца, в большой кастрюле – картошка, в холодильнике лежали продукты, из которых должно было получиться что-то выдающееся, на столе – лист со списком этого выдающегося, а сливки все никак не хотели поддаваться миксеру.

У Миры зазвонил телефон. Наташа. Снова.

Наташа звонила настойчиво. Мира взяла телефон, но тут в кухню зашел Демид:

– Мам, а мы завтракать будем?

– Будем, – Мира положила телефон, – только не сейчас.

– Ну я есть хочу…

– И я хочу. Ты видишь, что ничего не готово? Я не успеваю.

Демид вернулся с отцом. Тот накормил сына бутербродами, параллельно разгадывая со Златой головоломки из нового журнала.

– А можете, пожалуйста, в комнату пойти? Вы меня отвлекаете!

Шампиньоны, фаршированные курицей с овощами, оливье, салат «Весенний», мясо в духовке, закуски, канапе… Мира пыталась успеть все – пока варилось одно, она резала другое и нервничала все больше, потому что кухня превратилась в чудовищное месиво: обрезки овощей, грязные миски, лопатки, венчики миксера, пятна крема…

Снова звонила Наташа.

Мира взглянула на телефон, а потом увидела свое отражение в зеркале: голова грязная, лоб в муке. У нее выходной, в конце концов. Она может не отвечать.

Когда наконец почти все было готово, позвонила Кристина.

– Мир, у нас с сайтом что-то – платежи не проходят.

– Господи, твою мать!

– Мне сестра сказала. Она попыталась нам на Мишу перевести, и не прошло.

Мира положила трубку.

– Егор!

Муж зашел в кухню с висящей на шее хохочущей Златой.

– Умоляю, размажь по коржам крем этот, там проблемы с сайтом, мне надо разобраться.

– Мама звонила, она уже едет. Может, в душ сходишь, а сайт потом? – Муж пытался стереть муку со лба Миры.

– Не могу я потом!

⁂

С тех пор как появился фонд, Мира почти перестала общаться со всеми давними друзьями. Во-первых, у нее совершенно не было на это времени. А во-вторых, они не понимали, чем она занимается. Помогать людям – замечательно, даже похвально. Но разве это работа? И за это еще и платят? Благотворительность – это же бесплатно!

Объяснять каждому одно и то же она не могла. Сначала обижалась, потом перестала. Она замкнулась на коллегах и знакомых из сектора НКО – вместе они варились в этом котле с бедами одних и деньгами других. Там не хватало места ничему другому.

⁂

– Мама! Порвалось! – В руках у Златы была оторванная пуговица от красивого праздничного платья. В нем она хотела быть похожей на Эльзу, но платье Эльзы Мира заказать забыла, поэтому в самый последний момент купила просто голубое.

– Черт. – Мира только выскочила из ванной, ей продолжала звонить Наташа, бабушки были на подходе, а стол еще не накрыт. – Егор!

– Давай я пришью, – сказал муж, и Мира почувствовала маленький спазм в груди. Все чаще ей казалось, что сердце будто качает пресс – раз-два, раз-два. И тренажер этот называется «чувство вины».

– Не хочешь отвечать? – Егор кивнул в сторону телефона.

– У меня выходной, у Златы день рождения. Я имею право сегодня не работать. – Мира дернулась. – Я забыла про мясо!

Пока Мира, обжигаясь, судорожно пыталась достать мясо из духовки, в коридоре началась суета: дети встречали ее маму и бабушку.

– Мир, у тебя что, вазы нет? – спросила бабушка, увидев букет китайских фонариков, подвешенных у входа вниз головой.

– Есть! Я не успела!

Бабушка засмеялась. Эти цветы Мира срезала на даче еще в августе, повесила сушиться у входа. Но за три месяца у нее и правда не было времени ими заняться. Она их даже не замечала.

Мира раскладывала приготовленную еду, Егор носил блюда в комнату и ставил на стол. Злата бегала по квартире с новыми игрушками. Мира чувствовала, что уже устала. Ей очень хотелось сделать все, чтобы праздник у дочери был веселым, но выдавливать из себя улыбку получалось с трудом. Интересно, зачем звонила Наташа.

– Мама, бабушка сказала, что я копия папы! А ты тоже копия папы?

Миру передернуло.

– Да, Злата, – ответила ее мать, – мама твоя очень похожа на своего отца.

– Мама! – зарычала Мира. – Я не хочу ничего о нем слышать в своем доме! Ты мне специально делаешь неприятно?!

– Ну ты же правда похожа… Это же гены…

Зазвонил телефон – незнакомый номер.

– Да пошел он к черту со своими генами вместе. Мне надо ответить. – Мира взяла трубку. – Алло!

Очередной запрос на помощь. Незнакомая мама. Нужно жилье. О выходном не подумала. Мира дала телефон Леры – коллеги, она отвечает за заселение в квартиру фонда, звонить только в понедельник! Хорошо, сказала женщина, спасибо.

Мира курила на лестничной клетке. Мясо оказалось сухое – передержала, и сейчас оно было квинтэссенцией провала всего ее материнства. Мира плакала. Сигарета закончилась быстро. На подоконнике лежала пачка соседа, Мира взяла – не заметит. А заметит, и ладно. Из лифта вышла свекровь, обнялись. Впереди был очень долгий вечер.

⁂

Мира сидела за столом со своей семьей. Смотрела на мужа, который тащил на себе дом: он умел любить не уставая. Умел заботиться, не ворчать, совмещать работу и все то, что как бы должно быть ее, Мириными, обязанностями. Смотрела на дочку, удивительно красивую в этом голубом платье (так жалко, что не в платье Эльзы), и на сына, который стал почти чужим (когда она его упустила?). Мире так хотелось схватить их, обнять всех сразу, кричать, как она их любит. И как же жалко, как больно, что она не делает этого никогда.

Но у них были гости. И Мира смотрела на свою маму, бабушку, свекровь. Ей так хотелось, чтобы сейчас их здесь не было. Не потому, что не любит, не ценит, а потому, что сейчас тот день, когда она не работает. Она хочет обнимать, целовать, хочет, чтобы вся Злата была с Мирой сегодня.

Мира ела. Она заедала усталость, работу, мысли, обиду на себя, чувство вины и такую кривую, недоделанную любовь. Мира клала в тарелку все, что видела на столе, съедала и наполняла ее снова. Она не чувствовала насыщения: еда проваливалась в дыру из завтра, новых рабочих задач, новых упущенных объятий, нового чувства вины.

С тракторным скрежетом по ушам Миры ездили бабушки: восхищались детьми, вспоминали маленькую Миру, обсуждали успехи Демида, спрашивали, почему его так и не записали в бассейн, почему картошка несоленая, почему Злата давно не была в зоопарке, почему Мира разрешила ей накраситься, почему Демид не умеет не огрызаться, почему в салате оливки, а не маслины, почему до сих пор не съездили проведать дачу, почему мясо сухое, почему Мира не варит супы, почему, почему, почему… К этим шести буквам вопроса они добавляли еще четыре – Н. А. Д. О. Надо заводить Злату в школу, а не высаживать из машины на дороге, надо учить Демида готовить, вон уже взрослый какой, надо отдать его в спортивную секцию, а Злату – играть на фортепиано. И обязательно надо варить детям суп, потому что это полезно для желудка.

Мире очень сильно хотелось курить. Снова позвонила Наташа – отличный повод выйти из комнаты. Но тут Злата торжественно заявила, что сейчас будет танцевать и все, конечно же, должны смотреть.

С этим танцем Злата на днях выступала на концерте с детским коллективом, в который Мира записала ее в сентябре. Женщины восторженно причитали и расхваливали растяжку.

– Какая же ты молодец, Златочка! – не унималась бабушка. – Какая же у вас девочка прекрасная! Мира, тебе понравился концерт?

– А мамы не было, – беззаботно сказала Злата, продолжая крутиться под музыку.

Все будто притихли, и воздух стал каким-то густым, не всасывался в легкие.

– Я не могла. Я работала, – отрезала Мира. – Ну что, пора торт выносить?

На кухне Мира поставила чайник и полезла за чистыми тарелками. Мира любила в выходные расписать все дела, чтобы утром сразу начать их делать, а не тратить время на планирование. А сейчас она не могла уткнуться в ноутбук – сейчас нужно было уткнуться в гору грязной посуды, которую Егор тащил из комнаты.

– Они постоянно меня осуждают! – выпалила Мира, когда почувствовала руку Егора у себя на плече. Муж всегда знал, когда ей плохо.

– Мир, они вообще ничего не сказали.

– Да, я не смогла прийти на этот долбаный концерт! Вот такая я хреновая мать!

– Никто не говорил, что ты хреновая мать. А где свечки?

– Черт! Я забыла купить свечки!

Мира расплакалась. Ей хотелось плакать жалобно, по-детски, будто она, маленькая, разбила коленку, упав с велосипеда. Так, будто сейчас ее возьмут на руки и подуют на ранку. Она хотела плакать от обиды и боли. Но так не получалось – Мира плакала от ярости и злости. Она ненавидела себя, эти тарелки, и свечи, и платье Эльзы, которое какого-то черта забыла заказать. Мира рыдала. Егор посадил ее на стул, сел на корточки напротив.

– Значит, так. Выбирай: я сейчас иду за свечками в магазин, а ты умываешься, успокаиваешься и накрываешь на стол к чаю, либо это все делаю я, а ты идешь на улицу подышать. Как ты хочешь?

– В магазин пойду.

⁂

– Я люблю тебя, мамочка, – сквозь сон пробормотала Злата.

Мира гладила дочку по голове, ютясь с ней на детской кровати, заваленной подаренными сегодня игрушками и сокровищами вроде бус из ракушек и какой-то резиновой ерунды из «Пятерочки».

– И я тебя люблю. С днем рождения!

Мира поцеловала дочь, чмокнула сына, который с трудом оторвался от игры в телефон, и вышла в коридор. На кухне убирался Егор. Мира достала из холодильника открытую бутылку вина и сделала несколько больших глотков прямо из горлышка.

– Егор, я спать пойду, ладно? Не могу.

Спрятавшись под одеялом от целого мира, она вспомнила, как рожала Злату. Вспомнила врача, ту палату, боль и совершенно неповторимое чувство счастья, когда на живот положили этого лягушонка. Мира засыпала, и сквозь сознание прорывались картинки: маленький Демид, маленькая Злата, выпавшие зубы, плач, смех, игры, прогулки, объятия, поцелуи, сон вместе, любимая потерянная игрушка и руки, детские руки – у Миры на шее, в ладонях, на губах, маленькие, пухлые ручки детей. Почему так было раньше? Почему не сейчас? Ответить Мира не могла. Она заснула.

⁂

Воскресенье пролетело, будто его и не было. Рабочий понедельник навалился всем своим весом еще до его начала. В семь утра, как по будильнику, позвонила незнакомая женщина с просьбой оплатить билеты в Москву для нее и ее ребенка: у этой женщины другой часовой пояс, а что там в Москве у Миры, она не подумала.

В маленьком офисе было тихо и спокойно. Вся активность бурлила под пальцами Кристины, отбивалась от кнопок клавиатуры, отстукивалась буквами и цифрами на экране. На стеллажах ровно стояла история – папки с бесчисленными документами, договорами, актами, бухгалтерией. Мира любила порядок в офисе, когда любую бумажку можно найти на раз-два, а на столе, кроме ноутбука, только блокнот, ручка и бронзовая фигурка маленького верблюда.

⁂

Мира коллекционировала верблюдов, у нее их было больше двухсот. Она плохо помнила, когда это животное стало для нее так много значить. Верблюды были символом силы и выносливости. Они шли вперед, несмотря на голод, жажду и жару. Мира тоже. Ну, или просто хотела так думать.

Когда-то она придумала дарить своих верблюдов детям в больнице. Тем, кто уже умирает, – им нужны силы, и тем, кто опускает руки, когда надежда есть. Выбирала из своей коллекции, просматривала все пыльные фигурки, расставленные по квартире, и выбирала нужного, подходящего именно этому ребенку.

А Тимура с верблюдом Миры даже похоронили. Этот подросток стал ей братом. Они дружили и очень любили друг друга. Тимура уже нельзя было вылечить, Мира понимала, что скоро он умрет, и подарила ему свою подвеску на шею. Сказала: «Ты можешь ее не носить, она же женская, со стразами. Пусть просто будет у тебя». А Тимур надел и больше не снимал.

И когда она целовала его в холодный лоб, страза с верблюжьего горба сверкнула на прощание. А домой с собой она увезла статуэтку верблюда, которую Тимур перед смертью завещал ей – попросил маму передать Мире.

⁂

Кристина печатала что-то очень важное. Когда вошла Мира, она буркнула: «Привет, сейчас» – и продолжила работу. Мира села за стол проверять все мессенджеры, почту и историю вызовов. «Точно! Наташа же позавчера звонила…»

Наташа любила говорить подолгу, и Мира обычно была готова поучаствовать в длинной беседе, но решила отложить ее на обеденное время – сейчас, как всегда, завал.

– Все! Отправила на модерацию сбор на «Добре». – Кристина встала из-за стола и пошла к чайнику. – Тебе Наташа звонила? Лиза умерла.

Это «Лиза умерла» подвисло в воздухе. Где-то на пути от Кристины до ее, Миры, ушей. «Лиза умерла» застряло посреди кабинета, оно пыталось прорваться дальше, но Мира не пускала.

– Когда?

– В субботу.

«В субботу-боту-боту…» – отстукивало эхом.

– Да, Наташа мне звонила. В субботу. Я пойду покурю, сейчас вернусь.

На улице было ветрено, никак не получалось прикурить – огонек гас. Мира крутилась вокруг своей оси, снова и снова чиркая зажигалкой. Неловкое движение – и зажигалка плюхнулась в лужу.

– Черт!

От злости Мира топнула по ней ногой, еще раз и еще. Ей так хотелось, чтобы этот кусочек пластика сломался, разлетелся на мелкие куски, уничтожился.

Лиза умерла.

Наташа звонила, когда Лиза умирала? Или когда уже умерла?

Мира стрельнула зажигалку у дворника, поплотнее закуталась в пальто и села на бордюр. Курила и думала. Наташе нужна была помощь. Но чем Мира могла помочь? К тому моменту Лиза уже была под опекой хосписа, не фонда, и они точно сделали все, что было нужно. Но зачем-то Наташа звонила. Может быть, просто выговориться, сказать главное – что ей страшно. А Мира не ответила. Обещала всегда быть рядом, не пропадать, поддерживать. Зачем обещала? Никогда никому ничего не обещать. Никому. И платье Эльзы дочке тоже обещала… Зачем Лиза умерла в день рождения Златы?

Рабочий день был таким же, как всегда: звонки, письма, проблемы, их решения. Люди, люди, люди. Но Мира никак не могла сосредоточиться. Мысли почему-то постоянно возвращали ее – нет, не к Лизе. К мясу, которое она пересушила в духовке в субботу. В ту субботу это мясо было для нее огромной проблемой. Мира плакала. И в этот же день на другом конце города Наташа держала на руках мертвую Лизу. Плакала ли?

Нужно было позвонить Наташе. Что-то сказать. Мире хотелось извиниться, но ее начинало тошнить, как только она думала о том, что виновата. Признавать эту вину ей не хотелось. Она обдумывала множество аргументов, почему имела право не отвечать, но все они разбивались вдребезги о чувство долга.

Позвонить Наташе она так и не решилась. Написала. Какую-то ерунду, обычные слова, но и на те Мире потребовалось несколько часов.

«Ей теперь не больно», – пропищал телефон в ответ.

По дороге домой Мира купила две бутылки полусладкого вина – нужно было как-то заснуть. Вытирая волосы после душа, вспомнила фразу, которую однажды написала в ЖЖ ее однокурсница: «Хотела утопиться, но в результате помыла голову».

– Мам, полежи со мной! – попросила Злата.

Мира легла рядом и обняла дочь. Волосы у нее были цвета ржи, мягкие, тонкие. Когда умирала Лиза, у нее не было волос, она была лысой.

– Как дела в школе?

– Хорошо. С Дашей сегодня делали косметику для кукол из бумаги. Она меня научила. Я сделала косметичку, помаду и лак для ногтей, а Даша хотела сделать ресницы, такие накладные, знаешь…

Дочь продолжала рассказ, но Мира не слушала. В голове шумом прибоя звучало вино, но даже у него не получалось заглушить голос в глубине: Наташе нужна была помощь, почему Мира так и не ответила? Внутри у Миры разрастался ледяной айсберг.

– …вот такая у Даши мечта. А у тебя есть мечта? А, мам?

– Что? – Мира потеряла нить рассказа и пыталась понять, чего от нее хочет дочь. – Мечта? У меня… Нет… Наверное, нет.

– А у меня есть, – сказала Злата, крепко прижавшись к Мире. – Я хочу, чтобы мы всегда-всегда были вместе.

Злата обняла маму, а у Миры перед глазами была Лиза в гробу. В красивом белом платье и мягких туфельках. Она лежала искусственно ровно, вытянувшись как струна. Однажды Нюта Федермессер[1] написала, что хочет быть похороненной не в торжественной одежде, а в пижаме, потому что в ней уютно. И на боку, потому что на спине спать неудобно. Интересно, Лизе было удобно?

– Пора спать. – В комнату зашел Егор.

– Я тут останусь сегодня, ладно? – Мира даже не подняла голову от подушки. Дул ледяной ветер, и с айсберга в грудной клетке слетали снежинки, они кружили по телу Миры, и с падением каждой все сильнее стучали зубы.

– Мама будет спать со мной, ура! – Злата запрыгала на кровати, хлопая в ладоши.

– Ты в порядке? – Муж погладил Миру по голове. – У тебя же температура! Сейчас принесу градусник.

Как только градусник оказался под мышкой, Мира поняла, что больна: тело стало похожим на детский слайм – такая же мерзко липкая, бесконтрольно растекающаяся субстанция. Очень сильно трясло. Мира всегда тяжело переносила температуру, восхищалась теми, кто может болеть на ногах. Она болела очень редко, но каждый раз лежала тряпочкой.

Злата заботливо накрыла маму одеялом, Егор бурчал, что перегреваться не надо, наоборот, стоит открыть окно. Демид с соседней кровати поддержал как мог – подростковым сухим «выздоравливай», а Мира, засыпая, как всегда, взглянула на экран телефона, который почти никогда не выпускала из рук. На часах было 22:22.

⁂

Когда Мира была маленькая, кто-то ей сказал: желание, загаданное в ту минуту, когда на часах одинаковые числа, обязательно сбудется. С тех пор всегда, увидев такие цифры, она обязательно что-то загадывала. Каждый раз думая, что это ерунда, она все равно проговаривала то, чего очень хотелось прямо сейчас. И никогда не думала, сбывается хоть что-то или нет.

Пару лет назад Мира рассказала об этой примете Злате, и само собой так вышло, что с ней традиция стала касаться только одного времени – 22:22. Вечерами дочь следила за часами и каждый раз бежала к Мире с криком: «Мама, загадывай! Двадцать два двадцать два!»

В этот момент мать и дочь были объединены одной верой, одной силой, одним таинством и волшебством. Мира любила эту минуту.

⁂

– Злата, – еле-еле, сквозь скрежет зубов сказала Мира, – двадцать два двадцать два. Загадываем желание. Загадай свою мечту, хорошо? Пожалуйста.

– Какую?

– Ты только что сказала: чтобы мы с тобой всегда были вместе.

– А ты что загадаешь?

– То же самое.

Злата сжала кулачки и замерла на несколько секунд. Мира закрыла глаза и загадала самое важное, самое осознанное желание. Она провалилась в черную яму сна, чувствуя, как в ее горячее плечо дышит Злата.

⁂

Мира варила кофе. Вообще она пила растворимый – так быстрее, но иногда баловала себя молотым с кардамоном, который раз в год из Египта привозила подруга.

– Доброе утро!

На кухню вошел сонный Егор.

– Привет. Погуляешь с собакой?

– Угу. Ты во сколько сегодня придешь? Хотя бы примерно. Мама просила заехать, у нее с компом проблемы, вот думаю, как успеть Злату забрать. Или пусть Демид сходит?

– А я сегодня не еду никуда, – сказала Мира. – Кофе будешь?

– Кардамон твой? Нет, спасибо. В смысле – никуда не едешь?

– На работу не еду. И Злата никуда не идет. Мы в кино решили.

Муж поднял бровь. Мира так не умела и всегда удивлялась, как эта часть тела может выдавать подобные кульбиты.

– Да что ты так смотришь? – Мира засмеялась. – Да, прогуливаю работу, иду с дочерью смотреть мультик.

– А на той неделе ты прогуливала работу, потому что вы ездили в зоопарк, а перед этим – потому что ходили с Демидом играть в виар, а до этого…

– Ну перестань, – театрально обиделась Мира и взяла в руки вдруг зазвонивший телефон. – Довари, пожалуйста, мне надо ответить.

Это была Наташа. Мама Лизы.

– Добрый день, Наташа! Как вы?

После похорон Лизы здесь, в Москве, Наташа вернулась в свой родной северный город.

– За эти два месяца, знаешь, у меня столько мыслей было… Я вообще звоню тебе с просьбой. В субботу у Лизы день рождения…

⁂

Мира стояла между могилами нового подмосковного кладбища, совсем непохожего на привычные. Здесь не было этих странных земельных бугров, от которых у нее всегда возникало мерзкое чувство, будто все похороненные были беременными и их огромные животы, не вмещаясь в гроб, поднимались над земной плоскостью.

Здесь земля была ровной, гладкой. Плиты. Над плитами кресты. Ровные. Гладкие.

Мира стояла между могилами нового подмосковного кладбища и держала в руках телефон с включенной камерой. Камера была направлена на могилу Лизы. Она не видела лица Наташи, которая из своей Тынды через камеру ее мобильного телефона молча кричала дочке о любви. Она не слышала этих слов. Она не знала их. Чувства к умершему ребенку другие. Она не хотела их знать. Ее любовь была теплой, мягкой. Любовь Наташи была острой, режущей.

– Ладно, Мир, спасибо тебе… – плавно, водой вытекло из динамика.

– Я могу еще постоять.

Пауза. Гладкая. Ровная.

– Постой тогда еще, пожалуйста.

И Мира стояла.

«Должно ли в субботу добро делать, или зло делать?

Душу спасти, или погубить?» (Мк 3:4)

Мария Томич, журналист, сценарист, руководитель фонда «Время детства».

Родилась и выросла в Москве, окончила РГГУ по специальности «журналистика». Дважды пережив онкологическое заболевание, Мария создала фонд помощи детям, которые лечатся от рака, – «Время детства». Фонд работает в НПЦ им. В. Ф. Войно-Ясенецкого и оказывает всестороннюю поддержку семьям с онкобольными детьми. Мария – равный консультант в детской онкологии. Публиковалась в различных СМИ, работала на радио и телевидении. Победитель первой литературной премии журнала Forbes с повестью «98/8. История одной болезни». Многодетная мама.

Помощь в хосписе

Что такое паллиативная помощь

Паллиативная помощь – это поддержка человека с неизлечимым заболеванием и его близких. Цель такой помощи – не только снять боль у паллиативных пациентов и облегчить их состояние, но и улучшить качество их жизни. Им оказывают психологическую поддержку, решают их социальные и юридические проблемы и помогают прожить оставшееся время по возможности активно и интересно.

Паллиативную помощь можно получить в государственных хосписах и у НКО. Например, Детский хоспис «Дом с маяком» заботится о людях с неизлечимыми заболеваниями от рождения до 30 лет, в формате выездной службы оказывая помощь на дому или госпитализируя в свой стационар. Кроме того, у «Дома с маяком» есть дневные центры и две квартиры сопровождаемого проживания.

В чем особенность помощи НКО

НКО нужны для того, чтобы закрыть вопросы, которые не решает государство, или помочь тем, у кого нет возможности получить поддержку другим способом. Так, на территории отдельных регионов государство может помочь только тем людям, кто в этих регионах зарегистрирован. «Дом с маяком» помогает детям и молодым взрослым в Москве и Подмосковье вне зависимости от прописки.

Команда «Дома с маяком» старается как можно лучше узнать пациента, задать человеку множество вопросов и понять его потребности и желания, например что ему не подходит типовая инвалидная коляска, а нужна особенная. Так же поступают и с близкими пациента: допустим, родителю паллиативного ребенка нужен отдых – и ему в помощь присылают няню из хосписа.

Много внимания фонд уделяет социализации своих подопечных. Важно, чтобы они все продолжали вести привычный образ жизни, посещали интересные мероприятия и заводили друзей. С этой целью для детей и их близких организуют экскурсии, концерты, выездные лагеря, мастер-классы.

А еще в стационаре Детского хосписа «Дом с маяком» создана особая атмосфера праздника. Там не палаты, а каюты, все в ярких цветах; врачи и медсестры не ходят в белых халатах, на стенах – красивые картины и фотографии. Для гостей регулярно проводятся экскурсии по стационару. Открытость «Дома с маяком» помогает донести до общества простую идею: хоспис – это не страшно, страшно, когда его нет.

«Дом с маяком» поддерживает семьи после потери ребенка. С родителями общаются психологи и другие специалисты. В ежегодный День памяти семьи собираются, чтобы разделить друг с другом боль потери. В 2024 году более 500 семей встретились в парке Горького и посадили в память о своих детях розы и лаванду.

Всего в благотворительном фонде «Дом с маяком» 450 сотрудников. Именно системная работа большой команды позволяет этой организации ежегодно помогать более чем 1100 семьям с тяжелобольными детьми и молодыми взрослыми.

Как можно помочь

У «Дома с маяком» 500 активных волонтеров, но фонду всегда нужны новые помощники. На его сайте можно заполнить анкету, после чего с кандидатом свяжется сотрудник НКО и поможет выбрать подходящее направление.

Чаще всего фонду нужны:

● автоволонтеры: они помогают доставить семьям медицинские аппараты или расходные материалы, поздравить их с праздником (например, привезти торт и подарок в день рождения пациента);

● помощники на мероприятиях – аниматоры, музыканты;

● дизайнеры;

● фотографы;

● волонтеры-няни;

● волонтеры для помощи в интернатах;

● парикмахеры, косметологи и мастера маникюра, которые помогают подопечным и их близким ухаживать за собой, даже когда на это нет времени и сил;

● помощники по хозяйству в хосписе: периодически их помощь нужна, чтобы что-то убрать, привести в порядок, украсить;

● волонтеры-фандрайзеры: на специальной платформе фонда можно открыть сбор (например, к своему дню рождения или без повода) и призвать друзей и знакомых поддержать его.

Нередко фонд также ищет сотрудников в хоспис: врачей, медсестер, нянь, ассистентов (две последние вакансии не требуют специального образования). Обо всех открывающихся вакансиях «Дом с маяком» сообщает на своем сайте, где на них можно откликнуться.

«Дом с маяком» также находится в постоянном поиске квартир в Москве. В них команда фонда создает условия для жизни ребят из интернатов или тех, за кем некому ухаживать. Если у вас есть возможность помочь с квартирой, просто свяжитесь с фондом любым удобным для вас способом.

О чем нужно помнить помогающему

Работа с паллиативными людьми сложна в эмоциональном плане. Человек касается табуированной темы – смерти, а это всегда непросто. Волонтер или сотрудник также много отдает и может выгореть. Чтобы избежать этого, периодически необходимо полностью отключаться от паллиатива и отдыхать.

Часто волонтерами или сотрудниками паллиатива становятся после личной утраты. Но команда «Дома с маяком» не советует идти в хоспис тем, у кого близкий ушел из жизни меньше года назад. В этот период человек особенно тяжело переживает свое горе, и нахождение в паллиативе может быть болезненным для него. Волонтерство ни в коем случае не должно быть в ущерб себе.

Маргарита Полонская
Год Дракона

Где-то есть помидоры, которые на вкус как настоящие. Рома сейчас режет помидоры – на вкус никакие, купленные в магазинчике на первом этаже жилого дома. В этом же доме на шестом этаже в квартире 66 живет Станислав и скоро поселится Давид. А с ним посменно живут специалисты сопровождения Рома и Аня.

Станислав сидит за столом напротив Ромы и рисует на альбомных листах. Его передние зубы торчат изо рта, поэтому рот никогда не закрыт. Часто слюна стекает по подбородку и капает на растянутую футболку с логотипом Nike. Станиславу тридцать лет.

РОМА. Ты салат будешь со сметаной или с маслом?

СТАНИСЛАВ. Или с маслом.

Рома встает, чтобы достать с самой верхней полки подсолнечное масло. Рома очень высокий, у него красивые кудрявые волосы и пухлые губы. Ему двадцать три, на нем модный лонгслив с вышитым васильком. Рома достает бутылку подсолнечного масла, а в это самое время Вероника пытается представить, словно из ее бедренной кости выходит луч света, – она занимается пилатесом на спортивном коврике мятного оттенка. Медленный вдох носом, выдох через рот.

СТАНИСЛАВ. И люби, дракон, людей[2].

Станислав нарисовал на белом листе дракона. Получилось что-то вроде ящерки с длинными крыльями неодинаковой формы. Он кладет картинку в стопку других листов. Сначала кажется, что на них везде одинаковые драконы, но когда Станислав быстро перелистывает листочки, то дракон летит, как в мультике.

Скоро новый год – год Дракона. Новый цикл, новый этап, повышение цен на помидоры, на абонемент в фитнес-зал. Скоро три месяца, как Рома влюблен в Веронику. Три месяца, как он работает сопровождающим Станислава. Скоро три месяца, как Станислав не живет в психоневрологическом интернате (в народе это место называют концлагерем).

После пилатеса у Вероники сессия с коучем. Представь себя через пять лет. Как ты выглядишь? Как одета, что ты делаешь, кто с тобой рядом, что ты при этом чувствуешь?..

Вероника в своих мыслях рисует себя на берегу моря. На ней удобные льняные шорты, майка, на глазах дорогие солнцезащитные очки. Вероника собирает образцы песка для изучения. Там, в мечте, она изучает почвы, пишет диссертацию, хорошо питается и регулярно путешествует. Иногда читает лекции, получает гранты на исследования, скоро выйдет ее книга.

КОУЧ. А что ты можешь сделать уже сейчас?

ВЕРОНИКА. Мне кажется, мои нынешние отношения стопорят меня.

⁂

Рома и Станислав идут из магазина. У Станислава в руках пакет с продуктами. У Ромы в руках пакет с продуктами. Станислав останавливается и кладет свой пакет на снег.

РОМА. Станислав, пожалуйста, возьми пакет и пойдем домой. Я не буду за тебя его нести, потому что он легкий и ты можешь сам.

СТАНИСЛАВ. Можешь сам.

Рома поднимает пакет и дает Станиславу в руки. Делают шагов пять в сторону дома. Станислав снова кладет пакет на землю. Рома возвращается к нему, поднимает пакет, дает Станиславу. Снова идут.

РОМА. Я очень опаздываю, пожалуйста, поторопись.

Но Станислав идет все так же медленно, периодически останавливаясь. Рома не выдерживает, берет его пакет и идет в сторону подъездов.

⁂

Вероника и Рома в кино. Она берет его руку и засовывает себе в трусы. У Ромы краснеют щеки, но этого не видно в темноте зала. Станислав дома облизывает стену, пока специалистка сопровождения Аня подметает пол. «Я тебя люблю», – шепчет Рома Веронике на ухо, и она отдает его руку обратно. Вероника встает и выходит из зала, Рома идет за ней.

⁂

В вестибюле кинотеатра пахнет попкорном, так что у Ромы бурлит в животе – поесть он не успел.

РОМА. Я что-то не так сделал? Тебе же нравилось делать это в кинозале.

ВЕРОНИКА. Хотела поделиться своими чувствами. Мне кажется, мы очень разные.

РОМА. Почему?

ВЕРОНИКА. Знаю, это банальщина, но дело правда не в тебе.

Рома наконец понимает, к чему она ведет.

ВЕРОНИКА. То, чем ты занимаешься, – это важно. Кто-то же должен делать эту работу. Но я совсем другая. Я не хочу застрять в этом городе на всю жизнь. Хочу большего.

РОМА. Кто последний покинет Омск, не забудьте выключить свет.

Веронике несмешно, но она все равно улыбается.

⁂

Аня собирает рюкзак, зная, что скоро конец ее смены. Станислав сидит на стуле и смотрит в стену. Он немного устал рисовать, а спать или смотреть телевизор не хотелось.

Рома поцеловал Веронику в щеку и ушел.

Дракон летел. Он немного заваливался на правый бок – крылья были несимметричны. Должен ли он извергать огонь? Это не было нарисовано. Он не будет делать то, что не нарисовано. Мимо проносились самолеты, беспилотники, облака и иногда другие драконы. Внизу он увидел волосы Вероники под ярко-оранжевым беретом. Спикировал вниз и поднял Веронику на самый верх.

Аня в этот момент наконец нашла свой второй беспроводной наушник на столе в комнате сопровождающих и положила его в чехол из бисера. Станислав снова увлеченно рисовал. Все пальцы были уже в черточках и точках от разноцветных фломастеров. Рома подъезжал к дому, где находилась квартира сопровождаемого проживания.

Вероника и дракон летели. Сверху ее нелюбимый город был весь белый, усыпанный снегом. Вот школа, где она занималась вокалом, вот там живет ее лучшая подруга Альбина. Вот недостроенное метро, над строительством которого работал ее отец. Не город, а настоящая дыра.

Станислав соединил несколько альбомных листов и опять пролистал. В первом кадре дракон (в его окрасе желто-оранжевые и зелено-голубые оттенки, крылья черные, улыбка добрая, глаз нет) летит над грустной девушкой в оранжевом берете. Следующий кадр: дракон летит, а девушка в оранжевом берете – на его спине. Она спит, а дракон летит в сине-черно-зеленые облака (голубая толстая стрелка вверх).

Рома заходит в квартиру, Аня на бегу дает ему пять – она спешит заехать домой перед концертом.

АНЯ. Все комментарии в чате.

РОМА. Спасибо! Хорошего концерта!

АНЯ. Ага, давай.

Дракон громко сопел, а когда увидел, что Вероника спит, – перестал. На самом деле она не спала, а была без сознания от шока.

⁂

Рома лежал и смотрел в стену. Вспоминал, как принял решение не поступать в 2022 году. Как волновался перед собеседованием на волонтера, как радовался, что предложили должность сопровождающего. Как слетел с третьего тура на театрального режиссера.

Станислав, сидевший рядом, дорисовал внутри драконьего туловища две зеленые скамейки.

Рома перевернулся на другой бок, от стены к окну, и как раз в этот момент мимо их окна пролетел дракон с Вероникой. Рома сразу узнал ее берет, крупное родимое пятно и изумрудные сережки-гвоздики. Он вскочил с дивана. Подошел к окну. Дракон и Вероника улетели. Рома повернулся к Станиславу. Станислав раскачивался на стуле, прикрыв глаза.

РОМА. Нам нужно срочно спасти Веронику!

СТАНИСЛАВ. Веронику.

Рома забрал у Станислава изрисованные странички и дал ему чистый лист и карандаши.

РОМА. Куда теперь они летят?

СТАНИСЛАВ. Летят.

Станислав рисует.

⁂

Рядом с библиотекой имени Пушкина располагается подземный переход с большой буквой М наверху. Это должна была быть станция метро. Но проект строительства, начатый в шестидесятые, закрыли в 2019-м. Так вестибюль метро стал просто подземным переходом. Рома и Станислав подходят к вестибюлю. Поздний вечер, людей почти нет. Рома, закрыв лицо шарфом, подбегает к скрытой камере и пшикает в нее баллончиком с краской. Возвращается к Станиславу. Дает ему красный карандаш. Станислав рисует красную арку с ручкой – это дверь. Дверь открывается внутрь.

Они идут по тоннелю метро. У обоих на головах фонарики.

РОМА. Ты уверен, что это здесь?

СТАНИСЛАВ. Это здесь.

Они зашли в тупик.

Рома снова протянул Станиславу фломастер. Станислав уронил фломастер на землю.

Они услышали гул. Рома резко повернул голову налево и увидел еще одно ответвление в тоннеле. Станислав уверенно пошел туда первым, Рома за ним. Чем глубже они шли, тем сильнее становились ветер и гул. Их волосы и одежда развевались, глаза пришлось прищурить, а руки на всякий случай вытянуть вперед, чтобы не наткнуться на что-нибудь. В какой-то момент они уже не шли – их затягивал ветер.

Ветер дул из ноздрей дракона. Он спал. Чихнул во сне: Станислав и Рома щекотали дракону нос, пока залетали внутрь него.

⁂

Вероника и Рома сидят на зеленых скамейках внутри дракона. Вероника обмахивается беретом от духоты.

РОМА. Вероника, знакомься, это Станислав. Клиент фонда.

Вероника рассматривает Станислава, он стоит, раскачиваясь туда-сюда, выставив одну ногу вперед. Станислав рассматривает Веронику.

СТАНИСЛАВ. Ты красивая. Можно обнять?

РОМА. Ты можешь сказать «нет», если не хочешь.

ВЕРОНИКА. Я не хочу обниматься, извини. (К Роме.) Почему вы не принесли еды? Мы здесь умрем.

РОМА. Предлагаю не паниковать.

ВЕРОНИКА. Предлагаю что-то придумать!

Станислав развернулся и пошел в темноту. Рома пошел за ним. Вероника тоже встала со скамейки – ей совсем не хотелось оставаться одной в темноте.

Оказалось, что внутри драконьего брюха почти такой же длинный тоннель. Стены раскрашены голубым, красным, желтым, зеленым. Пока они шли, Вероника заговорила.

ВЕРОНИКА. Меня с детства учили полагаться только на себя. Все в нашей семье карьеристы. Наверное, кроме отца. Если бы мы встретились в другое время, я бы хотела лучше узнать тебя. Но сейчас мне нужно готовиться к поступлению в магистратуру во Франции, нужно работать над статьей.

РОМА. А я чем мешаю?

ВЕРОНИКА. Ты не мешаешь, это другое.

Снова молчат.

Они доходят до сердца дракона. Оно красно-оранжевое, большое, теплое, стучит и пульсирует. Станислав остановился и теперь греет ладони у сердца дракона, как у костра. Вероника замерзла, поэтому вслед за ним тоже греет руки. Рома оглядывается по сторонам.

Сердце прицеплено на оранжевую нитку к верхней части туловища дракона. Станислав ловит взгляд Ромы и показывает ему пальцами ножницы, как в «камень, ножницы, бумага». Рома вынимает ключи, пытается дотянуться до нитки. Даже с его ростом чуть не достает. Вероника протягивает ему руку, он отдает ей ключи, обхватывает за бедра и приподнимает к потолку. Вероника ключами перерезает нитку. Сердце плюхается на пол драконьего брюха, подпрыгивает. Станислав хватает за руку Рому, Рома – Веронику, и они впрыгивают в сердце дракона. Там невесомость. Свет как от прикроватной лампы. Веронике не сразу удалось расслабиться, но, когда получилось, она почувствовала себя совсем легкой, как пушинка. В животе что-то щекотало.

ВЕРОНИКА. Я примерно так себя чувствовала, когда мы первый раз поцеловались.

РОМА. Я всегда чувствую себя так, с тех пор как мы познакомились.

Они смотрят друг другу в глаза. Тянутся для поцелуя губами, но лишь переворачиваются на живот, так и оставшись висеть с губами-трубочками.

ВЕРОНИКА. Я так есть хочу!

В специальных тюбиках они получают теплый суп, чай и крем-тортик. Вероника счастлива – очень вкусно! Станислав счастлив, что поел любимый тортик с ореховым кремом. Рома счастлив, что держал Веронику за руку. Он заплакал, отвернулся. Его слезы долетели до Вероники, до Станислава. Их было очень много, это был слезоливень. Вероника тоже заплакала. Сердце наполнялось водой, еще чуть-чуть – и их затопит! Станислав коснулся стенки сердца кончиком языка.

Сердце остановилось. Вода вылилась в грунтовые воды подземелья метро. Станислав выпрыгнул из сердца, Рома и Вероника за ним.

⁂

Они стояли во дворе психоневрологического интерната. Оглядевшись по сторонам, Вероника и Рома увидели забор с колючей проволокой. Дверь калитки заперта. Сердце выпрыгнуло из водосточной трубы, как раз минуя сетку забора. Станислав уже рисовал на фасаде дверь. Она открывалась наружу. Все трое на цыпочках поднялись на второй этаж. Шли по темному коридору, мимо комнаты санитарок – все спали. Приглушенно бормотал телевизор. Стены были некрасиво зеленые, обшарпанные, кое-где сверху текло. Внизу капли ловил тазик.

Станислав дошел до нужной коричневой двери. Открыл. Там стояло шесть железных кроватей, трое спящих были к ним привязаны. А в углу на кровати сопела Люба лет тридцати шести в задранной в районе поясницы футболке. На ягодицах вразброс синяки от уколов. Станислав подошел к ее кровати, поправил Любе футболку, накрыл ее одеялом. Вышел из комнаты. Вероника и Рома смотрели за ним, стоя на пороге палаты. Вероника закрыла нос воротом свитера – спертый, неприятный запах лекарств, мочи, сырости.

Они услышали по коридору чьи-то шаги. Вдалеке шла санитарка, шаркая тяжелыми грязными сапогами. Вероника притянула Рому за рукав куртки. Они закрыли дверь в палату изнутри. Рома подставил стул, чтобы снаружи никто не смог открыть.

РОМА. Нам нужно уходить.

Станислав смотрел на спящую Любу. Достал фломастер, нарисовал дракониху (они были на втором этаже, а окна зарешечены). Вероника и Рома уже сидели на драконе. Станислав пытался разбудить Любу, дергая ее за рукав футболки, но она не реагировала. Дверь пытались открыть настойчивыми толчками снаружи. Рома подошел и нащупал пульс у Любы на шее.

РОМА. Она жива, просто под лекарствами. Нам надо уходить.

СТАНИСЛАВ. Уходить.

Станислав шлепает себя ладонями по щекам, лбу, голове. Рома удерживает его руки.

РОМА. Тише, тише. Мы завтра с утра навестим Любу, погуляем в саду. Ты же любишь гулять в саду.

Дракониха подходит ближе, на ней сидит Вероника. Станислав забирается наверх, Вероника помогает ему, взяв за руки. Рома запрыгивает, и все трое улетают через нарисованную дверь.

⁂

Дракониха улетела по своим драконьим делам. Вероника, Рома и Станислав – грязные, уставшие – стоят рядом с домом, где живет Станислав, работает Рома и скоро на смену придет Аня.

ВЕРОНИКА. Можно поцеловать тебя последний раз?

РОМА. Лучше не надо.

ВЕРОНИКА. Тогда я пойду.

РОМА. Давай.

Станислав уже отпер дверь ключом от домофона.

⁂

Вероника открывает глаза у себя дома. Станислав еще спит в своей комнате в квартире сопровождаемого проживания. Рома тоже еще спит в комнате тьюторов. Аня только пришла домой после концерта и поставила турку с кофе на плиту.

Маргарита Полонская, писательница, куратор арт-проектов в благотворительном фонде «Антон тут рядом».

Живет в Санкт-Петербурге. Рассказы Маргариты публиковались в проекте «Что я знаю о папе?», медиа «Горящая изба», сборнике рассказов «Верю / не верю» издательства «Папье-маше».

Сопровождаемое проживание

Что такое ПНИ

Главная проблема людей с ментальной инвалидностью в России – невозможность жить самостоятельно и свободно в «большом мире». Обычно о них заботятся родные, а если родных нет, то человек с особенностями развития оказывается в психоневрологическом интернате (ПНИ). На сегодня таких закрытых учреждений в стране 687, в них живут более 163 тысяч человек.

Интернаты деперсонализируют человека – из личности он становится получателем социальных услуг. У него нет ничего своего, он не решает никаких вопросов самостоятельно, и чаще всего никто не спрашивает о его желаниях. Более того, во многих ПНИ катастрофически не хватает персонала, в итоге человек порой оказывается без элементарного ухода. А если ему тяжело передвигаться, то он может неделями оставаться запертым в четырех стенах и даже не вставать с кровати.

Что может быть вместо интерната

Альтернатива ПНИ – сопровождаемое проживание. При такой системе человек с любыми особенностями развития живет в обычных домашних условиях: у него есть своя одежда и мобильный телефон, он ходит на работу или учебу, в кино и кафе, общается с другими людьми и сам решает, что ему съесть на завтрак. Помогают человеку с инвалидностью сотрудники НКО – социальные работники и педагоги. С кем-то они находятся круглосуточно, а кого-то навещают раз в неделю – убедиться, что с подопечными все в порядке.

Во множестве регионов России есть инициативы НКО по организации сопровождаемого проживания. Например, с 2017 года в Санкт-Петербурге и Ленинградской области команда благотворительной организации «Перспективы» наладила сопровождаемое проживание в доме и четырех квартирах для 25 людей с ментальной инвалидностью. При поддержке специалистов НКО эти люди ежедневно ведут активный образ жизни и ломают все стереотипы о человеке с особенностями развития.

За несколько лет с ребятами произошли невероятные изменения: те, кто раньше жил в самом «тяжелом» отделении ПНИ, стали полностью самостоятельными. Рождалась дружба, случилась даже история любви. Юлия, одна из подопечных «Перспектив», не только выбралась из интерната, но и помогла выйти «на волю» своему другу. Вскоре они поженились и теперь живут вместе в отдельной квартире, которую снимают сами.

Помощь в ПНИ

Пока ПНИ существуют, помощь там очень нужна. Стать волонтером в интернате можно, связавшись с одной из профильных НКО. Никакие специальные навыки от желающего помочь не требуются, а обо всем, чему нужно обучиться для сопровождения людей с тяжелой инвалидностью, расскажут сотрудники НКО. Самое ценное для жителя интерната – личное внимание и общение, которых ему действительно не хватает. Волонтер может просто гулять с человеком, сопровождать его на занятия, помогать изменить положение тела или сесть на коляску, чтобы тот не лежал целый день, – и тем самым дарить ощущение, что человек нужен, что им интересуются и хотят помочь. Всего за один час волонтер способен открыть жителю интерната целый мир и помочь ему почувствовать себя человеком, а не получателем социальных услуг.

Такой помощью занимаются именно НКО, их сотрудники и волонтеры могут уделять много времени нуждающимся в поддержке, напрямую помогать людям с инвалидностью и улучшать их жизнь. Это позволяет НКО слышать каждого человека, понимать его потребности и удовлетворять их, дарить радость общения.

Более 70 организаций, помогающих людям с ментальными особенностями, объединены в Альянс «Ценность каждого». Связавшись с ним, можно узнать, какая НКО занимается проблемой в вашем регионе, и поддержать ее. А если хотите помогать в Петербурге, то «Перспективы» принимают людей из любых городов в программу «Добровольный социальный год». Участники программы каждый будний день в течение семи часов помогают в местном ПНИ, и организация оплачивает им проезд до Санкт-Петербурга и проживание в городе.

Помощь в сопровождаемом проживании

«Перспективы» регулярно ищут сотрудников в свой штат для проекта сопровождаемого проживания. Опыт работы в НКО и специальное образование необязательны, главное – иметь мотивацию для работы с людьми с ментальной инвалидностью, разделять ценности «Перспектив» и хотеть учиться.

Социальные работники и их помощники в течение дня помогают людям с инвалидностью в квартире сопровождаемого проживания – с гигиеническим уходом, готовкой, уборкой, походом в магазин и на прогулку. Эти специалисты развивают у своих подопечных навыки общения, предлагают им занятия с учетом их особенностей.

Еще есть социальный куратор – это «голос» человека с инвалидностью. Куратор сопровождает подопечного в государственные учреждения, социальные и медицинские центры, чтобы помочь ему объяснить свои потребности и реализовать права, поддерживает в выборе подходящего дела. Он также ищет партнеров в сфере культуры и образования, организует занятия и события и сопровождает на них людей с инвалидностью.

Почему это важно

Включаться и помогать людям с ментальной инвалидностью, говорить об их проблемах необходимо. Фокус социальной политики сегодня смещается на тех, кто более функционален, кого можно встроить в рабочий рынок, а люди с инвалидностью все более невидимы для общества.

Благотворительные организации помогают тем людям, которые максимально незаметны и не слышны и которым очень нужна поддержка, но они не могут сами о ней попросить. Подключаясь к НКО и поддерживая интеграцию их подопечных в обычную социальную жизнь, можно ломать стены, отделяющие людей с инвалидностью от всех остальных. А главное – помогать им строить счастливую и свободную жизнь, к которой они, как и все люди, стремятся.

Елена Королькова
Латте на овсяном молоке

Да блин! Если Маша звонит, это плохо. У нас негласный договор: только сообщения в мессенджер. Вся информация по работе должна быть зафиксирована, за-фик-си-ро-ва-на, а не поболтали, решили все на словах и забыли. Никаких разговоров. А никаких отношений, кроме рабочих, у нас с ней нет. Если Маша звонит, тем более утром, тем более в субботу, значит, хочет сказать что-то неприятное, нагрузить меня чем-то. Знает, что по телефону сложнее сказать «нет».

Я не перезваниваю. Валяюсь, смотрю, как солнечный свет лежит на драном линолеуме и занавеска из «Икеи» еле-еле колышется над ним. Утром мне нужно время, чтобы собрать в одно целое организм, рассыпавшийся за ночь на части. Когда я стала таким нытиком? Это я от Машки подцепила привычку вечно жаловаться. То у нее дочка болеет, то она сама, то ее мать, то одна коллега нездорова, то другая – они там все болеют. Мне кажется, я от них удаленно заразилась. Снова звонит.

Токсичный человек эта Маша, «токсик», как говорит Л. Еще год назад я была совершенно необразованной, стыдно вспоминать, как Л., послушав мой рассказ о подруге юности, спросила: «Она токсик?» Я сидела, улыбалась и не понимала, что нужно ответить. Я кивнула так, чтоб это можно было счесть и за «да», и за «нет». Теперь я знаю даже, что такое кринж, более того, это слово вошло в мой повседневный лексикон. Когда инструктор по вождению указывает на женщину на остановке и говорит: «О, вырядилась, ты посмотри на нее, пугало» – это кринж. Когда муж говорит моей маме: «Тетя Таисия, вы всегда так хорошо готовите, но курочка в этот раз не получилась» – это кринж.

Сейчас Маша опять скажет по телефону, чтобы я оплатила счет, я поспешно оплачу, а она позвонит и выдаст: «Отбой». Нет уж. Я грамотный человек. Никаких разговоров. Я и их всех учу: не тупите, записывайте все разговоры на диктофон. И моя правота доказана уже не раз.

«Что случилось?» – пишу я сообщение. В ответ она снова звонит.

– Алё?

Ненавижу говорить «алё», что за слово такое? Откуда оно вообще? Говоришь, как идиотка, «алё». А то еще некоторые говорят «алло». Это вообще кринж.

– Слу-у-ушай, у нас тут Лёлька помирать собралась, надо меронем[3] срочно искать. Его вообще нигде нет. Я уже проверила что могла, нужно точечно звонить по аптекам.

– Хреново…

– Я тут с ними, мать в истерике.

– А мы сегодня дачу едем смотреть.

– А-а… Да, мы тоже хотели…

– В однушке два месяца на южной стороне…

– У моей маман такая квартира, жесть. Ну ладно, у меня там Оля умирает, Катя истерит…

– Катя?

– Мать Олина.

Умываюсь и пью кофе на кухне за столом. Это непривычно – обычно я пью его в кровати. Но этот звонок разбудил меня слишком рано. 7:47. Муж еще спит. Занавеску поднимает над столом теплый майский ветер. Открываю ноутбук и вбиваю в гугл: «Меронем купить в Москве».

Два месяца я не выходила из дома никуда, кроме «Пятерочки»[4]. Пока муж делал покупки, я стояла возле цветущей черемухи и нюхала ее. У фонтанчика напротив «Пятерочки» жались алкаши. Только они были свободны.

Я два месяца не была в центре Москвы, не пила латте на овсяном из «Кофикса». В бумажном стакане с собой. Кажется, можно купить овсяное молоко и сделать с ним кофе дома. Но это совсем другой кофе. Он совсем непохож на тот кофе с собой.

Я не могла перестать думать об этом латте из «Кофикса» и о том, как легко его было взять с собой.

Я закрыла дверь на кухню, чтобы не разбудить мужа, и набрала номер аптеки.

– У вас есть меронем?

⁂

– У вас есть меронем?

– Нет.

И трубку бросили. Ну вот же, что я могу?

В конце концов, это нарушение моих границ. Я не обязана заниматься такой фигней. Я и так много делаю для фонда. У меня все документы в порядке, аудитор похвалил меня, сказал, у нас самый лучший учет из всех, что ему доводилось видеть. И это немало! Я выполняю свою работу на отлично. Я ценный сотрудник и меня нельзя потерять. Вот так! Нарушать мои границы не стоит, я могу, в конце концов, и разозлиться. Да меня на любой работе с руками оторвут. «С руками оторвут» – что за выражение такое дебильное? «С руками оторвут». У кого руки оторвут? Не у меня, надеюсь. Так вот, мне везде будут рады! Я для любой организации подарок. Только тут меня не ценят. То и дело норовят нарушить границы.

– У вас есть меронем?

– Милая, а когда вы приедете?

– В смысле?

– У меня есть то, что вам нужно, приезжайте скорее.

– Э-э-э-э. Меронем? А сколько у вас флаконов?

– Сколько вы захотите.

– А вы можете проверить точное количество?

– Вот вы приедете, и мы вместе все проверим.

Я кладу трубку.

А дача уйдет. Я искала ее два месяца. И хозяйка сказала, что на просмотр записались пять человек. Либо сегодня, либо мы останемся без дачи и будем все лето сидеть в квартире. Такую дачу нереально найти снова. Прямо на берегу озера, и ехать всего час.

Сейчас нужно подумать. Как тогда, когда я целых три дня была волонтером «Лизы Алерт». У меня болели ноги, я не могла много ходить, и мне поручили звонить в морги и больницы. Нужно было сказать: «Здравствуйте, я волонтер поискового отряда „Лиза Алерт”» – и спросить, не находится ли в этом морге человек высокого роста, волосы светлые, примерно сорок лет. Нет таких? Ну слава богу. «А чего вы сразу в морг-то звоните, девушка, он, может, еще жив?» – спросила у меня тетка. Что мне тогда сказал координатор? Что нужно думать. Думать! Так я и нашла ту женщину, которую не могли найти ее родные и почему-то не искала полиция. Нужно не тупо звонить подряд по десяткам больниц и моргов, а думать.

Чем дальше от центра, тем больше шансов, что меронем завалялся на нижней полке. Надо искать в спальных районах, в аптеках без названия.

– Добрый день. У вас есть меронем?

– Конечно есть.

– Но его нигде нет.

– А у нас есть.

– Пожалуйста, проверьте точно, у меня нет времени совсем. Человек умирает.

– Я не могу сейчас проверить, перезвоните через 15 минут, но я вам говорю, что есть.

Делаю пометку на своей карте нелогичной логистики. Тут есть шанс. А что, если они живут в другом измерении и у них меронем совершенно не пользуется спросом, именно их аптеку обошли все, кто искал его? Что, если я снова, как тогда, попала в точку, что, если у меня нюх?..

Пока подтверждения нет, я не могу останавливаться. Снова звоню в неприметную аптеку без названия в спальном районе.

– Нет!

– Нет…

– Нет.

– Вы уже звонили! Нет у нас меронема!

– Девушка, простите, у нас, оказывается, действительно нет меронема, я думала, что есть.

Вычеркиваю. Получаю СМС от Машки: «Ну как?» – и не знаю, что отвечать. Я делаю еще двадцать звонков. Стол передо мной завален исписанными, исчерканными листами бумаги: кому звонила, кто сказал, что есть, что сможет достать, но потом перезвонил и сказал, что ошибся… Вырабатывается система, по которой четко понимаешь: здесь говорят, что есть, но на самом деле нет, по интонации голоса угадываешь. Прям слышишь, что человек просто не в теме. Меронем пропал, а он не заметил этого. Ему не нужно. Он живет в другом измерении.

Когда открывается дверь на кухню, ветер из окна поднимает листки, и они летят на пол.

– Что делаешь? – спрашивает муж.

– Ничего…

Он идет в ванную. Я звоню дальше. Он заходит снова и включает чайник.

– Так, а чем ты вообще занята?

– Погоди…

Муж делает себе кофе, я нервно оборачиваюсь на него. Чего стоит над душой?

– Собирайся, мы же к двенадцати должны быть.

– Да погоди… Нет, короче, прости, я не смогу.

– Почему?

– Тут надо кое-что сделать.

– По работе?

– Да.

– Хорошо.

– Поможешь мне?

– Как?

– Пожарь яичницу.

Он никогда не жарил яичницу. Но этим утром я очень хочу есть.

Яичница, недожаренная и сопливая, появляется на столе между бумаг в тот момент, когда я слышу:

– Меронема нет нигде, его больше не завозят в Россию.

Ладно. Одной рукой я подцепляю яйцо, другой набираю номер.

– Есть пол-упаковки.

– Пол-упаковки?

– Да, там пять флаконов.

– А можете проверить?

Слышу шуршание и врывающийся в трубку голос девушки, которая спешит, – у нее покупатели.

– Пол-упаковки.

– Я приеду через час, отложите мне, пожалуйста.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Да, хорошо, давайте запишу ваше имя.

– Иванова Елена.

– Записала.

– Вы только не отдавайте никому.

Я вскакиваю с табуретки. Яичница падает с задетого стола и рассопливливается по полу.

– Костя! – кричу я.

– Что?

Он спокойно заходит в кухню.

– Срочно!

– Что?

– Не знаю!

Я бегу в комнату, хватаю джинсы, рубашку.

– Одевайся. Надо ехать.

Я вызываю такси с Пражской на Тушинскую, а оттуда на Первомайскую, там живет эта самая Лёлька. «Время в пути два часа», – пишет приложение.

⁂

Из такси я смотрю на город. Он пуст, залит солнцем и огромен. Каждая минута отстукивает в мозгу. Я не могу слушать музыку, не могу читать, я сижу в такси и считаю минуты. Еще минута, когда без меронема Ольга может умереть. Еще, и еще, и еще минута. Как же она невероятно далеко, эта Тушинская!

«Пять флаконов – этого на пару часов хватит, это хорошо», – пишет мне Машка.

«На пару часов?!»

«Ну, может, больше и не понадобится».

⁂

Я пришла работать в фонд пять лет назад. Я ничего не знала о том, как это работает. Мне очень нужна была работа, хоть какая-то. Они что-то говорили мне как само собой разумеющееся и всем понятное, а я молчала, пыталась понять, что имеется в виду: концентратор, стома, ИВЛ, муковисцидоз[5]… Никто не собирался проводить со мной просветительскую работу, нужно было во всем разобраться самой или уйти. Я осталась. Тут ни у кого нет времени. Никто не будет представлять тебя коллегам, рекомендовать и отвечать на твои бесконечные вопросы. Все спешат и говорят на непонятном языке. Те, кому нужно все разжевывать, тут не задерживаются.

Меня раздражали коллеги. Они жили какой-то другой жизнью. Однажды меня попросили присутствовать на переговорах с крупным фондом, который мог бы помочь деньгами нашему небольшому фондику. Я сидела и два часа молчала, слушала их и не понимала, что я тут делаю. Они не вели переговоры, а бесконечно говорили о своих подопечных, вспоминали истории чудесного спасения или трагической гибели. Потом я видела, как работники фонда обнимают детей с инвалидностью, живущих тут же, в гостинице при фонде, как они все сияют. Я очень хотела есть. Я думала, когда уже закончатся эти странные переговоры, и вспоминала, где тут ближайшее кафе.

– А вы только своими непосредственными обязанностями бухгалтера занимаетесь или и программной работой? – спросила сотрудница того крупного фонда.

Что она имеет в виду под этой самой «программной работой»? Я ответила с глупой улыбкой: «Так, время от времени». Потом ходила и злилась. Зачем ставить людей в нелепое положение? И почему бухгалтер фонда непременно должен заниматься какой-то там «программной работой»? А если нет, то что? Тогда он плохой человек? Не понимаю я их.

«Помощь людям, больным муковисцидозом». Первые пару лет мне даже не приходило в голову загуглить, что это такое, муковисцидоз. Мне не нравилось, что в документах беспорядок, что нарушается последовательность хозяйственных операций. Сначала заявка на помощь от подопечного, потом рассмотрение заявки, потом поиск лекарства, заказ лекарства, оплата счета, доставка лекарства и подписание накладной. Почему нельзя все сделать так? Порой случалось, что лекарство уже доставлено и подопечный уже принимает его, а я, главный бухгалтер, узнаю об этом последней. Я пишу, что так совершенно недопустимо, но никто не реагирует. Все заняты.

Мне не нравились статьи на сайте, они были слишком нарочитые и жалостливые, но люди жертвовали, и всем было плевать, что статьи бездарные. Стиль – ничто. Как только я выучила слово «муковисцидоз», меня стали поправлять: «Мы не говорим „люди, больные муковисцидозом”, это некорректно, нужно говорить „люди с заболеванием муковисцидоз”». Мне казалось, это лично меня носом тыкают. Специально.

Я хотела уволиться. В конце концов, все это не соответствует моим ценностям. Нужно быть верной себе.

⁂

Прямо из такси я продолжаю звонить в аптеки. Уже по второму, по третьему кругу. В Москве, оказывается, совсем немного аптек. Набираешь в гугле «аптека», увеличиваешь карту, еще, и еще, и еще. Забываешь, что сюда уже звонила несколько раз. Но то, что я нашла, – это «пара часов». Только пара часов. Это так мало.

Мне вдруг снова везет. Дрожат руки, телефон падает под сиденье.

– Я нашла еще коробку, ее привезут со склада в аптеку на Белорусской к 14:00. Заберем сейчас то, что есть на Тушинской, ты повезешь это Машке, а я выйду где-то в районе Белорусской и буду ждать.

– Хорошо.

Такси останавливается на углу. Я выскакиваю из машины, кручу головой, но от этого аптека не становится ближе. Я иду вдоль здания, но аптеки нигде нет. Это жилой дом, буквой Г, его длинная часть выходит на шоссе. Я слышу, как поют над головой беззаботные птицы. Чвирк, чвирк. Что я тут делаю? Я должна быть на даче!

Я оббегаю дом вокруг и не нахожу аптеку. Вижу двух женщин возле подъезда, готовых мне помочь, бегу к ним.

– Где аптека?

– Ее давно закрыли… Да, закрыли.

Я бегу дальше. Сажусь на перила и тяжело дышу. Мне сейчас нужно набрать Машку и сказать, что я ошиблась. Меня обманули. Я была неграмотной и поверила на слово случайным людям в трубке телефона. Я обнадежила умирающую девочку и ее мать, и они потеряли из-за меня драгоценное время, не искали в другом месте, ждали меня. Скорее всего, и та коробка на 14:00 тоже окажется пустышкой. Мир раздваивается. От бега горло и грудь дерет, как будто их трут на терке, во рту привкус крови. Вспоминаю голос девушки из аптеки. Она была в самом деле. Я, наверное, просто ошиблась адресом. Я перепутала дом, улицу, что-то еще.

Достаю телефон и пытаюсь найти, какой из десятков номеров в телефоне принадлежит заветной аптеке на Тушинской. Звоню. Ошибаюсь. Снова звоню. Слышу знакомый голос, и сердце ухает.

– Где ваша аптека?

– Волоколамское шоссе, 104.

– Я здесь, но здесь нет аптеки.

– Спокойно, просто успокойтесь. Мы есть – со стороны шоссе маленькая незаметная вывеска в подвальчик.

Я бегу со двора, мимо женщин, что продолжают судачить. Выбегаю на улицу. И нахожу аптеку.

⁂

Я выхожу из такси на Ленинградском проспекте. Стою и озираюсь. Никого. Только парень на велосипеде с большой зеленой коробкой доставки за спиной проезжает мимо меня. Город без людей и машин так изменился, что я не могу понять, в какой стороне метро. Брожу туда-сюда по проспекту и вдруг понимаю, что не ищу метро, а просто слоняюсь и трясусь всем телом. Потом я набредаю на метро «Сокол». В одиночестве спускаюсь в огромное метро, непостижимо огромное для меня одной. Поезд приезжает только для меня. Я сажусь в него и вижу в конце вагона парня с зеленой коробкой, он уткнулся в телефон и даже не смотрит в мою сторону. Его не удивляет присутствие человека.

Выхожу из метро на «Белорусской», иду по железнодорожному мосту, не встретив ни одного человека. Спускаюсь с моста и углубляюсь в дворики. До 14:00 еще полтора часа. Я ищу лавку и нахожу ее в одном из дворов. Это уютный дворик, в котором так тихо, что слышно, как гуляет легкий, теплый ветер. Сегодня идеальный день с идеальной погодой плюс двадцать градусов. Впереди бесконечное лето. Впереди.

Я сижу долго-долго, и ничто не шевелится, кроме задетых ветром цветов в цветнике. Вдруг замечаю движение. Оказывается, черная кошка все время спала на земле под кустом пиона. Она встает, потягивается и жмурится. Оказывается, все это время я была не одна. Кошка, никуда не спеша, вдумчиво и последовательно обнюхивает каждую травинку.

Ольга. Лёля. У нее так и не случится любовь, первый секс, разочарование, злость, обиды, плавание в море, ночи у костра, поход в лес, первая поездка за рулем, первое собеседование, первый рабочий день?

Она болеет с рождения. У нее даже парня никогда не было. Как у моей двоюродной сестренки – она умерла в десять лет от генетической болезни, название которой я не знаю. Когда я росла и впервые влюблялась, когда ко мне впервые подошел парень, чтобы познакомиться, когда я впервые пошла на свидание, я каждый раз думала: какой была бы сестра в двенадцать, тринадцать, четырнадцать, восемнадцать лет. Какую бы она выбрала прическу, стиль в одежде, как бы она смеялась? Она была такой хорошенькой и совершенно рыжей, конопатой. Это редкость. Она была бы редкостью. Но ее просто нет.

Если ничего не знать о человеке, ему легче помочь. Привязанность не дает сосредоточиться, страх мутит разум, вот почему родные не могли найти ту пропавшую женщину две недели, а я нашла. У меня не было эмоций. Я ничего о ней не знала, кроме ее редкого восточного имени Ламара. Я ничего не знаю об Оле, кроме того, что ей недавно исполнилось восемнадцать, уже три года она ждет пересадку легких, она худенькая, бледная девушка с фотографии, лица которой я не помню. Образ размывается. Выскальзывает из памяти картинка. Я не могу вспомнить лицо той, что ждет сейчас лекарство. Это хорошо. Если я не успею и она погибнет, в моей памяти не будет ее лица.

Машка пишет: «Спасибо, меронем у нас, теперь Оле будет легче».

⁂

Женщина в аптеке за Белорусским вокзалом безучастна. Она просит меня подождать. Снова ждать! Я уже полтора часа ждала. И теперь даже минута ожидания кажется мне жестокостью. Она не спешит. Размеренно и спокойно делает свои дела. Чтобы не беситься, я хожу по аптеке и разглядываю витрины, но не вижу ничего. Я подхожу к кассе, удаляюсь, подхожу, удаляюсь, на пятом витке она протягивает мне пакет с коробкой меронема. Десять флаконов, их хватит на пять-шесть часов. А может, и не понадобится, если Оля выйдет из обострения быстрее. Меня удивляет, что женщина даже не думает, почему я жду эти лекарства, почему я сижу у дверей аптеки, почему у меня такой взволнованный вид. Как она может не задаваться этим вопросом, и просто продолжать жить, и выбивать свои чеки, и протягивать с безучастным видом пакет?..

Я еду на «Первомайскую», где муж ждет меня, чтобы забрать лекарство и передать его Ольге. Он выходит из метро и идет в квартиру, где живет Ольга с матерью. Я благодарна ему. Когда он возвращается, мы едем до Курской и выходим на улицу.

За Курским вокзалом, возле трамвайных рельсов, по которым больше не ходят трамваи, притулился «Кофикс». Мы спешим к нему наперегонки. «Кофикс» – это свобода, веселье, терпкий и слишком насыщенный вкус недорогого кофе, после которого всегда становится весело, как после вина. «Кофикс» – это оттуда, из той жизни, где не было никаких ограничений. В помещение кафе зайти нельзя, можно только заказать кофе в окошечке и ждать, когда его выдадут. Мы хихикаем, пока нетерпеливо ждем кофе. Получив горячие стаканы, мы выходим на Садовое, идем по тихим широким улицам, и только деревья шумят над нами, когда мы проходим мимо усадьбы Усачевых на Земляном Валу. Теплый ветер, каким он бывает всего несколько раз в году, раздувает рукава моей рубашки, и ткань приятно касается кожи. Только сейчас я замечаю, что в спешке схватила старую рубашку, в которой как-то красила дверь, и теперь она усеяна крапинами розовой краски, рукава истрепались, на спине уже есть заплатка, но я все равно люблю ее больше любой другой вещи. Эта рубашка приносит мне удачу. Может, я и неслучайно именно ее надела сегодня.

Кофе отвратительный.

– Кофе просто гадость, – говорю я весело.

– Да, кофе уже не такой, как до пандемии, испортился.

– Конечно, у нас же кофе не растет, его нужно привозить, а откуда его привозить?..

– Думаешь, это поддельный кофе?

– Он всегда был поддельный, просто сейчас это очень невкусный поддельный кофе.

– Так что, выльем его?

– Ни в коем случае! Я допью, это кофе моей свободы.

И мы пьем наш отвратительный кофе.

– Позвони хозяйке дачи, может, она не сдала, – говорит муж.

– Не хочу.

Я просто хочу идти вперед. Размахивать руками и чувствовать, как теплый ветер проникает в рукава рубашки, как высвобождается и летит дальше. Как ноги легко несут тело, не чувствуя его тяжести, будто я облако. Мне себя не жаль. Я иду вперед.

– Дачу не сняли, зато спасли человеку жизнь, – говорит муж.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Общественная деятельница, учредительница благотворительного Фонда помощи хосписам «Вера». – Прим. ред.

Вернуться

2

Фразу «И люби, дракон, людей» придумал один из студентов фонда «Антон тут рядом», но он не является персонажем этого рассказа. – Прим. авт.

Вернуться

3

Меронем – антибиотик, применяемый при лечении бактериальных инфекций. – Прим. ред.

Вернуться

4

Действие рассказа происходит в 2020 году. – Прим. авт.

Вернуться

5

Кислородный концентратор – аппарат для подачи концентрированного кислорода при гипоксии; стома – отверстие для искусственного вывода мочи или кала из организма; ИВЛ – аппарат искусственной вентиляции легких (необходим тем, кто не может дышать самостоятельно); муковисцидоз – тяжелое наследственное заболевание желез внешней секреции. – Прим. ред.

Вернуться