Б. В. Зейгарник
Теория личности Курта Левина
Теории личности в зарубежной психологии

© ООО Издательство «Питер», 2025

Об авторе

Блюма Вульфовна Зейгарник (9 ноября 1900 г. – 24 февраля 1988 г.) – советский психолог, доктор психологических наук, профессор факультета психологии МГУ, крупнейший специалист в области патопсихологии, лауреат Ломоносовской премии 1-й степени.

Б. В. Зейгарник окончила в 1927 году философский факультет (психологическое отделение) университета в Берлине. Ее первое исследование о воспроизведении незавершенных и завершенных действий, выявившее зависимость памяти от динамики мотивационной сферы, вошло в мировую психологическую литературу под названием «Зейгарник-эффект».

С 1931 года работала в психоневрологической клинике Института экспериментальной медицины, являясь ближайшим сотрудником Л.С. Выготского; в 1943–1967 годах возглавляла лабораторию патопсихологии Института психиатрии М3 РСФСР. Исследования Б.В. Зейгарник затрагивают основные проблемы патопсихологии: соотношение развития и распада психики, патологию мышления, памяти и личности[1].

Теория личности Курта Левина

Введение

Психология личности является сейчас одним из наиболее важных разделов психологической науки. Если раньше этому разделу психологии оказывалось особое внимание со стороны педагогов, врачей, юристов, криминалистов, т. е. представителей дисциплин, имеющих непосредственный контакт с человеком, то теперь мы являемся свидетелями того, что психологией личности интересуются представители, казалось бы, далеких от психологии дисциплин: математики, инженеры, кибернетики, физики.

В чем причина того, что в течение последних трех десятилетий возник такой большой интерес к психологии личности? Одна из них коренится в развитии самой нашей науки. Из истории психологии мы знаем, что проникновение естественнонаучных знаний и методов в психологию было чрезвычайно прогрессивным явлением, обогатившим ее. Но вместе с тем методы естествознания, освещенные не диалектическим материализмом, а механистическим, привели к тому, что сама психологическая наука перестала быть наукой о человеке. Психика была разделена на отдельные функции, процессы; психическая деятельность человека была разложена «на полочки» (восприятие, внимание, память и т. д.). Образовалась некая «безличностная» психология, личность человека выпала из аспекта психологии, и на эту «безличностную» психологию началось наступление самых различных школ еще в 20-х годах: это была гештальтпсихология, это был фрейдизм, это была «понимающая» психология Шпрангера и др.

Поворот к психологии личности обусловлен также аспектом идеологическим, так как психология всегда осуществляла функцию идеологического средства в борьбе между марксистскими и идеалистическими концепциями.

Для марксистской психологии личность представляет собой продукт общественно-исторического развития общества. Поэтому исследование личности требует анализа ее жизнедеятельности, анализа общественно-исторических условий ее бытия.

Историко-материалистический подход, осуществляемый в советской психологии, показывает, как в ходе общественно-исторического развития индивид приобретает качество личности, как преобразуется сама природа человека [10, 14, 19, 6, 12]. Процесс развития личности протекает по-разному, в зависимости от исторических условий, от ее принадлежности к той или иной социальной среде, от той деятельности, которую субъект осуществляет [14]. Указывая, что личность является формирующимся общественно-историческим образованием, П.Я. Гальперин подчеркивает, что личность не следует отождествлять с субъектом действия; он указывает на то, что «чтобы быть личностью, нужно быть субъектом сознательным, общественно-ответственным субъектом» [12], т. е. субъектом, способным регулировать свои действия. Уже в этих кратких характеристиках показано, что, во-первых, неправомерно подменять понятие «личность» понятиями «индивидуум», «субъект», формирование которых не обусловлено общественно-историческими условиями; что, во-вторых, личность является не каким-то имманентным, самим по себе существующим началом, а продуктом общественно-исторического развития.

Теории личности зарубежной психологии исходят из других методологических позиций. Примыкая к персоналистическому направлению, ряд зарубежных психологов рассматривают личность как самостоятельное «духовное» начало, существующее наряду с обществом (так называемая «гуманистическая», «понимающая психология»). Эти теории тяготеют к антропологизму в объяснении социальной природы личности. Выступают разновидности редукционизма – физиологического, социального (неофрейдизм, неопозитивизм). В дальнейшем мы подробно остановимся на анализе этих теорий, здесь мы хотим лишь подчеркнуть, что именно актуальность идеологической функции психологии личности вызывает особый интерес к этой проблеме. Теории личности в зарубежной психологии множатся. Часто противореча друг другу по своему концептуальному аппарату, они нередко объединяются в борьбе против методологии марксистской психологии. Они объявляют себя «гуманистическими», даже марксистскими. В действительности же, как мы увидим ниже, это лишь прикрытие их идеалистических позиций.

Другая причина – это требования практики. Педагогика, медицина, криминалистика, стали предъявлять счет психологии, появляются новые проблемы в области этих наук, которые требуют компетенции психологов. Так, в медицине развиваются такие области, как область профзаболеваний, профилактики здоровья, учение о психотерапии, психофармакологии – все они не могут быть разрешены без знания психологии личности, и это прекрасно поняли представители этих наук. Но и технические науки стали предъявлять свой счет психологии. Если раньше думали о том, как приспособить человека к машине, то сейчас стало очевидным, что машину надо приспособить не только к функции психических процессов, но и к личностным особенностям человека. Особенно содействовала интересу к психологии личности научно-техническая революция. По-новому ставится вопрос о профориентации, который разрешить сейчас гораздо сложнее, чем, скажем, несколько десятилетий тому назад. Возникли совершенно новые профессии, изменились условия труда, появилась проблема урбанизации и т. д. Эта практика тоже предъявляет счет нашей науке и прежде всего именно психологии личности.

Существует еще одна причина возникновения интереса к психологии личности. В связи с научно-техническим прогрессом возникла новая научная отрасль, называемая психологией коммуникаций. Эта отрасль социальной психологии занимается психологическими проблемами пропаганды знаний (политических, научных), психологией рекламы, передачи информации. Если раньше думали, что для лучшего распространения знаний достаточно знать закономерности познавательных процессов (памяти, внимания), то теперь стало ясным, что надо в первую очередь знать особенности личности «адресата», реакцию аудитории, которой преподносятся знания. Проблема эта усложняется еще тем, что распространение знаний, проведение пропаганды часто бывает односторонним (радио, телевидение), что нет прямой обратной связи с аудиторией; знание об особенностях личности адресата отсутствует. Встает проблема воздействия на эту неизвестную личность адресата. Правильно указывает Ю.А. Шерковин, что сейчас ощущается «настоятельная необходимость теоретического осмысления путей и способов повышения эффективности функционирования массовой коммуникации» [26], а такое осмысление требует в первую очередь знания психологии личности. Методы пропаганды должны опираться на научно обоснованные знания о формировании личности, ее ценностных ориентаций, установок, мотивов деятельности. С полным правом В.Г. Асеев указывает, что «в социалистическом обществе один из основных принципов формирования воспитания личности состоит в преимущественной ориентировке на высшие сознательные уровни мотивизации» [2].

Таким образом, развитие важнейшего раздела психологической науки – психологии личности – вызвано как запросами практики, так и вопросами теории и методологии.

Следует отметить, что интерес к психологии личности вызвал к жизни еще одно явление, а именно бурное развитие методических приемов, направленных на исследование личности. Если взять любой учебник, книгу, журнал зарубежной психологии, то вы там обязательно найдете статью, которая посвящена какой-нибудь новой методике исследования личности. (Правда, нередко оказывается, что «новые» методики являются частично трансформацией старых). При этом возникает одно очень интересное явление: хотя любому психологу (и не только психологу) ясно, что методика, особенно претендующая на исследование личности, ее мотивов, интересов, ценностей, не может быть оторвана от методологии и теории, лежащих в ее основе; методики исследования личности «живут как бы самостоятельной жизнью». Очень часто бывает так, что представители различных дисциплин (и сами психологи, к сожалению) обращаются с просьбой ознакомить их с «какой-нибудь» методикой исследования личности, не интересуясь, откуда эта методика возникла, для чего она создана, какие причины привели к применению именно данной методики. Такое явление является следствием непонимания соотношения метода и теории, проявлением прагматического отношения к исследуемому предмету. Выбор методов исследования зависит от поставленной задачи и от тех теоретических установок, с позиции которых проводится исследование.

Вопрос об отношении метода и теории стоит в психологии не так, как, скажем, в технических науках, где мы должны и можем равняться на мировые стандарты. Теория и методология нашей отечественной психологии принципиально отличаются от зарубежной. У нас разные пути развития. Отечественная психология определяется марксистской философией; несет идеологическую функцию не только в теоретическом, но и практическом отношении; поэтому и методические приемы исследования, а главное, интерпретация полученных с их помощью данных не могут быть освоены путем прямого переноса. Проблема метода в психологии приобретает методологический характер. Говоря о методиках по исследованию личности, хотелось бы сделать еще одно замечание. Естественно, что среди экспериментальных методик одни являются более пригодными для установления особенностей личности (такие как исследование уровня притязаний, методика самооценки, ТАТ), другие оказываются менее пригодными. Однако принципиально в руках профессионального экспериментатора почти любая методика (даже складывание куба Линка) может дать представление о личностных особенностях испытуемого. Поэтому деление методик на «личностные» и «неличностные» является весьма условным.

Однако тот факт, что та или иная научная область привлекает к себе внимание, еще не означает, что она разработана.

Для этого требуется следующее:

1. Четкое обозначение исходных критериев, на которых зиждется теория личности.

2. Обозначение принципов методических приемов, с помощью которых данная теория обосновывает свои положения.

3. И самое главное – определение предмета, которым занимается данная теория.

В противном случае психология личности подменяется типологией, дифференциальной психологией, психологией дифференциальных различий. Она растворяется в фактологии; собираются факты, горы фактов, которые коррелируются с другими фактами. По образному выражению Г. Олпорта, психология превращается в «скачущего за фактами всадника без головы».

Прежде чем перейти к изложению отдельных теорий, методов и результатов исследований, следовало бы, конечно, дать некую классификацию излагаемых теорий. Однако в настоящее время трудно выделить категории, понятия, на основе которых можно провести классификацию. Об этом говорят как отечественные [25], так и зарубежные науковеды [45]. Можно лишь в сугубо «рабочем» порядке попытаться дать некую схему, в «прокрустово ложе» которой можно уложить теории личности зарубежной психологии.

Так, например, в основу такой классификации можно положить категорию времени: существуют теории, представители которых считают, что движущей силой развития личности является ее прошлое. Это теория Фрейда, неофрейдизма. Представители же других теорий считают, что движущую силу человеческой деятельности следует искать в направленности личности в будущее (Маслоу, частично Олпорт). Третьи, как Курт Левин, исходят при изучении движущих сил личности из категории настоящего.

Можно было бы классифицировать теории личности исходя из того, как представители той или иной теории относятся к понятию гомеостаза как источника развития. Тогда теории личности разделятся на такие, которые считают, что движущей силой развития человека является стремление к установлению равновесия со средой. В этом случае в одну группу попадут разноречивые теории (Фрейд, Левин). В другую группу войдут теории, считающие, что стремление не к удержанию равновесия, а, наоборот, к его преодолению является движущей силой (Маслоу, Ньюттен, частично Левин).

Можно рассмотреть теорию личности исходя из более общего аспекта, а именно из понимания самой природы движущей силы развития личности. Исходя из такого принципа можно с известной натяжкой разделить теории личности на две большие группы. «Интрапсихологические», т. е. теории, представители которых считают, что движущие силы развития находятся внутри самой личности, и теории «интерпсихологические», усматривающие в межличностных отношениях движущую силу развития личности. Это деление является весьма условным, «прокрустовым ложем»; его можно использовать лишь как некую «рабочую» классификацию, которая поможет расположению материала, касающегося теорий личности зарубежной психологии.

Одним из наиболее ярких представителей интрапсихологического направления следует считать Курта Левина, представителя немецкой школы гештальтпсихологии. Принято считать, что в учении К. Левина было два периода – берлинский и американский. В американский период Левин обратился к психологии межличностных отношений, его по праву можно считать предвестником всей американской социальной психологии. Перефразируя известное изречение В.Г. Белинского, что вся русская литература вышла из «Шинели» Гоголя, можно сказать, что вся американская социальная психология «вышла» из учения Курта Левина. Положения американского периода учения К. Левина можно обозначить как интерпсихологические. И тем не менее теорию личности Курта Левина, названную им «Динамической теорией личности» (A Dynamic Theory of Personality), следует отнести к теориям, объявляющим, что деятельность, поведение человека определяется его внутрипсихологическими потребностями и мотивами. Пафос учения К. Левина состоит именно в провозглашении того, что психология должна изучать закономерности формирования и проявления мотивов.

У каждого ученого есть пора своего «цветения». Для Курта Левина этой порой был берлинский период его творческой деятельности. Рассмотрение теории К. Левина начнем именно с него. Это были 20-е – начало 30-х годов XX столетия, время бурное для немецкого народа, время расцвета философии рационализма. Левин – единственный из гештальтпсихологов, который обратился к психологии личности. Но при этом не надо забывать, что сам он был ярким представителем гештальтпсихологии и что положения этой школы нашли свое отражение и в его теории личности. Это:

1. Положение о том, что образ мира, явления (гештальт) создается не путем синтеза отдельных элементов, а сразу. Гештальт не является суммой частей, а представляет целостную структуру, целостную систему. Не целое зависит от частей, а часть зависит от целого.

2. Образ создается в «данный момент» (ad hoc). Прошлый опыт не играет роли в создании этого гештальта. Он создается путем того, что по-английски звучит как «инсайт», на немецком это звучит «ага – переживание» (Aha – Erlebnis).

3. Принцип изоморфизма, т. е. принцип, утверждающий тождество закономерностей в разных науках, например, психологические закономерности тождественны физиологическим (физикальным). Эти положения гештальтпсихологии не оказались чуждыми и левиновской теории, и на них, как мы увидим ниже, опираются многие из его утверждений.

Биографическая справка. Курт Левин, представитель немецкой школы гештальтпсихологии, родился в 1890 г. в Пруссии. Учился в университетах Фрейбурга, Мюнхена и Берлина. В 1914 г. получил докторскую степень. После четырехлетней службы в армии стал преподавателем, затем профессором Берлинского университета, работал вместе с Кёлером, Вертгеймером, Коффкой, Гольдштейном, Гельбом и т. д. После установления фашизма в Германии эмигрировал в 1933 г. вместе с многими представителями гештальтпсихологии в Америку.

К чести представителей гештальтпсихологии нужно сказать, что почти никто из них не остался работать в фашистской Германии. Начиная с 1933 г. Левин работает в США, где преподает в Стенфордском и Корнельском университетах. В 1945 г. стал директором исследовательского центра групповой динамики при Массачусетском институте технологии. Умер 12 февраля 1947 г.

Курт Левин был не только крупным ученым, но и ярким человеком с широким кругом интересов, эрудированным в вопросах биологии, физики, математики, искусства и литературы. Однако всецело он был поглощен психологией. Своими идеями он был увлечен, захвачен. Он мог рассуждать на темы психологии в любой момент и в любой обстановке. Случалось, что его осеняла какая-нибудь мысль во время прогулки – он мог тут же остановиться среди улицы, вынимал блокнот и начинал записывать пришедшую ему мысль, не обращая внимания ни на удивленных прохожих, ни на транспорт.

Левин очень любил молодежь, всегда был окружен студентами, молодыми сотрудниками, которые сопровождали его повсюду, он всегда внимательно и доброжелательно выслушивал их подчас наивные суждения. Вместе с тем он был очень требователен и строг к ним в работе, даже гневен, если замечал недобросовестное отношение к результатам эксперимента. «Наука не терпит лени, недобросовестности и глупости», – была его любимая фраза.

Интересно отметить, что экспериментальные исследования школы К. Левина, вошедшие в фонд психологической науки (например, работа Ф. Хоппе об уровне притязаний, Т. Дембо – об аффекте, А. Карстен – о пресыщении, Г. Биренбаум – о забывании намерений, Б. Зейгарник – о воспроизведении незавершенных действий), были всего лишь дипломными работами студентов, проведенными под его руководством.

Курт Левин был страстным поборником эксперимента в психологии. При этом он всегда подчеркивал, что эксперимент должен вытекать из теории и отвечать на конкретную задачу. «Без теории эксперимент слеп и глух» – любил он повторять своим ученикам. Стопроцентные совпадения результатов казались ему подозрительными: «слишком хорошо сходятся концы с концами – проверьте еще раз» требовал он. Он считал, что анализ «отрицательных» результатов, т. е. данных, отклоняющихся от основных результатов, выяснение причин подобного отклонения часто помогают установлению закономерностей изучаемого явления. Придавая большое значение установлению общих закономерностей, формализации результатов эксперимента, он с большой осторожностью относился к количественным данным[2].

Говоря о психологии, К. Левин придавал большое значение методологии эксперимента. Поэтому, прежде чем перейти к систематическому изложению теории К. Левина, следует коротко остановиться на его взглядах на сущность научного познания и на объект науки, которые он пытался очертить еще в 1927 г. в своем труде «Переход от Аристотелевского мышления к Галилеевскому» [39]. Он настаивал на том, что развитие психологии должно идти не по пути собирания эмпирических фактов (пути, по которому идет и сейчас американская психология). Решающей в науке является теория, но всякая теория должна быть подтверждена экспериментом. Не от эксперимента к теории, а от теории к эксперименту – вот генеральный путь научного анализа. Всякая наука нацелена на нахождение закономерностей – психология должна тоже стремиться к нахождению психологических закономерностей. Курт Левин подчеркивал это положение. Он говорил что задачей психологической науки должно быть даже не только установление законов, а предсказание индивидуальных явлений (в терминологии Левина «событий») на основании закона: они предсказуемы только при наличии достоверной теории. Критерием научной достоверности является не повторяемость единичных фактов, а, наоборот, единичные факты обретают научную достоверность лишь в контексте теории. Такой подход к объекту психологической науки К. Левин назвал «переходом от аристотелевского мышления к галилеевскому».

Курт Левин указывал, что для мышления Аристотеля было характерно утверждение, что мир гетерогенен; что каждому явлению присуща свойственная именно ему имманентная закономерность: дым поднимается кверху, потому что он легкий. Камень падает вниз, потому что он тяжелый. Галилей же установил, что мир гомогенен. Всякое отдельное явление подчиняется общим закономерностям. Исследование должно выявить эти общие закономерности и условия, при которых то или иное явление развивалось. Левин считал, что психология должна использовать галилеевское мышление. Поэтому эксперимент должен быть строго продуман: необходимо создать определенные условия, чтобы получить, вычленить само изучаемое явление. Иными словами, различение аристотелевского и галилеевского подхода по отношению к психологическому исследованию означает переход от описательного метода к конструктивному. Аристотелевский метод в психологии состоит в том, что причина отождествляется с сущностью изучаемого явления, в результате чего научное объяснение сводится к классификации и приводит к выделению средних статистических характеристик, в которых преобладают оценочные критерии.

Галилеевский же метод в психологии предполагает теоретическое объяснение фактов на основе целостной системы причинных соотношений. Именно нахождение причинных соотношений дает возможность предсказания единичных событий. Каждое единичное событие должно быть осмыслено в контексте целостной ситуации данного момента. Эмпирическое доказательство должно уступить место конструктивно-теоретическому. Психология должна изучать не фенотипы, а генотипы. Эксперимент в психологии призван давать объяснительную характеристику, а не установление факта – он должен объяснить причину, детерминацию человеческого поведения, того или иного психического явления.

Положения К. Левина о потребности

По мнению Левина, движущей силой человеческой деятельности является потребность. В его терминологии это звучало: «Потребности – мотор (механизм) человеческого поведения». Что же понимал он под потребностью?

Под потребностью Курт Левин понимал динамическое состояние (активность), которое возникает у человека при осуществлении какого-нибудь намерения, действия. Так, например, студент слушает лекцию. Причины, заставившие его прийти на лекцию, могут быть различны. Одни пришли, чтобы изучать данный предмет, другие – потому что хотят послушать данного лектора, третьи – чтобы записать конспект для экзамена. Но сам тот факт, что субъект сейчас слушает лекцию, означает собой совершение намеренного действия, свидетельствующее о наличии квазипотребности. Обозначение потребности как квазипотребности означало для Левина подчеркивание ее социальной обусловленности (т. е. того, что по своей природе она не врожденная и не биологическая), подчеркивание ее динамической характеристики. Иными словами, совершение какой-нибудь деятельности означает порождение динамической заряженной системы, возникающей в данной ситуации в данный момент; она не носит ни врожденного, ни биологического характера; она социальна по своему происхождению.

Однако подчеркнем, что социальное не означало для Левина общественно обусловленного. Социальное означало лишь, что потребность возникала в данный конкретный момент. При этом К. Левин подчеркивал отличие квазипотребности, возникшей в данный момент, от устойчивых, по его выражению, «истинных» потребностей, таких как потребность к труду (в терминологии К. Левина – профессиональная потребность, потребность к самоутверждению). При этом К. Левин подчеркивал, что по своему строению и механизмам квазипотребность не отличается от истинных потребностей. Закономерности протекания и действия истинных и квазипотребностей одни и те же; больше того, Левин предпочитал говорить о действиях и поступках, побуждаемых квазипотребностями, так как именно они и являются механизмами нашей повседневной деятельности и потому что они иерархически связаны с истинными потребностями (по терминологии Левина, между обоими видами потребностей существует коммуникация).

Сам эксперимент приобретает реальный смысл именно потому, что подобная напряженная система возникает. Она может реализоваться по разным причинам: например, человек приходит в качестве испытуемого, потому что он хочет оказать услугу экспериментатору; другой – потому что ему самому интересно проверить себя. Но само намерение «быть испытуемым» является механизмом, порождающим квазипотребность.

Следует подчеркнуть, что содержанию потребности К. Левин не придавал значения. Определяющим для него был лишь ее динамический аспект: ее сильная или слабая напряженность, коммуникация с другими потребностями. Содержание же совершенно выпадало из поля его зрения.

Как всякая потребность, квазипотребность стремится к удовлетворению. Удовлетворение же квазипотребности состоит в разрядке ее динамического напряжения. Следовательно, квазипотребность, по Левину, это некая напряженная система (намерение), которая возникает в определенной ситуации, обеспечивает деятельность человека и стремится к разрядке (удовлетворению).

Доказательству этого положения были посвящены опыты М. Овсянкиной (1928). Эксперимент состоял в следующем: испытуемому дается некое задание – довольно элементарное, например, сложить фигуру из разрезанных частей, нарисовать предмет, решить головоломку. Испытуемый начинает выполнять это задание. То обстоятельство, что субъект принял задание, означает, по Левину, возникновение намерения, напряженной системы (квазипотребности). По мере того как человек выполняет это задание, т. е. осуществляет свое намерение, эта система разряжается. Завершение выполнения задания означает разрядку системы. Как же это доказать?

Примерно в середине действия, ближе к его концу, М. Овсянкина прерывала испытуемого и просила выполнить его другое действие со словами: «Пожалуйста, сделайте это». Испытуемые иногда спрашивали: «А то что, оставить?». Экспериментатор делал вид, что он не расслышал вопроса, и не отвечал на него. Испытуемый брался за второе действие, которое было по своей структуре иным, совершенно непохожим на первое, и заканчивал его. Но в это время, когда испытуемый занимался вторым заданием, экспериментатор должен был как-то искусно скрыть остатки материала первого задания, например, положить газету на этот материал. При окончании второго действия экспериментатор делал вид, что он чем-то занят, искал что-то в столе, подходил к окну, писал якобы и в то же время наблюдал за поведением испытуемого. Оказалось, что в 86 % испытуемые возвращались к прежнему, прерванному действию. Иногда они просто сбрасывали газету и принимались за неоконченное действие, иногда просили разрешения закончить, иногда спрашивали, надо ли закончить первое действие или нет? И Левин поставил такой вопрос: ну почему же взрослые люди, начав такую «глупую» работу, как складывание фигур, хотят вернуться к ней? Ведь никакого интереса к задаче нет! И отвечал: сам факт, что субъект стал испытуемым, выполнял задание, приводил к возникновению некой квазипотребности. А так как работа не завершена – система не разряжена. И обращение к этому прерванному действию означает, что система, оставаясь заряженной, стремится к разрядке.

В дальнейшем К. Левин пришел к выводу, что если поведение человека определяется формированием квазипотребности, то ее влияние сказывается и в других видах психической деятельности, например мнестической. Поводом послужил следующий факт. Левин сидел со своими студентами в кафе и обсуждал эксперименты. Неожиданно он подзывает официанта и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, вон в том углу сидит парочка – что они заказали у вас?» Официант, даже не посмотрев в свою записную книжечку, отвечает: «Это и это». – «Хорошо. А вон та парочка выходит. Что они ели?». И официант начинает неуверенно называть блюда, задумывается. Левин задает своим студентам вопрос: как объяснить, что официант лучше запомнил заказ, который еще не выполнен? Ведь по закону ассоциации официант должен был лучше запомнить то, что было заказано ушедшими людьми: он им подавал, они уплатили (была большая цепочка ассоциаций), а официант лучше запомнил то, что заказано, но еще не подано?

И Левин отвечает: «Потому что у официанта нет потребности запоминать то, что заказали уходящие люди. Он их обслужил, они заплатили, а эти только заказали, он их не обслужил, у него есть потребность к запоминанию „заказа“».

Было задумано проверить, является ли квазипотребность действительно движущей силой в данном случае мнестической деятельности. Были проведены следующие опыты [48]. Испытуемому давалось последовательно 18–20 заданий, половина из них прерывалась, а половина была завершена. Когда испытуемый кончал последнее действие, экспериментатор предлагал ему еще одно и при этом просил как бы невзначай сказать, какие задания он выполнил. Испытуемый называл выполненные задания. Вначале они как бы спонтанно, «потоком» вспоминались, а потом испытуемый начинал перебирать в памяти активно. Экспериментатора интересовали именно эти, спонтанно, потоком репродуцированные действия. Оказалось, воспроизведение (В) незавершенных (Н) действий было значительно больше, чем воспроизведение завершенных (З). В среднем это отношение имеет следующий вид:

На основании этих экспериментов было выдвинуто предположение, что механизмом воспроизведения может служить неразряженная система. Иными словами, мнестическая деятельность определяется не закрепившимися в прошлом опыте ассоциациями, не количеством повторений, а наличием квазипотребности, намерения. Намерение, представляющее собой некую напряженную динамическую систему, является механизмом любой формы деятельности.

Следует отметить, что проведение подобного рода эксперимента наталкивалось на ряд трудностей. Прежде всего было очень сложно прервать большое число заданий (9–10) так, чтобы у испытуемого не сложилось впечатления о «сумбурном» характере экспериментальной ситуации. Вначале так и было. Испытуемые с недоверием относились к эксперименту: «Что это вы все забираете, отнимаете – хаос какой-то, а не работа». Пришлось экспериментатору поработать изрядно над стратегией эксперимента, над своей моторикой, интонацией. (Вообще экспериментаторы школы К. Левина должны были научиться «играть определенную роль» – роль экспериментатора определенного типа, что не сразу и не всем удавалось.)

Лучшее запоминание незавершенных действий свидетельствует о том, что намерение (квазипотребность), возникшее «в данной ситуации и в данный момент», включено в широкие целостные внутрипсихические области; намерение по своей сути направлено на будущее, и наличие именно напряженной (заряженной) системы, направленной на выполнение действия в будущем, приводило к установлению цели и обусловливало реальную деятельность данного момента – воспроизведение.

Об этом свидетельствуют факты, указывающие, что при изменении цели лучшее воспроизведение незавершенных действий не наступает. Такое изменение цели вызывалось следующим образом. Вместо обычной инструкции, которая, как мы говорили выше, произносится как бы невзначай, дается жесткая инструкция: «Перечислите, пожалуйста, какие задания вы выполнили. Я хочу проверить вашу память». При такой инструкции эффект воспроизведения незавершенных действий перестает действовать:

В понятийном аппарате левиновской теории это означает, что намерение выполнить незавершенное действие переставало существовать, возникла новая напряженная система, сформировался новый энергетический резервуар. Возникла необходимость выполнения нового намерения. Интересно отметить, что при этом менялось и само поведение испытуемых: если при первой инструкции, где воспроизведение шло как бы сплошным потоком, взор испытуемых был направлен на экспериментатора, то при второй инструкции выражение лица испытуемых становилось напряженным, они с энергичным выражением лица начинают воспроизводить действия, но вскоре их глаза начинали блуждать по стенам, столу, ища «опору» для воспроизведения; нередко они восклицали: «А, вот что, да, не думал я, что надо будет запомнить!» или «Что же вы сразу не сказали мне; хитрая вы, убрали все остатки работы».

Закон лучшего воспроизведения незавершенных действий не действовал также при усталости испытуемых. Если эксперимент проводился с людьми, проработавшими ночь или весь день, то лучшее воспроизведение незавершенных действий тоже не наступало; энергетического состояния у уставших испытуемых не возникало.

В этих же экспериментах обнаружилась еще одна особенность: были выделены разные типы испытуемых: одни были готовы делать все, о чем просит экспериментатор (так называемые «чистые» испытуемые), и другие, которые выполняли задания ради самого задания («деловые» испытуемые).

Главным для К. Левина было положение, что намерение основывается на реальных потребностях. Часто таковыми могут быть более общие потребности, различные у разных людей (например, потребность «в реализации принятого однажды решения», которая является естественным следствием определенного жизненного идеала). Левин подчеркивал, что действенные потребности – это те, из которых исходит намерение, т. е. потребности, которые приводят человека к принятию решения в проблемной ситуации. В качестве такой потребности может выступить потребность понравиться экспериментатору или, более общая, потребность понравиться человеку, которому было обещано сотрудничество.

Если утверждение, что действенной является потребность, которая ведет к выполнению соответствующего действия в проблемной ситуации, то в ситуации эксперимента это выступает как потребность подчиниться инструкции экспериментатора. Такое подчинение было свойственно «чистым» испытуемым. Единственной причиной, по которой человек рисует «соты» по образцу или занимается отсчитыванием чисел в обратном порядке, – это требование экспериментатора. Другие же испытуемые выполняют большинство из предложенных заданий из-за интереса к ним.

Вне специфичного экспериментального (и социального) контекста, в котором испытуемому предъявляются задания, не возникает вопроса о каком-либо намерении выполнить большинство из этих действий, если, конечно, они не включаются в более значимое целое.

В приведенных работах [48, 47] впервые было высказано положение, что сама экспериментальная ситуация может породить мотив к действию. Правильность этого положения выступила совершенно очевидно в патопсихологических исследованиях [11, 23], когда было показано, что ситуация патопсихологического эксперимента выступает в виде «мотива экспертизы». Но это было значительно позже и в условиях психоневрологической клиники. В 20-е же годы, когда проводились исследования школы К. Левина, принято было считать, что ситуация эксперимента должна быть максимально «стерильной», что экспериментатор должен быть максимально пассивен. К. Левин восстал против этого, считая, что только при активной роли экспериментатора может быть смоделирована реальная ситуация.

Таким образом, феномен возвращения к прерванному действию и лучшего воспроизведения незавершенных действий послужил Левину доказательством того, что для природы наших психических процессов существенным является их динамика, возникающая в данной ситуации.

Динамическое состояние, напряжение является решающим, а главное, детерминирующим фактором психической деятельности человека. Именно динамическая сторона намерения, а не его содержательная, обусловливает выполнение намерения. Не случайно сам Левин назвал свою теорию личности «динамической».

Понятие гештальтпсихологии – психическое явление возникает «здесь, и в данный момент» – было перенесено Куртом Левиным и на детерминацию человеческого поведения.

Понятие возникающей в данный момент квазипотребности как детерминанты человеческого поведения выдвинуло две проблемы:

1) проблему удовлетворения потребности;

2) проблему психологической ситуации – поля.

Объявив, что источником человеческого поведения является потребность, К. Левин неминуемо пришел к проблеме ее удовлетворения. Ведь в самом понятии «потребность» уже заложено понятие нужды в чем-то. В чем видел Левин удовлетворение потребности? Исследования М. Овсянкиной и Б. Зейгарник выявили, что удовлетворение потребности состоит в ее разрядке, в изменении динамики состояния. Но на этом К. Левин не мог остановиться, и вот почему. Левин подчеркивал, что возможность формирования квазипотребностей, «потребностей данного момента», является свойством, которое характеризует человеческую деятельность. У животных не может внезапно сформироваться потребность – у них она заложена генетически, а у человека – нет. Известный психолог Гельб афористично говорил, что, по Левину, «бессмысленное действие может осуществить только человек». Величие человека, его специфическая характеристика и состоит в том, что он может сделать то, что для него биологически безразлично. При этом К. Левин подчеркивал особенную важность того, что содержание квазипотребности может быть различным. Именно эта характеристика является важной. Внезапное формирование квазипотребности любой по содержанию – это специфически человеческое свойство. А если это так, то и удовлетворение потребности у человека происходит иначе, чем у животных, закономерность удовлетворения человеческой потребности должна быть иная. Точно так же, как потребность у животного зафиксирована, так же у него жестко определены и способы ее удовлетворения. Например, хищное животное скорее погибнет, чем станет есть сено, и наоборот, лошадь не будет (во всяком случае в обычных условиях существования) кормиться при голоде мясом. Способ же удовлетворения квазипотребности у человека носит гибкий характер. Курт Левин неоднократно указывал на то, что хотя удовлетворение потребности представляет собой процесс разрядки, однако сам процесс этой разрядки совершается разными путями и зависит от многих условий. Об этом свидетельствовал уже косвенным образом феномен лучшего воспроизведения незавершенных действий, а также опыты Г.В. Биренбаум «О забывании намерений» (1931), которые заключались в следующем. Испытуемый выполняет ряд заданий в письменном виде на разложенных перед ним листочках. При этом предлагается подписать каждый лист своим полным именем. Важно, чтобы инструкция о подписи четко подчеркивалась, чтобы создать впечатление, что подпись в данной ситуации важна. Подпись – было то намерение, забывание или выполнение которого подлежало исследованию. Среди разнообразных заданий, которые выполнялись, было задание нарисовать собственную монограмму.

Забывание или выполнение подписи (намерения) зависело от многих факторов. Г.В. Биренбаум были выделены следующие факторы, влияющие на действенность намерения:

1) значимость намерения;

2) эмоциональная окрашенность намерения;

3) степень связи с основной деятельностью;

4) наличная ситуация (психологическое поле);

5) личностные особенности испытуемых.

Значимость намерения прежде всего зависит от тех истинных потребностей, которые лежат в основе возникновения квазипотребностей, являются их источником. Было показано, что в зависимости от силы и направленности такого источника и от наличия противоположно направленных истинных потребностей зависит успешность выполнения намерения.

Намерения могут отличаться по степени связи с основной деятельностью испытуемого, которая в эксперименте была представлена выполнением главного задания. Если намерение самым тесным образом связано с основной деятельностью, является ее необходимым компонентом, то оно не забывается почти никогда.

Будет ли система намерения изолирована или включена в общую область, зависит от структуры внутрипсихических систем, соответствующих главному заданию. Так, если следующие друг за другом главные задания родственны по содержанию, то обычно образуется обширная, динамически относительно единая общая область (соответствующая, например, «задачам со спичками»), в которую обычно включается также напряженная система намерения. Если же ситуация такова, что новое задание не является частью общей области, то намерение забывается. Экспериментами показано, что при переходе к новому по содержанию заданию или неожиданной дополнительной паузе намерение забывается. Так, Г.В. Биренбаум отмечает, что намерение – подпись – почти всегда забывалось при выполнении монограммы, т. е. при выполнении родственного действия. При этом интересен следующий нюанс: если монограмма приобретала характер художественного выполнения (когда испытуемые старались, например, нарисовать красивую монограмму, подпись не забывалась. Она забывалась, если монограмма означала лишь начальные буквы имени. Намерение – подпись – занимает уже другое место в этой структуре).

Фактически намерение по своим динамическим свойствам приближается здесь к автоматизированному действию. Для автоматизированного действия характерно распадение при деструкции условий деятельности. Интересно, что значимыми оказываются для выполнения намерения – подписи – такие условия, как сохранение того же цвета и величины листа, определенного промежутка времени. При нарушении любого из этих условий резко ухудшается выполнение подписи. Все это говорит о том, что из относительно самостоятельной цели, действенность которой зависит от силы соответствующей истинной потребности, намерение превращается в подчиненную операцию, к тому же логически не связанную с выполнением основной деятельности. Поэтому при деструкции деятельности происходит забывание намерения. Это положение Г.В. Биренбаум имеет, на наш взгляд, большое значение для многих теоретических и практических вопросов психологии.

Проблема замещающего действия в теории К. Левина

Приведенные результаты и многие другие наблюдения навели Курта Левина на мысль о том, что удовлетворение потребности (выполнение намерения) может приобрести характер замещающего действия, что можно выделить условие, при котором деятельность будет обладать замещающим смыслом.

Как и всегда, К. Левин решил проверить экспериментально этот тезис. Сотрудницы К. Левина А. Малер и К. Лисснер (обе они, к прискорбию, погибли в гитлеровских застенках) провели «опыты на замещающее действие», которые представляли собой вариант опытов на прерванное действие. Как было сказано выше, в опытах М. Овсянкиной задание, которым прерывали предыдущее, было по своему содержанию непохоже на прерванное. В опытах же Лисснер второе задание (то, которым прерывали) было либо аналогично, либо похоже на первое (на то, которое было прервано). Оказалось, что в таких случаях возврат к прерванному действию был чрезвычайно невысок. Выполнение второго задания замещало выполнение первого. В понятиях теории К. Левина это означало, что разряжение энергии второй динамической системы влекло за собой и разрядку первой. На основании этих опытов К. Левин обосновал положение о том, что квазипотребности могут находиться в состоянии коммуникации, при которой энергия из одной системы переходит во вторую. Это положение о коммуникации квазипотребности явилось кардинальным в теории К. Левина; он считал, что для дифференцированной психики взрослого человека характерна высокая степень коммуникации квазипотребностей (заряженных систем)[3] и что возможность такой широкой коммуникации являлась специфически человеческим образованием. Об этом свидетельствует и материал патологии. Опыты на замещающее действие были проведены с умственно отсталыми детьми. Оказалось, что умственно отсталые дети в экспериментах Малер и Лисснер возвращались к незавершенным заданиям, даже если замещающие действия были не аналогичны по содержанию. При этом обнаружились парадоксальные явления. Оказалось, что, с одной стороны, умственно отсталые очень легко удовлетворяются символическим замещением при недостижимой цели деятельности. (Например, если ребенок хочет кинуть мяч далеко, но ему это не удается, он удовлетворяется просто тем, что проделал такое движение). С другой стороны, как мы уже отметили, умственно отсталые гораздо меньше удовлетворяются замещающей деятельностью. Левин предложил следующее объяснение этим противоречивым фактам. С динамической точки зрения личностные особенности основаны на трех основных характеристиках. Во-первых, структура целостности определяется степенью дифференциации в ней систем. Во-вторых, динамический материал систем может варьироваться. Они могут быть более или менее ригидными, наоборот протекающими друг в друга и т. д. Если одна система личности связана с первым заданием, а вторая – со вторым заданием, то эффективность замещения зависит от динамической связи двух данных систем. При эффективном замещении, когда испытуемый получает второе сходное задание, первая система изменяется настолько, что новая система будет динамической частью старой системы. Они не объединяются в индифференцируемое целое, но между ними существует динамическая перегородка, и если одна часть разряжается, тогда в соответствии с прочностью внутренних границ разряжается вся система. В-третьих, системы могут различаться по своему содержанию (это касается, в первую очередь, прошлого опыта личности). По Левину, это означало, что у умственно отсталых детей напряженные системы не коммуницируют между собой. При этом обнаружилось одно парадоксальное явление. У умственно отсталых детей замещения не обнаружилось, если второе задание (замещающее) было различным по содержанию, но идентичным по материалу (например, первое действие – вылепить собаку из пластилина – было прервано также лепкой, но не животного, а дома). Для умственно отсталого ребенка важно было не содержание действия, а только его способ, материал, операция.

Приведем для иллюстрации эксперимент с олигофреном Т., которого мы исследовали еще вместе с Л.С. Выготским. С Т. не удалось ни разу провести эксперимент так, чтобы он не возвращался к незавершенному действию.

Поведение Т. в жизни было аналогичным. В обязанности Т. входило мыть посуду, и он добросовестно выполнял эту обязанность. Однажды оказалось, что бабушка уже вымыла посуду – следствием этого была чрезвычайно аффективная реакция мальчика. Т. возбудился, кричал, пока бабушка не догадалась вынуть из буфета чистую посуду, загрязнить ее и дать Т. ее вымыть. Только тогда Т. успокоился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Текст публикуется в соответствии с оригиналом: сохранено авторское написание имен и названий. – Примеч. издателя.

Вернуться

2

В этой связи хочется напомнить высказывания П.Л. Капицы: «…изучение ядерных процессов при столкновении таит в себе по сей день одну большую слабость – это необходимость статистического метода обработки результатов». (Капица П.Л. Эксперимент, теория, практика. М., 1977, с. 232). В этом же труде П.Л. Капица ссылается на то, что и Розерфорд «хорошо знал, какая опасность таится в необъективности интерпретации экспериментальных данных, имеющих статистический характер…» (там же, с. 233).

Вернуться

3

Если «перевести» терминологию Левина на современный язык, то с некоторой натяжкой можно сказать, что Левин предвосхитил идею об иерархическом построении квазипотребностей.

Вернуться