Ирина Лемешева
Тонкие нити судьбы

Глава 1

У нее был очень красивый почерк: одинаковый наклон, ровные буквы, как бусинки, складывающиеся в изумительное по своей красоте ожерелье.

Она еще застала эпоху чернил и первая приходила в класс, чтобы из большого деревянного поддона, стоящего на подоконнике, выбрать правильную чернильницу с радужными фиолетовыми разводами по бокам. Эти чернильницы напоминали амфитеатр, полого спускающийся к арене. Правда вместо арены было темное отверстие – именно туда погружалось металлическое перышко деревянной ручки, окольцованной металлом в том месте, где его держали неуверенные детские пальцы. Туда же вставлялось перышко, которое периодически менялось на новое. Именно новеньким перышком получалась эта красота: нажим-волосяная, нажим-волосяная. Буквы-солдатики, выстроившиеся, словно на параде.

Особенно нравились ей заглавные буквы с их замысловатыми изгибами – и те, которые состояли из двух частей, как “р”, “п”, “в” или “г”, и те, которые надо было выводить, не отрывая руки, как “я”, “ш”, “ц” или “щ”. Особенно ей нравилась заглавная буква “д”: длинный извилистый маршрут, начинающийся с верхушки и заканчивающийся красивым округлым завитком. Именно на таких замысловатых буквах, которые она выписывала, высунув от напряжения кончик языка, можно было показать свое мастерство.

Ее хвалили. Учительница показывала ее прописи, а позже – тетрадки – всему классу: изумительный почерк и никогда – ни единой кляксы!

– Это просто каллиграфия! – восторгалась Римма Александровна. – В нашем классе, ребята, вам есть с кого брать пример!

Ребята не понимали смысла этого слова, которое, тем не менее, прекрасно подходило для клички, прочно приклеилось к ее имени и сопровождало чуть ли не до конца учебы в школе. “Лилька-каллиграфия”. Длинно, замысловато, но, в общем, не обидно.

Где-то во втором классе их школу посетила делегация из какой-то африканской страны. Она запомнила крупных темнокожих мужчин в костюмах и галстуках. У них были необычные волосы, белоснежные улыбки и неожиданно розовые губы и ладони.

Они пришли в их класс в сопровождении директора школы, пробыли совсем немного, улыбаясь смущенной Римме Александровне, которая старательно кивала в ответ на все их приветственные речи, а потом – в качестве презента – преподнесла ее, Лилины, прописи.

Теперь уже кивали, одобрительно переглядываясь, посланцы дружественной африканской страны и долго благодарили, показывая жестами, как они счастливы.

Она немного не поняла, кому пригодятся в Африке ее прописи на русском языке, который там, конечно же, никто не знал.

Авторитет ее в классе после этого эпизода невероятно вырос: именно Лилькины аккуратные прописи невидимой нитью соединили их школу и таинственную Африку.

А потом случилось еще одно событие. Это было уже в четвертом классе. Пионервожатая Маруся передала Лилино стихотворение в редакцию пионерской газеты.

Этому предшествовал школьный поэтический конкурс “Я – поэт”, на котором Лилино стихотворение заняло третье место. Поэтом она себя не считала, так, пописывала что-то в маленьком блокнотике в клеточку в коричневой дерматиновой обложке. А вот в газете напечатали именно ее, оставив без внимания стихи победителей.

Школа бурлила.

Директриса водила старшеклассников в их класс, чтобы показать Лилю, которая смущенно мялась на третьей парте у окна.

Внезапно свалившаяся на неё слава оставила длинный шлейф: в школу на её имя стали приходить письма. Это были конверты из Грузии, среднеазиатских республик и Прибалтики. Были письма и из-за рубежа: писали пионеры Болгарии, Польши, ГДР и почему-то – Монголии. Все письма прибывали в пионерскую комнату, а потом доставлялись ей мальчишками, которые за свой труд требовали награду – марки с конвертов. Самые яркими были монгольские марки, и пионеры Монголии писали на вполне сносном русском языке.

Она постепенно овладевала умением отвечать быстро и коротко. Выучила наизусть речевки, кочевавшие из письма в письмо.

“Алые губы, белая грундь. Милая Лиля, меня не забудь”, – писали ей девочки из Бухары и Самарканда.

Она зачитывала это вслух, и весь класс покатывался от смеха.

Не менее поэтичными были послания из Прибалтики:

“Сколько в мире океанов, сколько в них песку,

Столько счастья я желаю на твоем веку”.

Пионеры Монголии поразили строками:

“Жду ответа, как соловей лета”.

А ещё ей присылали открытки – красивые, глянцевые, на обороте которых непременно было какое-то пожелание.

Уже потом, повзрослев, она часто думала: если бы сбылась хотя бы малая доля того, что ей желали друзья по переписке, она была бы самым счастливым человеком на планете.

Но особого счастья не случилось.

Закончила школу. Несмотря на свой почерк, довольно средненько закончила и поступила в Педагогический. Думала о филфаке, но поняла, что пытаться поступить на этот “факультет невест” – это нереально. Чересчур большой конкурс. В Педагогическом публика была попроще да и учиться было несложно. Их группа – сплошные девчонки – была дружная и веселая: вместе бегали в кино, на выставки, в кафе. Много читали, передавая друг дружке популярные журналы “Юность”, “Новый мир” и “ Иностранную литературу”.

Часто ходили в театр, иногда попадали даже на премьеры. У них сложилась устойчивая группа из шести девчонок-театралок и билеты брали сразу на всех, не спрашивая.

Как-то Лора – неформальная глава их театрального братства загадочно сообщила, что прийти не сможет, а вместо себя пришлет брата – то ли двоюродного, то ли троюродного.

– Он у меня нормальный, – бодро сообщила она. – Вы споетесь.

Он действительно оказался нормальным, более того – веселым и коммуникабельным. Мгновенно нашел общий язык со всеми девчонками, перезнакомившись и запомнив их имена уже на входе.

– Я – Вениамин, – сообщил он немного пафосно. – Но для вас, девочки, просто Веня.

– Да, Веня – это намного лучше, – одобрила смешливая Маринка. – Легче произносить. А дети твои будут… Ой, и не выговорить.

– Да, немного длинно, – он согласился, не раздумывая. – Но зато оригинально и свежо.

Они с Маринкой перешучивались и в антракте, но провожать домой он выбрал Лилю.

– Самая маленькая и самая беззащитная, – он выразительно закатил глаза, насмешив девчонок. – К тому же, нам по дороге, правда, Лиля?

Она неопределенно пожала плечами и вопросительно посмотрела на него: а откуда ты знаешь, где я живу? Вопрос этот она не озвучила, постеснялась. Самым интересным оказалось то, что они действительно жили в двух остановках друг от друга.

– Ты случайно не экстрасенс? – спросила Лиля.

– Да куда мне до этих пророков! Я инженер. Простой инженер. Химик.

Но интуиция у меня с детства – на высоте! Вот, к примеру, могу про тебя что-то поведать. Хочешь?

Лиля посмотрела с сомнением.

Веня закрыл глаза и застыл, словно прислушиваясь к поступающей откуда-то информации.

– Значит так! – он открыл глаза и многозначительно посмотрел вверх. – Ты будешь успешная учительница младших классов. Дети тебя будут любить, коллеги уважать. Своих детей у тебя будет двое: мальчик и девочка. У них будет сложное отчество и цветочная фамилия. Это то, что я вижу на сегодня. Позже освещу последующие этапы.

Встречались они совсем недолго, поженились как-то второпях, и первенец родился быстро. Нет, она отходила положенные девять месяцев, но все равно – не покидало ощущение, что все происходящее летит с какой-то бешеной скоростью.

Имя малышу выбирали долго: хотелось, чтобы оно гармонично сочеталось со сложным отчеством.

Отмели Станислава и Константина, остановившись на коротком и благозвучном: Марк. Марк Вениаминович Розин. Сложное отчество и цветочная фамилия. Звучит солидно и представительно. А потом внезапно передумали. Вене показалось, что идеальным будет “Матвей”. Слог “ве” , повторяющийся в имени и отчестве вносил гармонию и благозвучность больше, чем Марк. Она, выслушав его доводы, не протестовала, сразу согласившись.

Снимали небольшую квартирку: жить вместе с родителями Лили Веня категорически отказался. Продолжать учебу было немыслимо, пришлось взять академ-отпуск.

Матвей оказался горластым и беспокойным, особенно по ночам.

Она и не помнила, когда Веня стал уходить ночевать к маме.

– Если я не буду высыпаться, то потеряю работу, а если я потеряю работу, то тогда плохо будет всем. По-моему, это вполне себе приемлемый вариант.

Такое логичное объяснение. И да, конечно, что уж тут хорошего, если он потеряет работу, особенно учитывая, что она сидит дома.

Когда малышу было два годика, Веня сказал, что им надо серьезно поговорить.

Лиля молча слушала, что его мама засобиралась в Америку к сестре, которая там уже несколько лет, с начала семидесятых. В Америке очень сильны семейные ценности и объединить родню, живущую на разных континентах, это святое.

Мама уже возрастная, одну ее он отпустить не может. Поэтому его включили, как сопровождающего. Вот такое уважение к возрасту. И это здорово. Вызов у них израильский, так что добираться придется через Италию. Ехать всем вместе с таким малышом – проблемно. Не выжить.

Так и сказал – не выжить, подкрепив слова решительным жестом. Он берет на себя обязательство подготовиться к ее приезду с ребенком. Устроиться на работу – он все-таки инженер. Выпускник столичного ВУЗа. Когда? Ну, дату назвать сложно, год-полтора это, конечно, возьмет. А если больше? Нет, он не думает, что больше. Она тем временем переведется на заочный, закончит свой Педагогический и приедет к нему уже специалистом с дипломом. А дипломированные специалисты везде нужны – и в Америке – тем более. Он не оставляет ее одну – родители рядом и всегда готовы откликнуться на любую просьбу и помочь. А он будет писать и, если получится, то и звонить.

– Мне кажется, это самый приемлемый вариант.

Она хотела спросить – для кого приемлемый – для их семьи или для его мамы? Не спросила. Отошла к окну и долго стояла, невидящим взглядом глядя на спешащих людей. Судя по всему, намечался дождь, и они тревожно поглядывали на темное, низко нависшее небо, ускоряя шаг.

Ливень разразился внезапно – стеной, и так же внезапно исчезли немногочисленные прохожие. А чему удивляться? “Скоро осень, за окнами август”. Все по плану.

– Я очень рад, что ты все правильно поняла, – услышала она за спиной его голос. – Ты же знаешь мою интуицию, а она мне говорит, что это наилучший вариант и все будет отлично. Кстати, насчет съема… Не думаю, что ты потянешь это одна. А я навряд ли смогу помочь на первых порах. Чужая страна, пока подтяну язык, пока найду работу. Ну, ты понимаешь. Переезжай пока к родителям – помнишь, как они хотели жить вместе. А когда что-то очень хочется, то и возможности появляются. Мама решила свою квартиру продать, иди знай, что может быть в этой стране.

Он говорил что-то еще, а она поймала себя на мысли, что совершенно не понимает, а скорее – не слышит. Такой ровный шум, сливающийся с шумом ливня за окном их крошечной квартирки.

Очнулась от плача ребенка и поспешила к малышу. Вытащила его, теплого и взъерошенного, из кроватки, прижала к себе, привычно поглаживая по спинке.

Он затих, положив голову ей на плечо, и она почувствовала, как вдруг остановилось время, стремительно закружившее ее с того вечера в театре, когда Лора не смогла пойти и прислала вместо себя брата с таким сложным именем и цветочной фамилией.

–Будете там как курочки под охраной петушка, – пошутила она.

Под охраной она себя не чувствовала. Очень многие проблемы решали ее родители. Материальные проблемы. Ну, как же? Дочка, единственная и любимая, учится, не вносит вклад в семью. Как не помочь? А когда родился внук, помощь возросла. Кому даем? Нашему солнышку, озарившему жизнь, привнесшему в нее свет и тепло. И смысл.

Она внезапно вспомнила, как сообщила родителям, что собирается выходить замуж.

– Парень, вроде, нормальный, да только уж больно быстро, доча, – задумчиво протянул отец. – Надо бы учебу закончить, а потом уже о семье думать. И вообще, что ты о нем знаешь?

– Пап, он не с улицы, Лоркин дальний родственник, москвич, химик, инженер, работает в серьезной лаборатории. И вообще – умный и веселый.

– Умный – это хорошо, – пробормотал отец. – И веселый – тоже неплохо. Этих веселых, умных и находчивых в КВНе полно было, видели. Для жизни другие качества важны: верность, забота, надежность.

– Ой, Алик, да это ж сколько надо встречаться, чтобы понять человека, – вмешалась мама. – А насколько он верный и надежный, можно узнать только после свадьбы.

– Может, ты и права, – с сомнением протянул отец.

Свадьбы у них не было: роспись в районном отделении ЗАГСа и небольшой вечер в кафе на тридцать человек. Платье светло-кремового цвета, приятная тонкая и струящаяся ткань, вставки из гипюра на лифе, а уже под этот цвет подобрали шапочку-таблетку с фатой. Получилось очень стильно.

За месяц подготовки к торжеству она похудела на восемь килограмм, и это ей очень шло. Заметно осунулось гладкое округлое личико, так похожее на ее аккуратный почерк, состоящий из этих самых округлостей и замысловатых вензелей.

Лилька-каллиграфия. Все ровненько, аккуратненько, без клякс и помарок. Ей удивительно подходило это прозвище, прицепившееся к ней в младших классах.

И жизнь свою она планировала именно так: по линеечке, ровно и гладко. Недели-бусинки, которые будут складываться в изумительное по красоте ожерелье.

Учеба – замужество – рождение детей и работа с детьми, которых она будет учить правильно держать ручку и выписывать буквы одного размера и под правильным наклоном. Правда, уже давно нет перьевых ручек и чернильниц – непроливаек, нет такого предмета, как чистописание, но красивый и понятный почерк еще никому в жизни не помешал.

А еще она научит их читать. Читать не только букварь, но и хорошие книги; думать, задавать вопросы и искать на них ответы.

Своих детей хотела двоих: мальчика и девочку. Именно в такой последовательности. Об именах не задумывалась, это не казалось ей важным, но одно знала точно: мальчик будет ходить на фехтование, а девочка – на танцы или художественную гимнастику. И оба будут заниматься музыкой. Сын будет играть на саксофоне, а дочка – на фортепиано или на скрипке. Если захотят, конечно. Заставлять она никого не станет. Просто будет делать максимум, чтобы дети выросли разносторонними личностями и достойными людьми.

В квартире ей хотелось много зелени в горшках и горшочках. На подоконниках и на специальной этажерке: видела когда-то в каком-то журнале. Она будет поливать их в разное время, ведь домашние растения – разные, у каждого свой характер и каждый нуждается в индивидуальном уходе.

К кошкам она не благоволила, смеялась, говоря, что это генная память: ее маму в детстве сильно расцарапала кошка. А держать собаку в доме считала издевательством над животным. Собаке нужен двор, простор, где можно побегать и порезвиться. А для этого неплохо иметь дачу. Но – это уже, как получится. Ну, а муж – он должен разделять ее предпочтения, с ним должно быть легко, тепло и комфортно. Ей должно хотеться все делать для него. А ему – для нее. И, конечно, – любовь. Они должны любить друг друга. Тогда остальное будет просто приложением.

Из этого плана – такого реального и разумного – она смогла воплотить пока только один пункт – у нее родился мальчик, сын. Учебу она прервала, домашних растений нет и не предвидится в этой крошечной двушке, а главное – муж. Муж, который красиво и доступно объяснил ей, почему он оставляет ее с маленьким ребенком и переезжает в Америку. Да, мама не в том возрасте, чтобы ехать одной. Да, трудности обустройства в новой стране неизбежны, и она с малышом и без диплома будет эти трудности только усугублять. А вот он устроится на работу, найдет подходящее жилье и тогда… Тогда она и приедет с сыном. На все готовое. Ему уже будет четыре годика, можно будет отдать в садик, а самой выйти на работу. И все будет хорошо, вернее – отлично.

Но она понимала, что ни хорошо, ни отлично уже не будет.

Ее потрясла не сама идея переезда без нее, а то, что эта идея взращивалась и пестовалась в тайне, в большой трехкомнатной квартире ее свекрови в центре города, куда сбегал ее муж, чтобы высыпаться и бодрым идти на работу. Сбегал от плача и капризов своего сына, оставляя ей одинокие бессонные ночи, когда она просто падала с ног.

Он оказался мастером подо все подводить теоретическую базу. С его “приемлемыми вариантами” было сложно спорить. А, впрочем, она знала, что эти споры бесполезны.

Он решал все без нее, даже по мелочи, выдавая все эти логичные и разумные объяснения, чтобы просто подсластить пилюлю и не выглядеть в ее глазах деспотом. Объяснял, как маленькой неразумной девочке, взывал к здравому смыслу, хорошо усвоив, что против этого здравого смысла и логики его жена возражать не станет.

Она не возразила и сейчас, хотя понимала, что этот “приемлемый вариант” разрушит полностью их семью и оставит ребенка без отца. А ее без мужа – непонятной “соломенной вдовой”, брошенкой.Матерью-одиночкой. Она понимала, что он ждет ее ответа, вернее – не ответа, а хоть какой-то реакции. Кому нужен ее ответ, если все уже решено там, в шикарно обставленной квартире ее свекрови. И идея эта ее, Вениной мамы, – роскошной женщины с удивительной походкой, царственным взглядом, подведенными глазами и неизменным аккуратным пучком на затылке. Она привыкла повелевать на работе и переносила такой стиль общения на всех: холодно, чуть свысока, с тщательно выверенной до миллиметра дистанцией. Ее с первого дня она называла только Лилией, внука – Матвеем, и никаких сюси – пуси. Сына называла Веничком, а в серьезных беседах – Вениамином.

Она представила и практически услышала их беседу, когда Инесса Павловна объявила о своем желании воссоединиться с семьей своей сестры. Сначала был взгляд в сторону сына, а потом ее коронное:

– “ Вениамин! Ты представляешь возможным, чтобы я отправлялась в такой путь одна? Ты считаешь это приемлемым?”

Приемлемым было поломать их семью, так с налету, без раздумий и сомнений.

А, впрочем, видимо, и ломать было особо нечего. Она вспомнила суету подготовки к свадебному вечеру. Проблемой было все: и ткань на платье, и нарядная обувь. А потом, когда, наконец, достали эту ткань – кремовую, тонкую и скользящую между пальцев, встал вопрос портнихи. Она шила редко и не была уверена, что ее портниха-надомница, на которую дочка скинула двух внуков, возьмется за этот проект. Девчонки в группе дали несколько телефонов. В итоге платье сшила ее тезка – мамина приятельница из соседнего подъезда, которая шила только для себя.

– Не волнуйся ты так, я шью чуть ли не с десяти лет и если берусь – делаю на совесть.

Именно она предложила гипюровые вставки на лифе.

– В журнале увидела, – призналась деловито. – Все ахнут, вот увидишь.

И действительно – все ахнули.

Почему она вспомнила это сейчас?

Все эти метания, поиски портнихи и сомнения?

Да, потому, что Инесса Павловна даже не предложила помочь. Директор районного ателье мод, которая могла порекомендовать хорошую портниху для невесты своего обожаемого сына.

Это был первый звоночек. Их было потом немало – и по отношению к ней, а главное – по отношению к Матюше. “Матвей” – так официально обращалась она к малышу, принося в свои редкие визиты пару выставочных яблок или пакетик с мандаринами.

К себе звала редко, на чай с песочными печеньями, посыпанными корицей и сахаром.

– Это мамины, фирменные, – с гордостью сказал как-то Веня.

Что было в них фирменного, она не понимала. Печенья, как печенья: звездочки и сердечки. И чай на выбор – черный или зеленый. Правда, красивый чайный сервиз с золотом: чашечки с тонкими ручками изысканной формы и пузатый чайник. Сахара на столе никогда не было, а она так любила сладкий чай с лимоном.

Ее мама встречала их совсем по-другому: это был непременно обед, застолье. Внуку готовилось что-то отдельно: пюре, куриные котлетки или суп с фрикадельками. И называла она его только Матюша. Малыш тянулся к ней, протягивая пухлые ручки, улыбаясь своей лучезарной улыбкой.

– Солнышко наше, – говорила мама. – Свет в доме.

И вот сейчас этот свет хотели погасить.

Она слабо верила, что после двух лет разлуки ее муж вспомнит про нее и ребенка. Его, такого веселого и коммуникабельного, закружит новая жизнь, новые знакомства, а она с малышом останется за чертой, в далеком прошлом, которое с каждым днем будет становиться все дальше и дальше, все призрачнее и нереальнее, пока совершенно не исчезнет, как исчезла сейчас улица, заштрихованная косыми потоками ливня.

А если нет? И будет помнить и скучать? И делать максимум, чтобы приблизить их встречу? И вызовет к себе, в эту страну больших возможностей? И она должна будет оставить своих родителей? Оставить их без внука и единственной дочери? И все только потому, что ее свекровь захотела объединиться с семьей сестры?

Почему ее муж совершенно не подумал об этом? Ее муж, отец ее малыша – веселый и коммуникабельный, умный и образованный, симпатичный и – чужой. Совершенно чужой.

Она вдруг поняла это, как будто упала какая-то завеса, прикрывавшая эту простую истину, которую она упорно отталкивала, стараясь не видеть, отказываясь принимать.

В голове билась одна мысль: что сказать родителям? Как это преподнести?

Подсластить пилюлю или выдать все, как есть – без прикрас, озвучив все свои сомнения и прогнозы?

– И когда вы летите? – спросила небрежно замороженным голосом.

– Ну, маме осталось утрясти дела с квартирой, в общем, все уже на мази, осталось получить последний платеж, – скороговоркой зачастил Веня. – Счастье, что это кооператив, а то пришлось бы оставить просто так, как тетя Софа сделала. Покупатели – люди надежные и солидные. Так что, еще пару месяцев это возьмет, может чуть больше.

– Понятно, – она кивком остановила поток его красноречия.

И он замолчал.

Так же замолчали ее родители, когда она рассказала им о скорых изменениях в жизни своей семьи.

– Ну, что ж, когда-то это должно было случиться, – наконец промолвил отец. – И чем раньше, тем лучше.

– Алик, что ты такое говоришь, – всхлипнула мама. – Устроится, заберет Лику с ребенком, а уж она и нас вытащит, я даже не сомневаюсь.

– Да-да, – папа покачал головой. – Устроится, как же. И заберет. Если наша дочь сможет простить ему все, что они нагородили с его мамашей. Просто надо уметь называть вещи своими именами. Ты когда подаешь на развод, доча? Там, наверное, очередь, в ЗАГСе.

– Если они разведутся, то он не сможет их забрать, – жалобно протянула мама.

– Кого забрать, Фая? Спустись на землю. А, впрочем – блажен, кто верует. Я не вмешиваюсь, делай, как сердце подсказывает, дочь. Оно точно не обманет. А пока – собирай вещи и переезжай к нам, твоя детская пустует. Там и для Матюши место найдется, а дальше – видно будет.

Папа, как всегда, умел в двух-трех фразах расставить все на свои места, выделить и акцентировать главное и отмести ненужное. Лиля часто удивлялась, как синхронно они думают и чувствуют с отцом. А мама? Она всегда немного летала в облаках.

– Наша Фея, – снисходительно с улыбкой называл ее отец.

Вдруг всплыло воспоминание, как она, уже в старшей группе садика, горячо доказывала ребятам, что у нее дома живет фея. А они насмешливо улыбались, мальчики и девочки, в семьях которых не жила сказка.

Лиля внезапно почувствовала, как расплылись окружающие предметы: обои в цветочек, горка с посудой, торшер в углу комнаты и две акварели в тонких рамочках на стене – их когда-то нарисовала мама. А ее она ощутила привкус соли на губах.

Папа молча вышел на балкон, а мама подошла сзади, обняла, потерлась щекой о ее мягкие и шелковистые волосы. Так она делала в детстве, и Лилю словно окутывало теплое облако любви и понимания; облако, в котором исчезали все тревоги, переживания и заботы. Легкое прикосновение Феи, успокаивающее и дарившее покой.

Папа вернулся с балкона, зябко повел плечами: холодает, а ведь только август.

– Знаешь, доча, – начал задумчиво. – Давай не будем торопиться, чтобы дров не наломать. Если бы не Матюша, то, конечно… А так… Кто его знает. В чужую голову не залезешь. Тут себя бы понять. Поживем – увидим. Да, Фаечка?

Мама легко кивнула:

– Конечно, Алик. Время покажет.

И переезжать к нам не спеши, хотя мы будем рады, ты же знаешь.

Лиля молча кивнула.

В сентябре отдала Матюшу в детский сад, перешла на заочный.

Она непременно должна закончить университет и выйти на работу по специальности. В школу, к этим улыбчивым малышам, которые не способны ни обмануть, ни предать, ни подставить.

Веня вел себя обычно, по-прежнему частенько уходил ночевать к маме, хотя Матвейка стал спать крепко. Их квартирка заполнялась какими-то коробками: фотоаппараты, гжель, хохлома.

– На продажу, – кратко объяснил он. – Спасательные круги, чтобы удержаться на поверхности и не утонуть. Легко не будет, – говорил он, деловито нахмурившись.

А она вдруг почувствовала, что ей совершенно все равно: будет ему легко или трудно. Все это ее никак не касалось и не задевало никаких струн в ее душе. Она усердно искала работу – что-то временное, чтобы продержаться до диплома.

Как-то позвонила Женя из их театральной группы. Они уже закончили университет, но продолжали встречаться и ходить на премьеры.

Лиле звонили несколько раз, но она отнекивалась: вот сынок подрастет – тогда. Сейчас ей не до театра, хотя иногда она чувствовала, как ей не хватает этой атмосферы ожидания, этих мгновений, когда, чуть дрогнув, медленно уплывал в стороны тяжелый занавес, открывая сцену с декорациями. И начиналось чудо, которое называлось одним словом – спектакль. Иногда они встречались за пару часов до начала и сидели в кафе, заказывая мороженое, невзирая на погоду, болтали о том – о сем . И по этим посиделкам и беспечной болтовне она тоже скучала. А потому на предложение Жени откликнулась сразу:

– Когда? Буду!

Мужу сообщила за неделю, что идет в театр и Матвей – на нем. По выражению его лица поняла, что он не в восторге, но возражать не стал.

Они классно провели время: пришли все, полным составом, и было так приятно встретиться, как раньше, когда они были беззаботными студентками.

В антракте Лора, кивнув девчонкам, отвела Лилю в сторону: сядем отдельно, поговорить надо.

– Юлить не буду – времени в обрез, – она посмотрела на часы. – Ты только ответь: это правда?

– Что именно?

– Лилька, прекрати. У нас семья большая, слухи ходят разные. Знаешь, как это работает? Как испорченный телефон. Потому и решила спросить у тебя, получить информацию, что называется, – из первых рук.

– А что за слухи? На какую тему? – она спросила это отстраненно, как о чем-то, не имеющем к ней никакого отношения.

– Ну, говорят, – Лора замялась. – Говорят, что Веник уезжает на ПМЖ с Инессой Павловной.

– Пусть говорят, – ответила она фразой из любимого фильма юности. А потом придала лицу безразличное выражение. – Это не слухи, Лорка, это правда.

– А ты? А вы с ребенком? Вы что, разошлись?

– Нет, мы просто пока остаемся, до лучших времен. Пока Веня там не устроится и не подготовит все к нашему приезду. А потом он нас вызовет. Все очень просто.

Она пыталась, чтобы ее голос звучал небрежно и максимально беззаботно.

– Интересненько, – Лора отставила кофе. – Очень интересненько. А жить вы где будете? На съеме?

– Нет, не потяну, вернусь к родителям.

– Вот гад! – припечатала Лора. – А ты знаешь, подруга, что можешь закрыть ему выезд. Пусть платит. На содержание ребенка.

– Типа алиментов? Но мы не в разводе.

– А какая разница? – разгорячилась Лора. – Какая разница – в разводе или не в разводе? Он остается отцом в любом случае и должен проявить ответственность за будущее своего сына. Тем, кто в разводе, закрывают выезд, пока не выплатят алименты. Иначе – где их потом искать заграницей? А ты остаешься одна, с ребенком – и ничего? Просто вот так свалишься на шею родителей?

– Получается, что да. Но мои совсем не против. Кроме того, Матюша уже в садике, и я собираюсь выйти на работу.

– Это правильно, – одобрила Лора. – Слушай, я уже год, как работаю в школе. Директриса – классная, таких поискать. И там сейчас вакансия открылась – секретарь, по-моему, или помощница в библиотеке. Убей не помню. Надо поинтересоваться.

– Ой, Лорка, ты бы мне так помогла!

– Завтра же выясню и позвоню. А что? Ты человек с незаконченным высшим образованием. Серьезная, ответственная, да еще с таким почерком.

Она улыбнулась, а потом мгновенно стала серьезной.

– Такие люди на дороге не валяются. Заканчивать собираешься?

– Конечно, перевелась на заочный.

– Это ты молодчина. Диплом нужен. А насчет родственничка моего подумай. И не стесняйся. Не себе берешь – сыну. Деньги у них с Инессой есть. Ее кооператив хороших денег стоил, там какая-то темная история – с детьми ее сестры. Вроде, им тоже что-то положено. Но у Инессы не очень-то можно что-то забрать. Это такая мадам – единственная в своем роде. Связи, деньги – все, что нужно для этой жизни. Так, ты кофе допивать будешь? Нам пора.

Второй акт прошел мимо, мысли были далеки от происходящего на сцене. С девчонками распрощалась сердечно, обещая не пропадать и не игнорировать их вылазки в театр.

Дома было тихо, лишь мерцал экран телевизора, перед которым устроился на диване Веня.

– Спит, еле уложил, – ответил он на вопросительный взгляд жены. – Как было?

– Замечательно. И спектакль сильный, и с девчонками увиделись, что тоже очень приятно. Лора твоя была, – добавила она после короткой паузы.

– А, наше семейное радиовещание. Давно ее не видел, с этими сборами вообще отошел от родни.

Он кивнул на пакеты с коробками в углу.

– И о чем болтали?

– Да, о разном, о том, что я ищу работу, например. Обещала помочь.

– Если обещала – поможет. Она у нас девушка конкретная.

– А ты? Ты тоже конкретный?– спросила она, прищурившись.

– Ну, это по обстоятельствам, – ответил он, пожав плечами.

И в это мгновение она с какой-то фотографической точностью поняла, как прав ее папа и как справедливы ее сомнения. Он уедет и забудет об их существовании. Это на девяносто процентов. Нет, на девяносто пять. А остальные пять – в руках у надежды, которая мешает ей подать на развод, получить алименты и забыть об этом эпизоде своей жизни. Но, если есть эти пять процентов, которые позволят ребенку жить в полной семье, то она согласна подождать эти год-полтора. А вдруг все, что он говорит – правда? И он устроится – все же инженер со столичным дипломом. И начнет зарабатывать, и вызовет их с Матюшей. А уж она найдет возможности перетащить своих.

Внезапно тонкой иголочкой кольнула мысль – а она хочет этого? Хочет делить кров и постель с этим человеком, который оказался способным на такой поступок и не в состоянии аффекта, нет! Этот план вынашивался, корректировался, обрастал деталями втайне от нее. И даже сейчас он не считает нужным найти слова, которые хоть как-то могли оправдать его предательство.

Ночь прошла без сна, она крутилась, отгоняя тревожные мысли и задремала только под утро.

А вечером, за ужином, спросила мужа:

– А ты не думал о разводе?

Веня посмотрел на неё так, словно она сморозила какую-то чушь, и она в какое-то мгновение ее накрыло теплой волной: какая это глупость – и ее мысли, и папины выводы, и возмущение Лорки. Они семья. Он – ее муж и отец ее ребенка. Веселый и коммуникабельный, но далекий от сантиментов и лирики. Практичный. И да – дорога сложная, совсем не подходящая для малыша, и первое время в чужой стране не может быть легким. Он умный и все это понимает больше, чем она, и просто хочет облегчить ее переезд с Матвеем. Да, он совсем не подумал о ее родителях, но у мужиков это бывает: не хватило душевной чуткости. А его мама? Что его мама? Законченная эгоистка, думающая только о себе. Но ведь ей жить не с ней. И вообще – дружба и любовь между невестой и свекровью – это бывает так редко. И ее отношения с Инессой – просто норма.

А все ее тревожные мысли – это глупость и полный бред. Все будет хорошо.

В октябре она вышла на работу в школу, где работала Лора. Помощница библиотекаря – не бог весть какая должность, да и зарплата никакая.

– Зато стабильная, – подбодрила ее Лора. – И вообще – это лучше, чем ничего. Да, и работа не пыльная. Это не то, что держать класс с сорока детьми: срывать голос и оставаться без нервов. Согласись.

– Конечно, Лорочка, я тебе так благодарна.

– Ну, вот, а закончишь учебу, получишь диплом – может здесь же и останешься в другой должности. Есть перспектива. Главное – с директрисой быть в нормальных отношениях.

Осень выдалась холодная, дождливая и ветренная.

Матвей часто простужался, температурил и надо было крутиться, чтобы придумать, с кем его оставить.

Лиля знала, что Инесса уже уволилась с работы, но она ни разу не предложила посидеть с внуком. Выручала мама и пожилая соседка, которая соглашалась иногда посидеть с малышом.

О дате отъезда Веня сообщил за две недели.

– Только вчера билеты достали, – сокрушенно покачал головой. – И то, благодаря маминым связям. Такое чувство, что вся страна едет, – он картинно развел руками.

– Почему же вся, – не удержавшись, уколола Лиля. – Твоя жена, например, остается. Да и сын твой тоже. Не говоря уже о тесте и теще.

– По-моему, мы этот вопрос уже обсуждали, – нетерпеливо произнес он.

Так разговаривают с малышами, которые не в силах понять прописные истины.

– И, значит, на Новый год ты уже не будешь в Москве?

– Лиля, я же только что объяснил – с билетами проблема, рады были любой дате. Взяли то, что удалось достать. Еще и переплатили. Поэтому и молчал, не хотел тебе просто так морочить голову.

– Да, конечно, – она кивнула, внезапно поняв: вот оно, то, о чем они говорили в течении всей осени, как о чем-то далеком и не слишком реальном, – уже на пороге. Осталось всего две недели, и эти обсуждения и беседы превратятся в жесткую действительность.

– Придется мне в этом году нарядиться Дедом Морозом, вот только кто будет Снегурочкой? – задумчиво протянула она, отвернулись к окну.

– Лиля, какой Дед Мороз? Какая Снегурочка? Ребенку два с лишним года, что он в этом понимает? Поставишь елку, купишь подарок. Зажжешь бенгальские огни. Разве этого недостаточно? Зато твой сын будет жить в стране больших возможностей, где все будет зависеть только от него и где его фамилия не будет помехой. Ты же потом нам с мамой спасибо скажешь.

Она обратила внимание на это “нам с мамой” и на “твой сын”.

Не было смысла спорить, доказывать, объяснять, а если и да – то уже не сейчас, когда осталось всего-то две недели.

– Да, Лиля, еще кое-что. Я готов заплатить за квартиру еще за три месяца вперед. Все-таки садик здесь рядом, чтобы тебе через полгорода не мотаться с ребенком. А там уже весна, тепло… Я с хозяином уже договорился, только решил сначала тебя спросить.

– Нет, спасибо, – она ответила сухо, не задумавшись ни на секунду. – Родители нас уже ждут. Что делать мне здесь одной, с ребенком?

– Я так и думал, – торопливо согласился Веня. – Там твой район, ты там выросла, соседи, подружки, то-се, а Матвея можно перевести в садик поближе.

– Я с этим разберусь, не переживай. Может, вообще заберу его из садика до весны.

– Очень правильное решение, а то эти простуды бесконечные, – он озабоченно нахмурился.

Лиля отметила, что муж даже не поинтересовался, кто будет оставаться с ребенком. Это были уже не его заботы, а если честно, они его никогда и не были.

После сдачи багажа квартира, освободившись от многочисленных коробок и упаковок, стала больше и просторнее. Они прожили здесь чуть более трех лет, но своим домом эти стены не стали.

“С милым рай и в шалаше”, – любила повторять мамина соседка.

Нет, эта квартирка, маленькая и компактная, была очень удобной, и шалашом её навряд ли можно было назвать. Но и раем она тоже не стала.

Она потом рассказала Лоре о предложении Вени оплатить еще три месяца за съем квартиры.

– А ты?

– Отказалась. Что мне там делать одной?

– Ой, Лилька, и когда ты ума-разума наберешься? Он , твой Веник, прекрасно понимал, что ты откажешься. На то и был расчет. Надо было деньгами взять. Да хотя бы на оплату той же няни. Ладно, поезд ушел. И без его денег не пропадешь. С такими-то родителями, как у тебя…

– Да, они у меня замечательные, – она улыбнулась и покачала головой. – Им ничего не надо объяснять.

Провожать зятя отец отказался.

– И без нас улетят, – категорично заявил он. – Там родня большая, нашего присутствия или отсутствия никто и не заметит. А если и заметит – невелика беда! Неприятность эту мы переживем, правда, Фаечка? А ты, конечно, тебе сам бог велел. Жены всегда мужей провожали.

– Не знаю, надо ли в аэропорт брать Матюшу, грипп повсюду свирепствует, схватит там чего-то в этой толпе, не дай бог, как ты думаешь, Лика?

– Не знаю, мам. Не думала об этом, если честно.

– Да он сам должен был тебе предложить попрощаться дома: и с тобой, и с ребенком. Как он людям в глаза смотреть собирается? – по тону отца Лиля поняла, что он еле сдерживается, чтобы не наговорить лишнего.

За два дня до полета Лиля забрала Матюшу из садика тихим и апатичным. К ночи поднялась высокая температура. Дыхание было неровным, хриплым. Такое было впервые и Лиля почувствовала – это не его обычные простуды с температурой до тридцати восьми, которые проходили за три-четыре дня.

– Вызывай скорую, я еду, – приказала мама по телефону.

В нужные моменты фея сворачивала хрупкие крылышки и превращалась в воительницу, готовую на все, чтобы справиться с бедой.

Скорая приехала на пару минут раньше, чем мама.

Врач – женщина средних лет с усталым взглядом – внимательно прослушала Матвея, который в её руках казался неподвижной безвольной игрушкой, не реагирующей ни на слова, ни на жесты. И только когда она тщательно осмотрела ему горло, то вздохнула:

– Я сначала заподозрила воспаление лёгких, но горло не оставляет сомнений: фолликулярная ангина, можно и мазок не брать. Стрептоккок налицо. Отсюда и температура типичная, и общее состояние. В больницу не возьму. Выпишу антибиотики. Колоть есть кому?

– Найдем, – уверенно ответила мама.

– Ну, и отлично. Папочка, бегом в аптеку, тянуть не советую, – она протянула рецепт Вене. – Славный у вас малыш, – улыбнулась замершей Лиле. – Не волнуйтесь, лекарство сильное, результат увидите практически сразу. Давайте первый укол я сделаю прямо сейчас, не будем время терять, пока папу дождемся.

Она сделала укол и закрыла чемоданчик.

– Выздоравливай, герой, – она потрепала мальчика по макушке. – Все будет хорошо.

Мама вышла проводить её в прихожую, а вернувшись, коротко бросила дочери:

– Собери, все, что нужно, уже сегодня переедешь к нам.

– Мам, с таким больным ребенком?

– Такси везет, – отрезала мама. – Сейчас лекарство дождемся и поедем. У нас в доме Нана из последнего подъезда, она скорая помощь. Хорошо делает уколы, все хвалят.

Веня вернулся через полтора часа с упаковкой ампул.

– Искал дежурную аптеку, – объяснил он суетливо.

– Все нормально, лечение уже начали, слава богу, врач попалась толковая и душевная. Ну, а мы уезжаем, кто его здесь колоть будет? А у нас Наночка – волшебная палочка. Никому не отказывает. Так что, попрощаться можем и сейчас. Счастливого пути, Вениамин, и успехов на новом месте.

Мама произнесла это ровным голосом без сарказма и подкола, назвав зятя полным именем и этим как бы подчеркнув важность момента. – Ждем от тебя весточек, пиши и поподробнее обо всем.

Она мельком взглянула на часы:

– Лика! Ты готова? Такси я уже вызвала. Будет через пару минут.

Мама с ребенком на руках поспешила на улицу.

– Я не знаю, как получится, смогу ли приехать в аэропорт. Ты просто захлопни дверь, а ключ оставь тете Клаве со второго этажа. Мне еще надо будет приехать, вещи забрать.

– Да, конечно, – он торопливо поцеловал ее в щеку. – Так все по-дурацки, не вовремя.

– Дети никогда не болеют вовремя, да и взрослые тоже, запомни это, Веня.

Она вышла, не обернувшись, в холод декабрьской ночи, не застегнувшись, лишь небрежно накинув капюшон и повязав шарф.

Матвей горел ещё три дня, температура не падала, несмотря на уколы, которые делала красотка Нана. Несмотря на теплые полоскания и прохладные компрессы. Малыш почти не спал ночами, капризничал днем, и Лиля могла лишь немного вздремнуть вечером, когда ее сменяла мама, вернувшись с работы.

Ни о каком аэропорте речь не стояла: Веня с Инессой улетали днем, когда оставить ребенка было не на кого.

Лиля надеялась, что муж заскочит попрощаться с сыном до поездки в Шереметьево – всего-то две остановки от дома Инессы до дома ее родителей. Не вышло. Так он сказал, позвонив уже из аэропорта, путанно пытаясь объяснить, что за ними пришла машина приятеля Инессы и надо было кого-то еще захватить по пути, а время поджимало, времени было в обрез, ну, ты же понимаешь, и к тому же – пробки и вообще – все на нервах.

– Я понимаю, ничего страшного, попрощаемся по телефону. Матюша всю ночь не спал, температура держится, сейчас задремал, будить его, конечно, не стану. Хорошего полета тебе и мягкой посадки.

Она намеренно произнесла “тебе”, не желая даже по телефону употреблять имя свекрови. Между ней и этой женщиной все было кончено: можно было простить нелюбовь к себе, но невнимание к своему ребенку Лиля простить не смогла. Она ей никто, эта Инесса с ее походкой и холодным взглядом всегда аккуратно подведенных глаз. Никто. А Веня? Веня – Матюшин папа, этот факт не изменить никому и никогда, так она думала, точнее – в этом она была уверена. Все остальное покажет время.

Глава 2

Сначала писем не было, долгих полтора месяца; потом они посыпались где-то раз в неделю-полторы. Яркие марки, как на конвертах, которые когда-то, в детстве, таскали ей пацаны из пионерской комнаты.

“Алые губы, белая грундь,

Милая Лиля, меня не забудь. “

Нет, ничего такого Веник не писал, это не проскальзывало даже между строк. Такие себе письма – “записки путешественника”. Факты, расцвеченные восторгами от Италии. Описание Рима и тут же – подробный отчет о продажах: о том, как хорошо идут мелочи, типа гжели и хохломы, а вот фоторужье пока продать не удается – цену дают намного меньше, чем он ожидал.

Она читала его письма вслух вечерами, мама качала головой, а отец усмехался презрительно:

– Коммивояжер. А вроде ты, доча, за химика выходила замуж.

– Алик, перестань, там все торгуют, выживать надо как-то. Мы должны бога благодарить, что Лиля с ребенком не поехали. С больным малышом столько нервов и забот и это дома, а если в дороге? И неизвестно, сколько они там в этой Италии просидят.

– Права, Фаечка, все – к добру. И что бы не случалось, жизнь мудрее нас, она вывезет, а сопротивляться – это все равно, что против течения плыть. Прорвемся.

Эту папину фразу Лиля слышала с детства и не раз убеждалась в ее справедливости.

Все шло своим чередом: справили Новый год, выздоровел Матвейка, Лиля вернулась на работу. Взяли няню – маму той Лили, которая сшила ей платье на свадебный вечер. Мария Ивановна приходила к ним домой и прекрасно справлялась с малышом.

Здесь, в своем доме, в своем дворе, среди соседей, знакомых с детства, Лиля чувствовала себя защищенной. До весны пусть ребенок сидит дома, а не цепляет всевозможные инфекции, которых полно зимой в их огромном городе. Навела справки для перевода сына в новый детский садик, поставила на учет в поликлиннику. Все проблемы решались одна за другой, без спешки и напряжения. Она ежесекундно ощущала поддержку родителей и вспоминала фразу Лоры: “они у тебя такие…” Да, такие. Преданные и любящие, на которых всегда можно положиться, превращающие все проблемы в нечто совсем незначительное. И это, наверное, нормально в семье, где живет фея. Прозвище, данное маме папой, прижилось, а Матвей, который после болезни стал говорить намного лучше и чище, так и называл ее “баба Фея”. Мама таяла от счастья. Лилю он звал ее домашним именем “Лика”, к деду обращался “Дедалик”, а свою няню называл Машаня.

Лиля иногда спрашивала сама себя: скучает ли она по мужу? И не могла однозначно ответить на этот вопрос. Сказать “да” было бы неправдой, сказать “нет” – обличить себя в какой-то душевной неполноценности. Но уж слишком скоропалительным был их брак, слишком сильно изменился Веня после рождения сына, слишком частыми стали его поездки к матери и ночевки у нее.

Для него это был “приемлемый вариант” – разумный и практичный. И только сейчас, по прошествии двух с лишним лет, Лиля начала понимать, что эта идея с отъездом родилась именно тогда. Они сидели вечерами за чаем из этого изысканного сервиза – пузатый чайник, синие чашечки с золотым ободком – и вынашивали, обсуждали, перебирали варианты, не считая нужным посвящать её в свои планы. А еще она поняла, что есть в жизни ситуации, когда расчет, практичность и здравый смысл становятся совершенно не важными, а наоборот – могут разрушить все самое светлое и хорошее. Что есть вещи незыблемые, устоявшиеся веками.

“Муж и жена – одна сатана”.

“ Да прилепится жена к мужу своему “ – все эти крылатые фразы были из одной оперы, а суть их была проста: даже самая любимая и замечательная мама не может, нет – не должна – занимать главное место в жизни мужчины.

У них получилось по-другому. Почему? Потому, что не протестовала и молчала? Предоставила Вене возможность жить на два дома, основываясь на логике и здравом смысле. И вот, сегодня, она должна витиевато отвечать на вопросы Матюши : “А где мой папа? На работе?”

Как-то папа, услышав эту занимательную беседу, вздохнул:

– Он привыкнет. И спрашивать перестанет. И забудет очень быстро. Так это у детей.

К лету письма стали реже, изменилось их содержание: кончились рассказы о продажах, непродаваемых фоторужьях и достопримечательностях Италии: Веня с мамой приехали в Америку, в Нью-Йорк, сняли маленькую и тёмную квартирку в Бруклине, занялись языком.

– Странно, – удивилась Лиля. – Насколько я помню, сестра Инессы живёт в Бостоне, а они хотели объединиться.

– Ой, доча, святая простота и наивность ты у меня! Если они с такой легкостью отказались от сына и внука, ты думаешь, что им сестра эта нужна. Видимо, в Нью-Йорке условия лучше, больше помогают вновь прибывшим, легче адаптироваться.

– Ну, да, – прошептала она. – Более приемлемый вариант.

Она закончила институт, но продолжала работать в библиотеке: привлекал более гибкий график и возможность больше уделять внимание сыну.

– Вот, на следующий год, – уговаривала она себя. – Когда Матюша подрастет.

Почти совсем прекратились их вылазки в театр: потихоньку выходили замуж девчонки, и распалось их театральное братство. Остались лишь телефонные разговоры и приятные воспоминания о премьерах и их посиделках до спектаклей.

Она перестала ждать письма от мужа, которые были очень редкими, а звонков не было ни разу. Как-то он все-таки позвонил. Долго сетовал на занятость – не поверишь, нет времени письмо написать, да и писать особо не чем. Жизнь однообразна: дом-работа. Мама что-то сдала последнее время, и вообще они подумывает о Бостоне, все же семья, какая-никакая.

Это “какая-никакая” резануло. Ради этой сестры и задумывался весь этот проект; ради неё Веня оставил жену и маленького сына. Бросил работу в лаборатории и страну, в которой не надо было учить язык, пробиваться и устраиваться. Улетел за океан ради какой-то тетки, с которой они даже не видятся. Он путанно объяснял что-то о своей работе, из чего Лиля поняла, что о работе по специальности можно пока только мечтать, зарплата мизерная, а оплата квартиры невероятно, нет – фантастически дорогая! И вообще – очень много расходов. И звонить тоже дорого – эта фраза сразила ее наповал, захотелось просто бросить трубку и не слышать больше торопливую скороговорку о том, как все плохо и тяжело. Она молчала, физически ощущая, как скачут его слова и фразы, отскакивают от нее, словно мячик в пинг-понге; молчала, совершенно не понимая, о чем говорит Веня, ее муж и папа Матюши.

Внезапно сознание зацепилось за фразу:

– Как там Матвей?

– Все нормально, даже отлично, – ответила сухо и коротко.

И вдруг поняла, что ее не тянет рассказывать, какой он замечательный мальчик, умный и добрый, считывающий ее настроение, прекрасно ладящий с детьми в садике. Как обожают его все соседи и хвалит воспитательница. Как он любит книжки и раскраски, сказку на ночь, яблочный сок, торт “Сказку” и передачи о животных.

И что он уже давно не спрашивает, где папа.

А еще через какое-то время Лиле позвонили.

– Семен Лифшиц, – низким голосом представился по телефону мужчина. – Я бывший сотрудник вашего мужа, мы вместе работали в лаборатории.

– Я вас слушаю, – Лиля почувствовала, как предательски дрогнул ее голос.

Семён замялся.

– У меня тут кое-что … для вас, из Америки…

– Посылочка для вашего мальчика? – насмешливо спросила она.

Он не уловил сарказма и вообще, похоже, не смотрел этот мультик о почтальоне Печкине.

– Да, нет, это скорее письмо, такой толстенький конвертик.

– А почему это письмо, адресованное мне, у вас?– Лиля почувствовала, что начинает терять терпение.

– Получил с оказией, от Влада, нашего общего сотрудника, – радостно объяснил Семён. – Он из Бостона, уже лет десять в Америке, приезжал в Москву, но был очень занят, чтобы встретиться с вами. Вот и оставил у меня. Никакой интриги, абсолютно. Видимо, письмо важное, если Веня не доверил его почте. А тут подвернулась оказия, ну, в общем, вы поняли.

– Да, про оказию я поняла, – медленно проговорила Лиля. – Где и когда я могу забрать это письмо?

– Я на машине, подвезу, куда скажете.

Они встретились в субботу у входа в Зоопарк: давно обещала Матвею провести с ним вдвоем целый день.

– Это такой взрослый сын у Веника? – изумился Семен. – И похож на него, очень, вот здесь особенно, в верхней части лица, – он неопределенно провел по лбу по направлению к переносице.

– Да? А мне все говорят, что это моя копия, – не сдержалась Лиля.

– Ну, да, и на вас тоже похож, – засуетился Семён. – Разрез глаз, цвет волос. А вот мой сын ни на кого не похож ‐ ни на меня, ни на супругу. Такой инопланетянин в семье, – он виновато развел руками и улыбнулся.

– Дети меняются. Матюша тоже родился темненьким, как папа, а сейчас практически блондин, как я.

Она произнесла это нейтральным тоном, даже дружелюбно. Что бы ни было в этом письме, при чем здесь этот Семен, сын которого на него совершенно не похож, сослуживцы которого живут в стране больших возможностей, а он приехал на старенький машинке и вообще, выглядит так, как будто за ним гонятся. Суббота. Видимо, получил много указаний от супруги, а вот ведь – нашел время встретиться с ней. Ответственный и порядочный.

– Я вам очень признательна, – она протянула руку.

– Ах, да, это вам, извините, заболтался, – он протянул ей пакет, плотный и яркий, с логотипом того, о чем она не имела понятия.

– Спасибо. До свидания.

Она так и гуляла с ребенком по зоопарку с пакетом в руке, пытаясь угадать, что же такого важного там, внутри; такого важного, что Веня не доверил это почте.

Они с Матюшей прекрасно погуляли: полдня провели в зоопарке, зависая у вольеров со смешными обезьянками, задумчивыми слонами и пугливыми антилопами.

Матвей долго смотрел на неподвижных крокодилов и совсем по-взрослому вздохнул:

– Какая тяжелая жизнь!

Лиля недоуменно посмотрела на сына.

– Скучная, – пояснил он. – Только кушают и лежат, как бревна.

– Ну, да, хотя где-нибудь в Африке им нужно и пошевелиться, чтобы добыть себе пищу.

– Ну, в Африке, конечно, – он согласился, легко кивнув.

А потом они сидели в кафе, ели медленно тающее мороженое и пили любимую крем-соду.

Она невольно вспомнила знакомое с детства стихотворение Маршака.

“Голубое, голубое, голубое в этот день

Было небо над Москвою и в садах цвела сирень.”

Все так похоже: и небо, и сирень, правда, в стихотворении с сыном гулял папа.

С папой они и открыли пакет из плотной коричневой бумаги, скрепленный сургучной печатью.

В пакете было два конверта – один тонкий, обычный, второй – нестандартный и тоже коричневый, как пакет.

Без марок, – мелькнула мысль. Другая догнала её: какие марки, ведь это оказия.

Папа передал ей тонкий конвертик, на котором было написано: "Лиле".

– Это тебе, доча, именное, а значит – личное. Почитаешь на досуге.

Второй конверт, на котором были крупно написаны ее фамилия и инициалы, папа внимательно осмотрел и вскрыл ножом – ровненько, по линеечке, аккуратненько, как все, что делал папа.

Вытащил два скрепленных листа, долго и внимательно вчитывался, словно пытаясь понять содержание.

Это было письмо от юриста, в котором сообщалось, по какому адресу должна явиться Лилия Александровна Линецкая для процедуры, необходимой для расторжения брака с Розиным Вениамином Львовичем.

На втором листе – адрес и телефон для назначения визита.

Лиля сидела со своим конвертом, не решаясь его открыть.

– Я сейчас, – папа тяжело поднялся со стула. – А ты читай пока.

Это было короткое и мало эмоциональное письмо. Ее муж выражал понимание сложившейся ситуацией и сожаление. Сожаление, что на сегодняшний момент он не может ничего поменять. Америка закрылась, неизвестно на сколько, возможно – навсегда. Что в первую очередь он думает о ней, Лиле и о ребенке. Да, именно так и было написано – “о ребенке”, словно у их сына не было имени. Имени, которое выбрал он сам, а она легко согласилась.

Мама болеет, с переездом в Бостон дело застопорилось, в общем, все очень сложно. И вообще, все не так просто в этой стране больших возможностей. Не так просто, как думалось ему, сидя в Москве. Они долго обсуждали сложившуюся ситуацию с мамой и решили, что наиболее приемлемым вариантом будет развод, ибо он порядочный человек и не может, нет! – не имеет никакого морального права кормить ее надеждами. Она еще молода и сможет устроить свою жизнь, а не проводить ее в бессмысленных ожиданиях и иллюзиях. Они навели справки, и Влад все устроил. Да, конечно, пришлось заплатить, кому нужно, но у Влада сумасшедшие связи и он все провернул так, что ей нужно только позвонить, назначить время и приехать для подписи. И она свободна. Свободна, как птица.

“Жду ответа, как соловей лета”.

Почему-то эта фраза из писем эпохи ее детства всплыла в памяти.

И вторая.

“Сколько в мире океанов, сколько в нем песку,

Столько счастья я желаю на твоем веку”.

В конце письма Веня тоже желал ей счастья и выражал уверенность, что у нее все будет хорошо.

Она подняла глаза и увидела родителей, безмолвно ожидающих, пока она дочитает это письмо. Встретилась взглядом с папой и прочла в его глазах: “все нормально, доча, прорвемся”.

Мама приняла все намного тяжелее. Она не жаловалась, но стала какой-то тихой и прозрачной. Феей, потерявший способность радоваться и творить чудеса. В доме запахло валерианкой, а папа с мамой частенько разговаривали в спальне, за закрытыми дверьми.

Через два года Лиля с Матюшей пошли в первый класс: он в школу, где работала Лора, а она в другую – немного подальше, где открылась вакансия.

Она сразу полюбила свой 1-й В, ей не надо было приспосабливаться и привыкать: эти девочки с бантиками и мальчишки с короткими стрижками были ровесниками ее сына, и она понимала и любила их, как своих.

Она стала Лилия Александровна и ей было смешно слышать, как путаются эти малыши в её длиннющим имени-отчестве.

За сына она была спокойна: к первому классу их совместными усилиями он был готов, к тому же – Лора была рядом и сообщала ей в подробностях обо всем, что творилось в школе.

Матюша учился хорошо, примерно выполнял домашние задания иногда с бабушкой, но чаще – сам. Он усердно выводил буквы и цифры, склоняя круглую головку и помогая себе языком. У него не было Лилиного почерка, да и что можно ожидать от ребенка, сразу начавшего писать шариковой ручкой.

“Нажим – волосяная, нажим – волосяная” – это в прошлом. Странно, что многие вещи, которые когда-то были так важны, через некоторое время становятся совершенно лишенными смысла. Да, можно отменить каллиграфический почерк, занести его в графу “бесполезное и никчемное”, не стоящее усилий и времени, потраченных на выписывание этих округлостей и витиеватых вензелей. Но как можно было занести в эту графу собственного сына, полностью вычеркнуть из памяти улыбчивого и круглоголового Матвейку – этого она не понимала.

Уже несколько лет от Вени не было ни слуху, ни духу.

Как-то высказала свои мысли папе и услышала в ответ: а оно тебе надо?

Она ни о чем не спрашивала Лору, а та молчала; этой темы между ними просто не существовало , хотя они очень сблизились со времени их работы в одной школе.

Все шло своим чередом: рос сын, на работе ею были довольны и руководство и родители. Одно тревожило и не отпускало: состояние мамы. Она копошилась на кухне, много времени уделяла внуку, но Лиля чувствовала: что-то происходит с того дня, с той майской субботы, когда она принесла в дом этот коричневый конверт.

Мама не жаловалась, не бегала по врачам, но она стала другая. Это видел и папа, бросающий на неё изредка тревожные взгляды.

– Все нормально, Алик.

Она улыбалась какой-то слабой, беспомощной улыбкой, почти забросила кухню и оживала только рядом с Матвеем.

Почти месяц пролежала в неврологическом стационаре, который славился сильными врачами.

– Если бы вы жили где-то в глубинке за Уралом, я бы посоветовал вам ехать в Москву, а так, – врач, похожий на состарившегося Атоса, развел руками. – А так – думайте сами.

Мысль об отъезде папа озвучил на дне рождении внука. Он передал Лиле бумажку с номером телефона.

– Позвони. Это номер учителя иврита. Ведёт небольшие группы. Его очень хвалят. Нам с Фаечкой это уже ни к чему, навряд ли пригодится. К нему, – он кивнул на внука, – все само придет, без усилий. А для тебя это будет лучшим багажом. Да нам и везти особенно нечего. Всю жизнь отработали на совесть, а богатства особого не нажили. Вот квартиру жалко.

Он задумался.

– Ну, думаю, что и это не самое страшное. Потерявши голову, о волосах не плачут. Правда, Фаечка?

Она кивнула с неожиданно проснувшись интересом в глазах.

Почти два года Лиля отходила на занятия. Это была действительно небольшая группа – всего пять человек. Учителем был молодой парень, на которого они – люди разных возрастов – смотрели, как на Бога.

Язык ей понравился сразу – своей мелодичностью и непохожестью ни на что. Это позже пришло восхищение его конструктивностью, возможностью создавать слова по схемам, зная лишь три буквы корня. А вначале, глядя на таблицы, начерченные Даниэлем, она неуверенно спросила:

– Вы действительно считаете, что это можно выучить, хотя бы теоретически?

– Не вы, а ты, – поправил он её с улыбкой. – В иврите нет обращения на “вы”, мы все братья.

Глава 3

Они уехали зимой восемьдесят девятого.

– Вовремя, бар-мицву Матвею отметим уже на месте.

Потом Лиля не раз задумывалась, каким мудрым и прозорливым оказался её папа. Как вовремя они поднялись и получили хотя бы небольшое, но преимущество перед той валом вновь приезжих, который обрушился на страну через год.

Они сразу сняли квартиру в Тель-Авиве, в стареньком двухэтажном домике на первом этаже с маленьким палисадником.

– Дом, конечно, бедовый, развалюшка, а не дом, но квартира совсем неплоха, – отметил папа. – И район тихий.

Потом выяснилось, что район не только тихий, но и очень удобный для жизни: рядом была школа и поликлинника, небольшой супермаркет и отделение почты, а на соседней улице, буквально за углом – остановка автобусов и маршруток.

Им не нужна была помощь: Лиля прилично говорила на иврите и уверенно решала все дела, необходимые на первом этапе.

Мама немного пришла в себя, но отказалась от ульпана, привычно взвалив на себя кухню.

Папа было начал учёбу, но через месяц аккуратных посещений занятий заявил:

– Нечего мне там делать. Молодежь сплошная. Не хочу позориться, да и незачем. В этой стране вполне можно прожить и без иврита: русских немало, идиш выручает, а иврит – так у нас личная переводчица есть, да и второй не сегодня-завтра появится. Правда, Матвейка?

– Я уже не Матвейка, меня в школе зовут Мати.

– Ну, Мати, так Мати, тоже звучит. Мати Линецкий – красиво, представительно и солидно.

Ещё перед выездом Лиля поменяла сыну фамилию. Папа, обычно сдержанный, настоял на этом.

– Чтобы духу его не было! – процедил он сквозь зубы, и Лиля поняла: он никогда не простит зятя.

Сосед пристроил папу на работу в типографию, и он необыкновенно этим гордился.

– До пенсии ещё поработаем, нечего дома сидеть. Деньги лишними не бывают.

Этот же сосед пригласил папу в синагогу и вскоре эти посещения стали регулярными. Папа ни на чем не настаивал, но как-то само собой получилось, что в пятницу стали зажигать шабатние свечи. Это было ново, красиво, празднично и никто не был против.

Лиля подрабатывала и планировала поступление в колледж, чтобы получить право преподавания в школе. Но уже через несколько месяцев папа вернулся из синагоги сияющий.

– Вот, Шимон, вот человек, а ведь я даже и не просил, так, немного намекнул. Готовься, доча, народ поднялся, летит огромное количество и почти все – без иврита. С педагогами напряженно. В общем, Шимон навел справки, попросил кого надо. Тебе надо будет закончить трехмесячный курс и будешь преподавать иврит вновь прибывшим.

– Я?

– Ты, ты. А кто два года занимался, не поднимая головы? Шимон с тобой общался, он уверен, что ты справишься.

На курсе она занималась с израильтянами, иврит там не учили, акцент был на методику преподавания. Было совсем непросто, но Лиля почувствовала, как быстро, просто на глазах вырос ее уровень.

В июле отметили бар-мицву Мати, в той синагоге, в которую ходили Шимон и папа, и это было необыкновенно торжественно и волнительно.

На Рош а шана Шимон пригласил их в гости к сыну. Такой замечательный обычай – показать новым репатриантам, как принято отмечать праздники.

Частный дом, столы, накрытые во дворе. Белые скатерти и красивая посуда. Народу было много: и семья, и друзья. Весело и шумно. Много детей в белых рубашечках и нарядных белых платьях. Маленькие принцы и принцессы с тщательно расчесанными кудрями. Родители, спокойно воспринимающие этот балаган и шум, не делающие детям замечаний и полностью довольные жизнью.

Лиля не запомнила никого на этой вечеринке, но через пару недель к ним заглянул Шимон.

– Лили, дорогая, найдёшь пару минут поговорить?

Они вышли во дворик и Шимон начал издалека. Он похвалил их семью, отметив, как они замечательно вписались в новую жизнь. Как довольны на работе папой, какая хозяйка Фая, какой смышленый Мати и к тому же – красавчик. И она, такая молодец, приехала с ивритом и не должна зарабатывать на уборках.

– Запомни, милая, уроки иврита в этой стране – это всегда актуально. Народ ехал, едет и ехать будет. Такая у нас страна – земля обетованная. Без работы не останешься, обещаю. Да и на частных уроках всегда сможешь подзаработать. Осталось тебе только личную жизнь устроить.

Лиля настороженно молчала.

– Есть тут один мужчина, у сына был на празднике, обратил на тебя внимание и хочет познакомиться. Вот я и подумал – а что не попробовать. Телефон давать не стал, пообещал сначала у тебя спросить. Он из ваших, даже по-русски говорит немного. Вроде, родители его из Вильно. А он, по-моему, уже здесь родился. Устроенный, солидный. Интересный. Но что это я его расхваливаю, сама увидишь. Не пожалеешь, мне кажется. А нет, так нет. Без обид.

Он позвонил на следующий день, и она улыбалась, слушая, как он старается вести беседу на русском – с диким акцентом и несуразными окончаниями слов.

– Я могу говорить на иврите, если вам сложно.

– А что, я так некрасиво говорю?

Этим, совершенно детским вопросом, он как-то сразу расположил ее к себе. Он старался, явно старался ей понравиться, продираясь, как через джунгли, через падежи и спряжения глаголов, через прилагательные, упрямо нежелающие согласовываться с существительными.

– Можно будет встречаться? – спросил он с надеждой в голосе. И добавил:

– Без телефона я разговариваю лучше.

Она вдруг почувствовала необычную легкость. Да, он ее видел, она ему уже нравится, так что решать ей. Такая игра в мяч и её очередь кидать.

Они договорились о встрече на берегу моря, вечером, когда немного спала жара.

Он пришел в белых брюках, цветной тенниске и мягких мокасинах. И она с грустью поняла, что не сможет упомянуть про Рио де Жанейро, где все ходят в белых штанах . Вернее, упомянуть-то сможет, но он, наверняка, не поймет, о чем это она. И ещё много такого есть, о чем они никогда не поговорят, не вспомнят, не посмеются и не погрустят. Разные песочницы, разные буквари, разные песни. Нет никаких точек соприкосновения: у нее за спиной свое прошлое, которое даже одной точкой не пересекается с его прошлым. Эта мысль не давала ей покоя все то время, пока они степенно гуляли по набережной. Он что-то рассказывал на русском, сбиваясь на иврит, она вежливо улыбалась, кивая.

А потом, в кафе, он, словно исчерпав запас слов для разговора, замолчал. И она внезапно почувствовала, как хорошо с ним молчать. Легко, непринужденно, не испытывая неловкости и желания что-то сказать, чтобы заполнить паузу. А еще не отпускала мысль, что он старше, намного старше ее. Она пыталась понять: мешает ли ей этот факт, но не находила ответа. Ей нравился его акцент, который не был таким тяжелым в живой беседе. Нравилась его ненавязчивость, легкость, естественность и вместе с тем – предупредительность и забота. Это проявлялось в мелочах и самых, казалось бы, простых вопросах: не хочет ли она поменяться с ним местами, чтобы лучше видеть море? Любит ли она салат с курицей? Если да, то он очень рекомендует заказать его именно в этом кафе – у них необыкновенная зелень.

– Меня всегда тянет спросить, где они ее выращивают, прямо здесь, на берегу?

– Вы часто здесь бываете? – она спросила и тут же пожалела о своем вопросе.

– Когда навещаю дочку, мы иногда с внуками забегаем сюда. Они любят здешнее мороженое. Я думаю, что твоему сыну оно тоже понравится. Надо как-нибудь прийти сюда с ним.

Она кивнула, поняв, что он все решил, что их встречи будут продолжаться, что он хочет познакомиться с Матвейкой. Решил, не спросив ее мнения, но это ей почему-то было приятно.

Почему? Ответа на это у нее не было.

Он словно прочел ее мысли, накрыл ладонью ее руку и произнес медленно на иврите:

– Лили, прости, я, наверное, немного поторопился насчет твоего сына. Ведь в конечном счете все решает женщина. И решение за тобой. Я, с твоего разрешения, позвоню через пару дней и ты сообщишь, что решила.

Он расплатился с официантом карточкой, без этого дурацкого копания в кошельке и выискивания мелочи. Без того позерства, которое порой так раздражало ее в бывшем муже.

– Мы можем пройтись до стоянки, если ты не устала, или подождешь меня на скамейке?

– Конечно, пройдемся, закат, такая красота.

– О, подожди, ты ещё не видела наших зимних закатов, эти краски передать под силу только талантливому художнику.

Он помолчал и добавил:

– Зимой пляж пустой и пройтись – просто удовольствие.

Они медленно шли к стоянке и Лиля думала о мудрости иврита, который не признает обращения на “вы”, тем самым стирая дистанцию, делая людей ближе с самого начала знакомства.

А еще она заметила, что они говорят обо всем и в то же время – ни о чем. Он не рассказал ничего о себе, не спросил про нее. Хотя… Что про нее спрашивать – и так все понятно: совсем зелененькая, в Израиле меньше года. Правда, с ивритом, совсем неплохим, даже приличным – это она поняла на курсе.

– Со следующей недели начинаю преподавать в ульпане, – неожиданно для себя призналась она. – Очень волнуюсь, как пойдет.

– У тебя прекрасный иврит, даже не скажешь, что ты меньше года в стране. И ведь ты будешь преподавать людям с нуля. Уверен, что твоих знаний хватит.

Она кивнула, чувствуя, как важна ей эта поддержка. Поддержка почти незнакомого мужчины, с которым она провела всего лишь один вечер.

Он позвонил, как и обещал, но только не через пару дней, а через неделю. Извинился, что замотался по работе и пригласил на концерт.

Концерт был утренний, в каком-то монастыре, в зале с прекрасной акустикой. До этого выпили кофе в маленьком придорожном кафе. Картонные стаканчики, но совершенно необыкновенный маковый рулет – тонкое тесто, сплошная начинка.

И вот тогда ее накрыло теплой волной. Что это было? Благодарность? Признательность? Пробуждающаяся симпатия? Наверное, все вместе.

Может, потому, что это было в ее жизни впервые: и это придорожное кафе на заправке, и рулет с маком в маленькой картонной формочке. И взгляд этого мужчины, смотрящего на нее так, как не смотрел на неё никто прежде.

Концерт был великолепный: Бах, Брамс и Рахманинов. Все знакомое, а оттого – еще более любимое.

После концерта они погуляли немного по парку, принадлежащему монастырю, и успели прикупить бутылку розового вина в небольшом магазинчике, который уже закрывался.

Уже в машине, по дороге домой, он объяснил, почему родители назвали его Цви.

– Вообще-то, я должен был быть Гирш, в честь деда. Но Гирш на идиш “олень”. Вот этого “оленя” перевели на иврит. Получилось Цви. Но близкие зовут меня Цвика.

– Да, это не так официально, – согласилась она. – А у меня цветочное имя – Лилия. Но тут меня все зовут Лили. И тоже назвали в честь бабушки. Ее звали Лия. Красивое имя, но я осталась на своем.

– А как насчет фамилии?

– Фамилию я не меняла, наверное, чувствовала, что вся эта история ненадолго.

– Папа Мати остался там? В Москве?

Она обратила внимание, что он знает, откуда она родом. Значит, интересовался у Шимона. А она, она совсем ничего о нем не знает. Он не рассказывает, а спрашивать неловко.

– Папа Мати? Нет, он в Нью-Йорке, хотя, возможно, сейчас уже в Бостоне. Мы не поддерживаем связь.

Последнюю фразу она добавила сухо, как бы предупреждая дальнейшие расспросы.

Он понял.

И опять беседа ни о чем. О погоде, о последних теплых деньках, после которых начнется сезон дождей.

Она видела, что он несколько раз украдкой посмотрел на часы и прибавил скорость. Довез до дома, церемонно открыл дверь машины и легко прикоснулся губами к ее руке.

– Лили, спасибо за общение и такое приятное утро.

– Ну, что ты, это тебе спасибо! Мне все понравилось: и дорога, и монастырь, и музыка. И даже кофе с маковым рулетом. Это было просто великолепно!

– Я рад, что смог доставить тебе удовольствие. Дай бог, не в последний раз. Вот так, постепенно, я изучу все твои вкусы. Шабат шалом, Лили.

– Шабат шалом, Цвика.

Он не обманул: их отношения разворачивались действительно постепенно, как лента какого-то фильма. Фильма, наполненного большими и маленькими сюрпризами, согретого теплом и пониманием.

После праздников Лиля начала работать в ульпане, ей нравилось объяснять правила языка вновь прибывшим, видеть их изумленные глаза и радость, когда им удавалось произнести короткую фразу, грамотно составить предложение. Да, этот язык, такой умный и мелодичный, был совершенно не похож на русский или английский. Он опрокидывал знакомые и привычные понятия и брал в плен, медленно и уверенно вытесняя другие языки. По ее просьбе с Цвикой они говорили только на иврите, и такое общение дало ей много. Остались в прошлом страхи и комплексы, что она не справится. Два года усердного изучения иврита в Москве не прошли даром.

На Хануку они с Цвикой выехали на две ночи в отель на севере, и она была очарована природой, начавшей пробуждаться после обильных осенних дождей.

– Мы приедем сюда ещё раз – в начале весны. Хотя, можно и чуть раньше – в феврале. Хочу показать тебе цветение миндаля и цикламенов.

В декабре исполнился их год пребывания в Стране.

Глава 4

Лиля часто думала, что редко кому из прибывших так повезло и благодарила судьбу, что их соседом стал Шимон, который явился добрым ангелом для всей их семьи.

В конце февраля мама с папой получили амидар – небольшую квартиру от государства. Это был не лучший район Тель-Авива. Настолько не лучший, что они долго обсуждали целесообразность переезда.

– Даже не думайте, – махал руками Шимон. – Тель-Авив! Вы просто не понимаете , что это! Получить Амидар в Тель-Авиве! Вы что, хотите жить в Сдероте или Димоне? Или на севере? Центр – это центр.

По той горячности, с которой он настаивал на переезде, было понятно, что он принял участие и в этом проекте.

Как-то Лиля, сидя с Цвикой в кафе, поинтересовалась:

– Откуда у Шимона такие связи? Он , вроде, не из самых состоятельных, раз живет в таком стареньком доме. И в общении очень прост.

– О! Шимон! – усмехнулся Цвика. – О его связях можно только догадываться. И о его состоятельности тоже. И вообще – он не так прост, как кажется. А живет здесь, потому, что не хочет ничего менять – это квартира его покойных родителей, ему комфортно, привык. Район хороший, удобный. Но то, что вам с ним повезло – это без сомнения. К тому же, он из тех, которые считают своим долгом помочь новым репатриантам. Тут все помогают, но большинство – советами или какими-то вещами: мебелью, одеждой. А у него есть возможность помочь реальными делами. И он это делает. Мы знакомы так давно, что и подумать страшно. Он у меня на свадьбе ещё гулял.

Он замолчал и замялся, словно упомянул то, о чем не следовало говорить.

Они были знакомы уже почти полгода, но темы, связанные с их прошлым, не обсуждали, кроме краткого упоминания о ее муже, живущем в Америке. Ей казалось неловким задавать вопросы о его семье, и сейчас она сделала вид, что не заметила его замешательства.

За время их общения они ни разу не встречались в шабат, он ни разу не пригласил ее в гости. Ей приходилось иногда достаточно сложно вырваться в будний день: с утра была учеба, три раза в неделю – вечерние группы в ульпане. Она вела группу поочередно с Эдной, с которой они вместе заканчивали курсы по методике преподавания.

Это была яркая крупная брюнетка со стрижкой под Мирей Матье. Свободные туники, яркие украшения из натуральных камней, умело наложенный макияж – она обращала на себя внимание не только внешностью, но и манерой держаться. Родом из Франции, приехавшая маленькой девочкой, она, словно, привезла с собой этот парижский шарм, элегантность и умение произвести впечатление, чем явно не отличались большинство израильтян.

Еще на курсе она взяла Лилю под свое крыло, поражалась ее ивриту, и сделала все, чтобы они попали в один ульпан.

Она была старше лет на десять, но они очень сдружились, и выходили иногда в кафе. Эдна неизменно оплачивала эти посиделки, произнося одну и ту же фразу:

– Кто приглашает, тот и оплачивает. В Израиле так принято.

Она с готовностью подменяла Лилю пару раз, хотя было понятно: эта работа была ей нужна не ради заработка.

Эдна была единственной, кто знала о Цвике. Пришлось рассказать тогда, когда они уезжали на три дня на север.

– А почему не на конец недели? – она посмотрела с удивлением, искренне не понимая почему. – Нет, ты не думай, я тебя подменю, не в этом проблема. Просто странно. Он тебя с детьми познакомил?

Лиля покачала головой.

– Пытаюсь понять, насколько серьезны для него ваши отношения. Приятно провести время с симпатичным мужчиной – наверное, это неплохо. Но ты молодая, могла бы ещё выйти замуж и даже родить Мати братика или сестренку. На сколько, ты говоришь, он тебя старше?

Лиля растерянно пожала плечами:

– Понятия не имею. Знаю, что у него есть внуки, он с ними ходит в кафе, угощает мороженым.

– Этой информации более, чем достаточно. Допустим, что он женился в двадцать пять, а его дочка выскочила замуж в двадцать. Маловероятно, но – допустим. Это значит, что он в свои сорок семь он стал дедом. Внуки, скорее всего, лет семи-восьми. Младше – навряд ли, а старше на пару лет – вполне возможно. Вот и считай, дорогая моя. Чтобы справиться с такой задачкой, не нужно быть учителем математики. Хорошо за пятьдесят твоему ухажеру.

Лиля молчала.

– Я что, открыла для тебя Америку?

Этот разговор состоялся в декабре, перед их поездкой и там, на севере, в уютной домашней гостинице, она совершенно выбросила из головы этот разговор. Да, он старше, но какая ей разница на сколько? Им так хорошо вместе. Да, много недосказанностей и каких-то белых пятен, но ведь они и знакомы без году неделя. И она не собирается расспрашивать и выяснять. Все в свое время и, наверное, это время еще не пришло.

Про работу она тоже не спрашивала – это не её дело, как мужчина зарабатывает. Это были слова Эдны, и она была с ней согласна.

Родители переехали в середине марта, когда закончились воздушные тревоги и ожидание обстрелов. Остался позади период, который в семье все, кроме Лили, перенесли достаточно спокойно, даже мама.

Переезд был сложным: все дружно паковали вещи, которых собралось немало. Даже Матвейка принимал активное участие, каждый день принося коробки из соседнего супермаркета и тщательно их надписывая: книги, стекло, одежда. Шимон договорился с машиной и грузчиками, и великое переселение состоялось. Квартира опустела и казалась нежилой и похожей на какой-то склад с разбросанными коробками, рулонами изоленты и ворохами упаковочного материала.

– Ну, вот, сын, остались мы вдвоем, – печально протянула Лиля, чувствуя, что ей уже не хватает маминого взгляда; что она уже скучает по разговорам с папой.

Матвей мгновенно считал её настроение и заметил:

– Не о чем переживать, мам. Мы в одном городе, и автобус к ним идёт прямой, без пересадки. Дедалик сказал, что они будут часто приезжать в гости.

Он пытался держаться бодрячком, но Лиля чувствовала, что ему тоже не по себе. Их просторная квартира, снятая для трех поколений, казалась теперь какой-то непомерно большой для них двоих. Зато теперь у Мати будет полноценная комната, большая, с двумя окнами, а не та половинка, в которой он ютился и которую хозяева представили, как полноценную комнату.

За это время после бар-мицвы он здорово вытянулся и в целом – повзрослел. Как-то незаметно заговорил на иврите, впрочем, Лилю это не удивляло – у детей все намного проще и быстрее.

Она понимала, что теперь будет сложнее в материальном смысле – ей самой придется оплачивать и съем, и коммуналку. В планах было закончить учебу, получить нужный диплом и перейти работать в школьный ульпан. Она ежедневно мысленно благодарила папу: именно благодаря ему, она приехала в Страну с хорошим ивритом, что дало возможность так фантастически быстро устроиться на такую работу, миновав этап уборок чужих квартир и ухода за старушками; этап, который проходили практически все.

О переезде родителей она рассказала Цвике.

– Надеюсь, теперь ты пригласишь меня на чашечку кофе и познакомишь с сыном? – он улыбнулся. – Сколько можно прятаться, как школьникам? Хотя, у нас и школьники не прячутся; другое поколение – все открыто и все очень рано.

Она кивнула. Ей и самой была в тягость эта ситуация, когда она не могла напрямую сказать, где была и с кем.

Решила всем вместе отпраздновать 8-е марта.

Пригласила родителей, но папа отказался.

– Прости, доча, но мама сейчас не очень стабильна, видимо, этот переезд сыграл свою роль. Смена места жительства – это всегда стресс. Это внешне она держалась молодцом, но ты же сама понимаешь.

– Да, конечно. А таблетки?

– Принимает, но надо менять, организм привыкает. А очереди к невропатологу длинные. Ничего, справимся. Пока все под контролем. А вы… Посидите втроем.

Лиля изумленно замолчала.

– Да в курсе я, в курсе, Шимон как-то проговорился. Маме ничего не сказал – ее не стоит перегружать лишней информацией, ты же понимаешь. Да, и тебя понимаю и не обижаюсь. Все в свое время. Представишь нам еще своего кавалера.

Ей неловко было приводить Цвику в квартиру, еще хранящую следы переезда родителей: нет, они с Матюшей сразу вынесли неиспользованные коробки, упаковочный материал и непривычно большие бабины клейкой ленты. Она привела в порядок загерметизированную комнату, с каким-то яростным удовольствием отдирая с окна полиэтиленовую защиту. Перемыла все, что можно было перемыть, но уюта это квартире не добавило. Навряд ли они в ближайшее время будут менять жилье: здесь школа Матвея, хорошие соседи и прекрасный район – тихий и такой удобный для жизни. А уют – это дело наживное. Потихоньку, леат-леат, как говорили местные. Надо будет прикупить мебель, хотя бы самое необходимое. Ну, и всякие мелочи: коврики, занавески, светильники. Неплохо бы съездить на блошиный рынок, о котором ей рассказывала Эдна; там за бесценок можно найти что-то симпатичное и интересное. Да, а еще комнатные растения, о которых она когда-то так мечтала. Квартира большая, площадь позволяет. Правда, здесь нет привычных подоконников, но можно присмотреть оригинальную этажерку.

Долго сомневалась, как представить Цвику Матвею, проговаривала мысленно:

“ Знакомьтесь, это мой сын, Мати, а это Цвика, мой…”

И правда, кто ей этот человек, который сумел приблизиться к ней настолько близко? Который легко и без видимых усилий снес воздвигнутые ею надежные преграды, которыми она окружила себя. Эти рвы с водой, через которые не просто добраться до замка, если подняты мосты. Фортификационные сооружения… Да, именно так это называется. Непонятно, откуда всплыло это словосочетание, наверное, из какой-то книжки. Но факт оставался фактом – после отъезда Вени мысли о противоположном поле ее даже не посещали. Ее главным мужчиной стал Мати. А Цвика – друг, ну, конечно, так она и представит его: друг.

Хотя, что-то мешало, царапало, как заноза, которую не удается вытащить. Друг, который за полгода ни разу не пригласил ее домой. Друг, который не познакомил ее с семьей, не представил детям. Который толком не рассказал, чем он занимается в жизни. Она не спрашивала, это правда, не лезла в душу, не копала, не пыталась по каким-то крошечным фрагментам воссоздать цельную картинку. Хотя, какие фрагменты? Не было ничего, никаких фрагментов, кроме краткого упоминания о внуках, благодаря которому умница Эдна вычислила его возраст.

Если разобраться – весьма поверхностные отношения, приятное времяпровождение, не более. Она поняла это вдруг, настолько внезапно, что замерла от удивления: как это ей раньше не приходилось в голову? Друг? Никакой не друг! Так и представит его: “приятель”. И понаблюдает за его реакцией. Хотя, наверное, достаточно и имени.

Она планировала ужин втроем, но Мати за несколько дней сообщил, что посидит немного для приличия, а потом будет вынужден уйти.

– Понимаешь, у Ширли день рождения и мы договорились сделать ей сюрприз.

– Где?

– Дома у Шона.

– Да, конечно, – она кивнула, стараясь не показать своего разочарования.

Мати летом четырнадцать и он не может сторожить ее. К тому месяц с лишним сидения дома без встреч с ровесниками – это, конечно, ужасно. Ужасно и противоестественно.

Ее радовало то, что за год с лишним пребывания в Стране он неплохо овладел языком, а самое главное – был принят классом. У него появились друзья и он, на правах старожила, помогал вновь прибывшим, которых было пока совсем немного в их школе. И если у него классная вечеринка с сюрпризом, было бы нелепо просить его остаться. Лиля понимала это прекрасно и часто задумывалась: совсем взрослым стал ее Мати, через четыре года он закончит школу и пойдет в армию. Рассматривая фото, она немного грустила о том забавном малыше, который когда-то называл ее по имени и который вырос, не зная своего отца.

А ее мечта о двух детях так и остались мечтой. Когда-то, в тех, детских переписках, ей желали огромное количество счастья. А что такое счастье? Наверное, тот момент, когда сбываются все мечты. Навряд ли это возможно. Хотя, разве можно назвать ее несчастливой? Рядом совсем взрослый сын, хороший мальчик, с которым они прекрасно ладят и выражение “переходный возраст” для нее всего лишь понятие из толстых книг по педагогике; понятие, которое практически не имеет никакого отношения к ее Матюше.

У нее совершенно замечательные родители. Дедалик – папа и дед, на которого можно положиться и это его “ничего, доча, прорвемся” не раз наполняло ее надеждой, верой и уверенностью и держало на поверхности.

Да, беда с мамой, но не было дня, чтобы Лиля не вспоминала того врача, который дал им толчок к отъезду. И совсем неизвестно, что было бы с ней сейчас в Москве. Переезд не вернул прежнюю маму – легкую фею, одно присутствие которой создавало особую атмосферу дома – атмосферу сказки. Но жаловаться грех. Она стабильна – так оценивают ее состояние врачи, да они и сами видят, что прием препаратов вернул ее к жизни. И пусть будет так и не хуже. Эти слова сказал папа и она была полностью с ним согласна.

А она сама? Если вдуматься, ей фантастически повезло. Да, это везение не пришло на ровном месте – она хорошо помнила, как два года сражалась с ивритом, занимаясь ежедневно далеко за полночь. На каком-то этапе, наверное, через полгода, это сражение плавно перешло в нечто другое. Словно она упорно воевала с бурным течением горной реки, которая вдруг широко и привольно разлилась по равнине, вырвавшись из теснины скалистого ущелья. И она, отчаянно барахтавшаяся в холодной воде, вдруг поплыла – спокойно, уверенно, не затрачивая ненужных усилий. Язык перестал казаться трудным и странным, наоборот – в нем было много логики и четких правил. Язык-конструктор, в котором слова строились по схемам. И вместе с тем – такой мелодичный и совсем несложный для произношения. Она непостижимым образом поймала его интонации и говорила почти без акцента. В этом плане она очень продвинулась на курсе и помнила удивление Эдны, когда ответила на ее вопрос, любимый вопрос местных: “Кама зман ат ба арец?”

И Шимон – этот поистине добрый ангел, которого кто-то сверху послал их семье. И ее знакомство с Цвикой, их общение, которое внесло совершенно новые краски в ее жизнь. Да, не все так, как бы ей хотелось, но разве существуют идеальные отношения? Наверняка, и она не идеал. И это то, что есть. За этот год в Стране она хорошо выучила это выражение.

К сервировке стола отнеслась тщательно и долго колебалась в выборе главного блюда и десерта. Матвей поглядывал на ее возню на кухне, но ничего не спрашивал.

Цвика пришел вовремя, принеся бутылку красного вина и небольшую, но очень изысканную коробочку с темным шоколадом.

Что она ждала? Нет, не так – она ничего не ждала, просто привыкла, что восьмое марта – это день цветов и подарков. Привыкла, потому что была засыпана этими цветами, когда работала в школе. Цветы были к началу и к концу учебного года, к всевозможным датам и праздникам. А на восьмое марта она просто тонула в охапках мимозы. Это были солнечные букеты, дарившие весеннее настроение, несмотря на капризную погоду начала весны. А ещё были тюльпаны: хрупкие, нежные, на длинных стеблях, словно вылепленные из воска.

Ее ученики из ульпана тоже преподнесли ей вчера букет – розы, алые розы в красивой упаковке.

Они стояли в большой вазе, напоминая о празднике, хотя совершенно не пахли. В этой стране были сногшибательно красивые цветы, лишенные привычного запаха. Здесь была ароматная и очень красивая клубника, у которой не было привычного вкуса. Здесь многое было по-другому, и к этому другому еще предстояло привыкать.

Цвика пришел без цветов.

И ей, совершенно не избалованной в этом плане мужем, стало неприятно. Мелькнула мысль, что за время их недолгого знакомства он не подарил ей цветы ни разу. А как же конфетно-букетный период? Или в этой стране нет такого понятия? И о восьмом марта он, наверное, ничего не слышал, здесь это не праздник. Она почувствовала, что пытается его оправдать, объяснить непонятное для нее поведение. При чем здесь восьмое марта? Разве не принято, будучи приглашенным в дом своей женщины, принести цветы? В ее глазах это было не подвигом, а просто нормой.

– Знакомьтесь, это мой Мати, а это Цвика.

И никакой расшифровки кто есть кто. Понятно, что Мати – сын. А вот кто ей этот седеющий, начинающий полнеть мужчина?

Она поймала короткий недоумевающий взгляд Матюши, который был предупрежден, что будет гость. Мелькнула мысль, что все это было дурацкой затеей: сына надо знакомить с мужчиной, с которым у тебя есть планы на совместное будущее. Судя по всему, это не ее случай. И, наверное, хорошо, что папа отклонил ее приглашение. Он бы точно не понял, что делает здесь практически его ровесник. И вообще, она дура, просто дура. Надо было упаковать пару-тройку салатов, испечь торт, купить цветы, заказать такси и поехать к родителям. И справить этот праздник с людьми, которые понимают, что такое восьмое марта. И услышать знакомый тост папы: “За наших женщин!” И наслаждаться радостью в глазах их домашней Феи.

– Пожалуйста, к столу!

Она изо всех сил пыталась скрыть нахлынувшие эмоции.

Беседа за столом была на иврите и походила на низкое пламя, которое никак не желало разгораться. Несколько раз Цвика попытался что-то вставить на русском, но дальше этих нескольких фраз дело не пошло.

– Да, мой иврит намного лучше русского, – удрученно заметил он. – Я бы мог брать уроки у твоей мамы, но она упорно отказывается. – Лиля, я не ожидал, что ты так готовишь, это просто пиршество какое-то.

– У нас дома любят готовить, мама накрывала великолепные столы в Москве. Ну, а я смотрела и училась. Хотя мне до неё все равно далеко.

– Я этим не могу похвастаться, – он замялся и перевел разговор на другую тему.

Еще до подачи горячего Матвей посмотрел на часы:

– Мне пора, я еще должен зайти за Авигайль.

– Подружка? – Цвика понимающе подмигнул.

– Одноклассница. Ну, счастливо вам отмечать праздник, я побежал. Мам, буду поздно.

Лиля кивнула:

– Ключи не забудь. Хорошо вам провести время. Будь умницей.

Мати ушел, а Цвика, с удовольствием расправляясь с салатом, спросил:

– Я немного не понял. Сегодня какой-то праздник?

И Лиля с внезапной грустью поняла, что ей не хочется объяснять вещи, такие очевидные для нее, о которых он ни слухом – ни духом.

– Вообще-то сегодня восьмое марта, – она легко кивнула в сторону вазы с розами, не заметить которую было просто невозможно.

– И? В твоей семье отмечают эту дату? Что это было? Какая-то борьба женщин за свои права? Там, по-моему, была как-то замешана эта социалистка …Клара Цеткин. Или я ошибаюсь?

– Нет, скорее всего, ты не ошибаешься. Я, так же, как и ты, никогда не интересовалась подробностями. Просто в Союзе это был выходной – Международный Женский день.

– А, теперь понятно. И вы в Израиле продолжаете его отмечать. Занятно. И совсем неплохо – ещё один праздник к многочисленным нашим.

Лиля обратила внимание, что он не поинтересовался, откуда розы, кто подарил ей такой шикарный букет, в котором раскрытые цветы словно обручем окружали полураскрытые бутоны.

Лиля водрузила на стол горячее блюдо: курицу, фаршированную рисом, черносливом и тонко нарезанным миндалем.

Ей были приятны аплодисменты Цвики, его восторженное выражение лица.

– Это фирменное блюдо моей мамы, а теперь – и моё.

– Не думаю, что твоего экса так потчуют в Америке. Это просто великолепно! Да и меня так не балуют. Жаль, что ребенок убежал от такого угощения, ну, да в его возрасте еда – не главное.

Некоторое время они ели молча, а потом Цвика заметил:

– Хороший парень. Воспитанный и красавчик. Твоя копия.

– А твоя дочка на кого похожа? – она спросила это совершенно неожиданно для себя.

– Дочка? У нас их две. Старшая живет на второй линии у моря. Там у меня трое внуков. Мальчишки. Хорошие пацаны, толковые, свободно говорят на английском. Мы с женой какое-то время жили в Сан-Франциско, и Эмма родилась там, даже успела походить в школу. Английский на уровне родного языка, фактически единственный язык общения в их семье. Ну, и внуки мои заговорили сначала на английском, а потом уже на иврите.

– А как зовут младшую?

Она не хотела ни о чем спрашивать, а вот… не сдержалась.

– Рони. Совсем взрослая уже, наша малышка. Дочка преданная, сестра замечательная, а какая тетка, поискать! Племянников обожает, а они – ее. Эмма иногда даже ревнует. Ей бы своих родить, пока не поздно.

– А сколько ей?

– Тридцать два будет. Она не любит упоминать про свой возраст, смеётся: мне двадцать пять и еще несколько месяцев. Она у нас медсестра, уход за мамой полностью на ней.

– Так, они живут вместе? – Лиля почувствовала легкий холодок, пробежаший по спине под теплым свитером.

– Ну, да, мы все живем вместе, втроем. Есть, конечно женщина по уходу, но без Рони мы бы не справились.

– А что с твоей женой? – она с трудом произнесла эту фразу.

– Ой, давай не будем углубляться, тема тяжелая, да и диагноз тоже. Аутоимунное заболевание, осложненное психосоматикой. Лечение – поддерживающее и только. У нас дом в Раанане, двухэтажный, вот мы и разбежались с ней по этажам. Я наверху, они с Рони – внизу. Так ее легче и во дворик вывезти, когда есть погода и настроение.

– А Шимон? Он в курсе?

– У нас все в курсе, вся родня и друзья – шила в мешке не утаишь, да и незачем.

– Все в курсе, кроме меня, – она медленно произнесла эту фразу на русском.

– Ты обиделась? Просто не хотел тебя грузить своими проблемами. Да и зачем это тебе? Ну, а если тебя волнует та сторона вопроса – то можешь быть спокойна – её просто нет, уже давненько. Ей это вообще особо не нужно было. Никогда. А сейчас и состояние ее не располагает к близости.

– А тебе, значит…

– Я мужчина, Лили, нормальный здоровый мужчина. Этим все сказано. И мне в прошлом году только исполнилось шестьдесят. Для мужчины это вообще не возраст.

– А ей, твоей жене? – Лиля с трудом выдавила из себя эту фразу.

– Мы ровесники, вместе со школы. И она знает, что я с ней буду до последнего. Могу не прийти ночевать, уехать на недельку в Европу – это все допустимо. Кстати, на Песах у тебя, наверное, каникулы? Можно съездить куда-то на три-четыре ночи. Подумай и дай ответ.

Он тщательно вытер пальцы салфеткой, встал из-за стола, подошел к ней сзади, положив руки на плечи и разминая их – сначала легко, потом – все сильнее и сильнее. Чмокнул в макушку с вопросом:

– Время десерта?

Это был его обычный вопрос, но почему-то сейчас это прозвучало не к месту. Она аккуратно освободилась от его ладоней – горячих, сильных ладоней уверенного в себе человека и внезапно поняла, что именно этим он привлек ее: своей уверенностью, какой-то мужской силой. Он так отличался от Вени, бегающего к властной матери и плетущего с ней паутину планов, которые лишили ее мальчика отца.

И то, что Цвика не отвернулся от своей больной жены, не отправил ее в дом престарелых – все это, по идее, добавляет ему очков. Такое благородство не часто встретишь. Вопрос: нужно ли ей это? Ей, Лиле, матери-одиночке, воспитывающей сына-подростка, хорошо, нет фантастически хорошо устроенной в профессиональном плане. Имеющей определенные цели и идущей к ним. Ей, которой в сентябре будет тридцать четыре года. А его младшей дочери, Рони, будет тридцать два. Ровесницы практически. А та, вторая, мама трех сыновей, говорящих на английском и любящих мороженое… Она старше ее. Лет на пять – шесть. Он рано стал папой, ну да, школьная любовь. Та самая, о которой написаны стихи, песни и сняты фильмы. Та самая, которая плодит короткие браки или же остается на всю жизнь. И это вариант Цвики и его жены.

И, наверное, он был прав, не рассказывая ей про свою жизнь. Понимал, что ее это ранит. И представлять ее своим дочерям не собирался, так как это бы ранило их. Ну, конечно, мама, пусть больная, но жива, а он заводит роман на стороне. Да, они, наверняка, не наивные девочки и понимают, что их папа… Как это он выразился? Нормальный здоровый мужчина. Вот-вот, нормальный и здоровый, со всеми вытекающими из этого подробностями. Но одно дело – предполагать и догадываться, а другое – быть представленными пассии своего папы. “Знакомьтесь, девочки, это моя Лили”. Нет, он никогда не сделает больно своей семье. Они никогда не соберутся вместе за одним столом на праздник, разве что на восьмое марта – на праздник, который и не праздник вовсе в их стране. Она никогда не увидит, какой интерьер он предпочитает, какие книги стоят на его полках, и вообще – чем он живет. Хотя, последнее понятно – он живет своей семьей: ее делами, заботами и проблемами. Все так, как до́лжно в его возрасте. Обожает внуков и своих девочек и, скорее всего – любит свою жену. Любит, несмотря ни на что. А тогда кто она для него? Приятное времяпровождение? Да. И не более того.

– А на десерт сегодня наполеон, – она произнесла это как можно более нейтральным и безразличным тоном. – Пойду поставлю чайник.

Она вышла на кухню, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Промокая глаза салфеткой, она вдруг словно услышала чей-то голос – голос совершенно постороннего человека; голос в котором не было ни грамма участия или сочувствия, а наоборот: плохо скрываемые сарказм и издевка:

– Ну, и что ты теперь собираешься делать?

У нее не было ответа на этот вопрос. Так же, как и не было ответа на его предложение куда-то поехать на Песах.

Она тщательно припудрила лицо и подкрасила губы любимой помадой с завораживающим названием “ночная слива”. Незадолго до отъезда она ходила с Лорой на фильм “Зимняя вишня”. Как мало сюжетов у жизни и как часто они повторяются в самых разнообразных вариантах, создавая иллюзию, что у каждого человека – такая особенная, неповторимая судьба. В деталях, конечно – да. А глобально – все так похоже.

И это она, Лилька-каллиграфия, которая с детства любила, чтобы все было правильно и аккуратно, стала любовницей. Мало того, что мужчина, с которым ее связывают близкие отношения, намного старше. И у него есть жена. Больная или здоровая – это совсем неважно. Сохраняются между ними супружеские отношения или нет – это тоже вторично. Главное – его жизнь там: его двухэтажный дом, его незамужняя Рони, преданно ухаживающая за матерью, и вторая, Эмма, со своими мальчишками, которые говорят на английском и обожают мороженое. Там его проблемы и заботы. Там его счастье и радость. Его праздники и будни. Такой пазл из множества фрагментов – больших и малых, составляющих картину его жизни. Каким фрагментом является она? Каким-то маленьким и никчемным, где-то в уголочке; таким крошечным фоновым фрагментом, что если его убрать – никто и не заметит.

Обо всем этом ей думалось уже в постели, когда, убрав все со стола и разложив по контейнерам остатки салатов, она пыталась заснуть.

Заснуть не удавалась. Она слышала, как вернулся Матвей. Посмотрела на часы: начало четвертого. Не страшно – завтра суббота и можно спать хоть до полудня. И будет время разобраться в этой ситуации и решить – подходит ли это ей. И вообще – утро вечера мудренее.

Они оба проснулись поздно, вместе позавтракали, а потом Лиля предложила съездить к родителям, поздравить маму. Выбрала девять полураспустившихся бутонов из огромного букета: девятка – мамино любимое число. Отрезала солидный кусок торта и прихватила с собой коробочку конфет, принесенных Цвикой, заказала такси.

Они хорошо и душевно посидели и мама – она была почти что прежней – доброй феей с легкой улыбкой. Выдавал взгляд: именно по взгляду было видно, что эта легкость дается ей совсем нелегко.

– Дай Бог так и не хуже, – коротко ответил папа на ее молчаливый вопрос. – Ты знаешь, поликлиника тут совсем рядом, через два дома, мы перешли, я уже все оформил – ездить туда, к вам, это целая история. И представляешь, попалась чудесная врач – внимательная и толковая. Здесь с семидесятых, говорит по-русски. И автобусов тут полно, так что – все нормально, не пропадем. Повезло, что мы остались в одном городе, а то упекли бы нас в тьму тараканью. Да, и квартирка совсем неплохая, чистенькая.

Лиля кивнула: для двоих просто замечательно.

Она отметила, что папа ни слова не спросил про вчерашний вечер. Ждет, пока она сама расскажет. А рассказывать и нечего. Совсем.

Мати тоже не спросил ее ни о чем, но она помнила его удивленный, непонимающий взгляд. Как он, по сути еще совсем мальчишка, понял, что они – не пара. А вернее – не понял, что его мама делает рядом с этим, таким возрастным, мужчиной. Не понял, даже не зная всего того, что она узнала вчера.

Уже дома она внезапно подумала о Шимоне. Как? Как он мог организовать это знакомство и подумать, что у них может что-то получиться? “Устроенный, солидный и интересный”. Именно так он его охарактеризовал, умолчав о возрасте и семейном положении своего друга . Ну, возраст – это вторично и в конце концов – возраст читаем, даже, несмотря на то, что Цвика выглядит намного моложе. А его семья? Как он мог предположить, что она, Лиля, способна завести роман с женатым человеком? Ведь он заходил к ним в дом, видел их отношения в семье. И вот же, не ошибся. И винить тут некого. Она сама пошла на это, не задав ни единого вопроса о его семье. Так что, Шимон тут не при чем. И Цвика – он тоже не обманывал ее, просто молчал. И, скорее всего, ответил бы прямо, если бы она его спросила. А она не спросила, свято доверяя Шимону, который устроил их знакомство. Значит, Шимон ещё как причём. Что он думает о ней сегодня, зная ситуацию?

И вот – почти полгода они вместе. Так мало и так много. Так мало, чтобы узнать человека, но вполне достаточно, чтобы к нему привязаться. И да, его присутствие внесло дополнительные краски в ее жизнь: ожидание звонков, долгие разговоры, совместные выходы. Вроде бы, ничего особенного – вылазки за город несколько раз, посиделки в кафе и те две ночи на севере, в маленьком домашнем отеле. Концерт в монастыре и вино, купленное там же, которое они распили при следующей встрече. А самое главное – та атмосфера, которая окутывала ее при их общении: атмосфера тепла, спокойствия, защищенности и комфорта. Наверное , все это называется одним коротким словом: химия.

И вот теперь ей предстоял выбор: разрушить или сохранить эти никуда не ведущие отношения. Встать в позу женщины с чувством собственного достоинства или улететь на несколько дней за границу на весенние каникулы. Иметь друга или остаться матерью-одиночкой уже такого взрослого сына, у которого своя кампания и свои выходы. Здесь, в этой стране открытых и теплых людей, ни за кем не стоит очередь. Ещё год с лишним – и она закончит учебу, получит такой важный для нее диплом и, скорее всего, перейдет работать в школу. Здесь, в ульпане, несмотря ни на что, она порой ощущала себя не в своей тарелке. Кто она такая, чтобы преподавать взрослым людям? Какая-то самозванка, сама приехавшая совсем недавно и попавшая на это место по протекции. Другое дело – преподавать иврит детям. Это ее стихия, и это ее цель – перейти на работу в школу. И тогда… Тогда у нее вообще не будет ни малейшего шанса познакомиться с кем-то. Она не верила в случайные встречи в ее возрасте: это все возможно в возрасте Мати: какие-то вечеринки, тусовки с друзьями и друзьями друзей. Или на крайний случай – работа в коллективе. Это не ее случай. Ее коллективом будут дети и учителя.

А, собственно, почему таким важным стало для нее быть с кем-то? После развода она прожила одна десять лет. А ведь там, в своей среде, среди людей, говорящих с ней на одном языке, ей было намного проще познакомиться и найти себе пару. И сбыть мечту: родить сестренку Матюше. Десять лет ей это даже не приходило в голову. Возможно, после предательства мужа атрофировалась какая-то область мозга, отвечающая за сферу отношений, и она, застыв и превратившись в ледышку, пребывала в этом состоянии, считая его нормальным. Десять долгих лет, лучших лет такой прекрасной поры, которая называется так просто – молодость. Поры, которую она посвятила учебе, работе и, конечно, своему малышу.

И вот – полгода, всего лишь полгода, за которые Цвике удалось ее отогреть, заставить понять ценность отношений в паре, не делая, вроде бы, ничего особенного для этого. И сейчас ей было страшно это потерять. Хотя, ее никто не поставил перед выбором. Никто не сказал – решай, подходит ли тебе существующая ситуация.

Видимо, ни Шимон, ни Цвика не считают, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Всем хорошо, а это главное. Нужно уметь наслаждаться моментом – основной девиз жителей страны. Можно все, если это происходит по обоюдному согласию. И если она завтра скажет Цвике, что они расстаются, он навряд ли это поймет. И спросит на своем ломаном русском, растягивая концы слов: а что случилось?

Была бы рядом Лора, она бы все расставила на свои места, а так ей даже не с кем посоветоваться. Разве, что с Эдной.

Эдна позвонила сама.

– Слушай, у меня соседи отдают такой милый комод, два кресла и журнальный столик. Ты, вроде, говорила, что хочешь что-то прикупить в квартиру. Цвет – вишня и в очень хорошем состоянии. Хочешь?

– Да, но…, – начала она.

– О доставке не беспокойся. Их сын по строительству работает, так что есть и машина, и рабочие. Привезут и поставят. Давай адрес и готовь место.

И действительно – привезли и поставили. И состояние оказалось отличным, только пару царапин на журнальном столике, которые легко прикрыть чем-то.

Мати одобрительно покивал – квартира потихоньку стала превращаться в уютное жилище. А царапины – ерунда, можно закрасить фломастером.

Лиля долго благодарила Эдну по телефону, а потом неожиданно для себя пригласила ее к себе на шабат.

– Мати уходит, посидим, поболтаем. Испеку что-нибудь.

– Конечно приду, но ты там особо не заморачивайся. Сладкое вредно.

Она испекла шарлотку, купила несколько видов орешков: миндаль, кэшью, фисташки – непременное угощение на столе израильтян.

Эдна пришла с вином и керамическим горшком с незнакомым Лиле растением – плотные ниспадающие листья сиреневого цвета.

– Вот, ты как-то говорила, что хочешь дома организовать оранжерею. Пусть это будет началом. А вино… Не знала, какое ты любишь – красное или белое. А потому взяла розовое.

Она огляделась.

– Очень приятная квартира и кухня просторная, и салон огромный. Сколько комнат?

– Три с половиной.

– Прекрасно, жаль только, что не твоя. Но – не все сразу. Потихоньку. А комодик, что я тебе сосватала, смотри, как встал, как будто родился здесь. И кресла вполне приличные. В общем, с обновкой!

– Спасибо, нам ещё обживаться и обживаться. Занавески, светильники и вообще – по мелочам.

– Не заморачивайся чересчур, у нас так многие живут: и без занавесок, и без светильников, и без этих ваших ковров – засмеялась Эдна. – Такой израильский стиль.

Они пили вино, ели шарлотку, презрев чью-то дурацкую доктрину, что сладкое вредно.

– Беру свои слова назад, – сказала Эдна. – Это я насчет сладкого. Вредно наступать на свои желания. А печешь ты бесподобно. И вообще – минимум теста, сплошные яблоки. И по-моему, тут есть корица. Угадала?

Лиля рассеянно кивнула.

– Хочешь кофе?

– Можно и кофе, но лучше чай.

Они пили ароматный чай – не из этих дурацких пакетиков, в которых, по мнению папы, была сплошная труха. Нет, она покупала на рынке развесной и заваривала по всем правилам.

– Что-то ты сегодня другая, – заметила Эдна, ловко подцепив еще кусочек шарлотки. – Все в порядке? Родители? Мати? Или с кавалером проблемы? Давай, рассказывай.

– Нечего рассказывать особенно.

– Поссорились, – понимающе прищурилась Эдна. – Бывает. Помиритесь.

– Нет, это другое.

И Лиля неожиданно для себя рассказала все: и про восьмое марта, и про семейное положение Цвики, и про дочек и больную жену.

– А шестьдесят лет ему было в прошлом году, – добавила она чуть слышно.

Эдна молчала, занятая остатками шарлотки. Потом отодвинула тарелку:

– Спасибо. Было очень вкусно. Вот теперь можно все разобрать по полочкам. Восьмое марта – да, у нас это не праздник и ожидать в этот день цветы или подарки нелепо и смешно. Так что, эту тему – в сторону. Но! Мужчина первый раз приглашенный в дом к своей женщине, мог бы прийти с цветами. Вывод – или скупой, хотя… Букет цветов – это такая мелочь. Значит, просто не приучен, не понимает. И это не слишком радует, учитывая его возраст. Нескромный вопрос. Вы, по-моему, полгода вместе? И что он тебе подарил за это время? Ничего? Себя? Маловато, милая. Маловато.

Последнее слово Эдна произнесла по слогам тоном, не допускающим возражений.

– Ну, и последнее, оно же главное. Статус. Его статус женатого мужика. О котором он тебе полгода ничего не говорил. Но это же было очевидно. Для меня, во всяком случае. Мужчина, живущий один, уже давно пригласил бы тебя к себе домой на конец недели. Или на какое-то торжество. Не верю, что за полгода у него в семье не было дней рождений. Две дочки, зять, трое внуков. Ладно, оставь дни рождения. Просто представить тебя своим девочкам мог бы? Мог. И должен. И это не обсуждается. А почему? Ответ на поверхности.

И знаешь, милая, какая идея пришла мне в голову? Он был уверен, что ты в курсе событий. Что Шимон, прежде, чем брать твой телефон, осветил тебе картинку, и ты… Ты пошла на это с открытыми глазами. А потому не задавала ненужных вопросов. Логично? Даже очень.Так что, твоего Цвику особо и упрекнуть не в чем. Немного нарцисс, немного скуповат, немного гедонист… В общем, всего понемногу, как у каждой особи мужского пола. А вот Шимон твой – это тот ещё фрукт. Да, я помню все, что он для вас сделал. И что? В Израиле принято помогать вновь прибывшим, кто, чем может. А у него просто есть возможности. И вот этим поступком он перечеркнул все свои добрые дела. Он был просто обязан тебя предупредить. А так – вроде все хорошие и милые, а ты… Ты в свои тридцать с лишним оказалась в тупике. Да, дорогая моя, в полном тупике, – Эдна с нажимом повторила эти слова, не дав Лиле вставить ни слова. – А что делает человек, попав в тупик? Правильно! Разворачивается на сто восемьдесят градусов и идет обратно. К выходу, к свету.

Эдна обвела глазами салон.

– А вот не налюбуюсь, как комод удачно вписался, да и кресла не лишние. Обивка в прекрасном состоянии. У нас тут люди не задерживаются ни с мебелью, ни с машинами, ни с квартирами. Меняют, отдают, продают, двигаются дальше, одним словом.

– Мы решили, что нашу мебель из багажа должны забрать родители. Это их вещи, свои, привычные, из Москвы. Ну, а я работаю, приобрела бы что-то со временем.

Эдна задумчиво кивнула.

– Понятно, что приобрела бы. Но я сейчас не об этом. Что-то новое приходит в нашу жизнь только тогда, когда мы освобождаемся от старья. Иначе – дорога перекрыта, да и места нет. Для вещей – в квартире, для людей – в сердце. Вот такая философия, моя дорогая. А тупик – он тоже разным бывает. Бывает таким, что и выход искать не хочется: так хорошо, светло, приятно и уютно. Мне почему-то показалось, что это не твой вариант. Да, за эти полгода преподавания и общения я немного поняла ваших, особенно женщин. Такие все крутые феминистки : сама-сама. Не виню, упаси господь – вас так воспитали. Все такие независимые и самостоятельные, не дай Бог мужчине в чем-то уступить. А попросить… Да это вообще немыслимо. Вот и имеете то, что имеете. А ведь Цвика твой мог бы поинтересоваться: может, надо купить что-то в дом после отъезда родителей. Да-да, взять тебя в магазин, чтобы ты выбрала всякие пустяки для дома. Хотя бы так, по мелочам. Где, ты говоришь, он живет?

– У него дом в Раанане.

– Ааа, в Раанане. Так вот, девочка моя, даже если бы он тебе холодильник купил, с ним бы ничего не случилось. Уж поверь мне на слово.

– У меня есть, хозяйский, и стиралка тоже. Это родителям пришлось все покупать.

Эдна тяжело вздохнула.

– О холодильнике я так, для примера. Просто возрастные мужчины, имея такую молодую подругу, берут на себя часть ее расходов, если вообще не все. И это не твоя меркантильность, это его выражение заботы и любви. У вас совершенно невообразимая разница в возрасте. Не обижайся, я бы лично не смогла. И пусть он моложавый и современный, это дела не меняет. Так вот, при таком раскладе – ты его подарок. Молодая, устроенная, и вообще – красотка. Я уж не говорю, какая хозяйка. Шарлотка твоя мне покоя не даёт.

– Так, возьми еще кусочек.

– Да, ты что. Я умею вовремя остановиться, а иначе…

Эдна выразительно подняла глаза к потолку.

– А вот чай еще попью. С лимончиком, если можно. Это для меня лучший напиток.

Они пили свежезаваренный чай, переведя тему и болтая о работе и учениках.

А потом Эдна глубоко вздохнула:

– Давай так. Я тебе ничего не говорила, ладно? Все равно каждый решает все сам. А чтобы решать, надо понимать простую истину: всегда есть выбор. И этот выбор должен быть правильным.

– Вот мне сейчас и предстоит выбор, – тихо начала Лиля.

– Интересно, и какой же? – Эдна посмотрела заинтересованно.

– Цвика предложил на Песах поехать за границу на несколько дней.

– О, вот это уже развитие сюжета какое-никакое. А знаешь, поезжай. На месте все станет понятнее. Это тебе не выходы на пару-тройку часов раз в неделю. Там вы будете по двадцать четыре часа в сутки вместе и многое станет понятным и без моих нравоучений. И вообще, дорогая, прости, что я тебе тут наговорила всякого-разного. Наверное, не имела права. И куда?

– Пока ничего конкретного, предложил мне подумать. А что мне думать. Я нигде не была. Так что, мне все равно куда.

– И правильно. Не суетись и не намекай. Сам пригласил – пусть сам и решает. Ладно, моя девочка, побежала я, спасибо за такой теплый прием. Жаль, что Мати не увидела.

– Да он с ребятами, то ли на море поехали, то ли в теннис играют.

– Отлично, значит – есть друзья. Ваша семья – вообще пример удачной абсорбции, про вас книгу можно писать.

– Ага, – усмехнулась Лиля. – Вот только с жанром надо определиться.

–Ой, только не думай, что твой жанр так отличается от всех остальных. По большому счету – у всех все одинаково. А разное – это нюансы; мелочи, иначе говоря. И если ты думаешь, что у кого-то все распрекрасно, как в сказке, то ты сильно заблуждаешься.

Эдна обняла Лилю на прощание, и она вдруг ощутила: это не просто коллега, с которой можно поболтать на тему работы и их учеников. Нет, это подруга, которой можно рассказать так много, обсудить и посоветоваться.

Глава 5

Март выдался холодным – дождливым и ветреным. Кондиционера в их квартире не было, а потому кутались во что только можно.

Читать стала намного меньше: любая свободная минутка посвящалась учебе и ивриту. Работа и домашние дела поглощали свободное время, и это вызывало чувство какой-то смутной тоски и неудовлетворенности. Лишь иногда удавалось найти полчасика, чтобы побездельничать под одеялом с книжкой под аккомпанемент непогоды. Чаще всего это случалось по шабатам.

С Цвикой встречались где-то раз в неделю и, как правило, по будням.

Она молчала, ничего не спрашивая о предстоящей поездке, и уже в начале апреля услышала, что у него намечается семейный вояж. Так и сказал “вояж” – каким-то обреченным голосом и добавил озабоченно:

– Не люблю поездки такими огромными компаниями, но это организуют родители зятя и отказаться нельзя. В итоге едут несколько семей: мы, родители Эйтана, его брат с семьей. Только детей будет пятеро, представляешь? И, наверное, надо будет брать с собой нашу Зою, иначе для Рони это будет мучение, а не отдых.

Лиля кивнула, изобразив понимание и сочувствие.

Да, это действительно проблема – путешествовать с нездоровым человеком. Плюс дети. Пятеро. И вообще, правильно говорят местные:

“Хаим – зе ло пикник.” То есть жизнь – это не пикник, а совсем даже наоборот.

Ей хотелось спросить, куда они едут и насколько. Сколько лет племянникам Эйтана, где они будут жить такой компанией: квартира или отель. И самый главный вопрос, который крутился на языке: а как же их поездка? Не спросила, будучи уверена, что он тут же сам все объяснит, извинится, попросит войти в его положение. И она, конечно бы, поняла. Но он не произнес ни слова. Словно и не было его предложения подумать, куда бы она хотела съездить на каникулах. Но ведь оно было, это предложение; было, и уже почти месяц она предвкушала эту поездку, полет в Европу, жизнь в отеле, завтраки в кафе. Их прогулки по центру города – наверное, это будет Париж или Прага. Города, полные романтики, аромата кофе и запаха сдобы. В которых так приятно побездельничать и отдохнуть от ее довольно утомительного графика работы и учебы. Радоваться ясной погоде или бродить под дождём. Какая разница? Всматриваться в лица прохожих, говорящих на другом языке и, словно в замочную скважину, наблюдать за их жизнью.

– Ты что приуныла? Едем на неделю всего. Пробежит – оглянуться не успеешь. Надеюсь, что все пройдет спокойно, без сюрпризов.

Она кивнула, пытаясь улыбнуться самой безмятежной и беззаботной улыбкой, которая только существует.

Какие там уже сюрпризы? Самый главный сюрприз был ей уже приподнесен.

А потом, буквально за несколько дней до праздника, позвонила Эдна.

– Привет, дорогая, ты уже знаешь?

– О чем?

– Для нас, учителей ульпана, выбили субсидированную поездку в Эйлат на четыре дня, представляешь? Собирай чемодан, отказы не принимаются. Иначе – с кем я буду в одной комнате?

– А Мати?

– А Мати будет радоваться за свою маму и кайфовать с друзьями. Ты же в курсе, что Песах – праздник свободы, потому мы все стараемся на эти дни куда-то рвануть, вырваться из рутины. Гостиница не самая шикарная, но вполне себе ничего. Все включено. И потом – ты же ещё не была в Эйлате?

– А почему я не в курсе?

– Завтра все получат письма, ну, а у меня особые связи, так что пока знают только ты да я. Будут девочки с нашего курса и из других регионов тоже. Едешь? И не вздумай отказываться.

– Еду-еду, хотя это так неожиданно.

– Учись быть спонтанной. Жизнь любит ломать планы и вместо них предлагать что-то другое. И неизвестно, что лучше – запланированное или свалившееся на тебя внезапно.

– Мудро, – оценила Лиля.

– Дарю, пользуйся, подруга. Завтра будем знать подробности: цена, подвозка и прочее. Все, пока, обнимаю.

После разговора с Эдной она задумалась, пытаясь вспомнить, говорила ли ей о семейной поездке Цвики на праздник. Вроде нет. Откуда же она узнала, что она никуда с ним не поедет и что его предложение оказалось пустым обещаниям? Блестящим фантиком без конфетки. Так маленькой девочке обещают куклу, а потом переводят тему, в надежде, что она забудет. Но она не маленькая девочка, она взрослая женщина, у которой уже такой большой сын. И как хорошо, что она ему ничего не рассказала о предстоящей поездке с Цвикой.

Внезапно она, кроме обиды и опустошенности, почувствовала злость.

Вспомнила, как Веня сообщил ей о своих планах по поводу переезда в Америку и приподнес ей эти планы, как приемлемый вариант. Приемлемый, то есть удобный, в первую очередь, для нее и маленького Мати. Это о ней он заботился, когда улетел со своей мамой в эту “страну великих возможностей”, оставив ее соломенной вдовой. А она, дура, еще на что-то надеялась.

И вот сейчас с ней поступают так же. Да, конечно, ситуация совершенно иная, но в чем-то похожая.

“Я уезжаю в дальний путь, но сердце с вами остается”.

“Собака на сене”. Любимый фильм ее юности. Любимые артисты и песни, которые они с девчонками знали наизусть. Она задумалась. Вспомнила слова Эдны о тупике и способе выйти из него. Просто повернуться на сто восемьдесят градусов. Просто вычеркнуть из жизни человека, к которому она непостижимым образом привязалась за эти полгода, который сумел стать важной частью ее жизни, несмотря ни на что.

Выбор. Эдна говорила о важности сделать правильный выбор, и она, похоже его уже сделала.

Они очень хорошо провели эти четыре дня: встретились с однокурсницами, болтали, обсуждая курьезные случаи в ульпанах, пили коктейли и сидели в джакузи под открытым небом. Рассказывали о своих детях и мужьях. Странно, но Лиля практически не ощущала себя белой вороной. Она, без году неделя в стране, чувствовала себя вполне комфортно среди этих женщин, которые, в основном, были старше ее, и это было необыкновенное чувство. Эдна оказалась очень удобной компаньонкой по комнате, и им было по-настоящему хорошо вместе.

– Кавалеру своему доложила, где ты отдыхаешь? – спросила её как-то вечером Эдна безразличным тоном.

И она, неожиданно для себя, рассказала про его семейный вояж и про то, что он даже не счел нужным хоть как-то оправдаться и извиниться.

Эдна понимающе кивнула.

– Мужики, другая планета. А возрастные – это вообще тяжелый случай. Твой-то уже седьмой десяток разменял, правильно? Они хорохорятся, конечно, а толку? Нет, конечно, есть разные, у которых и голова работает, и вообще – такие бодрячки, на велосипедах гоняют, на джипах. Плавают, ходят – хотят продлить молодость. И в зеркале видят себя тридцатилетними. Но природу не обманешь.

Они сидели на балконе, любуясь закатом и наслаждаясь теплым вечером.

– Сколько вы вместе? Полгода? Не затягивай дорогая, ни к чему тебе все это: ни он, ни его компания, ни его больная жена, ни его семейные поездки. Это его жизнь, настоящая. А ты где-то на обочине. Оно тебе надо? Время работает не на тебя, не забывай, милая. Не хочу давать советы, но мне кажется, эта его поездка все расставила на свои места. Совершенно жлобское поведение. Я не права?

–Да, конечно, права, – Лиля отпила кофе и с сожалением отставила чашку. – Остыл, а я люблю погорячее.

– И как ему преподнесешь?

– Да, никак. Просто не буду отвечать на телефон.

– Умница. И поверь мне – отвалится он быстро. Этот не из тех, кто будет петь серенады под окном и посылать букеты.

Эдна оказалась права: не было ни букетов, ни серенад. Несколько звонков, на которые она не ответила – и все.

В мае она выпустила свою первую группу. Её студенты сами организовали прощальную вечеринку, и вот здесь были и цветы, и речи. Море благодарности и комплиментов и невероятно приятное ощущение себя на своем месте. А еще – гордость, что она справилась, что её студенты уже не борются с течением, а достаточно уверенно плывут в этом море нового для них и ни на что не похожего языка.

Она решила отпраздновать это событие дома: заказать пиццу, купить мороженое и позвать родителей.

Папа откликнулся вяло:

– Не знаю, доча, навряд ли мы придем.

Лиля почувствовала внезапный холод, тонкой змейкой скользнувший по позвоночнику.

– Мама?

– Да, нет, меня тут прихватило.

– Что? Давление?

– Ужасно… ужасно болит голова…

– Еду.

Она вызвала такси и через полчаса уже открывала дверь родительской квартиры. Папа, её умный и предусмотрительный папа, сделал пару дополнительных ключей и отдал Лиле:

– Пусть у тебя тоже будут, мало ли что.

Папа полулежал в салоне на диване. Он смотрел виноватым взглядом и явно пытался что-то объяснить, но не мог.

Наверно, хотел сказать: “все нормально доча, прорвемся”. Она так привыкла к этим словам, которые, словно спасательный круг, держали её на поверхности в любых ситуациях.

Скорая приехала быстро, парамедики аккуратно переложили папу на носилки, вполголоса переговариваясь между собой на языке, который она вдруг перестала понимать. Услышала лишь “ируа мохи”. “Ируа”, такое странное слово, слово, в котором так много значений: это и праздник, и происшествие, и событие, и случай, и эпизод. Ее любимый иврит оказался несостоятельным; в нем не оказалось одного, того, единственного слова, чтобы объяснить ей, что случилось с ее папой.

Молодой парамедик посмотрел на нее сочувственно:

– Инсульт, и, судя по всему – обширный. Надо спешить.

Она поняла его русский, несмотря на чудовищный акцент.

– Ты с нами?

Она торопливо кивнула и только сейчас увидела маму, стоящую у двери в спальню и с отсутствующим видом наблюдающую за происходящим.

– Я не могу, – она почувствовала поступающие слезы, слезы бессилия и отчаяния.

Нет, она не может оставить маму одну в таком состоянии.

– Все нормально, – он перешел на иврит. – Подъедешь позже. Твоё присутствие ничего не решает.

Он назвал больницу и добавил:

– Врачи у нас сильные, вытянут. – И добавил на русском: “Все будет нормально”.

“Все будет нормально”.

Фраза, которая звучит одинаково на русском и иврите. И, наверное, на других языках. Фраза, которая признает: да, сейчас есть трудности, но они временные. Надо немного потерпеть, и все встанет на свои места. Все образуется. Как говорил папа? “Всё нормально, доча, прорвемся!”

Она всегда верила папе, но почему-то не поверила этому парню, который другими словами, но пообещал ей то же самое. Она никогда не сталкивалась с инсультом вот так – лицом к лицу, ничего не слышала об этом состоянии, но интуитивно понимала: хорошо уже не будет.

Папа пролежал в больнице месяц, потом ещё два – на реабилитации, а дома продержался всего около десяти дней. Она с Мати по очереди ночевали там, сменяя сиделку и понимая, что все их старания напрасны. Речь к нему так и не вернулась, и писать он не мог – совершенно не слушались пальцы.

Они оба чувствовали, что папа все понимает, и Лиля отворачивалась, чтобы не показать ему свои слезы, свою вымученную улыбку.

Много времени занимали звонки, переговоры по поводу сиделки для мамы.

А на носу был учебный год: учеба, работа. В это сумасшедшее лето она поняла, какой взрослый и надежный сын рядом с ней, какая опора и надежное плечо. Мужчина, так непохожий на своего отца, не пожелавшего взять ответственность за свою семью. Да, гены никто не отменял, но настоящим отцом для него стал дед – Дедалик. Мати бегал к нему в больницу и в центр реабилитации – сам, без малейшего давления с ее стороны.

Как-то, приехав к отцу, Лиля застыла перед дверью, услышав голос сына, который с воодушевлением о чем-то рассказывал деду, на лице которого блуждала слабая улыбка.

Им не советовали забирать его домой, рекомендуя дом престарелых, но они отказались, решив попробовать, веря, что дома и стены помогают. Не помогло ничего. Бесполезными оказались их вера и надежда. И любовь оказалась бессильной.

Папа ушел на Рош а шана в возрасте шестидесяти двух лет. Всего полжизни из тех ста двадцати, за которые традиционно поднимают тост на юбилеях и днях рождениях.

На кладбище Мати был окружен друзьями, а она держала за руку маму, не в силах поверить в случившееся. Были соседи и учителя из ульпана, мелькнула еще пара знакомых лиц с курса, их привела Эдна.

И Лиля вдруг резко ощутила свое одиночество, поняла, какое место в ее жизни занимал папа. А мама сегодня не в счет: ничего не осталось от той Феи, трепетавшей крылышками и согревавшей своей улыбкой весь дом. У нее свой мир, в которой нет хода никому. Но пока можно держать ее за прохладную руку, обращаться к ней и видеть, как она серьезно кивает в ответ или улыбается какой-то летучей улыбкой. Улыбкой, направленной не на собеседника, а адресованной себе.

Понимает ли она происходящее? Лиля не была уверена в этом. На кладбище мама не пролила ни слезинки, а, когда они вернулись домой, долго бродила по квартире, недоуменно пожимая плечами, а потом жалобно произнесла:

– Алик ушел. Ушел без меня. Как же так?

Она бессильно опустилась на диван, глядя перед собой невидящим взглядом. Мати присел рядом, обнял ее за плечи и зашептал что-то на ушко, как когда-то, в детстве. Мама кивала в ответ, и недоуменное выражение ее лица постепенно сменилось на понимающее и умиротворенное.

– Повезло тебе с сыном. Золотой мальчик, – вполголоса произнесла Эдна.

– Мы долго жили вместе, – объяснила Лиля. – Он всегда был очень близок и с бабушкой, и с дедом. Особенно с дедом, – добавила она.

– Да, понимаю, – Эдна сочувственно покачала головой, протягивая ей салфетку.

Она взяла её, не понимая зачем. Зачем ей салфетка, ведь она не плачет, сдерживаясь изо всех сил ради мамы и Мати. Не плачет…

Следующий год был очень сложным: второй и последний год учёбы, вечерняя группа в ульпане, которая так отличалась от ее первой группы: возрастные и даже очень возрастные люди, которые прилежно ходили на занятия потому, что так надо. Потому, что бесплатно и близко к дому. Потому, что можно встретить ровесников и поболтать о том-о сем. Рассказать о детях, похвастаться внуками. Им не нужен иврит, разве что на уровне супермаркет- поликлинника-аптека-банк. Вот, пожалуй, и все.

Они изумленно смотрели на таблицы глаголов, которые Лиля аккуратно вычерчивала на доске, многозначительно переглядываясь и пожимая плечами. Было ясно, что они совершенно не готовы погружаться в пучину этого странного языка, в котором даже не было гласных, а согласные походили на странные иероглифы и назывались наподобие букв древнерусского алфавита. Не “а”, а “алеф”, не “ г”, а “ гимель”, не “х”, а “хет”. Ей задавали вопросы, на которые у нее не было ответа: почему один звук может обозначать совершенно разными буквами; почему некоторые буквы в конце слова меняют свое написание и называются “конечными”; почему в этом древнем языке нет заглавных букв даже при написании имен и фамилий.

Как и в прошлом году, они вели одну группу с Эдной и та, в ответ на стенания Лили, лишь улыбалась в ответ: “ Они такие милые, ваши старички, такие интеллигентные. Просто удовольствие с ними общаться. Ты усложняешь ситуацию. Плыви по течению.”

Она и сама понимала, что усложняет. Что никто из этих возрастных учеников не овладеет ивритом на нужном уровне по одной причине: им это просто не нужно. Они будут подрабатывать на таких работах, про которые пишут: “знание иврита не требуется”. А эти длиннющие письма из разных инстанций им будут читать и переводить дети или взрослые внуки. И у них будет прекрасная старость с морем, солнцем, апельсинами, посиделками в парке со своими ровесниками. С русским телевидением и прекрасным медицинским обслуживанием, которое оказалось не в силах помочь ее родителям.

Маме нужна была круглосуточная опека, которую Лиля обеспечить ей не могла. Было много беготни в поисках хорошего дома престарелых. И снова помог Шимон – и с выбором, и с оформлением многочисленных документов. А главное – и он, и Эдна смогли убедить ее, что в данном случае – это единственно правильное решение для всех.

И действительно, место оказалось очень приличным: мама всегда была чистенькая, причесанная с ясным взглядом. Их Фея. Самая молодая в отделении. У нее в ульпане занимались ученики намного старше, и эта мысль не давала покоя, не отпускала, Не получилось ее родителям добраться до пенсионного возраста, возраста, когда можно гулять по побережью, любуясь закатом, сидеть беззаботно в парке, подкармливая хлопотливых голубей. Не успели они привыкнуть к этой стране, к ее многочисленным праздникам и такому странному климату, когда лето длится до ноября, а в январе уже начинается цветение. Не успели.

К маме Лиля ездила часто, а на Хануку даже осталась на вечеринку, которую организовал хозяин для своих пациентов. Осталась по приглашению одной из медсестер, которых в этой стране называли просто “сестра”.

Она была всего лишь на пару лет старше мамы, и Лиля чувствовала ее неформальное отношение. Оно выражалось во взгляде, в том, как она поправляла мамину подушку, как справлялась о ее самочувствии. Постепенно они сблизились и иногда подолгу разговаривали в шабат – единственный день, когда Лиля могла побыть у мамы подольше.

– Интересно, какой Фаечка была в молодости.

Они сидели во дворике, наслаждаясь теплым солнечным февральским деньком.

– Мама? Она была очень красивой, – Лиля почувствовала как наворачиваются непрошенные слезы. – Папа называл ее “наша Фея”. Она и была нашей Феей, а потом…

– Да, милая, никто не знает, что ждёт каждого из нас и что будет когда-то потом. Может, это и к лучшему.

Она легко поправила одеяло у мамы на коленях.

– Вы еще посидите, погрейтесь на солнышке, жаль такой погожий денек пропустить, а мне пора в отделение.

– Пока, Нина, хорошей смены. Спасибо за все.

Лиля прикрыла глаза, чувствуя на лице приятное тепло. Да, Нина права, надо ловить момент. Эта зима выдалась очень холодная и дождливая и такой день – просто подарок. И Нина – тоже подарок. Такой ангел – хранитель, который им послала судьба. Она часто размышляла на эту тему и пришла к выводу: если судьба забирает что-то, то непременно что-то дает. Да, это не всегда равноценно, но все же.

Как сказала Эдна? Про вашу семью можно писать книгу. И это правда: они так много успели за эти три неполных года в стране – и она, и Мати. Но цена за этот успех была непомерно высока. Она предпочла бы работе в ульпане уборки квартир и подъездов, лишь бы папа был рядом. Любящий и терпеливый муж, фантастический отец и невероятный дедушка. Дедалик. Лиля нечасто ходила на кладбище, но папу вспоминала ежедневно. “Ничего, доча, прорвемся!” Она часто говорила это себе с папиной интонацией. И еще она поняла: тяжёлые вещи в жизни случаются сами, без видимых на то причин. А за хорошее надо бороться. Пробиваться. Особенно в новой стране. И как она повернется к тебе – спиной или лицом – зависит только от тебя. А те, везунчики, о которых говорят: им просто повезло, зачастую везут себя сами. Просто об этом никто не догадывается.

Она посмотрела на маму, которая задремала в кресле с блаженным выражением лица. Что ей снилось? Возможно, то время, когда был жив папа, а она была Феей – заботливой, хлопотливой, умеющая одной только улыбкой согреть всех окружающих. Да, она уже давно не Фея, и в основном молчит, лишь изредка бросая какие-то короткие фразы. Но она улыбается, она здесь, рядом. Ее можно обнять, причесать еще густые волосы, порадовать чем-то вкусненьким, и Лиля молила бога, чтобы так продолжалось ещё годы и годы.

На восьмое марта она красиво поздравила Нину: к окончанию смены принесла букет крупных лилий – длинные стебли и белоснежные, словно вылепленные из воска, цветы. А еще – коробку шоколада и бутылку белого вина.

– Лилии – от Лилии, – протянула она с улыбкой, не зная, как Нина отреагирует.

– И точно, именной букет. Красота, – восхитились Нина. – А вино какое! Спасибо милая. У меня предложение – приходи ко мне на Песах. И вино разопьем, и конфеты откроем. Бери сына и приходи. Если, конечно, нет каких-то других планов.

– Спасибо, Ниночка, я скажу Мати, если он захочет. В прошлом году я на Песах была в Эйлате, от работы, а его пригласил к себе друг из класса.

– Да, это известная практика – местные приглашают к себе на праздник вновь прибывших. Но вы-то уже не олим хадашим, так что приглашаю просто по-дружески.

– Будет много народу?

– Да, нет, по-семейному. Сын приедет с семьей. Двоюродная сестра с мужем и дочкой. Все, наверное.

– Я сообщу заранее. Спасибо за приглашение.

– Непременно. Жду.

Мати на приглашение отреагировал приблизительно так, как она и ожидала.

– Ой, мам, а меня к Шону пригласили, как в прошлом году. Сказали: если хочешь – и маму бери. Там будут и его двоюродные, они тоже в нашей компании.

– В общем, скучно не будет. Конечно, сынок, иди и не думай. Мы с тобой просто важные персоны – нарасхват.

– Точно, – Мати улыбнулся. – А мы с тобой можем на следующий день посидеть. Ты сделаешь бабку, как раньше, помнишь?

– Конечно, сделаю.

Лиля улыбнулась, вспомнив, как ещё в Москве маленький Матвей допытывался, почему это блюдо из мацы называют “бабка”, а не “дедка”. Как давно это было и как недавно. Тому маленькому кудрявому Матвейке этим летом будет пятнадцать. Он очень вытянулся и возмужал после бар-мицвы, расставшись со своими кудрями. Как-то вдруг она обратила внимание, что потемнели его светлые волосы. Прежней осталась лишь улыбка.

– Надо что-то купить к Шону? Может, сделать бабку?

– Не, мам, не нужно. Там стол грандиозный, семья большая, каждый что-то приносит. Я возьму вино.

Она кивнула. В этом плане ее сын был самостоятельным: уже год он подрабатывал на каникулах и вопрос карманных денег у них не стоял.

– Хотя, твоя помощь мне может понадобиться – кто мне продаст вино?

– Никто. Поэтому за покупками пойдем вместе.

Они бродили вдвоем по супермаркету, присматриваясь к многочисленным скидкам и акциям, наполняя свою тележку и зная заранее, что никогда их покупки даже не приблизятся к покупкам местных, которые катили к кассам тележки, наполненные с верхом.

Ну, да, у них большие семьи, много детей, возможно, что часть продуктов берется для родителей. А что надо им с Мати? Совсем немного, так, чтобы слегка прикрыть дно тележки. Мужчина, за которым они встали в очередь, оглянулся на них, с интересом кинув взгляд на их покупки: яйца, маца, растительное масло, молоко, йогурты, вино, шоколад.

– Проходи, гверет, – он кивнул на кассу. – С таким набором в очереди стоять?

Он кивнул на Мати:

– Сын?

И, не дожидаясь ответа,положил к Лилиным продуктам прозрачную коробку миндальных печений.

– Кашер ла Песах, ему понравится.

– Брурия, – помахал он кассирше. – Эти печенья не пробивай у гверет, я заплачу.

Кассирша равнодушно кивнула: ок.

Это было совсем неудивительно в этой стране – заплатить за совершенно незнакомых людей, особенно сейчас, в преддверии праздника. Несмотря на длиннющие очереди, люди улыбались, переговаривались, согретые весенним теплом после такой затяжной и рекордно дождливой зимы девяносто второго года.

Лиля почувствовала, что она тоже улыбается, наверное, впервые улыбается вот так – беспричинно и беззаботно – после смерти папы.

Хотя, почему беспричинно? Впереди праздник, самый важный праздник ее народа, праздник весны и свободы, и вообще – все должно быть хорошо.

Глава 6

У Нины собралась действительно небольшая компания – все, приехавшие в семидесятых.

– Я не знаю, тронулись бы мы, это все Нина, она нас вытащила.

Двоюродная сестра Нины – Нателла – просто засыпала ее вопросами: сколько лет в Стране, чем занимаются, откуда, не жалеют ли она о приезде. Традиционная анкета для вновь прибывших. Лиля коротко отвечала, немного смущенная таким вниманием к своей персоне. Да, для этих людей она ола хадаша, новая репатриантка, а у тех, кто приехал раньше, всегда повышенный интерес к новичкам. Спасла ее от расспросов Нина – позвала на кухню раскладывать многочисленные салаты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.