Stanle Lee
И снова Стассен

Глава 1: Тихая смерть на диване

Жизнь Станислава нельзя было назвать ни выдающейся, ни скучной. Он просто… существовал. Вписывался. Сантехника, когда текло; код, когда платили; крыша, розетка, мебель, Wi-Fi в еловых дебрях. Брак, развод, племянники вместо детей. Друзья приходили и уходили. Родителей похоронил в срок. Болел редко, шутил сухо, жаловался еще реже. Ни герой, ни злодей. Просто… функциональная единица. Мужик. Умер он тихо. На диване, с чашкой остывшего чая. В последний момент перед глазами проплыли не лица близких, а схема импульсного стабилизатора, над которой корпел накануне, и едкий запах припоя. Улыбнулся уголком губ – не жизни, а иронии над незавершенным проектом. И остановился. Страха не было. Только легкое удивление, как будто обнаружил критическую ошибку в коде уже после сдачи проекта. "Ну вот, – подумал он, глядя сверху на свое тело. – И чай недопит. Обидно. И схема… так и не заработала как следует."Потом стало темно. Не страшно. Просто… абсолютная, беспросветная тишина и тьма. Ни тоннеля, ни света, ни бабушки, ни ангелов с чертями. Только где-то вдалеке, будто сквозь толщу воды, доносился звук: ритмичный, металлический – как шестеренки, входящие в зацепление. Или страницы старого технического мануала, перелистываемые нетерпеливой рукой. – Ага, – снова подумал он. – Значит, всё же что-то дальше есть. Только не говорите, что это вечное ТЗ на доработку… Он ждал. Но вместо света или голоса… Шлёп. Звук был влажный, окончательно неожиданный и откровенно неэстетичный. Как будто бросили мокрую тряпку на кафель в общественном туалете. А потом – ослепительная вспышка, не света, а боли. Но не привычной, взрослой боли – от спины или суставов. А как будто… его втиснули в костюм на три размера меньше, да еще и подключили к нему провода. Мышцы не слушались, кости гнулись не туда, тело было чужим, тяжелым, нелепым. Он хотел вскрикнуть – получилось хлюпающее «Уааа!». Попытался повернуться – хлопнулся лицом во что-то мягкое, теплое и пахнущее молоком. Вокруг стоял гул голосов, смешанный с плачем женщины и бормотанием мужчины. Кто-то плеснул водой. И сквозь весь этот хаос нового существования, на самом краю сознания, у Станислава крутилась одна мысль, ясная и взрослая: – Надеюсь, это не реанимация. Потому что если реанимация – я предъявлю счет за моральный ущерб. Всем. Даже Богу, если найду адвоката с опытом трансцендентных споров. Но когда в лицо ткнулся… сосок… он понял: точно не реанимация. Это было что-то новое. И, судя по всему, надолго. – Время текло странно – то ли секунды, то ли вечность. Все ощущалось сквозь вату, как будто он смотрел на мир через мутное стекло аквариума, полного теплой, вязкой жидкости. Вокруг сновали размытые силуэты. Кто-то хлопал, кто-то плакал, кто-то смеялся и кричал слова, которые должны были что-то значить, но пока сливались в монотонный гул прибоя. Он попытался разлепить глаза. Мир плыл, цвета были размытыми пятнами, звук глухим, как из-под одеяла. Он снова попытался что-то сказать, выразить протест против этой абсурдной ситуации – получилось «бру-гггх». И тут раздался голос женщины – звонкий, как колокольчик, но с легкой дрожью на самой высокой ноте: – Наш маленький Стассен! Станислав мысленно замер. Его сознание, еще недавно оперировавшее киловаттами и мегабайтами, споткнулось об это слово. Стассен? Серьёзно? Это что, местный диалектный вариант "Стасика"? Он попытался снова услышать, сосредоточив остатки сил. – Стассен, наш чудесный мальчик, ты с нами! – повторила женщина, и ее голос дрожал уже явственнее – не только от умиления, но и от какого-то смутного напряжения. Теперь он понял точно. Стассен. Звучит как сломанный "Станислав". Или имя для карликового дракона в дешевом фэнтези. Я просил просто умереть, а не пройти ребрендинг в стиле "эльфийский подкидыш"! Он бы фыркнул с сарказмом, если бы мог управлять губами. Но лицо слушалось только в рамках случайных гримас и обязательного плача. Плача! Унизительнее не придумаешь. Имя казалось глуповатым. Но в то же время… странно знакомым. Как эхо из давно забытого сна. Он удивился, что даже во втором, столь нелепом рождении, его не лишили собственной сущности полностью. Хотя могли бы назвать как-нибудь совсем по-другому – Уркх или Бимбулус. А тут – Стассен. Почти родное, но с привкусом чужеродности. Ладно, сойдёт. Пока. Голос мужчины прогремел глуше, с натужной бодростью: – Он сильный. Крепкий. Выжил. А я говорил, будет мальчик. Настоящий боец. – И не просто мальчик, а наш умненький Стассен! – подхватила женщина (Марель, как он позже узнает). – Смотри, Тарин, он уже глядит… как-то… знающе. Как будто… оценивает обстановку. Конечно гляжу "знающе", женщина! Я внутри-то и есть взрослый! Я – дипломированный сантехник, инженер-программист, электрик и частично философ, загнанный в тело пухляша, который даже голову держать не может! Оцениваю? Да, оцениваю: обстановка – полный трэш, координация – ноль, перспективы – туманны. Он снова попытался повернуться, оттолкнуться от этих сковывающих объятий – и не смог. Куда делись рефлексы? Руки – тряпичные, ноги – культяпки, язык – слишком большой для рта. Абсурд. Плохой симулятор младенца с глюками. Но странное ощущение беспомощности быстро сменилось другим: теплом. Настоящим, физическим. Руки. Объятия. Кто-то (Марель) прижимал его к себе, пел что-то напевное, неразборчивое. И это действовало… как хорошее вино после тяжелого дня: расслабляло, согревало изнутри, навевая сонливость. Это тепло было искренним, лишенным его взрослой подозрительности. Оно обезоруживало. Сопротивляться было бессмысленно и… утомительно. Он сдался. Тело обмякло, сознание поплыло. Ладно. Раз уж началось… Давайте по порядку. Шаг первый: выжить. Шаг второй: понять, где чертовы розетки в этом мире. И почему тут пахнет… сушеными травами и старой бумагой? И еще чем-то… металлическим? Он уснул. Сон был беспокойным. Сквозь него прорывались обрывки: гудение трансформатора, треск короткого замыкания, чей-то крик: "Отключи питание! Прототип нестабилен!"И запах. Все тот же едкий запах горелой изоляции и припоя, что витал в последние мгновения прошлой жизни. Позже, когда Стассен (ему пришлось смириться с именем) бодрствовал дольше, он заметил Книгу. Она лежала на комоде в родительской спальне – массивный том в потрепанном кожаном переплете с потертыми углами. Марель иногда брала ее, листала страницы с непонятными символами, не то рунами, не то схемами, и смотрела на него с тревожной задумчивостью. Однажды, когда она подошла к колыбели, он уловил обрывки шепота между родителями: – …нашел в амбаре, под балкой, Тарин. Такая старая… И имя – прямо там, на странице. Как будто… ждало. – Марель, не накручивай, – ответил мужчина (Тарин) с натянутой легкостью. – Просто совпадение. Старая книга, странное имя – и все. Мальчику подходит. – Но символы, Тарин… – настаивала Марель, голос ее дрогнул. – Я такие видела… давно. В Городе. Там, откуда мы… – Шшш! – резко оборвал ее Тарин. – Не здесь. Не сейчас. Это прошлое. Пусть там и остается. Они замолчали, почувствовав его бодрствующий взгляд. Марель наклонилась, поправила одеяло, ее улыбка была теплой, но в глазах оставалась тень той самой тревоги. Тени, которую Стассен уже уловил и запомнил. "Город". "Символы". "Прошлое, которое должно остаться там". Новые переменные в уравнении его новой жизни. Не просто "родители", а люди с секретом. Как и он сам. Он закрыл глаза, делая вид, что спит. Внутри, под слоем младенческой беспомощности, проснулся старый, цепкий ум. Понять. Адаптироваться. Выжить. И, возможно, разобраться с этим "прошлым", которое так беспокоит Марель и заставляет Тарина говорить шепотом. Было ясно: тихая смерть на диване была лишь прологом к чему-то гораздо более… сложному. И тихим это второе рождение явно не останется.

Глава 2: Откуда берутся странные дети

Когда Марель родила мальчика, первым, что она сказала, было не о его здоровье или сходстве, а о взгляде: – Он на меня посмотрел. По-настоящему. Как взрослый. Как будто… оценил. И узнал. Акушерка вежливо кивнула, но на всякий случай перекрестилась. Этот взгляд новорожденного был слишком осознанным, слишком недетским. В нем читалось нечто, заставляющее ёкнуть сердце. Мальчика назвали Стассеном – по древнему имени из той самой книги, найденной в амбаре. Книги, которую Марель теперь прятала в сундук под замком, но чьи страницы с непонятными символами иногда мерещились ей по ночам. Имя показалось ей «звучным и сильным». Тарин, ее муж, возражал вяло – он вообще стал реже возражать после рождения сына, особенно когда Марель нервничала. Его любимая жена теперь могла расплакаться не только из-за неправильно порезанного сыра, но и из-за слишком «знающего» взгляда младенца. Первые месяцы жизни Стассен провёл… не познавая мир, а каталогизируя его. Он не кричал без причины, не требовал внимания истериками – он наблюдал. Его глаза, серые и слишком спокойные для младенца, скользили по людям, предметам, теням на стене с видом инженера, проводящего диагностику сложного, но неоптимально спроектированного оборудования. Иногда он морщился – крошечный лобик собирался в складки – будто фиксировал критическую ошибку в устройстве реальности. – Он не сосёт палец, он его калибрует, – шептал Тарин, наблюдая, как сын сосредоточенно разглядывает свою ладонь, сгибает пальцы, проверяет амплитуду движения запястья. – Смотри, Марель, он изучает механику захвата. Марель молчала, прижимая к груди уголок фартука. Этот научный подход к собственному телу вызывал не гордость, а холодок под лопатками. Она вспоминала символы из книги, похожие на схемы. Слишком похожие. К году он уже мог уверенно двигать мебель. Не потому что был невероятно сильным – а потому что интуитивно находил точку опоры и применял рычаг. Он не ползал хаотично – он использовал подручные средства (кастрюльные крышки, скатанные одеяла) как транспортные платформы, чтобы катиться к цели по кратчайшей траектории. Его игры были тактическими операциями. В полтора года он открыл сложную задвижку на колодце (просто потянув в нужной последовательности), починил сломанный молоток (обмотав ручку пропитанной смолой веревкой и аккуратно заклинив треснувшую часть), и зачем-то написал на стене сарая углём крупное, четкое слово: "ИНЕРЦИЯ". Никто в деревне не знал, что это такое. Даже местный учитель, подозрительно косившийся на ребенка, чесал затылок. – Откуда он это знает? – спросила Марель у Тарина, стирая уголь тряпкой дрожащими руками. – Это же… термин. Физический. Как он… – Может, услышал? – неуверенно предположил Тарин, но его глаза избегали встречи с ее взглядом. Он тоже стирал уголь, стараясь не думать о технических чертежах, которые когда-то видел в Городе. Чертежах, где мелькали подобные слова. К двум годам он не говорил «мама» или «папа» как первые слова. Его первая осмысленная фраза, произнесенная четко, хотя и с детской картавостью, прозвучала за обеденным столом: – Рекомендуется не ставить горячее на деревянную поверхность без подставки. Обугливание начнётся с краёв через три минуты семь секунд при текущей температуре. Тарин замер с ложкой супа на полпути ко рту. Марель побледнела. Тини, старшая сестра, фыркнула: – Вот зануда! Лучше бы «пряник» сказал! Стассен посмотрел на нее с легким недоумением, как профессор на первокурсника. Он не кричал, не плакал, не устраивал истерик. Он расстраивался, но по-взрослому: тяжело вздыхал, уходил в угол и чертил в пыли или углем на полу схемы. Не детские каракули, а конструкции с явными узлами, связями, иногда пометками, напоминавшими формулы. – Может, он… маленький гений? – предположила однажды Марель, пытаясь загнать обратно нарастающую панику. – Такое ведь бывает? Дети-вундеркинды? – Или… – Тарин замялся, глядя в окно, за которым Стассен «настраивал» положение камней у забора, будто выверял координаты. – Или взрослая душа попала не туда? Как в старых сказках. – Он произнес это шепотом, как будто боялся, что сын услышит. – Или, – мрачно сказала бабка Хельма, внезапно появившись в дверях с ведром парного молока и глядя на Стассена испытующе, – он один из тех, кого судьба вытряхнула не туда. И теперь он ищет дверь обратно. Или новую. А пока… – она поставила ведро с глухим стуком, – пока он роет подкоп в нашу тишину. Чую. – Стассен отказался от игрушек. Не потому что не хотел играть – просто стандартные игрушки были неэффективны и неинформативны. Он разобрал деревянную лошадку не из любопытства, а чтобы изучить кинематическую схему и понять, почему она не способна к автономному движению. Потом попытался приручить прялку, прикрутив к ней катушку и колесико от тележки. – «Транспорт будущего» почти готов, – сообщил он родителям, указывая на гибридное чудище. – Осталось только приручить магию трения для безредукторного привода. Никто не понял, о чём он. Марель увидела в этой конструкции не детскую фантазию, а тревожное эхо сложных механизмов, которые видела лишь однажды, давно, в месте, о котором они с Тарином не говорили. Она отвернулась, чтобы сын не увидел её волнение. – Он странный, – выдохнула Марель позже, наблюдая, как сын с серьёзным лицом измеряет верёвкой расстояние от стола до пола, а потом записывает результат на скомканной бумаге с помощью угольных «цифр». – Слишком… знающий. Как будто он… вспоминает, а не учится. – Он мой герой, – сказал Тарин, пытаясь влить в голос уверенность, пока мальчик аккуратно накладывал повязку на порез от ножа, которым сам же и порезался, разбирая дверную ручку. – Видишь, как аккуратно? Как хирург! – Но в его глазах светилась та же тревога, что и у жены. Откуда у двухлетки такие навыки? – Стассен не лепетал бессмысленных слов. Он разговаривал… по спецификации. – Этот суп не сбалансирован по соотношению белков и углеводов. Рекомендую добавить бобовых культур. – Папа, это не починка защелки, это преступление против элементарной механики и здравого смысла. Гайка должна быть затянута с моментом не более пяти ньютон-метров, а ты ее сорвал. – Я не сплю, я провожу моделирование возможных сценариев. Ночь – оптимальное время для обработки данных при минимальном уровне внешних раздражителей. Ночью родители перестали входить в его комнату без стука – не потому что он плакал, а потому что однажды застали его за строительством сложной системы блоков и противовесов из кровати, стульев и Ляпы (которая смотрела на это с кошачьим фатализмом). Он бормотал себе под нос: – Если добавить рычаг третьего рода здесь… коэффициент усиления возрастет… но масса противовеса (Ляпа) недостаточна… требуется уточнение весовых параметров кошки в динамике… Марель унесла перепуганную кошку Ляпу, а Тарин долго стоял в дверях, глядя на сына, и в его голове всплывали образы схожих расчетов на пергаментах, которые он когда-то видел. Образы, которые он старательно загонял в самый дальний угол памяти. – На втором дне рождения Стассен отказался от ярких игрушек и сладостей. Он стоял посреди разбросанных подарков, его взгляд скользил по куклам, мячам и деревянным мечам с вежливым безразличием. Потом он подошел к Марель и попросил четко и вежливо: – Уголь, гладкую доску и мел. И один гвоздь среднего калибра. Пожалуйста. Для… графической фиксации идей. Марель, побледнев, дала. Через час на доске красовалось что-то сложное, угловатое, с пересекающимися линиями и точками, что подозрительно напоминало магический круг или… принципиальную схему энергораспределения. – Это… случайный узор, – нервно сказала она, отворачиваясь. Глаза ее горели. Слишком похоже. Слишком. – Это гений, – добавил Тарин, но голос его звучал глухо. Он узнавал стиль, манеру изображения связей. Их стиль. – Это проклятье, – подытожила бабка Хельма, бросив тяжелый взгляд сначала на схему, потом на Стассена, потом на бледных родителей. – Или дар, который сожжет того, кто его несет, и всех вокруг. Выпустили джинна из бутылки, а теперь трясетесь. – И она ушла в сарай. На два дня. Ее молчание было красноречивее крика. – Но самым пугающим было не его развитие, а его… память. Вернее, то, что он говорил. Не всё. Не ясно. Но обрывки фраз, которые не могли принадлежать ребенку, вырывались наружу, замораживая кровь взрослым. – Люди – это временно, схемы – вечно. Идея переживает носителя. – Я бы реализовал этот процесс иначе, как в шестнадцатом протоколе. Более эффективно. – Когда был централизованный водопровод, такого бардака не было… ну, когда был. Инфраструктура решает. – Кто вообще использует абразивный камень для заточки режущей кромки, если можно применить вращающийся диск с регулируемой скоростью? А, вы ещё не дошли до точильных станков? Примитивно. После фразы о «шестнадцатом протоколе» Марель выронила чашку. Тарин поймал ее на лету, но лицо его стало землистым. Протокол. Это было их слово. Из той жизни. Из Гильдии. Как он мог его знать? Однажды ночью, застав Марель листающей ту самую книгу при тусклом свете свечи (она искала ответы, знаки, хоть что-то), Стассен тихо подошел. Он не спал. Его маленькая рука легла на страницу с особенно сложным переплетением линий и угловатых символов. – Что это? – спросил он тихо. – Не похоже на буквы. Напоминает… поврежденную схему стабилизации. Здесь… – он ткнул пальцем в центр узора, – …здесь был сбой. Каскадный отказ. Марель резко захлопнула книгу, едва не прищемив ему пальцы. Сердце бешено колотилось. Он видел? Он понял? Он знал? – Это… просто старые картинки, сынок, – прошептала она, засовывая книгу под подушку. – Ничего важного. Иди спать. Стассен посмотрел на нее своими слишком взрослыми, слишком понимающими глазами. Он видел страх. Видел ложь. Он кивнул и ушел, но в его голове остался образ из книги: не просто символы, а схема, охваченная вихрем разрушительной энергии. Эхо катастрофы. Марель решила больше не задавать лишних вопросов. Она просто молилась, чтобы он не начал строить катапульту. Или что-то похуже. Он начал через неделю. Но сказал, что это «для изучения баллистики и кинетической энергии», и родители отнеслись с ледяным, вымученным пониманием, глядя, как их двухлетний сын рассчитывает траекторию полета камня с помощью веревки и угольных пометок на земле. Бабка Хельма, проходя мимо, лишь хмыкнула: – Готовьте сарай. Скоро полетит не только камень. Полетите и вы, если не опомнитесь. Тревога висела в доме Эйрео плотным туманом, сквозь который лишь изредка пробивались лучики детского смеха Тини или мурлыканье Бунча. Стассен же продолжал свое тихое, методичное исследование мира, словно разгадывая сложнейшую головоломку, ключ к которой, он чувствовал, был спрятан и в той книге, и в испуганных глазах матери, и в слишком громком молчании отца. Он был не просто странным ребенком. Он был живым вопросом к прошлому своих родителей. И ответа на этот вопрос они боялись больше всего на свете.

Глава 3: С кем ты разговариваешь?

Стассен сидел под кухонным столом, заваленным сушеными травами Марель, и разговаривал… со светом. Точнее, с дрожащей тенью от свечи, отбрасываемой на стену. – Ты не должен мигать так хаотично, – шептал он строго, указывая пальцем на беспокойное пятно света. – Ты мешаешь паттерну. Ведёшь себя, как Ляпа, когда ей снится апокалипсис под диваном. Неэффективно. Свеча на столе, казалось, подрагивала сильнее, будто оправдываясь. А потом… успокоилась. Пламя выровнялось, стало ровным и послушным. Тень замерла, превратившись в четкий, неподвижный силуэт. Тини, проходя мимо с корзиной яблок, застыла как вкопанная. – Ты что, колдовал? – спросила она, широко раскрыв глаза. Колдовство в их доме было табу – негласным, но железным. – Я разговаривал, – спокойно ответил Стассен, вылезая из-под стола. Он вытер пыль с колен. – Объяснял принцип стабильности. – С кем?! – Тини оглядела пустую кухню. – Со свечой. Вернее, с ее плазменным потоком и создаваемой им оптической проекцией. Тень – ее следствие. Управляешь причиной – контролируешь следствие. – А-а-а… – Тини сделала вид, что поняла. На самом деле, она просто решила, что брат опять говорит на своем «инженерном». – Это у вас с ней… конференция? Плановое совещание? – Это эксперимент по управлению хаотическими системами через резонансное воздействие, – поправил он. Тини пожала плечами и ушла, качая головой. Стассен остался на кухне. Он не удивился результату. Он почувствовал, как энергетический паттерн пламени откликнулся на его внутренний импульс, на его понимание его структуры. Не потому что магия, а потому что… он просто знал, как оно должно гореть. Это казалось таким же естественным, как дышать. Но впервые он ощутил легкую усталость за глазами после этого – крошечную плату за "разговор". Бунч, дремавший на подоконнике, открыл один глаз. Его взгляд, обычно полный снисходительного спокойствия, был пристальным и настороженным. Он следил за Стассеном, не мигая. – С этого дня странности перестали быть случайными. Они стали системой. И с каждой новой, Бунч становился все более внимательным, словно ожидая чего-то. Однажды скрипучее кресло Тарина в гостиной затихло после того, как Стассен, проходя мимо, просто внутренне скомандовал: "Стабилизация точки трения в шарнире А3."Он даже не остановился. – Оно скрипело. Я просто сказал, чтобы не скрипело, – объяснил он отцу, который с изумлением крутил теперь бесшумное кресло. – И оно… перестало? – переспросил Тарин, голос его был напряжен. Он постучал по дереву – ища скрытые пружины? – Без масла? Без… инструмента? – Угу. Я вежливо попросил. Объяснил физику процесса. Трение – это сопротивление. Сопротивление можно минимизировать. Тарин кивнул, но его взгляд скользнул к Бунчу. Кот сидел на своем месте, но его хвост нервно подрагивал. Предупреждение. Ещё через пару дней Ляпа перестала бояться штор. Только если Стассен сидел рядом. Он не делал ничего особенного – просто читал, излучая волну спокойствия и понимания того, что ткань – это просто ткань, а не зубастое чудовище. Стоило ему уйти – и Ляпа снова вжималась в угол, шипя на безобидный занавес. Контроль был локальным и требовал его присутствия. Бунч в такие моменты подходил и садился рядом со Стассеном, его массивное тело излучало дополнительное, странно синхронизированное спокойствие, как будто кот усиливал эффект. Но самое тревожное случилось на кухне. И именно это привлекло внимание всей семьи. – – Кто съел пирог?! – закричала Марель, указывая на пустую тарелку, где еще утром красовался яблочный шедевр. – Я его для ярмарки пекла! Тишина. Даже Ляпа затаилась под печкой. – Бунч? – Марель посмотрела на кота. Бунч был на верхней полке и демонстративно умывал лапу, отказываясь комментировать ситуацию. Но его уши были повернуты в сторону Стассена. – Тини? – Марель перевела взгляд на дочь. – Я бы не осилила весь… – честно призналась та, поглаживая живот. – Он был огромный! – Стассен?.. – Марель посмотрела на сына. Он не ответил. Он смотрел на нож – тот самый, большой кухонный нож, который лежал рядом с пустой тарелкой. Его лезвие было чистым, но на рукояти виднелся крошечный след… чего-то липкого. – Я только… спросил, – тихо сказал Стассен, не отрывая взгляда от ножа. – У пирога? – уточнила Марель, недоуменно. – У ножа. – У ножа?! – голос Марель взвился до фальцета. Тарин, вошедший в этот момент, замер на пороге. – Ну… – Стассен наклонился ближе к лезвию, как будто прислушиваясь. – Он показал мне… картинку. Вкусный пирог. Сочный. С корицей. Я… заинтересовался визуализацией. Высокое разрешение. На кухне воцарилась мертвая тишина. Тини замерла с яблоком на полпути ко рту. Марель побледнела. Тарин сглотнул, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Даже Бунч перестал умываться и уставился на Стассена. – Ты… говоришь с ножами?! – наконец выдавила Марель. Ее голос дрожал. Это было уже не "странно". Это было пугающе близко к тому, чего они боялись. К тому, что было в Книге. К тому, что погубило Город. – Не со всеми, – спокойно ответил Стассен, наконец отводя взгляд от ножа. – Только с теми, у кого хорошая память о взаимодействии с материалами. И острый ум. Этот – острый. В прямом и переносном смысле. Бунч спрыгнул с полки. Он прошел мимо ножа, фыркнул – звук был полон неодобрения и… тревоги? – и вышел из кухни, высоко подняв хвост. Его уход был красноречивее любых слов. – Семья начала волноваться по-настоящему. Даже Тини перестала смеяться над "занудством"брата. Марель стала чаще молиться, а Тарин запирался в мастерской на долгие часы, откуда доносился не стук молотка, а тихий скрежет точильного камня и запах озона – запах, который Стассен однажды уловил, когда отец в спешке прятал старый, странно изогнутый инструмент. Бунч стал следить за Стассеном постоянно. Он ходил за ним по пятам, садился рядом, когда тот что-то "объяснял"предметам, и его тяжелый взгляд был полон предостережения. Иногда он ложился прямо на чертежи Стассена, прерывая работу, или тихо шипел, если мальчик слишком долго смотрел на какую-нибудь старую вещь в доме – особенно на те, что Тарин принес из Города. Казалось, кот знал границы дозволенного и отчаянно пытался очертить их для Стассена. Но сам Стассен не боялся. Он чувствовал, что это не странность. Это… как дыхание. Он не использовал магию в привычном смысле – он видел суть, структуру, энергетический паттерн вещей. И они… откликались. Как откликается железо на магнит. Он не колдовал. Он синхронизировался. Уговаривал мир работать правильно? Нет. Он просто показывал ему наиболее эффективный путь. Однажды вечером, когда родители тихо спорили на кухне за закрытой дверью (он слышал обрывки: "…как в Городе…", "…надо остановить…", "…Бунч не справится…"), Стассен сидел в своей комнате. Перед ним лежал лист бумаги с попыткой нарисовать символ из Книги, который он запомнил. Бунч сидел рядом, его зеленые глаза неотрывно следили за карандашом. Стассен коснулся пальцем бумаги, пытаясь почувствовать эхо того сложного узора, ощутить его внутреннюю логику. Внезапно в голове пронеслось: "Резонансная частота. Каскадный дисбаланс. Опасно."Он отдёрнул руку. Бунч резко встал, шерсть на загривке встала дыбом, и он издал низкое, угрожающее "Мрррааав!"– самый громкий звук, который Стассен когда-либо слышал от него. Стассен посмотрел на кота, потом на рисунок. Впервые за все время его "разговоров"с миром, по спине пробежал холодок. Холодок от того, что Бунч не просто охранял тайны. Он охранял Стассена от чего-то. От того, что было спрятано в этих символах. От его собственного дара. Он аккуратно сложил листок и сунул его под матрас. Бунч, наблюдая за этим, медленно успокоился, шерсть легла, но взгляд оставался тяжелым и полным немого вопроса: "Ты понял, наконец? Ты понял, что твой дар – это не только ключ, но и взрывчатка?"Стассен кивнул, больше себе, чем коту. Он понял. Но не страх. Он понял масштаб. И то, что его "разговоры"были лишь первым шагом на пути, который его родители так боялись. И Бунч был не просто котом. Он был стражем порога. И порог этот начинал трещать по швам. Он не колдовал. Он уговаривал мир работать правильно.

Глава 4: Печь, дурацки