Б. В. Зейгарник
Личность и патология деятельности

© ООО Издательство «Питер», 2025

Личность и патология деятельности

Предисловие к первому изданию

Научно-технический прогресс во всем мире, строительство коммунизма в нашей стране выдвигают на первый план вопрос о человеческой активности. Психологи, работающие в области инженерной, летной или космической психологии, психофизиологии, не говоря о педагогической, социальной или медицинской психологии, сейчас понимают, что свои специфические, даже частные проблемы они не могут решать без учета человеческого фактора. Проблема человеческих личностных отношений, мотивации, деятельности выступает на первый план.

Не только психологи, но и представители других дисциплин интересуются психологией: биологи и физики, математики и лингвисты, врачи и инженеры. Интерес возрос не только к теории психологии, но и к ее методическим приемам.

Нередко случается даже так, что интерес к методикам приобретает своеобразное самодовлеющее значение. Обнаруживается известное парадоксальное явление: в поисках методических приемов предаются забвению те неправильные теории, которые стоят за ними, игнорируется тот факт, что за системой методов всегда кроются определенные методологические позиции.

Поворот к психологии личности является сейчас очевидным во всей мировой психологии, нашей и зарубежной. О важности этой проблемы говорилось на многих симпозиумах на XIX Международном конгрессе психологов в Лондоне, она актуальна и сейчас при разработке многих разделов психологии, например при исследовании памяти, восприятия и т. п. Известно, что восприятие долгое время понималось как пассивный процесс вне связи с личностью субъекта. Больше того, в классических работах по изучению восприятия старались нейтрализовать условия эксперимента: в качестве материала предъявлялись бессмысленные слоги, геометрические фигуры, предполагалось, что чем «беспристрастнее» будет испытуемый, тем объективнее условия эксперимента. Взгляд советской психологии на психику как деятельность послужил основанием для многих экспериментальных работ, исследующих процесс восприятия как форму этой деятельности, как процесс, формирующийся в конкретной деятельности и в общении с людьми (работы А.В. Запорожца, Л.А. Венгера и др.). В современной зарубежной литературе также выдвигается на первый план личностный аспект восприятия. Работами школы, получившей название New Look, была сделана попытка показать, что сама селективность восприятия зависит от личностных особенностей человека (Брунер, Постмен). Эти экспериментальные находки дали толчок новому направлению, которое стало даже называться «личность через восприятие».

Роль личностного фактора в процессе восприятия особенно выступает при исследовании так называемого неопределенного стимульного материала.

Аналогичное явление мы наблюдаем и при исследовании памяти: в связи с возрастанием в современных условиях значения человеческого фактора в производстве, в системах управления, обучения (Б. Г. Ананьев, А.Н. Леонтьев, П.Я. Гальперин, Н.Ф. Талызина), исследование памяти как один из аспектов изучения личностной направленности становится актуальным. Изучение памяти как мотивированной, целенаправленной деятельности является конкретизацией подхода к анализу психики как организованной активности (А. А. Смирнов, П.И. Зинченко). Работы Л.В. Бондаревой, проведенные под нашим руководством, являются конкретизацией такого подхода на материале патологии.

Особенно отчетливо выступает необходимость анализа личностного компонента при исследовании мышления. Так, О.К. Тихомиров [56]. разбирая структуру мыслительной деятельности, приходит к выводу, что «личностный смысл есть реальное функциональное образование, включенное в процесс управления поисками решения задачи». Ниже мы остановимся подробнее на этой проблеме, здесь же хотелось бы подчеркнуть, что при исследовании любого раздела психологии необходимо учитывать такую характеристику деятельности человека, как личностный смысл. А.Н. Леонтьев, который ввел в психологию это понятие, с полным правом отмечает, что «личностный смысл порождается бытием человека, жизнью». Следовательно, изучение этой проблемы является важнейшим разделом нашей науки [25]. Изучение личности – одна из важнейших проблем философии. Именно методология марксистской философии дает возможность провести водораздел между биологизаторскими тенденциями в психологии и материалистическими взглядами. Между тем, несмотря на большую значимость проблемы личности, очень слабо разработаны пути ее исследования. Когда в конце XIX века психология утратила свой умозрительный характер, а вместе с вундтовскои психологией в нее проник метод естествознания (что было, конечно, для своего времени прогрессивно), психика была разложена на элементы и личность была для исследования утеряна; ни Вюрцбургская школа, ни гештальтпсихология, ни бихевиоризм не спасли этого положения: психология личности оставалась малоизученной. Лишь в последнее время эта проблема стала привлекать к себе внимание психологов, стали развиваться разные концепции личности. В ряде теорий современных зарубежных психологов стал намечаться отход от биологизации личности и стремление объяснить ее особенности социальной детерминацией; однако до сих пор не удалось создать единой стройной теории личности. Содержательная сторона мотивов, потребностей человека не поставлена во главу угла исследований, даже в теориях наиболее прогрессивных ученых, как К. Левин, К. Роджерс, Г. Олпорт. Термин «личность» употребляется этими авторами часто для обозначения некоторой «целостности», «организма»; ведущей детерминантой поведения личности объявляется стремление к «адаптации к среде», к «удержанию равновесия» со средой (К. Роджерс), «стремление защиты своего „я“ от тревоги» (Саливен).

Происходит смешение понятий «личность» и «организм».

В отличие от большинства зарубежных теорий советская психология рассматривает личность как продукт общественного развития. Определяющей детерминантой формирования личности является то положение, которое она занимает в системе общественных отношений, и та деятельность, которую она выполняет (Л. С. Выготский, А.Н. Леонтьев, Л.И. Божович, А.В. Запорожец, С.Л. Рубинштейн, А.Р. Лурия).

Из этих положений советской психологии мы исходили при анализе патологически измененной деятельности. В настоящей книге отражены результаты исследований автора и его сотрудников в области патологии деятельности, которые могут представить интерес для разрешения некоторых теоретических вопросов психологии личности.

В книге не представлены все возможные формы нарушений деятельности. Мы ограничились двумя аспектами: а) нарушениями мотивационной сферы и б) ролью измененного личностного компонента в структуре психических процессов. Считаю приятной обязанностью выразить благодарность сотрудникам лаборатории экспериментальной патопсихологии Московского НИИ Психиатрии М3 РСФСР и сотрудникам патопсихологической лаборатории больницы им. П.Б. Ганнушкина С.Я. Рубинштейн, Т.И. Тепенициной, В.В. Николаевой, С.В. Лонгиновой, а также моим аспирантам Л.В. Бондаревой, А.Д. Булгаковой, Б.С. Братусю, М.М. Коченову, Е.Т. Ойзерман, данные исследований которых были мной использованы в этой книге.

1971 г.

Глава I. Психологические исследования патологии деятельности и их значение для психологии личности

Исследования в области психологии личности идут в разных аспектах и направлениях. Кризис эмпирической психологии привел в начале нашего века к новому взгляду на предмет и методы психологической науки. Исследования Л.С. Выготского и П.П. Блонского у нас, К. Левина, Э. Шпрангера, К. Бюлера за рубежом были нацелены на поиски новых путей психологического исследования.

Как попытку преодолеть кризис традиционной психологии следует рассматривать исследования в области дифференциальной, индивидуальной психологии, типологии. Однако, несмотря на рост этих исследований, было ясно, что они не раскрывают психологию личности. На это указывали в разное время А.Н. Леонтьев, С.Л. Рубинштейн, В.С. Мерлин и др. «Индивидуальные свойства личности – это не одно и то же, что личностные свойства индивида, т. е. свойства, характеризующие личность», – пишет С.Л. Рубинштейн [44].

Неправомерность подмены психологии личности исследованиями в области дифференциальной, типологической психологии была отмечена и зарубежными психологами (К. Левин, К. Роджерс, Г. Олпорт).

Пути исследования психологии личности намечены советскими психологами. Опираясь на марксистскую теорию о социальной природе психики, советская психология рассматривает личность как продукт общественно-исторического развития; анализ личности должен проводиться через анализ ее деятельности.

Особенно плодотворным для конкретных исследований в области психологии личности оказалось понятие «личностный смысл», введенное в 1947 г. А. Н. Леонтьевым. На основании исследования исторического развития человеческого сознания А.Н. Леонтьев отличает понятие «личностный смысл» от понятия «значение». В своей книге «Проблемы развития психики» А.Н. Леонтьев определяет значение как то, «что открывается в предмете или явлении объективно – в системе объективных связей, отношений, взаимодействий» [24]. Значение является обобщением действительности, фиксированным в слове: «Став фактом индивидуального сознания, значение не утрачивает своего объективного значения». В отличие от него А.Н. Леонтьев различает «единицу» сознания, которая не совпадает с ним, – это «субъективный личностный смысл сознаваемого содержания». «Смысл, – пишет А.Н. Леонтьев, – создается отражающимся в голове человека объективным отношением того, что побуждает его действовать, к тому, на что его действие направлено как на свой непосредственный результат. Другими словами, сознательный смысл выражает отношение мотива к цели» [24]. Введение этого понятия является попыткой проанализировать сознательную активную деятельность субъекта. Разграничение понятий значения и личностного смысла позволило сделать предметом конкретного психологического анализа строение деятельности, строение потребностей человека, его мотивов. Оно дает возможность проследить динамику мотивов, их иерархическое построение. Особенно четко это сформулировано А.И. Леонтьевым в его докладе на XVIII Международном конгрессе психологов в Москве (1966 г.). «Смысл порождается не значениями, а отношением между мотивом действия и тем, на что действие направлено как на свой прямой результат, т. е. его целью» [25].

Указывая, что мотивы и цели могут изменяться, А.Н. Леонтьев говорит: «Цель, которая первоначально сама по себе не имела для субъекта побудительной силы, может приобрести ее и стать мотивом: происходит смещение мотива на цель, в результате чего действие превращается в самостоятельную деятельность» [25]. Изменение мотивов изменяет не значение действия, цели, а их личностный смысл для человека.

Введение и вместе с тем разведение понятий смысла и значения позволяют, как об этом сказано в приведенном докладе, преодолеть разрыв между сферой сознания, мышлением и сферой мотивов, потребностей. А.Н. Леонтьев так формулирует эвристичность введения этого понятия: «Введение этого понятия позволяет преодолеть также и те психологические концепции, которые исходят из признания двух разных действующих друг на друга сфер. Одна – сфера сознательной мысли, сознания; другая – сфера потребностей и мотивов. Конечно, следует различать эти сферы. Они, однако, образуют единую структуру – внутреннюю структуру самого сознания» [25]. Эти положения А.Н. Леонтьева были положены нами в основу анализа некоторых видов патологии личности.

Мы подробно остановились на проблеме мотивов и личностного смысла, так как использование этих понятий позволило раскрыть некоторые вопросы патологии деятельности. Исследования личности в советской психологии проводились в основном в двух аспектах: в одних исследованиях изучалось строение самой деятельности, мотивов (А. Н. Леонтьев и сотр.), они проводились главным образом в теоретическом плане. К этим исследованиям примыкали работы В.Н. Мясищева и сотрудников, поставившим проблемы отношения, И.Ф. Добрынина и работы грузинской школы Д.Н. Узнадзе и его коллег.

Из зарубежных психологов строением мотивов, потребностных состояний занимались такие ученые, как К. Левин, Г. Олпорт, на работах которых мы остановимся ниже.

Другая линия исследования личности – это путь формирования личностных особенностей, черт характера в процессе воспитания и обучения. Сам педагогический процесс становится предметом изучения психологов (Л. И. Божович, Л.С. Славина). В этих работах исследуются условия, под влиянием которых у детей формируются те или иные особенности личности.

Если в зарубежной психологии изучаются влияния социальных факторов на развитие ребенка, то в работах советских исследователей ставится вопрос об анализе самого процесса формирования этих особенностей; иными словами, изучается психологическая природа самого этого процесса. В этих исследованиях делается попытка активно формировать эти особенности, т. е. ребенок изучается в процессе целенаправленного воспитания (работы А.Г. Ковалева, А.Л. Шнирмана, Ж.А. Бодалева и др.).

К исследованиям Л.И. Божович, Л.С. Славиной примыкают работы, посвященные исследованию направленности личности, ее самооценки (Е. А. Серебрякова, М.С. Неймарк, Е.И. Савонько и др.). Немало работ посвящено возрастным особенностям личности. Во всех этих исследованиях ставился вопрос о возникновении этических мотивов, умения действовать по моральным нормативам (Д. Б. Эльконин, Л.И. Божович, Л.С. Славина). В этих работах авторы развивают мысль Выготского о том, что возникновение «внутренних инстанций» у ребенка является определенным личностным индикатором, возникающим на определенной возрастной ступени (дошкольной).

В этой книге нет возможности и надобности останавливаться на всех направлениях, по которым происходит изучение личности. Нам хотелось лишь отметить, что путь изучения самой структуры деятельности, мотивов, их иерархии и построения и путь изучения их формирования являются основными аспектами исследований в области психологии личности.

Эти два аспекта являются генеральными путями исследования. Однако исследования последних лет, как отечественной, так и зарубежной психологии, показали плодотворность еще одного пути – исследования патологически измененной деятельности. Известно, что за последнее время возросла роль смежных научных дисциплин или, как их иногда называют, пограничных областей знания, среди которых прочное место заняла экспериментальная патопсихология.

Будучи разделом психологической науки, патопсихология отправляется от ее основных положений: принципа детерминизма и принципа развития.

К чему обязывают эти принципы? Они обязывают к изучению не изолированных ответных реакций человека на раздражитель, а к исследованию качественного содержания психической деятельности, т. е. к анализу изменений действий, поступков, познания человека. Как указывает С.Л. Рубинштейн, детерминизм в его правильном философском определении означает, что внешняя причина не определяет непосредственно реакции человека – она действует через внутренние условия. «Внешнее воздействие, – говорится в его книге „Бытие и сознание“, – дает тот или иной психический эффект, лишь преломляясь через психическое состояние субъекта, через сложившийся у него строй мыслей и чувств» [45]. В применении к конкретным патопсихологическим исследованиям это означает, что надо перейти от изучения распада отдельных функций к изучению изменений различных форм деятельности больного, в структуру которой включены и изменения личностных установок, мотивов человека.

К такому же выводу приводят положения советской материалистической психологии о генезисе психических процессов. Само формирование этих процессов невозможно без участия мотивационных компонентов. Указывая, что психические процессы складываются прижизненно, А.Н. Леонтьев подчеркивает, что формирование это происходит в процессе усвоения «мира предметов и явлений, созданного человеком». Он указывает, что биологически унаследованные свойства составляют лишь одно (хотя и очень важное) из условий формирования психических функций. Основное же условие их формирования – это овладение миром предметов и явлений, созданных человечеством. Этот процесс овладения является процессом активным. Чтобы мир предметов открылся ребенку, последний должен осуществлять активную деятельность с этими предметами и явлениями. Это усвоение происходит в общении с другими людьми. Ребенок вводится в этот мир окружающими людьми, и они руководят им в этом мире.

Следовательно, важнейшим условием овладения, усвоения мира является наличие отношений с другими людьми. Сложная психическая деятельность является изначально общественно обусловленной, она формируется в освоении мира, в общении с другими людьми, с которыми ребенок находится в определенных отношениях.

Эти отношения определяются конкретно-историческими условиями, но, сложившись, они сами определяют поступки и действия человека. В процессе овладения миром возникают общественные потребности, мотивы и интересы ребенка, формируется его личность. С развитием человеческого общества способы удовлетворения этих потребностей, по выражению К. Маркса, «все более очеловечиваются». Появляются новые, более высокие потребности, дифференцируются и трансформируются уже образовавшиеся.

Разрушая психическую деятельность человека, болезнь изменяет часто именно этот ее личностный компонент. Болезни мозга приводят часто к таким изменениям соотношений потребностей, мотивов, их содержания и иерархии, что образуется некая модель формирования потребностей, мотивов (пусть даже патологических).

Исследованиям распада психики придавал большое значение Л.С. Выготский. При построении своей теории о высших психических функциях, в своей дискуссии с К. Левиным, он опирался часто на данные из области патологии.

Материал патологии послужил Л.С. Выготскому основанием для построения своего учения о локализации психических функций для анализа их психологической структуры.

Не случайно, вероятно, что ряд зарубежных ученых, создавших психологические теории личности (К. Роджерс, Г. Олпорт и др.), были либо психиатрами, концепции которых складывались в процессе психотерапевтической практики, либо исследователями, привлекавшими для своей теории данные патопсихологии.

Изучение измененной работоспособности, исследования, посвященные восстановлению нарушенных психических функций, изучение факторов и условий, способствующих их восстановлению, – данные всех этих исследований оказываются весьма полезными для теории и практики психологической науки (исследования А.Р. Лурия, Л.С. Цветковой, С.Я. Рубинштейн, Е.Д. Хомской, В.М. Когана, Э.С. Бейн и др.).

И. П. Павлов также подчеркивал в своих «лекциях», что, изучая патологический материал, физиолог может иногда рассмотреть такие явления, которые не удается обнаружить в норме. Он говорил о том, что патологическое часто «открывает нам, разлагая и упрощая то, что заслонено от нас в норме»[1].

Следует подчеркнуть, что мы, конечно, далеки от мысли, что механизм человеческой деятельности надо изучать на материале патологически измененной психики. Мы не выводим закономерности человеческой деятельности из тех закономерностей, которые устанавливаются при распаде психики. Изучение болезненных состояний показывает как раз обратное положение, а именно что деятельность здорового человека, в основе которой лежат полноценные человеческие потребности и мотивы, резко отличается от деятельности больного, у которого эти мотивы и потребности искажены. Однако механизмы формирования патологических потребностей и мотивов могут быть аналогичны механизмам формирования нормальной потребности. Потребность становится патологической вследствие того, что она формируется в особых патологических условиях (прежде всего в условиях измененной нейродинамики мозга). Ценность патологического материала и заключается в том, что мы знаем эти условия и поэтому можем в какой-то мере выделить и проследить формирование этих потребностей. Только в этом смысле мы можем рассматривать данные патологически измененной деятельности как некие модели протекания деятельности вообще.

Найти четкие определения для психологической характеристики нарушений личности трудно потому, что личность человека является социальным образованием. В трудах К. Маркса мы находим определение личности. «Сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность общественных отношений»[2].

Изменения личности, неизбежно связанные с изменением основных ценностей, общественных установок и стремлений человека, его самооценки, находятся не в прямой, а в очень сложной и опосредованной зависимости от поражений коры мозга. При анализе этих поражений возникает опасность смешения психологических и биологических категорий. Такое смешение неизбежно приводит к завуалированным, но тем более опасным тенденциям биологизации психологических и социальных явлений. С другой стороны, соскальзывание психологических исследований на путь сопоставления анатомических поражений с различными описаниями изменений поведения практически приводит к утере предмета собственно психологического исследования.

Как известно, психология занимает некоторое самостоятельное место «на стыке» между общественными и естественнонаучными дисциплинами. Это ее положение обусловлено объективными закономерностями. Следовательно, всякие попытки избрать для нее либо то, либо другое русло носят порочный характер.

Попытка изучать нарушения психики в отрыве от мозга, игнорировать конкретный клинический материал, показывающий нарушения психической деятельности в связи с болезнями и изменениями физиологического состояния мозга, была бы идеалистической. Уже М.И. Сеченов делает попытку вскрыть физиологическую основу психических процессов и развивает материалистическую теорию психологии. Он показывает, что без внешнего чувственного раздражения невозможно себе представить существование какой бы то ни было психической деятельности.

Для современной советской психологии, основывающейся на теории марксизма, всякие попытки принизить общественную природу человеческой психики, попытки вывести содержание сознания и идейную направленность человека из деятельности его мозга являются необоснованными. Сознание человека, его отношение к реальной действительности зависят от образа его жизни, от способа удовлетворения его потребностей. В зависимости от условий жизни, общественной и трудовой деятельности меняются идеи, представления, намерения и стремления человека.

Таким образом, содержание сознания, т. е. то, как человек понимает явления окружающего мира, как он относится к ним, к чему стремится и чем руководствуется в своем поведении, – все это зависит от его жизнедеятельности. Мозг – это тот орган, который осуществляет эту связь с внешним миром.

В современной американской и западноевропейской психологии имеет место иное понимание содержания сознания и его роли в деятельности человека. Представители одного направления пытаются доказать, что ведущими силами поведения, которым подчиняется сознание, являются изначально заложенные в глубинах психики биологические инстинкты (фрейдизм). Представители другого направления вообще отрицают существование сознания, рассматривая человека как автомат, слепо реагирующий на раздражения окружающей среды (бихевиористы).

Таким образом, с разных сторон те и другие теории стремятся принизить роль сознания.

Важно отметить, что признание роли «социальной среды» еще недостаточно для правильного понимания природы человеческого сознания. Как известно, педология также признавала «влияние социального фактора», но рассматривала его как некоторую «внешнюю силу», «взаимодействующую» с другой силой – с задатками ребенка.

Такое понимание вело к игнорированию реального развития сознания ребенка в процессе обучения или человека в процессе его жизнедеятельности, иначе говоря, к забвению учения Маркса о развитии человеческих потребностей. Основные положения этого учения изложены А.Н. Леонтьевым: «Человек сначала работает, чтобы есть, затем ест, чтобы работать; труд становится из необходимости добывания средств для существования – первейшей духовной потребностью человека. Будучи мотивом, источником деятельности, потребности оказываются также ее результатом. Это значит, что деятельность человека, которая была раньше средством достижения какой-нибудь цели, может в дальнейшем стать его потребностью.

История развития, усложнения или возвышения духовных потребностей человека является историей развития его индивидуального сознания. Ведущие, разумеется, социальные потребности конкретного человека – это и есть то, что определяет, мотивирует, формирует систему его поступков, действий, отношений»[3].

При рассмотрении нарушений личности нельзя, разумеется, игнорировать всю эту содержательную сторону психики человека, т. е. его сознание и направленность личности. Клиническая практика обнаруживает несомненные качественные нарушения всех этих образований при некоторых поражениях головного мозга. Однако найти правильную систему понятий для анализа этих нарушений, как мы уже указывали, трудно. Мы не ставим себе целью разрешение этой трудной задачи. Мы считаем, что на данном этапе развития психологии важна уже сама постановка ее. Во всяком случае можно отбросить некоторые, безусловно ложные представления. К их числу, относятся, в первую очередь, попытки связать асоциальное поведение больных непосредственно с поражением коры.

Наряду с такими явно механическими построениями существуют также более тонкие, завуалированные. Было бы, например, ошибочно и упрощенно представить дело так, что огнестрельные ранения лобной доли непосредственно и немедленно ведут к изменению социальных установок больного. Иными словами, неправильно думать, что поражение лобной коры разрушает определенное содержание потребностей и мотивов человека или что это поражение ведет к их исчезновению или регрессу. Иногда только после целого периода жизни с поражением мозга больные становятся измененными и ограниченными в своих общественных связях и отношениях, но это следует рассматривать прежде всего как следствие сложного процесса, нередко как неудачную компенсацию. У больных с поражением мозга действительно часто нарушены мотивы и отношение к реальности, но не потому, что высшие мотивы исчезли или сменились низшими по содержанию, а потому, что изменилась роль этих мотивов в поступках и действиях человека, в механизмах рациональной регуляции поведения. На это указывают и данные С.Я. Рубинштейн [47].

Дальнейшие главы будут посвящены конкретным исследованиям в области патологии деятельности, которые могут оказаться, на наш взгляд, полезными для построения теории личности.

Мы отдаем себе полный отчет в том, что не можем в данной работе тронуть всех проблем патологии личности; для решения их мы не владеем достаточными данными. Мы хотим лишь попытаться привести в известную систему имеющиеся у нас данные по патологии деятельности, показать полезность их анализа для психологии личности.

Глава II. Пути исследования нарушений личности

Как мы уже говорили выше, исследование нарушений в области мотивов наталкивается на трудности. На одну из этих трудностей указывает и А.Н. Леонтьев, говоря, что осознание мотива не всегда происходит, и поэтому путь интроспекции закрыт. Изучать мотивы, их иерархию, а следовательно и патологию их, можно опосредованно через анализ деятельности человека при изменении мотивов, в частности экспериментальным путем. В дальнейшем нашем описании мы попытаемся дать психологическую характеристику деятельности больных при изменении мотивов, вызванном психическим заболеванием. Следует при этом подчеркнуть, что патологический материал представляет богатую возможность исследовать изменение деятельности, проследить закономерности этих изменений; истории болезни душевнобольного содержат яркие описания изменений его поведения, в них приводятся объективные описания поведения больного не только в больнице, но и в жизни, как до болезни (анамнез), так и по выписке из больницы (катамнез), характеристики друзей, родственников, сотрудников и т. п.

Все эти объективные характеристики деятельности больного в сочетании с данными экспериментально-психологического исследования дают критерий изменений мотивов человека.

Экспериментально-психологические исследования патологии деятельности и личности могут идти в разных направлениях и руслах. Следует подчеркнуть, что в настоящее время намечаются два русла: использование опросников, анкет и экспериментальный путь исследования. Мы останавливаемся в данной работе на последнем пути, т. е. экспериментально-психологическом, который сочетается с анализом данных истории болезни. Но и сами экспериментально-психологические исследования патологии личности могут идти в разных направлениях.

Одним из путей исследования патологии личности является наблюдение над общим поведением больного во время эксперимента. Даже то, как больной «принимает» задание или инструкцию, может свидетельствовать об адекватности или неадекватности его личностных проявлений. Любое экспериментально-психологическое задание может явиться индикатором эмоционально-волевых, личностных особенностей.

При любом исследовании должно быть учтено это отношение личности, совокупность ее мотивационных установок. Это положение было высказано В.Н. Мясищевым еще в 30-х годах. Он указывал на существование двух планов отношений – отношения, созданного экспериментатором, и отношения, порождаемого самой задачей.

Отношение к ситуации эксперимента выступает в клинике нередко в особо обостренной форме. Многими больными ситуация эксперимента воспринимается как некое испытание их умственных способностей, нередко больные считают, что от результатов исследования зависит срок пребывания в больнице, назначение лечебных процедур или установление группы инвалидности. Поэтому сама ситуация эксперимента приводит у сохранных больных к актуализации известного отношения. Так, например, некоторые больные, опасаясь, что у них будет обнаружена плохая память, заявляют, что «память у них всегда была плохая». В других случаях они говорят о том, что всегда отличались рассеянностью. Поэтому предъявление любого задания, даже несложного, может вызвать в ситуации эксперимента личностную реакцию.

Особенно четко выступает обостренное отношение больного к экспериментальной ситуации в клинике экспертизы (трудовой, судебной). Одни больные (в условиях трудовой экспертизы) нередко пытаются продемонстрировать сохранность своих трудовых возможностей, другие же, наоборот, заинтересованы в том, чтобы проявить свою трудовую несостоятельность. Еще резче может проявиться подобное отношение больного в условиях судебно-психиатрической экспертизы, когда у ряда больных может возникнуть «установка на болезнь». В этом случае ведущим мотивом является стремление проявить свою интеллектуальную несостоятельность, т. е. не решить задачу. Этот мотив вступал в конфликт с адекватно действующим мотивом, исходящим от самой задачи. В результате интеллектуальное действие больного оказывается сложным, двухактным, но структурно сохранным. Больные обычно сначала правильно решают задание для себя, а затем произвольно извращают ответ (данные С.Я. Рубинштейн).

В других случаях актуализируется отношение, порождаемое самой задачей. Но и это порождаемое задачей отношение не является однослойным; иногда возникает «деловое» отношение к задаче, выполнение ее обусловливается познавательным мотивом; само задание может заинтересовать испытуемого своим содержанием, оно приобретает для него какой-то смысл. Иногда же отношение, порождаемое заданием, носит иной характер: задание может приобрести мотив самопроверки, самоконтроля. В таких случаях задание актуализирует известный уровень притязаний личности и может явиться как бы объективированным для личности мотивом его решения. Эта мотивированность нередко мобилизует сохранные ресурсы личности. Поэтому может оказаться, что у некоторых личностно сохранных, но астенизированных и истощаемых больных условия эксперимента стимулируют активность и способствуют частичному преодолению истощаемости. В результате поведение таких больных в эксперименте может оказаться более сохраненным, чем в обычной жизненной ситуации. Такие явления наблюдались у больных с сосудистыми заболеваниями головного мозга, которые в ситуации эксперимента могли выявить лучшую интеллектуальную продукцию, нежели в профессиональных условиях.

Мы не раз убеждались, что наблюдения за больными, выполняющими самые простые задания, могут оказаться полезными для учета их отношения. Так, например, одни больные, выполняя задания, направленные на исследования комбинаторики (складывание кубиков Кооса, куба Линка), не обнаруживают эмоциональных реакций при ошибочных действиях. Они не реагируют на замечания экспериментатора, указывающего на ошибки. У других больных появление ошибочных решений вызывает раздражительность, нередко такой больной прерывает работу, не доводя ее до конца, разбрасывает кубики.

Подобное поведение мы наблюдали у психопатов и у больных, в состоянии которых отмечаются симптомы раздражительной слабости, астении, хотя в этих случаях двигательная реакция не столь сильно выражена. У детей в состоянии глубокой астении затруднения при выполнении задания вызывают нередко депрессивные реакции, слезы.

Наблюдения за поведением испытуемого во время эксперимента дают также возможность судить о критичности больного, о степени его самоконтроля. Нередко бывает и так, что больной в процессе экспериментальной работы впервые осознает свою умственную недостаточность и соответствующим образом реагирует на нее.

Следовательно, поведение и высказывания больного, его реакции на ситуацию эксперимента могут послужить материалом для анализа его личностных проявлений. В известном смысле любой экспериментальный прием содержит в себе характеристику «прожективности».

Другой методический путь исследования изменений личности – это путь опосредованного выявления изменений личности с помощью эксперимента, направленного на исследование познавательных процессов. Этот путь кажется вполне правомерным и оправданным, ибо познавательные процессы не существуют оторванно от установок личности, ее потребностей, эмоций. Касаясь мотивов и побуждений мышления, С.Л. Рубинштейн отмечает, что это «по существу вопрос об истоках, в которых берет свое начало тот или иной мыслительный процесс».

В наших предыдущих работах мы описали разные формы дезорганизации мышления, которые обусловлены не изменением интеллектуальных логических операций, а мотивационными нарушениями.

Мы не будем здесь вдаваться в психологический анализ этих форм дезорганизации мышления (это будет сделано в главе IV). Здесь хотелось бы лишь указать на правомерность подобного опосредованного пути изучения личности.

Процесс актуализации ассоциаций, представлений не является каким-то самодовлеющим процессом, не зависящим от строения и особенностей личности. Развивая сеченовскую идею о детерминации психического, С.Л. Рубинштейн говорит, что внешняя причина преломляется через «внутренние условия». Следовательно, есть все основания думать, что процесс оживления того или иного круга представлений, ассоциаций связан, как и всякий психический процесс, с «внутренними условиями», т. е. с установками, отношением, потребностями личности.

Об этом свидетельствуют исследования советских психологов, работающих в области педагогической психологии. Так, работами Л.И. Божович и Л.С. Славиной показано, что неуспеваемость многих детей в школе была обусловлена не нарушением их познавательных процессов, а измененным отношением детей, их измененной позицией в коллективе.

Резюмируя, можно сказать, что анализ «стратегии» любого познавательного процесса будет неполным, если не будет учтена личностная направленность субъекта. Ибо, говоря словами Л.С. Выготского: «Как только мы оторвали мышление от жизни и потребностей, мы закрыли сами себе всякие пути к выявлению и объяснению свойства и главнейшего назначения мышления – определять образ жизни и поведения, изменять наши действия» [8]. Поэтому правомерно ожидать, что выполнение любого экспериментального задания, направленного, казалось бы, на исследование познавательной деятельности, может принципиально давать материал для суждений о личностных установках больного.

Больше того, само моделирование познавательной деятельности человека должно включать в себя моделирование его личностных компонентов.

Путь опосредованного изучения личности не ограничен. Принципиально любая экспериментальная методика может оказаться пригодной для этого, так как построение любой модели человеческой деятельности (а приемы экспериментально-психологического исследования являются таковыми) включает в себя и отношение человека. Исследованиями Э.А. Евлаховой показано, что даже столь простое задание, как описание несложного сюжета картины, зависит от уровня эмоциональной сферы испытуемого. Было обнаружено, что у детей с поражением лобных долей мозга имел место недоучет эмоционального выражения персонажей, в результате чего содержание картины оставалось нераспознанным.

Казалось правомерным, что нарушение эмоционального отношения с особой четкостью должно выступить при описании таких картинок, осмысление которых опирается преимущественно на физиогномию изображенных персонажей. Для этой цели были применены картины с неопределенным сюжетом типа ТАТ.

В дипломной работе Н.К. Киященко, проведенной в нашей лаборатории, испытуемым говорилось, что речь идет об исследовании восприятия (а не воображения): испытуемому не задавались вопросы, а предлагалась «глухая» инструкция: «Я вам покажу картинки, посмотрите на них и расскажите, что здесь нарисовано». Только после выполнения задания ставился вопрос, «что дало испытуемому основание для того или иного описания».

Данные исследования Н.К. Киященко показали, что здоровые испытуемые подходили к заданию с общей направленностью на выяснение содержания картинки. Эти поиски – определения сюжета картины проводились с опорой на позу и мимику изображенных персонажей. Как правило, при выполнении этого задания здоровые испытуемые выявляли свое отношение к изображенным событиям и лицам.

Совершенно иные результаты получены Н.К. Киященко при исследовании с помощью этой методики больных шизофренией (простая форма). Автор отмечает, что в отличие от здоровых людей у больных этой группы отсутствует направленность на поиски правильной интерпретации. В ответах больных содержится лишь формальная констатация элементов картины: «двое людей», «сидит человек в кресле», «разговор двух людей», либо обобщенная характеристика: «отдых», «минута молчания». Больные не выражают, как правило, своего отношения к изображенной ситуации.

Данные исследования больных эпилепсией обнаружили иные показатели: склонность к детализации, к чрезмерному «морализированию», к гипертрофированным оценочным суждениям – «отец обязан поучать сына».

Таким образом, эта методика показывает, что восприятие картины, особенно с неопределенным сюжетом, способно выявить адекватное или неадекватное личностное отношение субъекта, его эмоциональные реакции.

Опосредованные приемы исследования личности широко используются за рубежом с помощью «прожективных методик». Наиболее распространенные из них – это чернильные пятна Роршаха, Тематический Апперцептивный Тест (ТАТ), предложенный Морреем и Морганом.

Как известно, ТАТ состоит из отдельных картин, на которых изображены ситуации с неопределенным сюжетом. В отношении каждой из предъявляемых картин испытуемый должен в свободном рассказе:

1) описать то, что, по его мнению, происходит на картине («объяснить момент»);

2) рассказать, что, по его мнению, способствовало возникновению ситуации («что ее породило»);

3) предсказать, что произойдет в дальнейшем;

4) рассказать о чувствах и переживаниях изображенных лиц;

5) представить их мысли.

Существуют различные способы интерпретаций ответов испытуемых: все они предполагают, что неопределенность предъявленного материала, возможность свободного ассоциирования может выявить особенности испытуемого. Метод ТАТ кажется нам безусловно заслуживающим внимания. Неопределенность сюжета дает богатую возможность опосредованного исследования личностных особенностей испытуемого. Однако исходные теоретические положения, на основании которых происходит анализ ответов, четко не сформулированы. Интерпретация, предложенная разными зарубежными авторами, носит произвольный эклектический характер. Она проводится нередко в понятиях не научной, а житейской психологии. В настоящее время эта методика апробируется и у нас.

Однако те данные, которыми мы располагаем, нуждаются еще в дальнейшем анализе и апробации, поэтому мы не излагаем их в этой книге.

Наконец, одним из путей исследования изменений личности является применение методик, направленных непосредственно на выявление эмоционально-волевых особенностей больного человека, на выявление его мотивов и отношения к ситуации эксперимента.

При построении подобных методических приемов, способных выявить динамику мотивационной сферы человека, его отношения, особенное внимание должно быть обращено на то, чтобы ситуация эксперимента возможно глубже способствовала формированию отношения больного. Как мы говорили выше, любая экспериментальная ситуация вызывает отношение испытуемого (поэтому и возможен путь опосредованного исследования его личностных реакций); однако, если при исследовании познавательных процессов мы стараемся, чтобы применяемые методические приемы представляли собой модели, позволяющие выявить качество и уровень его умственной деятельности, то методические приемы, направленные на исследование личности, должны представлять собой модели жизненных ситуаций, обостренно вызывающих отношение испытуемого.

К экспериментальным приемам, способным выявить такое отношение, следует отнести систему методов Курта Левина.

Как известно, К. Левин – представитель немецкой школы гештальтпсихологии – один из первых сделал предметом психологического исследования потребностную и мотивационную сферу человека. В противовес современной ему эмпирической психологии функций К. Левин считал, что источником человеческого поведения, мышления являются не ассоциации, а потребности. Под потребностью Левин подразумевает не биологические влечения, а психологические образования (квазипотребности), которые возникают в связи с принятыми намерениями и целями человека. При этом он подчеркивал, что эти цели и намерения стоят по своим динамическим свойствам в одном ряду с «истинными» потребностями, что именно они (квазипотребности) специфичны для человека.

В учении Левина о потребностях поставлен вопрос о связи между потребностью и предметом. Он показал, что человек всегда существует в определенной конкретной ситуации (в его терминологии, – в «психологическом поле»). Предметы, явления «психологического поля» всегда выступают в каком-то отношении к потребностям человека: они выступают как средства их удовлетворения. Поэтому каждая вещь окружающего «поля» приобретает либо положительную, либо отрицательную валентность в отношении поведения, деятельности человека. В терминологии К. Левина она (вещь) приобретает для человека «положительный или отрицательный» побудительный характер. К. Левин указывал на динамичность этих отношений, на то, что любое действие человека меняет «соотношение сил в ситуации» и по-новому определяет поведение человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

И. П. Павлов. Полн. собр. соч., т. 3, стр. 58.

Вернуться

2

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 3.

Вернуться

3

А.Н. Леонтьев. Советская психология после постановления ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов» от 4 июля 1936 г. «Советская педагогика», 1946, № 7.

Вернуться