Любовь приходит летом
Шамиль Зайнутдинов

© Шамиль Зайнутдинов, 2025

ISBN 978-5-0067-7962-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I. Пыль на тропе

Солнце едва поднялось над горами, бросая длинные тени на каменистую тропу. Воздух был свеж, пах дымом из трубы, тёплым молоком и мятой, что росла у родника. Шамиль шёл не торопясь, с деревянной коробкой в руках – нёс лепёшки от мельника его сестре. День только начинался, но в селе уже слышались звуки: где-то щёлкала крышка самовара, скрипели ворота, переговаривались женщины.

У родника он притормозил. Там, у низкого каменного края, кто-то сидел на корточках, набирая воду в кувшин. Девушка. В платке, плотно завязанном под подбородком, в длинной одежде до пят. Шамиль видел её впервые.

Она подняла голову. Встреча взглядов была короткой – всего миг. Но в этот миг он уловил и смущение, и строгость. Она сразу опустила глаза и будто стала наливать воду осторожнее, тише.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл к роднику с другой стороны, омыл руки, зачерпнул из глиняного ковша. Девушка чуть отодвинулась – без резкости, скорее из вежливости. И снова – молчание. Только журчание воды и стук кувшина о край камня.

Шамиль краем глаза заметил: у неё тёмные волосы выбились из-под платка. В ней было что-то знакомое. Или не в ней – в тишине рядом с ней.

Она закончила, аккуратно подняла кувшин, и, не поднимая взгляда, коротко кивнула. Это был не поклон, не приветствие – скорее знак уважения, обычай.

Он чуть наклонил голову в ответ.

И она ушла – легко, почти беззвучно, будто не шла, а скользила по утренней тропе.

Шамиль ещё немного постоял у родника. Потом зачерпнул воды второй раз – просто так. Чтобы остаться ещё на мгновение.

Глава II. Тень от шелковицы.

После полудня жара стала ощутимее. В селе стихли разговоры, будто все договорились одновременно уйти в тень. Дети перестали бегать по двору, старики переместились на террасы, а куры лениво бродили между камней в поисках прохлады.

Шамиль сидел у стены дома, под низкой шелковицей. Он вытащил нож и начал точить им тонкую ветку орешника – хотел вырезать из неё ручку для ножа. Движения были неспешные, почти рассеянные. Мысли его возвращались к утру, к той минуте у родника.

Он даже не знал, как её зовут. Но в глазах стоял её спокойный взгляд, и тот кивок – такой скромный, будто случайный.

Из-за поворота, где тропинка сливалась с обочиной, послышались шаги. Он не сразу обернулся – только тогда, когда почувствовал, как внутри всё немного сжалось от ожидания. Она шла медленно, с той же корзиной, только уже почти пустой. И снова – взгляд вниз, тишина.

На этот раз он встал.

– Ты обратно?

Она чуть замедлила шаг. Не остановилась, но и не прошла мимо так же, как утром.

– Устала? – спросил он.

Она снова не ответила, но её взгляд на миг задержался на его лице – и в нём не было ни упрёка, ни смущения, ни отдалённости.

– Хочешь воды? – добавил он. – Я могу принести, родник недалеко.

Она кивнула – так же тихо, почти незаметно.

Он ушёл за угол, быстро сбежал вниз по тропинке и вскоре вернулся с кувшином. Подал ей. Она приняла, не касаясь его руки, и отпила немного. Потом, не говоря ни слова, поставила кувшин на камень и пошла дальше. Но перед тем, как скрыться за поворотом, обернулась – на одно дыхание – и посмотрела на него.

Шамиль сел обратно, но ветку уже не точил. Смотрел на дорогу, где только что исчез силуэт, и молчал.

В этот день он так и не закончил ручку. Да и не пытался.

Ближе к вечеру село снова оживилось. Женщины выходили к калиткам, выставляя угощения: на блюдах лежали чурек, сушёные груши, мёд. На площади стали собираться дети. Старики заняли места под орехом.

Летний день клонился к концу, и у каждого во дворе теплилась своя лампа – кто-то из старшего поколения читал стихи, кто-то пел старинные песни, кто-то просто сидел в кругу семьи.

Шамиль поднялся на крышу дома – с неё было видно почти всё село. Внизу, у соседнего двора, он снова увидел её. Она стояла рядом с матерью, держала в руках узелок с сухофруктами. Говорила с кем-то из женщин, но не смеялась и не вслушивалась в шум.

Он смотрел на неё сверху, не отрываясь. И знал, что завтра он выйдет к роднику чуть раньше, чем обычно.

Шамиль уже хотел спуститься, как вдруг услышал детские голоса снизу, у соседнего двора.

– Ханум, мать зовёт тебя! – выкрикнула девочка в ярком платке, пробегая мимо.

Та, кого он ждал весь день, обернулась на зов. Кивнула и скрылась за изгородью. Имя – короткое, звонкое – зацепилось за слух. Он повторил его мысленно, будто пробовал на вкус. Ханум.

Глава III. У родника.

Утро было прохладнее, чем вчерашнее: с гор спустился лёгкий туман, и село будто укуталось в прозрачную вуаль. Собаки ещё дремали у порогов, а петухи кричали лениво, неуверенно, как будто и сами не верили, что день уже начался.

Шамиль проснулся рано, как и всегда. Но в этот раз не спеша делал утренние дела, точно выжидая. Он знал, что в такую рань у родника бывает немноголюдно. И надеялся, что она снова появится.

Он взял ту же ветку орешника, положил нож в карман и вышел во двор. Воздух был влажный, пах камнем, мятой и чуть-чуть дымом – кто-то уже топил печь. Через калитку он вышел на тропинку, ведущую к роднику. Шёл спокойно, но внутри чувствовал волнение – такое, которое не покажешь на лице, но которое знает сердце.

Родник журчал по-прежнему. Вода блестела в утреннем свете, и капли собирались на камне, будто кто-то недавно умывался. Шамиль присел рядом, как и в прошлый раз. Достал нож, начал точить заготовку.

Прошло несколько минут – и он услышал шаги.

Такие же лёгкие, как тогда.

Он не обернулся. Но в груди что-то сжалось, будто сердце расправило крылья, а потом испугалось высоты. Девушка подошла ближе. Он почувствовал: остановилась где-то совсем рядом. Снова молчание.

Он посмотрел в сторону, не прямо на неё.

– Доброе утро.

Она не ответила. Только поставила на камень кувшин – жест, будто приглашение. Он понял.

Шамиль наполнил кувшин водой, стараясь делать всё спокойно, не спеша. Протянул ей. Она взяла осторожно, не касаясь его руки, и на секунду их взгляды встретились.

Он сказал тихо, будто для себя, но так, чтобы она услышала:

– Ханум…

Её взгляд чуть изменился – не удивление, не испуг, но что-то тёплое промелькнуло в глубине глаз. Она не спросила, откуда он знает. Не отвернулась. Только чуть прижала кувшин к груди и стояла так, несколько секунд.

Потом сделала шаг назад, поблагодарила без слов – лёгким движением головы – и пошла своей дорогой. Он проводил её взглядом, не пытаясь остановить.

В тот же день, уже ближе к обеду, когда солнце поднялось высоко и в воздухе стало пыльно от шума и разговоров, Шамиль сидел с дедом во дворе. Старик резал яблоки, раскладывал их сушиться на деревянном поддоне. Шамиль помогал молча, но внутри снова возвращался к утру.

– О ком думаешь? – спросил дед, не глядя на него.

Шамиль улыбнулся:

– Ни о ком.

Дед усмехнулся:

– Вот и видно, что о ком-то. Когда парень говорит «ни о ком», значит, точно – о ней.

Шамиль ничего не ответил. Только посмотрел на небо. Там, где кончалась тень от крыши, начинался полдень – яркий, слепящий. И в этом свете он уже знал: завтра снова выйдет к роднику.

Глава IV. Голоса над крышей.

Утро выдалось туманным. Тонкая дымка стелилась по склонам, как дым от костра, и не спешила рассеиваться. Воздух пах мокрой землёй, хвоей и чем-то ещё – будто пряным, будто горьким.

Шамиль проснулся рано, раньше отца, раньше солнца. Он тихо оделся, прошёл мимо кухни, где на глиняной плите тлел уголёк, и вышел во двор. Его шаги были осторожны, будто он боялся вспугнуть утро.

У родника никого не было.

Он постоял с минуту, опёршись на камень, потом достал нож и начал вырезать из орешника новую ветку – не ту, что бросил вчера, а другую. Хотелось, чтобы руки были заняты. Ждать просто так он не умел.

Когда он услышал шаги, сердце чуть кольнуло. Он не обернулся сразу – делал вид, будто не заметил. Но по хрусту гравия знал: это она.

Шамиль выпрямился, отложил нож, посмотрел в её сторону. Ханум остановилась немного в стороне, как и в прошлый раз, но в глазах у неё не было прежней настороженности. Только лёгкая тень осторожности – будто она пришла не случайно, но не хочет в этом признаваться.

– Родник сегодня холоднее, – сказал он. – Может, из-за тумана.

Она кивнула. Не сказала ничего, но стояла, не уходя.

– Можешь подойти, – добавил он. – Я всё равно не набираю воды.

Она сделала несколько шагов, приняла сосуд. Её пальцы чуть дрожали, но она старалась не показать. Склонившись к воде, она отпила и аккуратно вытерла губы платком. Всё – сдержанно, спокойно, без лишних движений.

Он вдруг сказал:

– Когда ты идёшь – шум в голове утихает.

Она подняла взгляд. Долго смотрела на него – без удивления, без улыбки, но так, будто запомнит эти слова надолго. И снова промолчала.

Ханум, чуть задержавшись, развернулась и пошла к тропинке. Шамиль остался сидеть у родника, провожая её взглядом, пока её фигура не скрылась в тумане. Вокруг снова стало тихо, и только плеск воды напоминал, что она ещё недавно была здесь.

Позже, ближе к обеду, Шамиль вышел на крышу, сел на ворох сушёных веток, которые мать оставила для самовара. Ветер раскачивал бельё на верёвке, шевелил чурек на подносе. Всё было как всегда – только внутри будто что-то сдвинулось.

С соседней крыши доносились голоса. Он узнал голос матери Ханум – негромкий, но резкий, с характером. Второй голос – бабушкин, хриплый, но тёплый. Они перебрасывались короткими фразами – то про тесто, то про соль, то про гостей.

Потом – тишина. И вдруг – смех. Тихий, недолгий.

Ханум. Он сразу узнал.

Он опёрся на локти, закрыл глаза и прислушался, как ветер уносит этот смех дальше – через улицы, через дома, прямо в его грудь. И понял, что будет ждать завтра. Как ждут весну, когда ещё снег по краям двора, а солнце уже греет.

Глава V. Тени и голоса.

После обеда солнце стояло высоко, камни и улицы нагревались, воздух стал густым и тяжёлым, и даже ветер, обычно освежающий, казался сегодня уставшим.

Шамиль спустился с крыши и направился к колодцу у центра села. Там уже стоял его друг.

– Салам алейкум, стха! – позвал Магомед, вытирая лоб.

– Ва алейкум салам, – кивнул Шамиль, подойдя ближе.

– Сегодня точно плавиться можно, – сказал Магомед, оглядываясь на белую пыльную улицу. – Я только вышел – уже обратно хочется.

– Тень есть, – тихо ответил Шамиль, прислонившись к камню у колодца.

Они постояли молча. Где-то вдалеке кричали мальчишки, собака лениво тявкнула, и снова всё стихло.

– Мать велела воду набрать, – сказал Магомед. – А я будто забыл, зачем вышел.

– Бывает, – сказал Шамиль, глядя в ведро.

Магомед посмотрел на друга:

– Чего молчаливый такой? Никакой?

– Просто жарко, – ответил Шамиль. – И говорить лень.

Магомед усмехнулся:

– Ладно, молчи. В этом зное слова липнут.

Он зачерпнул воды, облил себе руки и лицо. Потом фыркнул, встряхнулся.

– Пойду, пока меня не забыли, – сказал он. – Вечером, может, зайду.

– Хорошо, – кивнул Шамиль.

Шамиль остался один. Стоял немного у колодца, слушая, как капли воды медленно стекали по тёплому камню. Потом выпрямился, провёл рукой по лбу и пошёл к себе во двор – не спеша, будто день только начинался.

Глава VI. Родник.

Солнце уже садилось, тени ложились длиннее, воздух становился прохладнее. После разговора с Магомедом Шамиль не спешил домой. Он вышел со двора и, сам не зная зачем, направился к роднику.

Шёл медленно, не оглядываясь, будто знал, что она будет там.

Родник журчал ровно, как всегда. Ветки над водой чуть покачивались, отражаясь в тёмном зеркале. Он остановился на том же камне, где обычно сидел по утрам, и посмотрел вниз – в воду, в отражение.

Ханум появилась почти бесшумно.

Он услышал, как хрустнула под ногой ветка, и поднял взгляд. Она стояла чуть поодаль, как всегда. Платок закрывал волосы, взгляд был опущен, движения осторожные.

– Ассаламу алейкум, – тихо сказал он, почти неуверенно, будто боялся, что её нет, что это ему только показалось.

– Ва алейкум ассалам, – ответила она, не поднимая глаз.

Он сделал шаг в сторону, давая ей место у родника. Но она не подошла сразу.

– Я не собирался приходить, – сказал он. – Просто ноги сами привели.

Она чуть заметно улыбнулась. Почти неуловимо.

– Здесь тише, чем во дворе, – добавил он. – И чище.

Она кивнула.

– Иногда, – сказала она, – хочется, чтобы тебя не было видно.

Шамиль не знал, что ответить. Он понял её – и в то же время хотел, чтобы она не исчезала. Молчание между ними не было тяжёлым. Оно напоминало вечернюю прохладу: ни слова не нужно, чтобы понять, что это – между вами.

Ханум подошла ближе, но по-прежнему держалась чуть поодаль. Присела у воды, черпнула пригоршней, умылась. Потом вытерла лицо краем платка. Всё – тихо, просто. Как делают те, кто не хочет лишнего внимания.

Шамиль смотрел не прямо, а сбоку – так, чтобы она не чувствовала на себе его взгляд.

– Если бы я мог быть водой, – вдруг сказал он, – я бы хотел быть вот этой – чтобы утро и вечер видеть тебя.

Она резко повернула к нему голову – не с испугом, а с удивлением. Глубоким, неподдельным. Секунду молчала, потом отвела взгляд.

– Лучше бы ты был деревом, – тихо сказала она. – Тогда бы молчал.

Он усмехнулся.

Их взгляды больше не пересекались. Но напряжения не было – будто они говорили глазами, даже не глядя друг на друга.

Когда она встала, он тоже поднялся.

– Я провожу? – спросил он.

– Не надо, – ответила она. – Уже вечер.

– Я всё равно пойду в ту сторону.

Она не спорила. Они пошли рядом, но не слишком близко. Ни слов, ни касаний. Только шаги – ровные, лёгкие, будто оба боялись потревожить эту хрупкую тишину.

У поворота она остановилась.

– Здесь достаточно, – сказала она.

Он кивнул.

– Ассаламу алейкум, – тихо произнёс он.

– Ва алейкум ассалам, – ответила она, и пошла, не оборачиваясь.

Глава VII. Дом у подножья гор.

Утро в доме Ханум начиналось с привычного шума: где-то в печи шипел чайник, в углу кухни слышался звон посуды, а на деревянных полках лежали аккуратно сложенные платки и вышитые полотенца.

Мать с утра была занята – мяла тесто для лепёшек, иногда поглядывая на дверь, будто ждала кого-то. Она говорила тихо, но каждое слово было весомым.

– Ханум, не забудь, бабушка просила с утра мёда и сухофруктов – собери ей на поднос.

Ханум кивнула, помогала накрывать на стол. Младшая сестра с любопытством заглядывала в кастрюли, пытаясь вытащить кусочек горячей лепёшки.

В доме пахло мятой и дымком от углей. Вдали, через окно, слышался смех соседских детей и шум рынка. Ханум отлучилась к колодцу – наполнять кувшин водой, тихо напевая знакомую мелодию.

Когда она вернулась, мать уже убирала посуду, а бабушка, присев у окна, рассказывала истории о предках, о горах и их духах, о том, как важно хранить честь и традиции.

Ханум слушала, ощущая тепло семейного круга и одновременно лёгкую тяжесть ответственности, которая всё сильнее давила на сердце.

В этот дом всегда возвращались не только тела, но и души – в каждом жесте, в каждой тишине между словами.

Глава VIII

Пыльные тропы и песни деда.

Утро в селе начиналось неспешно, с тихого поскрипывания ставней и далёкого кукареканья петуха. Шамиль проснулся от запаха кукурузной лепёшки и топлёного масла. Мать уже была на ногах – слышно было, как она пересыпает фасоль в деревянной чаше, перебирая её на слух, словно играя на старом инструменте.

Шамиль лежал с открытыми глазами, не спеша вставать. Сквозь тонкие занавески в комнату заглядывал свет, мягкий, как взгляд деда, когда тот рассказывал ему в детстве сказки. Где-то за околицей звенела вода в арыке – село просыпалось.

Он встал, умылся холодной родниковой водой, надел простую рубаху и вышел во двор. Дед сидел на скамье под ореховым деревом, точил нож и мурлыкал себе под нос старую песню. Шамиль сел рядом.

– Проснулся, орёл, – сказал дед, не поднимая глаз. – А я вот думаю: не пойти ли нам сегодня в балку, проверить улей, что мы в прошлом году там оставили?

Шамиль кивнул.

– Пойдём.

– Сначала позавтракай, – раздался голос матери из кухни. – Не пущу голодным.

Пока он ел, дед рассказывал, как в его молодости ловили дикий мёд прямо в расщелинах скал. Говорил с нажимом, с паузами, будто важные слова надо оставлять на потом, как орехи на зиму.

Путь к балке лежал через каменистую тропу. Солнце уже стояло высоко, но ветер был прохладным. Шамиль шёл чуть впереди, неся в руках старую корзину. Дед позади, неторопливо, с тростью, но всё такой же упрямый в шагах.

Когда дошли до места, дед указал на высокий камень:

– Вон там, видишь, карагач? Когда твой отец был как ты, мы туда часто бегали. А под ним – улей. Смотри осторожно.

Шамиль снял крышку с улья, осмотрел всё, и тут же закрыл – пчёлы были неспокойны. Но мёд был. Густой, тягучий, с запахом трав и солнца.

– Будет что к чаю, – усмехнулся дед.

Когда возвращались, дед вдруг остановился.

– Шамиль… Ты стал другим этим летом. Раньше болтал, а теперь больше молчишь. Думаешь. Не гонишь овец – смотришь на них. И я вижу, что в тебе что-то появилось. Или кто-то…

Шамиль молчал, глядя на дорогу. Дед продолжал:

– Я не спрашиваю. Но ты знай: настоящая привязанность – как мёд. Горьковатая сначала, а потом сладкая. Если настоящая.

Он ничего не ответил. Но в его груди что-то потеплело. Он не знал, как дед понял – никто ведь не говорил ничего. Ни о взглядах, ни о роднике. Просто – понял.

Вечером, уже во дворе, Шамиль сидел с балабаном на коленях. Он провёл по нему рукой – гладкая поверхность пахла деревом и временем. Пальцы легко заскользили по отверстиям, и звук пошёл, тихий, низкий, как вечерний воздух.

Он не знал, слышит ли кто-то. И не играл специально. Просто – звучал.

А в доме напротив, через узкую улочку, за стенами и ставнями, Ханум в это время расплетала косу, слушая, как у соседей на глиняной скамейке кто-то играет. Она не видела, кто. Но узнала.

Она молчала, как всегда. Но взгляд её был такой, будто она понимала больше, чем говорила.

Глава IX. Два мира Ханум.

Утро начиналось тихо и неспешно. Ханум стояла во дворе у деревянного стола, помогая бабушке перебрать вёшенки. Солнечные лучи осторожно касались горлышек грибов, придавая им мягкий золотистый оттенок. Ветерок играл с её тёмными волосами, и она взглянула в сторону гор, где тянулись серые хребты, будто охраняя село от суеты.

– Бабушка, – тихо произнесла Ханум, – в городе всё было иначе. Там улицы шире, машины ездят быстро, а дома высокие, словно касаются неба. Здесь же – тишина и тропинки между домами, словно в другой жизни.

Бабушка улыбнулась, не отрываясь от работы:

– Здесь по-другому, гызым. Здесь земля говорит своим голосом, и каждый звук – как песня. Ты привыкнешь, увидишь.

Ханум вздохнула и провела ладонью по шероховатой поверхности стола. Ей нравилась эта простота, но в душе ещё жил город – шумный, быстрый, неумолимый. Иногда казалось, что её сердце бьётся в ритме двух миров, и нужно найти способ соединить их.

Позже она помогла маме готовить лепёшки. В тесной кухне пахло свежей мукой и топлёным маслом. Мать сосредоточенно месила тесто, а Ханум аккуратно раскатывала его скалкой.

– Ты хорошо справляешься, – похвалила мать. – Всё-таки в городе не так пахнет хлебом, – сказала она с мягкой усмешкой, поворачивая лепёшку на лопатке. – Тут он совсем другой.

Ханум кивнула, не отрывая взгляда от огня:

– Тут мука другая. И время медленнее. А значит – вкуснее.

Мать кивнула, понимая, что для Ханум этот летний дом – не просто временное убежище, а маленький мир, который медленно, но верно проникает в её сердце.

Вечером Ханум разговаривала с младшей сестрой. Та с любопытством расспрашивала о городской жизни, о больших магазинах и парках.

– А тебе нравится здесь? – спросила сестра.

Ханум задумалась.

– Сложно сказать, – призналась она. – Здесь тихо и спокойно. Но иногда кажется, что я забыла, как звучит город. Мне нравится и то, и другое. Просто пока не знаю, где моё место.

Сестра обняла её крепко.

– Где бы ты ни была, мы вместе.

Ханум улыбнулась в ответ. В её душе начало зарождаться новое понимание – любовь к дому бывает разной. И для неё этот дом теперь – не только город, но и горы, и тропинки, и лица тех, кто здесь рядом.

Сестра вдруг обняла Ханум за талию, тихо прижавшись к ней. В этом простом жесте было столько тепла и доверия, что Ханум на мгновение закрыла глаза, чтобы сохранить это ощущение в памяти.

– Гызым, – сказала бабушка, улыбаясь, – здесь жизнь течёт неспешно, но у каждого дня свой ритм и своя песня.

Ханум, всё ещё чувствуя на себе ласковую поддержку сестры, погрузилась в мысли. Село, этот дом – всё было новым и непривычным для неё, но в то же время здесь было что-то настоящее и глубокое. Она думала о Шамиле – о том, как тихо и сильно звучат его поступки, о его взгляде, наполненный тайной.

– Бабушка, – тихо спросила она, – бывает ли так, что чувства говорят без слов? Просто тихо, как ветер, что ты слышишь, но не видишь?

Бабушка посмотрела на неё с нежностью:

– Бывает, Ханым. Иногда молчание говорит громче слов. Это как солнце, что прячется за горой – его чувствуешь, даже не видя.

Сестра, не дождавшись ответа, снова зашептала что-то весёлое, и бабушка взяла Ханум за руку:

– Живи так, чтобы сердце твоё было смелым и чистым. Дом – это не только стены, но и то, что внутри нас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.